Берег любви

Инна заставила все-таки брата-штурманца умыться, прежде чем он сел за стол. Сама и сливала ему на руки, на шею.

- Не будь же ты таким злостным нарушителем гигиены! Глянь, в ушах гречиха растет! Умывайся, я тебе говорю, как следует умывайся! приказывала она.

- Ну, да уж лей,- нехотя соглашался он.- Смою трудовой пот, а то такой чумазый, что и внутреннюю красоту не разглядят.

Водная процедура преобразила хлопца. Вытираясь перед зеркальцем, ловко вмонтированным в столб, скорчил смешную мину, пригладил ладонью набок чубчик, выгоревший на солнце. Довольный собой, обернулся к сестре:

- Ну, как тебе моя заслуженная физиономия?

Улыбнулся, однако, с предосторожностями, не во весь рот. Знает свои изъяны будущий чей-то кавалер, улыбается, но раскрывая губ, так, чтобы зубов не было видно (передние у него чуточку выдаются вперед).

За столом Инна уселась рядом со своим семейным экипажем.

- Святое семейство,- поглядывая на эту идиллию, заметил Чередниченко,Жаль только, что мало их у тебя, Федор, недобор... Я вот у отца с матерью был по счету седьмым, а всего нас двенадцать душ в миску заглядывало... Правда, большую половину потеряли, медицина дороги к нам не знала, от разных эпидемий не было спасенья...

А вот сеяли густо! Кто из теперешних может похвалиться двенадцатью?

- А вы бы, Савва Данилович, пример подали,- ехидненько заметила одна из молодиц.

- Ишь ты, острячка!.. Возражать, впрочем, не приходится, виноват,согласился председатель и все-таки добавил: - Если бы не война, мы с жинкой, пожалуй, показали бы Кураевке свои возможности, а так - тоже скромно...

Удалось взрастить на пашей ниве только двоих, да и тех редко теперь увидишь в родной хате. Оба сына, сами знаете, не посрамили фамилию, оба нашли в жизни свое призвание (один из его сыновей в сельскохозяйственном институте оставлен преподавателем, другой после военного училища проходит службу в ГДР), пожениться тоже успели хлопцы, хотя и не спросясь... Поженились, невестки как невестки, живут да поживают, а где же, спрашиваю, внуки. Стыжу тех невесток, лентяйками называю, что же вы себе думаете, говорю? Смеются: успеем, мол, какие наши годы, сами молоды, погулять хотим. Вот вам их философия... Ты, Инка, когда выйдешь замуж,- повернулся вдруг Чередниченко к медичке, густо при этом зардевшейся,- чтоб не поддавалась таким настроениям, чтоб детей нам народила целый воз!

Инна наклонилась к миске, щеки у нее горели, но Чередниченко не обращал на это ни малейшего внимания.

- В Казахстане, куда едут вон наши гвардейцы, да и по всей Средней Азии, там детей в каждой семье, как маковин в маковой головке, позавидовать можно, а Украина в этом отношении отстает... Дело ли это? Чувствовалось, что, кроме всего прочего, мысли и об этом занимают Сапву Даниловича всерьез.

- Мало не только детей, но и дедов,-отозвалась стряпуха, которая до этого молча стояла и сторонке, сложив руки под белым фартуком.- Хату нe на кого кинуть, седой бороды в селе не увидишь...

- Один бродячий аксакал у пас пришвартовался, да и тот безбородый,- в своей иронической манере пошутил Славка-моторист,- бороду, наверно, в залог "Ориону"

оставил...

Инну как током ударило. Какой развязный, неуважительный тон!.. И всем остальным, видно, тоже стало неловко.

- Ум не в бороде, а в голове.- Чередниченко метнул острый взгляд в сторону незадачливого шутника.- Таким, как ты, парень, и во сне не привелось видеть того, что этот орионец наяву видел. Кто в море не бывал, тот и горя не видал - говорили раньше, и говорили сущую правду...

И мой тебе совет, хлопче: поразмысли, прежде чем острить... Ты вот себя несовершеннолетним все считаешь, а он в твои годы уж ответственные поручения Коминтерна выполнял...

- Да что я такого сказал? - искренне не понимал своей вины хлопец.Аксакал, разве ж это бранное слово?

Иннин отец сердито прогудел в тарелку:

- У них аксакал - значит самый уважаемый, а у тебя - вроде в насмешку.

Парень искал глазами поддержки у других обедавших, но никому, видно, не пришлась но вкусу его грубая шутка.

- Побольше бы на свете таких, как дед Ягнич...

- Не шубы-нейлоны, а чистую совесть человек с "Ори она" принес...

Хлопец не сдавался:

- Но ведь и вы, Савва Данилович, любите иной раз пошутить над "Орионом"...

- Что ты со мной равняешься, сморчок? - осерчал вдруг Чередниченко,- Я могу и над "Орионом" и над ориопцем сколько хочу пошутить, и он надо мною тоже - у нас свои на это права! На правах старой дружбы да еще по праву трудных, вместе пережитых лет можем позволить себе друг над другом посмеяться, выпалить даже и крепкую шутку. Право возраста, право дружбы ясно? А у тебя пока ни того, ни другого...

И, дав понять, что об этом распространяться больше ни к чему, Чередниченко заговорил с комбайнерами о делах практических, начал выяснять, все ли у них в порядке перед отъездом, все ли здоровы да не предъявила ли кому-нибудь из них жона ультиматум на почве ревности к красавицам Востока...

Оказалось, что никаких неполадок, все были в состоянии полной боевой готовности.

- Нам, чай, не впервой!

- Дорога знакомая...

Старые комбайнеры на целинных землях бывали не раз, теперешняя поездка для них - дело привычное, а вот штурманец собирается туда впервые, и хоть сам вызвался поехать в такую даль, но, когда приспел час, заволновался хлопец, от зоркоокой сестры этого не скроешь; сидя рядом с нею, Петро то и дело как-то нервно поеживался, втягивал голову в плечи. Когда же и к нему обратился председатель, справляясь о самочувствии юного механизатора, о том, не оробел ли парень перед дальней дорогой, не заблудится ли без лоций со своим "Колосом" среди безбрежных целинных просторов, хлопец, к удивлению Инны, ответил не мямля.

четко, со спокойным достоинством:

- Покажем класс,- и твердо посмотрел через стол на кураевского Зевса.Как возьмем свой ряд - от форта Шевченко и до самого Байконура прошьем ту пшеничную целину!

- Ответ мужа,- похвалил Чередниченко.- И какое же вам, хлопцы, после этого напутственное слово?.. Передавайте братьям-целинникам наш кураевский салам и возвращайтесь с победой да с честью!..

Когда встали из-за стола и Чередниченко уже собирался направиться к машине, Инна отважилась задержать его:

- Савва Данилович!

- Ну я Савва Данилович,- отозвался он вроде бы даже недовольно.- Что там у тебя? Не знаешь, как в село перекочевать? Не беспокойся: сегодня твой медсанбат будет уже в Кураевке.

- Я не об этом... Вы извините, что задерживаю...

- Ничего. Там пожарники областные понаехали, подождут... Когда хлеб горел, так их не было, а за бумагами...

Ну, что там у тебя?

- Скажите, это правда, что собираются сносить... Хлебодаровку? Почему-то до сих пор Хлебодаровка эта по давала ей покоя.

- Ах, ты вон о чем... Кто у тебя там, в Хлебодаровке?

Еще один поклонник?

- Нет, не угадали...

- Откуда же такая заботливость... Ты хоть раз бывала там?..

- Никогда... Говорят, на редкость живописное соло...

Чередниченко враз переменился: загорелое, лоснящееся лицо его, перед этим какое-то застывшее, лишенное живости, в один миг осветилось вроде бы далеким отблеском и потеплело.

- Село, Инка,- как в песне!.. Нигде, кажется, такой красоты не видел...

- И неужели снесут? Это же... Это же преступление!

- Есть, к сожалению, люди, которые любят разглагольствовать о так называемых неперспективных селах...

Ну, да с такими головотяпами мы еще повоюем... Ты, доченька. побывай как-нибудь в этой Хлебодаровке, полсотни километров - это ведь по теперешним временам не рассто^янио. Может, еще одну песню напишешь... Только весной поезжай, а еще лучше - ранним лотом, когда хлеба коло^сятся. Когда-то меня именно в такую пору туда случай занес... Сельцо невеликое, по в самом деле такое живописное, природа таким роскошным венком его украсила, куда там нашей Кураевке!.. Глянешь, будто и проезда в Хлебодаровку нет - со всех сторон село сплошь окружено полями пшеницы, пшеница вплотную подступает к беленьким хатам, к самым окнам, колосья тянутся до самь1Х крыш! Вышел из машины и стою, онемел: рай. Земной рай, филиал рая... Ничего лишнего, все только самое необходимое: жилье людское и колос... Да еще тишина первозданная, да еще пчела звенит в воздухе, в мудрой его тишине...

Такая-то она, беленькая эта Хлебодаровка, по окна утонувшая в колосьях... Тихо-тихо. Нигде никого. Сияет небо.

Нива в безмолвии дозревает. Жаворонок в небе - серебряным дальним звоночком. Не видать его, где-то высоко, у самого солнца... А колосья могучие, вровень с тобой, к щеке прикасаются, щекочут. Ах, Инка, Инка, если бы я родился поэтом!..

- Вы и так поэт,- сказала она искренне.

- Какой я, Инка, поэт. Хозяйственник я, землепашец, и только. Дядька твой, орионец,- вот тот поэт!.. Ты послушай его, когда он в ударе...

- Оба вы для меня поэты, настоящие, не книжные, не выдуманные. Поэты жизни...

- Ну, дзенькус... - И, мягко улыбнувшись ей, Чередниченко направился к своей помятой, облезшей на грунтовых дорогах и бездорожьях, истерзанной "Волге".

* * *

Сидит Ягнич-узловяз, "зачищает концы", вяжет узлом памяти далекое и близкое, переплавляет воедино прошлое с настоящим.

В полосатой тельняшке покуривает на ступеньках веранды, а перед пим, посреди двора, старая колючая груша.

Железное дерево, не поддающееся никаким ветрам. Колючки на ней, как петушиные большие шипы, редко найдется какой-нибудь маленький грушетряс, который захотел бы познакомиться с этими шипами. Когда-то все-таки лазили, мог и он вскарабкаться до самой верхушки, а теперь и у ребятишек пропал интерес. Одичала груша.

Родятся на ней мелкие, терпкие плоды, и даже те, которые сами на землю упадут, никто но подберет: в колхозных садах слаще. А когда-то, в пору твоего детства, это было знатное лакомстпо. Породистую же, сортовую грушу-дулю можно было отведать только на спас, когда исклеванный оспой крымский татарин заедет в Кураевку для крупной торговой сделки:

- Ведро груш за ведро пшеницы!

Скрипит/движется арба по улице, отовсюду слышится гортанный голос, призывающий кураовских жителей на торжище - ведро на ведро... Дети бегут, канючат у родителей, чтобы те выменяли "дулю", однако далеко не каждый мог позволить себе такую роскошь...

Многое повидала на своем долгом веку Ягничева груша.

Сама она - чуть ли не единственное, что осталось от предков, и тем-то еще дороже орионцу. Под грушей на днях появилась обнова - лавка из свежего дерева, еще не окрашенная, зато с большим запасом прочности - можно будет теперь посидеть в одиночестве или с кем-нибудь из приятелей. Сам плотничал и остался доволен работой. Тут, под грушевым шатром, находится и ночное гнездо Ягнича.

Неплохо тут. Звезды сквозь листья видны. Иногда, бывает, грушка упадет, по лбу стукнет. А под утро, когда подымется зоревой ветерок, слегка зашумят над тобои зеленые грушевые паруса...

С наступлением дня орпонец ищет, чем бы заняться.

Вчера взял мотыгу, пошел пропалывать цветы возле обелиска... Сегодня сидит дома. Лишь солнце из-за горизонта - нагрянет детаора, узнавшая сюда дорогу со всех концов Кураевки. И ягничевские прибегают, и всякие. Даже от пограничников, бывает, залетит чернявонький, как цыганенок, Али, смышленый парнишка. Пограничная вышка издавна маячит на околице Кураевки, одиноко торчит, смотрится в море. За старшего там офицер-азербайджанец, когда-то он на кураевской женился, и вот уже его потомок узнал дорогу к старому Ягничу... Сбегутся малыши, воробьиной стайкой щебечут, порхают, не смущаясь, перед самым крыльцом - привыкли к орионцу:

- Дедушка-моряк, а что там еще в вашем сундучке?

Вынесет - в какой уж рая! - таинственный свой короб, поставит возле себя на ступеньках и, полуоткрыв, начнет, будто коробейник, рыться внутри, искать для ребятишек диво дивное. Но нет уже в сундучке радужных нездешних ракушек да тугих чешуйчатых шишек от сосенпиний - для кураевской малышни и такие шишки в диковинку! Ведь тут это невидаль, хотя в других местах этих шишек полным-полно валяется на диких камнях самого взморья, где их порой собирают, играя, дети Адриатики, дети медитериапских рыбаков...

На этот раз орионец показывает малышам свою грамоту с Нептуном, с вилами, которые так воинственно торчат над взвихренными бурунами. Головки ребятишек склоняются совсем близко, русые, светловолосые, и чернявые, все они пахнут солнцем. Нависнув лоб в лоб над грамотой, дети молча рассматривают размалеванное курсантское творение, этот бесценный для ориопца манускрипт. Но вот грамота снова свернута и спрятана, вместо нее появляется серый кусок парусины и что-то воткнутое в пего, похожее на шприц.

- Вот это, дети, самое главное мое сокровище.

Металлическое, острое сверкнуло в руке моряка.

- Что же это такое?

- Иголка!.. Парусная иголка, то есть пгла для сшивания парусов. У меня их тут целый набор, и все под номера ми... Потому что для морских парусов - они ведь плотные - иголка должна быть особой, она, видите, трехгранная, как штык! - Показывать показывает, по в руки не дает.- И размером, как цыганская, куда больше той, которой ваши мамы пуговицы вам к штанишкам пришивают.

Карие да терновые, серые да синие глазенки, разгоревшись, с неудержимым любопытством разглядывают трудовые орудия орионца. Не успели наглядеться, исчезли уже - спрятал моряк свое сокровище.

- А что там еще, на дне?

- Тебе и это хочется знать? - улыбается морской волк.

- Хочется.

- А ты потерпи. Не спеши, хлопче. В жизни надо терпение иметь. Все будешь знать, скоро состаришься...

А старость - не радость, слыхал?

И хранительница тайн захлопывается прямо перед шмыгающим посом мальца. Нарочно, знать, не показывает все сразу, чтобы и завтра снова к нему прибежали...

- Дедушка-моряк, а вы видели акулу?

- А летучих рыбок?

- Видел, все видел.

Хмурится орионец. Сейчас он и сам подобен летающей рыбе, которая так красиво летит, сверкает в воздухе и - хлоп! плюх! - кому-то под ноги па палубу. А он - на эту вот землю плюхнулся.

- Научите нас узлы вязать.

Это он с охотой. В короткопалых, железной крепости руках появляется капроновая веревка: начинается действо.

И какими сразу же проворными и ловкими становятся вдруг эти медвежьи лапищи! Никакой огрубелости в пальцах, как-то складно, так хитро и неуловимо все у них получается, будто перед тобой цирковой фокусник.

- Вот так делается, дети, узел "двойной, для крючков"...

Навострили глазенки, никто не шелохнется, словно бы и нс дышат.

- А так, будьте любезны, "рыбацкий штык"...

И снова манипуляции, "круть-верть" - готово.

- А это вот будет "калмыцкий узел"...

Тоже необыкновенно мудрено. Одной рукой узла никак нe завяжешь...

- А это - "удавка"...

А "это" да "а это", и так он мог бы - на пятьдесят разных манер, потому что в морском деле требуется уметь вязать множество узлов, и каждый из них имеет свое назначение... Под конец - торжественно:

- Ведь что такое парусное судно, хлопчики? Это ветер и мастерство рук человечьих... Запомните это.

В детских глазах - искорки восторга! Так много всего уметь!

А если случится, что и Инна присутствует при этом, в ее темно-карих глазах тоже засветится радостное удивление:

мастер-узловяз, человек редкостного умельства, он и сам перед нею, будто узел, который надежно, мудрено завязала сама жизнь. Завязала - так просто не развяжешь.

Инна считала своим прямым долгом медички подлечивать орионца, оберегать его силы, во что бы то ни стало подврачевать и душевные раны Андрона Гурьевича. С деликатной настойчивостью пыталась выяснить, какие у него "симптомы", что его беспокоит,- узловяз отмахивался: ничего у него не болит, ничто не беспокоит.

- Но ведь вы же плохо спите?

- Когда как.

Назначила ему для улучшения сна валериановыи экстракт (extract! valerianae) в таблетках, желтые чечсвичинки цспой в семь копеек за маленькую бутылочку, заткнутую ватой. Через несколько дней поинтересовалась результатом. Ягнич уверил, что помогло. И хотя на эту бутылочку она вскоре наткнулась в углу за тахтой, таблетки как были, так и остались под ватой нетронутыми, том не менее Андрон Гурьевич в самом деле стал спать лучше, мама тоже заметила.

- Ты б ему еще золотой корень где-нибудь достала,- посоветовала дочери мать.- Может, через аптеку областную? Когда-то олсшковская знахарка этот корень на базаре продавала...

- Внимание людское - вот для него золотой корень,- авторитетно ответила медичка.- Других лекарств от одиночества нет.

О работе гость, кажется, перестал и думать. Сначала заинтересовался было рыбартолью, ходил, разведывал, но возвратился недовольный:

- Не для меня. Средь бела дня слоняются уже без дела, осоловевшие, о пустые бутылки спотыкаются.

Не подходит ему такая "рыбтюлька". Может, чтонибудь другое подвернется.

- Из хаты не выгоняем, куда тебе спешить? - сказала сестра.- Комбайнеры мои уехали, хоть ты будешь в хате за хозяина... Отдохни, сил наберись. А с "рыбтюлькой" не связывайся, потому как где рыба - там и жульничество:

на них, говорят, уже и прокурор посматривает...

Детсад все больше привлекает орионца. Придет, сядет под навесом и начинает раскладывать возле себя длинные, ровные, еще и водичкой увлажненные стебли соломы.

Детвора, окружив своего "адмирала", следит за его приготовлениями. Вот толстенные узловатые пальцы с какой-то непостижимой ловкостью берут золотистую соломинку, осторожно сгибают, делают па ней коленце, что-то там еще колдуют. Любопытство разжигает малышню:

- Что же это будет? Брыль?

Мастер не спешит с ответом. Вот когда закончит - увидите.

А из-под пальцев постепенно возникает... кораблик!

Ну, может, но совсем еще корабль, по что-то на него похожее. Появится со временем корпус, настелется палуба. А вот из этой соломинки будет, дети, заглавный столб мачты...

- Бизань, так она называется...

Скажет и, отложив работу, отдыхает, глядит в ту сторону, где синевы много, где море. Смотрит совсем равнодушно, будто ни о чем и не думает, а если бы сказал вслух, следуя за своими мыслями, то получилось бы: вон там, ребятки, где синь морская, когда-то тонули двое малышей, таких, как вы, а то и меньших... Ничего в жизни не успели увидеть - весь свет затмили им черные бомбы, те, что с таким отвратительным воем летели с неба прямо на палубу судна, шедшего на Кавказ. Глазенки расширены от ужаса, уста разверсты в крикс - с этим криком, захлебываясь, и отходили малыши в глубины, куда и луч солнца не достает... Или, может, хватались за мамины руки, взывали о помощи?.. А может, до самой ночи держались на обломках судна, ожидая помощи, до жуткости одинокие в бескрайних просторах воды?.. Какие же у них личики были - силится вспомнить сейчас и не может колеблются перед отуманенным, увлажнившимся вдруг взором, будто размыты морской водой... Вот там, где синева, дети, хотел бы сейчас быть этот ваш "адмирал"... Вот там ому и смерть была бы не страшна.

А потом, опомнившись, опять принимается за свое.

Соломенный кораблик растет и растет. Ставятся на нем тоненькие мачты, натягиваются тугие, тоже соломенные паруса, в сполохах золотых, будто сохранившие в себе трепет солнечного луча.

Малыши без подсказки угадывают:

- "Орион"! "Орион"!

И черноглазый Али с пограничной заставы тоже горячо уверяет, что кораблик совершенно похож на тот, который они однажды видели с отцом в бинокль с наблюдательной вышки.

А в следующем сеансе кораблик еще подрастет, между снастями у пего колоски появятся, тугие, полнозерлые.

- Это курсанты,- с улыбкой объясняет орионец.- Экипаж.

Ладный такой колосковый этот экипаж; каждый из его членов знает, что делать, у какого стоять ему паруса... На удивление кораблик! Все остальные игрушки перед ним сразу потускнели, всех он затмил - где же теперь этот миниатюрный "Орион" лучше всего поставить? Вместе с детьми мастер тоже задумывается. Наконец решили закрепить его вверху, у самой крыши, чтобы мог видеть морс оттуда. И не поломает там его никто, ласточки лишь будут сновать, но они осторожны. Прикрепленный к фронтону кораблик еще более похорошел, даже с улицы было видно, как купается он в золотых солнечных волнах, светится, точно герб на невидимом боевом знамени этого юпого кураевского войска...

В один из вечеров, когда Ягнич готовил под грушей свою верную раскладушку, неожиданно зашел на подворье Чередниченко. Был он, кажется, не в духе, угрюм, идет - вроде сто пудов на себе тянет. Или, может, прихворнул - снова сердце прихватило? Отяжелевший, опустился на лавку и, помолчав некоторое время, сказал с грустью:

- Помнишь, как мы всем драмкружком ходили, бывало, после представления к морю? Хлопцы, девчата - все такие здоровые, молодые. Ночь лунная, небо тихое, без реактивного грохота... И пусть одеты мы кое-как, некоторые даже босые, зато будущее за нами, светит нам счастье товарищества, огонь молодости, сил придают бурные порывы души... Стапем, бывало, против луны да как запоем:

"Навгороди верба рясна..." Или вот ту: "Пид билою березою казаченька вбито..."

Ягнич понял, что на этот раз их роли переменились:

теперь уже ему надобно будет вызволять товарища из тоски, из какой-то большой, малой ли беды.

- Что-нибудь случилось, Савва?

- Да, случилось. Позвонили, что Крутипорох (это тот ивановский председатель, с которым они проверяли свой вес на Вавеле) лежит с инфарктом. Прямо на току стукнуло, да так, что вряд ли и выживет... Фронтовой мой товарищ, верная душа! Под Одессой в ночную разведку не раз ходили вместе к самому лиману... Не раз выручали друг друга. Если бы не он, давно, может быть, над Чередниченко лозняк вырос бы... Ах, каких падежных бурями выкручивает, с корнями выворачивает из жизни... - и умолк.

- От этого никто не застрахован, Савва.

- Это верно. А мы порой забываем об этом. Некоторые люди живут словно бы вприкидку, как бы черновик набрасывают, в надежде на то, что еще будет время переписать свою жизнь начисто, набело. Спрашивали вот у меня на току: как это тебе удается, товарищ голова, держаться;

столько лет, мол, председательствуешь и до сих пор нс утратил человеческого обличья, в ходячий шлакоблок не превратился... Коли бы не память, говорю, глядишь, и превратился бы... А то ведь все время корректирует она тебя:

не забывай, Савва, какие люди рядом с тобой были... Тот на твоих руках умирал, тому, сраженному пулей, в двух шагах от тебя бескозырку с мозгами смешало, а тот, может, летящую в тебя разрывную своей грудью остановил... Так это же, считай, ими тебе жизнь подарена! Пуля не разбиралась, не спрашивала, куда летит и в кого угодит: мог бы и ты стать землею, чем ты лучше тех, с кем ходил в разведки да в атаки? Благодаря им живешь. Не забывай об этом, помни, и не только на праздничных собраниях, а на всей своей жизненной магистрали. И если уж указано судьбою жить тебе, то живи и не забывай, что жизнь дана человеку на добрые дела. Ясным светом гори, не копти небо. Может, кому и подходит это самое жизнекоптение, а по мне так уж лучше пусть на ходу, на лету разорвется от тяжких забот, этот твой миокард! Вот и друга моего подрубила... Ах, как жаль Крутипороха!..

- Да, может, еще выкарабкается... Человек - существо живучее. Способное порой такое выдержать, что потом даже не верится...

- Оно-то так. Вот и меня иной раз так прижмет...

А потом - хватнул воздуха и снова на коне! Черт возьми, хочу все-таки внуков дождаться...

И, словно бы спохватившись, Чередниченко спросил Ягнича:

- Ну, а ты-то как?

Орионец улыбнулся сдержанно:

- Идет борьба за живучесть корабля.

- С работой, спрашиваю, как? Остановился на чемнибудь?

- Еще нет. В детский сад вон зовут старшей нянькой...

- А почему бы и нет? Соглашайся! - повеселел Чередниченко.- Пестовать детей - святое дело.

Ягнич закурил, отодвинувшись на конец лавки, застыл в угрюмом раздумье.

- Нет, Савва. Ты мне дай другую работу. Подыщи для меня занятие какое-нибудь... самое каверзное.

- О, тогда становись председателем! - мгновенно отреагировал Чередниченко, весело взбодрившись.- На этой работе не вздремнешь, нет-нет! Тут уж из тебя все жилы вымотают да еще и узлов из них понавяжут, а ты при этом не пикни - терпи, брат.- Чередниченко снова стал серьезным.- Только и пожил, пока рядовым механизатором был, пока поглядывал на белый свет с высоты комбайна, с мостика своего степного корабля. Скажи только - сегодня же к щтурвалу вернусь... Восход солнца и зарю вечернюю на мостике комбайна встречать - вот это да, вот это жизнь!.. А для моей теперешней работы, Андроп, нужны нервы покрепче стального троса... К концу дня едва на ногах держишься, забредешь после работы в парк, присядешь у прудика, Яшко или, как там его, Мишко подплывет за крошками - побалуешь его вместо внуков, хоть с этим безобидным созданием душу отогреешь... Признаюсь тебе, дружище: с природой чем дальше, тем все больше хочется согласия, этой самой гармонии, что ли... А оно не всегда получается. Мы ее не щадим, а она нас. Налетело вот, попалило.

- Да еще и сейчас палит, как на экваторе.

- То-то и оно. Смотрел сегодня подсолнухи - душа кровью обливается: два вершка от земли, тонюсенькие, а шляпки, как ромашки... А за ними такой уход был! Золотыми коронами бы им сейчас на море светить, а они ело дышат...

- Этот год, говорят, был годом неспокойного Солнца,- заметил Ягнич, вспомнив курсантские побасенки на "Орионе".- Сильнейшие бури, вишь, па Солнце свирепствовали.

- Да, творится что-то неладное в природе... Дождя на поля вот ждем, а оно и дожди теперь бывают не в радость, и с них впору брать пробу. Читал недавно, ученые-де приметили, будто дождики начали с кислотами какими-то выпадать. Что за кислоты, леший их знает, а только после таких осадков якобы и рост лесов на планете замедляется.

- Потому что загрязняем нечистотами и водный и воздушный океаны...

- Научно-технический прогресс, конечно, дело. Каждому ясно, что это историческая необходимость и неизбежность, только ты-то, человек, хозяин земли, не должен забывать, что перед тобой палка о двух концах. Возьмем для примера мелиорацию, наше орошение степное.

Каналы проложили - расчудесно, ответвление от них для нас делают - еще расчудеснее, верно? Вода для нас ведь - это и наша сила и наше богатство... Следовательно, давайка строить оросительные системы, давай обводняться, и мы говорим: приветствуем тебя, энтээр!.. Но только строить-то нужно с умом! А если, к примеру, поскупился, не сделал все как надо, не прислушался своевременно к советам умных людей, то какой же ты хозяин? Ведь советовали же им, этим мелиораторам: облицуйте магистральный канал, сделайте по дну покрытие из пленки или из бетона - не вняли трезвым голосам, дорого, дескать, копейку сэкономим... Ну а скупой, известное дело, дважды платит. Теперь вот пошла фильтрация, Хлебодаровка вымокает, в Ивановке вода в погребах появилась... Да и у нас, на землях третьей бригады, подпочвенные воды прут, соль гонят на поверхность. Вдоль дороги видал, поди? - какие по кукурузе проплешины объявились...

- Видел.

- Двести гектаров золотых земель нам испортили, сделали из них солончак, на сто лет, может, вывели из строя! Теперь нам уж ни "Кавказ", ни "аврору" не придется там сеять, там уже и чертополох не растет! На последнем партактиве пришлось кое-кого потрясти за душу: как же это так? Куда же вы смотрели, бисовы сыны?

Будете и дальше украинский чернозем превращать в бесплодные земли?! Пожимают плечами, разводят руками да ищут, на кого бы сподручней свалить вину, а самим чистенькими остаться...

- Это умеют: за бумаги, как крысы, прячутся...

- А если ты убоялся взять на себя ответственность, если загодя, заранее не продумал все, не отстоял народные интересы, к награде, запыхавшись, торопился, то какой же ты после всего этого коммунист?! - все больше распалялся Чередниченко.- На все у него оправдание: видите ли, сейчас лимит ему урезали, а сроки подгоняют, размышлять некогда, даешь штурмовщину, лепи на скорую руку...

Слепил и ушел, а тут после него хоть трава не расти.

И спросить теперь некого, а я ведь должен спросить: кто нам, кто государству нашему возместит невозместимые эти убытки, кто сегодня оздоровит эти засоленные земли?

- Нужно наказывать разгильдяев построже.

- Наказываем... как кота мышами! Попробуй докажи, что он умышленно тебе такую трату учинил. Ведь и сам ты видел, как он старался, сделать хотел вроде как лучше, и людей среди них немало толковых, с опытом, с дипломами... И все-таки вышло так: засолонцевать нам землю - это они сумели, а рассолонцевать, опреснить ее - руками разводят... Обещают, правда, дренажем да промыванием восстановить нам почвы, только и сами еще толком не знают, выйдет ли чего из этого... Погубить оказалось просто, а вот оживить...

Чередниченко разволновался, даже рукой потянулся к сердцу.

- Валерьянки дать? - предложил Ягнич, заметив это непроизвольное движение.- У меня есть сухая, в таблетках...

- А что значит в наших условиях потерять плодородный гектар? - не обратив внимания на заботу Ягнича, продолжал размышлять вслух Чередниченко.- Да ведь такого чернозема нигде и на других планетах не сыщешь.

Это ж поистине золотое дно. Ежели и рассолонцусм, то когда это будет? В третьем тысячелетии? А сколько уже таких вот гектаров списали?.. Теперь-то авторы проектов засуетились, но где, спрашиваю, вы были раньше, знатоки своего дела? Пусть к нам, низовым, не прислушивались, по ведь и наука вас предупреждала! Отмахнулись, пренебрегли всеми предостережениями! Потребовали от одного из них на партактиве, чтобы дал объяснение, так он битый час бубнил, толок воду в ступе, сам графин той воды выпил, а так ничего нам и не объяснил толком... Нет-нет,- Чередниченко встал, выпрямился,- если взялся строить, то строй мне, будь любезен, не шаляй-валяй. На ватмане резинкой можешь стереть, а тут не сотрешь... на земле надо все делать набело, без черновиков! Тут не семь, а тысячу раз отмерь, а потом уж режь!..

* * *

Где же линия горизонта? Сейчас ее не видать: бесконечная ослепительность моря сливается с такой же безбрежной ослепительностью небес. Сияние дня рождается из сияний, из гармонического слияния переполненных светом стихий...

Солнце в зените.

Средь открытого моря идет "Орион". Еле движется, ветра нет, паруса обвисли...

Дельфины наблюдают за ним. Перед табунами неутомимых этих детей моря корабль белеет, будто какой-то дивный, неслышно скользящий но водной глади дворец. Ни единого судна навстречу, ни один танкер не темнеет на горизонте. Только "Орион". Один-одинешенек на зеркальной поверхности моря, средь его безбрежной глади. Под парусами он кажется необыкновенно высоким. Белое облако! (Высота мачты от киля до клотика сорок семь метров.)

Курсанты изнывают на палубе от жары. Для новичков непривычно обилие слепящего света вокруг: на все четыре стороны - фантастическая ослепительность. Такой не увидишь нигде, только среди этих медитерианских вод в эту пору суток, в полдень. В глазах резь. Простор воистину бесконечен. Столько сияния, а ветра нет.

- Ушел старый Ягнич и ветер с собой забрал...

Капитан обходит судно. На почти юном лице печать совсем не юношеской озабоченности. Поглядывает то и дело на табличку: "Сигнал тревоги подается электроревуном "Тревога". Один непрерывный гудок в течение тридцати секунд. Ничто, однако, не предвещает тревоги. И все же на душе молодого кормчего неспокойно. Как это понять?

Курсантская аудитория. Стенд морской практики. Образцы узлов: "двойной гачный"... ^рыбацкий огон"...

"стопорный"...

Труднее всего соединять стальные концы, тогда именно обдираешь руки в кровь... И Ягнич-мастер стоит над тобой.

Штурманская рубка. Карта разостлана на столе.

Циркуль.

Транспортир.

Резинка...

Параллельная линейка...

Склонились сразу двое или трое курсантов: прокладку ведут. Тут же два локатора. Парус и локатор - они на "Орионе" рядом! Капитан усматривает в этом некий символ, от сознания этого проникается гордостью.

Третьи сутки нет ветра. "Ушел и ветер с собой забрал..."

Почему пошутили так? Первокурсники, они Ягнича и в глаза не видели! Это ты ходил с ним в тот свой первый, самый дальний рейс. Заходили почти в тропики (зона северо-восточного пассата), чтобы использовать попутный, а севернее уже был бы встречный. В обратном рейсе "Орион" воспользовался им.

Какой это был великолепный насыщенный рейс!

Впервые так шли. Курсанты были как на подбор, молодец к молодцу, от трех училищ сразу. Рейс выдался трудный, в нескольких местах штормовой, но па диво счастливый: ни одной травмы, болезни, нежелательного приключения.

Шутили:

- Это потому, что Ягнич здесь. Это благодаря ему...

Каким он был?

Снова случайно слышит у радиорубки голоса тех, которые реального Ягнича никогда и в глаза не видели. Они сейчас сочиняют, творят Ягнича другого, своего, на свой лад.

Был, был! Всю жизнь только под этими парусами. Ни семьи, никого, ничего. Тут жил вечно, вязал узлы, стерег рынду. С курсантами держался строго. Мастер.

Приведет, укажет пальцем:

- Какая снасть?

Молчишь.

Концом (кусок каната) так и потянет вдоль спины.

А тебе и не больно, потому что получил по заслугам. А если знаешь, если сумеешь правильно ответить - руку пожмет.

Фантазеры, что они выдумывают? Никогда на "Орионе"

ничего подобного не бывало, никогда Ягнич не прибегал к таким крайним мерам!

Фантазия между тем работает.

Никто не знал, сколько этому Ягничу лот. Полюбопытствуют, бывало, курсанты:

- Товарищ мастер, сколько вам лет?

- Сорок.

И это - без тени шутки. В. следующем году другие придут на "Орион" и тоже спросят:

- Сколько вам лет?

Ответ тот же:

- Сорок.

Застыл, остановился, увековечился мастер па своих сорока. Чем-то, знать, они особенно памятны ему, коли ни больше, ни меньше не назовет: сорок, да и только. Может, в этой цифре, как для многих в цифре 13, был для Ягнича какой-то тайный смысл? И, что удивительно, именно на сорок лет он и выглядел. Ягнич не старел! Натура редкостной прочности, просто железная натура. И душой...

Красивая, высокая душа! Песни пел, знал их бесчисленное множество, особенно старинных, песен старых мореходов (не слышал капитан, чтобы Ягнич вообще когда-нибудь пел. Разве лишь иногда мурлыкал что-то потихоньку себе под нос).

Курсанты-новобранцы все же отдают предпочтение мастеру нафантазированному.

Однажды "Орион" попал в зону действия страшнейшего урагана, захвачен был его крылом. Ночь, завывание ветра, буйство разъяренных черных стихий. Палубой черпал воду "Орион". Шквал налетал за шквалом. Крен достигал сорока и больше. Думали - все. Но и в этих условиях посылали курсантов на мачты! И снова - удивительная вещь! - не сорвало, не сбросило в океан никого.

Говорили, это потому, что Ягнич (он в эту ночь получил тяжелую травму) продолжал жить, что сердце его продолжало биться на "Орионе". Привязанный канатами, перехваченный ими крепко-накрепко, лежал под хирургическим ножом в лазарете, в глубине судна. Операцию невозможно было делать, кронами переваливало больного туда и сюда, но другого выхода не было - мастер сам сказал: режь! Из груди было извлечено его сердце, оно билось и билось.

Ниткой суровой, рабочей, трехгранной иглой были сшиты сосуды. Ягнич жил!

Сплошная фантастика! В перенасыщенной учебной программе мореходки значится и такая тема: "Живучесть корабля". Они же толкуют о другом: "Орион" обогатил их необычайным уроком, фактом редкой живучести человека.

Хлопцы, оказывается, считают, что могучий, неумирающий дух Ягнича, его несокрушимая воля решили в ту ночь судьбу всего экипажа, судьбу "Ориона", что именно это, передавшись всей команде, помогло кораблю выстоять под всеми шквалами, счастливо выйти из зоны урагана.

"Чего они без конца выдумывают?" - капитан в недоумении морщил лоб, пожимал плечами - никак не мог отыскать причину столь бурного мифотворчества. На "Орионе" все ведь было иначе. Все было буднично, строго, поделовому. Откуда же эти притчи, домыслы, этот взрыв курсантских фантазий? Какая душевная потребность заставляет этих юношей вместо вполне реального, законно, в общем-то, списанного, с почетом отправленного на покой человека сотворять для себя какого-то другого, полуволшебного, человека-амулета? Где-то по корабельным закоулкам, по рубкам или в тени парусов ткут, сообща создают почти мифический образ того, кто "ушел и ветер с собой забрал". Сколько разных людей прошло через "Орион", скольких полузабыйи, а то и вовсе забыли, почему же этот, хоть и славный старик, но, подобно многим, обыкновенный, будничный, так воспламеняет фантазию новичков? Почему и сейчас вот, средь этого штиля, средь безбрежной ослепительности он у них на устах, в душах?

Неужели им, юным, лобастым, знающим локатор, имеющим под рукой современнейшие электронные приспособления, зачем-то нужен еще выдуманный, мифический, сотканный из нереальностей Ягнич, мастер нестароющих сорока лет, человек-легенда?

* * *

Как только стемнело, короткий разбойный свист раздался подле двора Ягпичей-комбайнеров.

Мать хлопочет в хате, но дверь открыта - услышала.

Господи, не тот ли супостат объявился? Лишь в старину парубки таким вот свистом вызывали девчат на улицу;

сейчас это услышишь разве что на клубной сцене, когда там ставят какую-нибудь давнюю пьесу. Однако ж такая сцена может быть показана тебе и сейчас и не в клубе, а прямо перед твоей хатой. Петь, паршивцы, не умеют, а свистеть вон какие мастера! На стадионе, должно, на футболе напрактиковались.

Однако той, которую вызывают, дома нет, но работе еще занята, у кураевской медички день ненормированный.

Только собралась было в кино, прибежали от Чередниченков - нужно ставить банки председателю!

Свалило Зевса. По случаю окончания жатвы поехал на берег, с ходу, потный, вбежал в Черное свое, медузное море, простудился, теперь есть подозрение на воспаление легких.

Когда средь зимы приходилось брести в ледяной воде у керченских берегов, пробираясь с Тамани на полуостров в разведку,- тогда ничего, даже насморка не схватил, по крайней море сейчас не помнит. Шинели, бывало, скует морозом, грохочут они на гвардейцах, как колокола, все время приходилось снова смачивать их в воде, чтобы не гремели, чтоб не разбудили вражеских часовых. А сейчас только глянешь на море - уже чихаешь, уже погнало температуру... Радикальнейшее лечение, которое, собственно, только и признает в таких случаях Савва Данилович,- это банки. Покорно подставляет спину, чтобы Варвара Филипповна накинула эти стеклянные штуки... Но она сейчас сама хворает, пришлось вот молодую медичку вызвать, пускай потренируется...

Когда Инна побежала, у матери невольно шевельнулось сомнение, нс Варварины ли это придумки, может, нарочно вызывают начинающую фельдшерицу, чтобы проверить, умеет ли она хотя бы банками орудовать как следует?

Убежала и как в воду канула, а свистун тем временем посвистывает, нe впервой приносит его нечистый под кураовскис вишни... Вот еще раз присвистнул - на этот раз с каким-то даже соловьиным коленцем...

- Скажи, что ее нот, не до гулянки ей,- не выходя из хаты, крикнула Ягничиха по двор, полагая, что там есть кому передать эту команду по адресу... Однако во дворе никого нс было. Только груша, как туча, стоит, но груше и самой, может, приятно послушать вечерний свист. Женщина вышла на веранду. Так и есть: лавка под грушей пустая, на вахте никого, орионец отправился к соседям смотреть с детворой вечернюю передачу по телевизору.

Телевизор у них огромный (величиною с девичий сундук старинный), установлен прямо в саду под орехом, его голубой экран виден и отсюда, с веранды, и перед ним торчит множество голов - детских и взрослых. Лысина орионца блестит между ними. Дома у Ягничсй тоже есть телевизор, может, даже лучше, стоит вот за шифоньером в углу, правда, за всю жатву экран на нем так ни разу и но засветился. Мог бы моряк его настроить, сидеть и смотреть дома, так пет, к соседям потянуло, к малышам. Там, знать, веселее... Вон вместе подхватились, подскочили все, орут:

"Гол! Гол!"

А с улицы снова негромко свистнули. Ну и назойливый!

Хозяйка спустилась по ступенькам, направилась к калитке. Что-то мелькнуло под вишнями (теперь вишневые деревца со дворов на кураевскпе улицы выскочили, воров не боятся), под ветвями, за кущами, кто-то спрятался, затаился... Не иначе как он, мастер художественного свиста...

- Это ты, Виктор?

- Я.

- Тебе еще не надоело тут свистеть? Заходи во двор.

Вынуждена приветить, потому что хочешь не хочешь, а выступает он сейчас в роли твоего будущего зятя, этот ночной свистун.

- Я к Инне. Она дома?

- Скоро придет. Заходи, заходи. Мне поговорить с тобой нужно.

Усадила дочериного ухажера на веранде, но за угощениями но пошла, не будет ему никакого угощения - гость HCdBaHbra, обойдется и так... Включила электричество (чтобы лучше разглядеть Инкиного избранника), после этого и сама присела к столу. Хлопец застыл на стуле, отодвинувшись в самый угол веранды. Придирчиво осматривала его. Вот оно, золотко Веремеенково... Неужто и вправду зять? Не очень-то он изменился, хотя где-то там и побывал.

Говорили, стриженый, а оно почти незаметно. С вежливым вниманием ждет, когда с ним заговорят, худощавый, выбритый, скромная, застенчивая улыбка блуждает на губах...

Нос материн, брови тоже ее, тонкие и какие-то дерзкие, размашистые, вразлот, не каждая девушка устоит перед таким. Да и вообще - статный, с продолговатым смуглым лицом, и когда вот так тихо сидит, стиснув руки коленями и смиренно посматривая в потолок, на лампочку, вокруг которой вьются мошки, то и не скажешь, что перед тобой шалопай, вертопрах и хулиган.

- Она скоро придет? - спросил вкрадчиво.

- Не отчитывается, голубчик. У нее служба... Придет, конечно, наше дитя дома держится, не то что другие.

- Если это камешек в мой огород, то разрешите объяснить: я тоже надеюсь в скором времени перекочевать под мамину крышу. Кажется, получу работу где-то тут, поблизости.

- Наверное, на профилактории? - Рядом с Кураевкой па побережье второй год строится для оздоровления шахтеров пансионат - профилакторий.- Не баянистом ли для развлечения рудокопов?

- Пока это секрет,- уклончиво буркнул он, улыбнувшись.

- Ох, Виктор, Виктор, что ты себе думаешь? - заговорила женщина с грустным сочувствием.- До каких ты пор вот так слоняться будешь? Погляди на своих ровесников - каждый при деле: тот учится, тот в армии, а тот с трактора не слезает... Настоящие сыновья, ничем себя не бесчестят, родителям только в радость. Даже такие вот, как Петрусь наш,- глаза ее засветились при воспоминании о своем штурманце,- ребенок по сравнению с тобой, а какой трудолюбивый и сообразительный, отец уже смело может комбайн ему доверить. В Казахстан, в такую даль, наравне со взрослыми подался, а ты?

Дома на такие слова Виктор только бросил бы пренебрежительно: "Мама, не учите меня жить, сыт по горло вашими поучениями",- встал бы да спину показал, а тут не смеет, делает, хитрец, вид, что слушать назидания этой добровольной наставницы - для него одно наслаждение, впитывает народную мудрость, как губка.

- Или, может, все это я напрасно говорю, Виктор?

Почему ты молчишь? Собака, мол, брешет, а ветер относит Так?

- Я слушаю. Внимательно слушаю. Вникаю, Гаптта Гурьевна.

Ото ее подбодрило: неожиданно почтительное обращение кому не польстит. Как бы подхлестнутая этим, нропела еще одну хвалу своему штурманцу, вспомнила затем троюродного племянника Ягнича Анатолия, который где-то там, в ГДР, во время пожара немчонка спас,- об этом факте сообщило в Кураевку командование части, в которой служил герой. Использовав сильный этот пример, женщина опять принялась за "санобработку" вертопраха, который сидит сейчас перед нею такой-то очень уж покорный да вежливый, такой печальный, что хоть икону с него пиши!

Уставился глазами в потолок, ловит, однако, кажется, не столько то, о чем она ему толкует, а, скорее, тех мошек, которые вокруг лампочки под потолком мельтешат.

- Если себя не жалко, то хоть родителей бы пожалел,- продолжала увещевать наставница.- Отец твой извелся весь, изгоревался, на человека стал непохож, а из-за кого? И матери не легче, от горя да стыда на люди боится выходить... Один ты ведь у них, единственная надежда, всем твоим прихотям потакали. Баян ли, "Ява" ли - ни в чем отказа не было. И так-то ты их отблагодарил? Родителям дни отравил, а себе? Исковеркал молодую жизнь по дурости своей. Виновных не ищи на стороне, все в тебе заключается... Хоть это-то ты понимаешь?

- Понимаю, Гурьевна, еще как понимаю,- и снова монашески-смиреннейшая мина на красивом лице, ставшем вдруг еще печальнее.- Постараюсь измениться в корне. Обещаю: скоро вы меня не узнаете. Мое духовное возрождение, тетка Ганна, мое воскрешение, начавшееся в колонии, не закончилось, оно продолжается во мне, вот тут,- и драматическим жестом приложил руку к груди.

У женщины отлегло от сердца. Стоит лишь поговорить с человеком по душам, глядишь, что-то и ворохнется в нем хорошее, обнадеживающее: человек ведь не камень! Дома, поди, не умеют наставить хлопца на путь истинный, хотя оба там учителя. С чужими оно легче, а к своему ключика не подберут. Она же вот хоть и не учительница, хоть только в детсаду маленьких воспитывает, а поди ж ты - сразу сумела оболтуса этого усовестить... Теперь принялась расхваливать ему Инну. Как училище закончила с золотой медалью (медаль эта родилась тут же, на веранде, экспромтом) и какие хорошие места предлагали, заманивали даже в столицу, в тот центральный Красный Крест, который с медикаментами да продуктами и в Индию, и на край света летает, где только случится какая-нибудь эпидемия или землетрясение... Ничем не соблазнили Инну, потому как она всей душой рвалась домой - Кураевка для нее милее всех на свете, возле матери ей теплее всего!

- Сейчас вот Варвара позвала, чтобы банки поставить председателю. У тебя, говорит, Инночка, лучше получается, чем у меня. Да и сам поразмысли: разве голова доверился бы с маху кому-нибудь, разве подставил бы свою важную государственную спину, а ей - пожалуйста, исцеляй, раз ты с отличием закончила...

Были, таким образом, и дочери пропеты панегирики со всем материнским вдохновением, с врожденной ягничевской фантазией.

- И вот такая-то девушка ждала тебя, непутевого, хотя к ней там, в училище, трижды сватались, предлагали руку и сердце, покоя не давали ей и летчики и подводники,- вдохновенно продолжала хозяйка, ради общей картины не останавливаясь перед явным преувеличением фактов.- Другая, глядишь, не упустила бы такого случая, вмиг бы ухватилась за красавца лейтенанта, или избрала бы врача с дипломом, или же молодого комбайнера с Золотой Звездой! Нот, говорит, мама, я своего суженого и осужденного ждать буду. Он там страдает, мается, только и держится тем, что верит в меня. Отвернуться, когда человек в беду попал,- это нечестно. Нет, не отступлюсь, говорит, дождусь, если уж Витеньку сердце избрало. Дак ты ж оцени!

- Я оценил.- Голос его налился настоящим, неподдельным теплом.- Инке равных не видел, Инка для меня - все, если хотите знать. Дня не было, чтобы ее не вспоминал. Ради нее переломлю себя, потому что знаю: не ужиться ей с моими недостатками, да и мне самому опостылела собственная разболтанность. Положу этому конец. Но войдите и в мое положение. Здорово встряхнула меня жизнь, Ганна Гурьевна, так встряхнула, что до сих пор пошатываюсь... Первый крепкий удар был, когда из мореходки вытурили. Могли бы все же и не так строго... Ведь за одну лишь самоволку...

- Что это такое - самоволка?

- Ну, прогул, что ли. Отлучился на двое суток... А там дисциплинка, скажу я вам...

- Что ж бы это была за мореходка, если бы без дисциплины? Настоящего человека порядок не страшит. Вот мой брат сколько па "Орионе" ходил, полжизни морской службе отдал, а не жалуется. Наоборот, скучает по морю, несмотря на все его строгости... Вон и детишкам тут передает свою пауку про непотопляемость корабля!

С ухмылкой, а подчас и с еле удерживаемой зевотой выслушивал Виктор похвалы в адрес орионца, хотя о нем у парня было свое мнение: с крутым характером дед, амбитный, неуживчивый, лучше держаться от него подальше; попадешься орионцу на глаза - он тоже начнет тебе душу драить...

- А вот если бы ты, Витенька, вел себя п училище на "отлично", плыть бы тебе с курсантами сейчас где-нибудь под парусами "Ориона". Честь-то какая! В прежние времена, бывало, дядька напарусит крылья на своей ветряной мельнице, и то для нас, малышей, диво, а тут... Эх, ты!

"Орион" упустить!..

Зацепившись за "Орион", тетка Ганна не могла остановиться и подавно, разошлась так, будто саму уж подхватило парусами, будто сама была морячкой, рассказывала-пела про то, каких туда хлопцев берут да какую закалку они там получают, говорила и говорила, а Веремеенко, подавив скуку, снова вытянул свою журавлиную шею, слушал будущую тещу с напускным вниманием; однако до него доходила лишь мелодия ее речи, похожая па отдаленное, монотонное журчание ручья. Хлопец прислушивался больше к своему внутреннему голосу. А голос этот говорил: пусть стократно вы правы, уважаемая будущая теща, но от этого мне не легче. Горько вашему Витеньке. Известно ли вам такое состояние души, когда просто жить не хочется, хотя вроде бы и пет явных причин для подобной сердечной депрессии. Знаете ли вы, что такое серое безразличие, серое и тусклое, когда тебя ничто не интересует, когда все словно бы уже было и сам ты будто когда-то уже был и заранее знаешь, каким будешь завтра, какое меню увидишь в чайпой на грязном, замызганном столе, какие мухи будут жужжать над жирным твоим борщом?.. Нет, не знает про то хозяйка. Вот если б Инна... Никто не проявляет к тебе столько терпения и великодушия, как она. Хочет видеть и видит тебя лучшим, чем ты есть на самом доле; ее любящее сердце наряжает тебя в одежды своих щедрых мечтаний, возлагает на тебя самые смелые надежды, и, странное дело, порой ты чувствуешь, как от самих ее надежд ты и в самом доле становишься словно бы лучше, чище, достойнее... Инна - это та высочайшая премия, которую тебе выдала жизнь, выдала, быть может, даже слишком рискованно, авансом! Ради нее сидишь тут и выслушиваешь битый час эти нудные тетенькины проповеди, прикидываешься самым прилежным слушателем, поддерживаешь в будущей теще иллюзию, будто только ее речи и смогли совершить в твоей душе мгновенный переворот...

Когда же тетка Ганпа попыталась точное выяснить, насколько крепок парень в своих чувствах к ее дочери, Виктор не заметил, как у него вырвалось:

- В ней мое счастье, правду вам говорю! Только в ней, а не в пансионатских химочках!..

Сказал и осекся, потому что хозяйка тотчас же насторожилась, прищурила глаза:

- Это что еще за химочки? Кого ты так величаешь?

- Ну, химочки, так все их там называют...

- Кто все? Блатпяки, может, твои, с которыми баланду по колониям хлебал! Так это еще нс все. А порядочный человек не станет насмешливо обзывать девушку или жен-, щину даже за глаза... Химочки, химочки, придумать же такое,- никак не могла она успокоиться.- И над чем - над именем человеческим измываешься. У меня вот у самой бабусю Химой звали, так что - позорно это, насмешка, можно сказать, по-твоему? Никто в Кураевке над пей не смеялся, потому что Хима девятерых родила и воспитала, и не было среди них ни одного такого балбеса, как ты!

Какую-то минуту она грозно молчала (суровостью своей стала совсем похожа на брата), лицо округлилось и словно бы отекло. Было ей, видно, сейчас и горько и стыдно за этого балбеса, который сидел нисколько нс обескураженный нотацией и ее резкими словами, хотя внутренне, чувствовалось, был по-прежнему начеку.

- Виктор,- заговорила немного погодя Ганна Гурьевна каким-то почти торжественным голосом,- хочу просить тебя об одном одолжении... Можно?

- Просите.

- Как мать семейства, по-доброму, по-матерински умоляю тебя: отступись ты от моей дочери. Отступись! Не принесешь ты ей счастья.

Он побледнел:

Принесу или не принесу - откуда вам знать?

- Чует душа.

- Душа - ненадежный источник.

- Смотря чья. Материнская ежели, то надежней нету.

Ни перед кем так не унижалась, как перед тобой вот, сынок.

Красивый ты, еще найдешь себе пару, какая-нибудь из тех же пансионатских размалеванных, только пальцем помани - сама побежит за тобой... А Инна... У Инны своя дорога, своя, непохожая на твою... Пощади девушку, отплати хотя бы этим за ее верную к тебе любовь! Потому что так, как она, редко кто нынче любит... Отступись! Как сына тебя прошу!

Сильно побледневший, он сидел, прикрыв глаза, уронив голову на грудь.

- Вы просите невозможного,- сказал вполголоса.

Это только подхлестнуло ее.

- Ну, превозмоги себя, Витенька, не заслоняй ей белый свет!.. Сколько бывает таких случаев: любят друг дружку и год и два, а женятся на других... Разве мало у нас красивых девчат? Вол, говорят, Муся Осначевская по тебе сохнет, такая славная дивчина, и у родителей одна, может, именно ее ты и осчастливил бы...

Он молчал, не поднимая головы, и его молчание Ганна расценила как признак колебания: видимо, парень борется с самим собою, взвешивает, как будет лучше... Следовательно, надо но отступать, гнуть и гнуть свою линию, и он решится, даст согласие... Вдруг ее осенило:

- Витя, уважь мою материнскую просьбу, а я тебе за это... "Жигули" подарю!

- "Жигули"? - От неожиданности оп даже глазами заморгал.

Искушение, казалось, было способно кого угодно сразить наповал, тем паче Виктора, чья страсть к скоростной езде известна всей Кураевке... Расчет у хозяйки был безошибочный, парень оживился, поднял свои тонкие брови в нескрываемом любопытстве:

- У вас уже есть "Жигули"?

- Будут! - воскликнула она горячо.- В прошлом году - разве не слыхал? двум лучшим комбайнерам области выдали малолитражки в премию - одному достался "Запорожец", другому "Жигули"... Сам секретарь обкома вручал этим комбайнерам ключи от машин на стадионе, при всем народе...

- Но ведь эти ключи у них, а не у вас,- ухмыльнулся Виктор.

- Считая, что у нас! Семейный экипаж Ягничей тоже в десятке самых первых, не видал разве в газете фотографию! В прошлом году телевизором премировали, а этим летом, если бы хлеб но сгорел, вот тут уже, под окном, "Жигуленок" стоял бы красненький, на новеньких шинах... А что в будущем году стоять будет, так - это факт!

Веремеенко встал, напустил на себя строгость:

- Итак, за дочь - "Жигули"! А почему не "Волгу"?

А? - И неожиданно для хозяйки расхохотался. Потом сразу стал серьезным, посмотрел на пристыженную собеседницу с явным превосходством: - Стыдно мне за вас, тетка Ганна. Неужели вы серьезно могли подумать, что Виктор на этот ваш калым позарится? Променяет Инку на ваше отступное? Какая дикость... Вы ведь сами были молоды, неужели забыли или вовсе не знали, что такое любовь?

- Знал бы ты! А я-то знала и знаю,- превозмогая стыд, встала она обиженно,- Не тебе, ветрогону, меня учить... А то, что тут было сказано насчет машины, чтоб на этом месте и умерло, понял?

- Само собою.

В это время к веранде уже подбегала Инна.

Глянув на обоих, почувствовав неладное, забеспокоилась:

- Чего вы тут не поделили?

"Тебя не поделили",- хотелось сказать хлопцу, но он только разрешил себе шутку:

- Про дела ооновские речь вели.

- А как там наш голова? - сейчас же заговорила и мать, чтобы избежать уточнений.- Или так вызывали, из-за пустяка? Прыщик, наверное, какой-нибудь?..

- Да нет, застудился всерьез, температурит,- сказала Инна.- Однако на пневмонию не похоже, скорее ангина,- и снова заботливо-влюбленный взгляд на Виктора: - Почему ты такой бледный?

- Натура нервная...

Подумала мельком, не пьян ли он, но сразу же отбросила это подозрение: нет. Еще раньше, после одного случая, поставила перед ним условие, чтобы никогда не появлялся ей на глаза в нетрезвом состоянии, и пока Виктор не нарушал уговора.

- Гол! Гол! - снова донеслось от соседского "Электрона".

Виктор шагнул к девушке и на глазах у матери, будто специально ради того, чтобы досадить ей, уверенно взял Инну за руку:

- Аида к морю, мое сокровище. Удалимся по лунной дорожке...

По тому, как она охотно отозвалась на его шутливый призыв, как, забывая обо всем, прижимаясь друг к другу, быстро пошли они через двор к калитке, мать поняла:

ничем сейчас не остановить дочь, потому что есть в жизни вещи, перед которыми все твои хитросплетения сводятся па нет, по себе ведь знаешь, что это за сила - любовь...

* * *

Сейчас Инна не сочиняла песен. С тех пор как возвратилась в Кураевку, не сложилось ни строки, хотя иногда возникало и бродило в душе что-то туманное и смутное.

Больше читала. Снова увлеклась классикой: во Дворце культуры собралась за последние годы большая библиотека, сам Чередниченко шефствует, следит, чтобы надлежащим образом пополнялись ее фонды: пусть читает Курасвка, меньше водки будет пить.

Райгазета время от времени печатала стихи, появилась однажды даже целая литературная страница под рубрикой "Творчество молодых". Инна перечитывала стихи строка за строкой. Было 'тут про "музыку полой", про "степные корабли", были отрывки из поэм (еще, наверное, не написанных), стихотворные посвящения комбайнерам, их самоотверженному труду, бессонным ночам. Воспевались "братья солнца" - подсолнухи, которые отражаются в море золотыми коронами (это те-то, замухрышки, заморенные засухой, какие стоят нынешним летом за Кураевкой, из последних сил цепляются за жизнь). В стихах все вроде было и то, и не то. Воспевалась поэзия хлеборобского труда, но на крыльях поэтических получалось все как-то уж очень красиво и легко. А где же боль, где же тоскующие глаза сеятеля, когда он видел, как лютая засуха пожирает плоды тяжкой его работы, когда бессильно опускались натруженные руки перед грозным нашествием неумолимых стихий? Обо всем этом помалкивает районного масштаба застенчивая муза.

Господствовала на той страничке лирика, принадлежащая вдохновенному перу девчат и парней, Инниных неведомых сверстников, которые, обнажая свои сердца, признавались в иптимностях перед молчаливо внимающими им степью и морем. Еще когда Инна занималась в училище, она тоже посещала литобъединение - было такое при тамошней районной газете и называлось "Солнечная гроздь". В турнирах начинающих авторов, в оживленных дискуссиях после литературных чтений она участия почти но принимала: чувствовала себя недостаточно подготовленной, к тому же сдерживала ее еще и застенчивость; держалась больше в сторонке.

Случалось иногда услышать произведения, в которых ощущалась искренняя любовь к людям, к степи, но больше было все-таки словесного звона, чего-то не своего, заемного, которое тем не менее излагалось тоном нескромным, с крикливым поэтическим яканьем - так, по крайней мере, ей казалось. Представляла, как бы к этому отнеслись дома, в семье, какую бы кислую мину скорчил от таких стихов брат-штурманец... И когда ей самой хотелось блеснуть какой-нибудь сногсшибательной рифмой, поиграть в словесные погремушки, перед глазами сейчас же возникала насмешливая физиономия брата, который, несмотря на свою покладистость, умеет быть и едким... Нет, не хотела бы Инна попасть на его ехидненький язычок! К тому же всегда еще одно помнила - совет Андрона Гурьевича, както брошенный в один из приездов, словно невзначай: важно не слыть, а быть. Это отвечало самому характеру девушки.

Неизвестно, думала она, осчастливишь ли ты читающее человечество своими стихами, но хорошо известно, что задолго до тебя были созданы шедевры, приносящие теперь и тебе истинное наслаждение. Потому-то читай, девчонка, глубже вчитывайся да учись,- писать еще успеешь...

В медпункте у нее на чистом столе, рядом с регистрационной книгой, всегда лежит заложенный бланком рецепта томик чьих-нибудь стихов. Из тех, которые пьешь и, как ключевой водой в зной, никак не напьешься. Удивительное дело: как умеет человек в одной певучей строке выразить целый мир, до глубины души захватить тебя волшебными чарами слова! Похоже, никогда тебе этому не научиться...

И все же тайное, страстное желание приобщиться к истинному творчеству постоянно жило в ней, жило, как надежда.

Всматривалась в людей на току, работящих, вечно обремененных большими заботами, и думала: как бы о них достойно сказать? Не примут они поэтического суесловия.

Люди эти - как правда. И слова твои должны быть такими жe. Ждала, внутренне прислушивалась к себе: может, пора? Может, поскорее за авторучку? Но пет, повремени, Ипка: то, что у настоящих мастеров тугим, полным колосом родит, к тебе еще, видно, не пришло, твоя нива еще в тумане, не выколосилась еще она, не созрела.

- Переживаешь творческий кризис? - заметив ее задумчивость, иронично спросил Виктор во время прошлого приезда. Теперь он часто залетает в Кураевку: перешел работать в Сельхозтехнику, пересел с катка на "газик", хотя, правда, взяли его временно, с испытательным сроком.- Творческий кризис, кажется, так оно называется у вас?

Ничего не ответила ему на это. Может, и в самом доле кризис? Может, после "Берега любви" вообще больше ничего не напишет? Известны же случаи, когда человек оставался автором одной песни.

- Не мучайся, цыганенок,- успокаивал ее Виктор.- Не пишется, ну и что? Сколько есть людей, чьи дни летят в трубу пустоты. Знают одну заботу: белая деньга про черный день. Переживал и я нечто вроде, а сейчас... Когда мы вдвоем, я, веришь, наполняюсь содержанием... И Кураевка для меня становится, ну, как Канарские острова...

Девушку радовало то, что Виктор явно изменяется к лучшему, стал внимательнее к ней, появились у него новые увлечения, интересы, попросил даже "Антологию французской поэзии"! Только нравом все тот же - как ветер: примчится, сходят вместе в кяно и в ту же ночь назад (с утра ему па работу), а ты потом снова в сомнениях, не попадет ли там опять в какую-нибудь историю. Но, может, тревоги твои напрасны? Ведь для них, кажется, нет какихто зримых оснований? Может, ты просто не умеешь радоваться, как умеют другие, слишком строго судишь даже о мелочах? А ты радуйся, что он вот приехал этим вечером, берет тебя за руку, ведет...

Когда они, оставив мать на веранде, выскочили вдвоем на улицу, "газик" Виктора (или "газон", как он называет его) виднелся неподалеку - кособоко торчал под соседским забором.

- Садись,- предложил девушке,- прокачу с ветерком, увидишь, на что мой трудяга способен!.. Вот тут ощутишь поэзию скорости!

Согласилась, села, но больше он никогда уж ее не заманит. Какая там поэзия, когда только и взываешь панически: "Не гони! Не гони!" - да ищешь руками, за что бы ухватиться, да видишь ослепленных фарами людей, которые испуганно шарахаются в разные стороны, прижимаются к заборам. Однако азарт есть азарт. Это, может, в человеке тоже талант? Может, азарт и отвага ходят рядом? Виктор говорит, что только и живет, когда разгонит за сто и все аж свистит, расступается, разлетается, когда чувствуется, что достиг, вырвался в какое-то новое состояние, где ты уже другой, где сама скорость тебя опьяняет... Возможно, это и так. Водолазы рассказывали, что человек, спустившись под воду, в буквальном смысле пьянеет, правда, там он пьянеет от другого - от эстетического хмеля, от красоты и фантастики подводного царства... И все же азарт, порыв, жажда достичь необычайного - это не то, за что можно человека осуждать. Не из этих ли напряжений рождаются в человеке великие страсти и, как следствие, великие подвиги и свершения? На днях Инна видела в кураевском народном музее увеличенную фотографию Сани Хуторной - легендарной летчицы, что прославилась на фронтах и потом, подбитая, вместе со своим возлюбленным погибла в полете, ушла в вечность в последних объятиях. В старину про такое в народе слагались бы песни. Силу такой страсти Инна могла понять, такое хотела бы она воспеть, что-то от этой силы сама хотела бы иметь в себе. Может, оно где-нибудь и есть, по только притаилось, неразбуженное, и ждет своего часа? Хуторная, наверное, тоже начинала с малого, неприметного. Была обыкновенной дивчиной, каждое лето с вилами на лобогрейке видели ее в кураевской степи, ничем не выделялась среди других; между тем крылья те невидимые потихоньку отрастали, крепли, может, смутно чувствовала их в себе, вероятно, не давали ей покоя какая-то высокая жажда, неудержимость духа, которые в одну из летних ночей подхватили девчонку и понесли в просторы - вдогонку ее соколиной мечте...

- Ну как, Инка? - спросил Виктор, когда "газик" вынес их за Кураевку на побережье и с разгону остановился, резко затормозив в нескольких метрах от обрыва.- Дает вдохновение?

Соскочив с машины, Инна остановилась у кручи, молча принялась поправлять прическу.

- Ты что - рассердилась? Не то вдохновение?

- Пощекотать нервы - это еще не вдохновение... Людей булгачить, гонять их по улицам, как зайцев, это, потвоему, остроумно?

- Хотел, как лучше... Ты прости мне, темному... - Он приблизился к ней, извинительно обнял за плечи, тоже засмотрелся на море.- И верно, дьявольски красив он, этот Понт.

Только сейчас увидел?

Ну, я ведь серый, да и не до красот мне было... Но и ты, извини. Инка, какая-то вроде бы не из нашего времени...

- Старомодная, не модерная - ты это хотел сказать?

- "На тебе уловил я отшумевшего древнего века печать..."

- Стихами заговорил? Вот чудеса.

- В самом деле, ты будто из эпохи курсисток. Или даже откуда-то из античности. Там девушки рождались из пены морской, из сияния прибоя такой и ты мне виделась от этих берегов вдалеке... Да улыбнись же. Это вечное самоуглубление, эта серьезность. Никак не привыкну. Мог бы подумать, что игра, манерность, если бы знал тебя меньше. Живешь в каком-то нереальном надоблачном мире. Но и этим ты мне тоже нравишься.

Выстилалась лунная дорожка, еще не яркая, еле-еле пробивалась, слегка мерцала. Бесчисленное множество световых клавишей то и дело выскакивали из темной воды.

- О чем ты задумалась? Снова про Овидия?

- И про него...

- А еще про кого?

Был уверен, что скажет "и про тебя", а она сказала:

- Про Саню Хуторную.

- Санька и Овидий - вот это сочетание, вот это парочка.

- Не люблю таких шуток.

- Больше не буду.- Голос его прошелестел ласкающим шепотом возле ее уха.

Ему смешно, а для Инны все это не мелочи. Что значат разделяющие нас годы или тысячелетия, если тени минувшего, тени его великих сынов или дочерей стоят перед тобой как живые, переселились в твое сердце и согревают его теплом своего примера и своей любви? Не знала Инна и не могла знать войны, и не летала с багажом Красного Креста туда, где свирепствуют эпидемии, ни разу еще, собственно, не рисковала собой, и все-таки нередко тайком, в мыслях своих, ставит себя в положения наитягчайшие, примеривается своими силами к тяжелейшим испытаниям: а ты смогла бы? Способна ли ты на любовь беззаветную, на великое человеческое сострадание, на негромкий длительный подвиг сестер милосердия, о которых думалось не раз?

И пусть Виктор иронизирует сколько угодно, но она чувствует в себе такие запасы душевных сил, что их, кажется, хватило бы и для полета в те голодные, замикробленные тропики, куда она, как и Вера Константиновна, хоть сегодня готова лететь спасительницей... Дома иногда говорят, что упорством да упрямством Инна похожа на своего дядю с "Ориона". Если даже это так, что же тут плохого? Орионец, действительно, во многих отношениях служит для Инны примером, хотела бы походить на него и упорством, и жизненной цепкостью, и неукротимой преданностью тому, что было, может, его первой и последней любовью.

У каждого должен быть свой "Орион" в жизни и память своя на далекое и близкое, на все, что тебе завещано минувшими. А завещаны, наверное, и Овидий, и легендарная кураевская летчица, и эта мерцающая лунная дорожка, что, становясь все светлее, расстилается перед тобой и будто зовет, кличет тебя куда-то. Завещан, видимо, и неясный этот непокой, который носишь в себе и без которого, вероятно, и песня не родится...

Виктор всегда относился довольно скептически к Инкиным, как он говорил, "высоким материям" - не всем же быть гениями и витать в небесах. Можешь себе витать, можешь будоражить фантазию, вызывать тени предков, а он человек земной, он сегодняшний. Видит, что видит, "знает только то, что ничего не знает". Жизнь не была к нему милостива, потрепала жестоко, хотел бы и он не остаться в долгу, исчерпать и ее, урвать от нее для себя кусок так называемого счастья. Вот оно, рядом, твое земное богатство! Твоя реальная, подхваченная на лету жарптица, она и сейчас под рукой трепещет... Но удержишь ли?

Страшно и подумать о том, что упустишь или сделаешь чтонибудь не так и будешь ловить один лишь воздух. Слыхал сегодня: "Не принесешь ты ей счастья..." Значит, кто-то другой принесет? Появится в один прекрасный день на сером кураевском горизонте? И станет он для твоей Инки желаннее, интереснее, содержательнее?

Разговор на веранде вроде бы и закончился для Виктора с победным счетом, все же чем-то его обеспокоил, принес холодное дыхание возможной опасности. Быть к ней так близко, прикасаться щекой к ее душистым волосам и потом потерять, потерять навсегда? Сейчас-то, в эту вот минуту, будто все идет так, как и должно идти, как ему хотелось. Но это сейчас, сегодня. А назавтра, а потом? Если признаться честно, то ты едва ли достоин ее, ты перед нею нищий духом, не умеешь поглубже думать о жизни, скользишь по верхам... Но как же - без нее? Без нее ведь - ужасающая пустота, крах, даже представить жутко. От нее - волны тепла, она для тебя единственный костер, где можешь отогреть душу. Достоин ли, заслужил ли? Виктор чувствовал себя так, будто случайно и не совсем законно овладел редким сокровищем, чем-то большим, на что имел право от жизни. Но, коль овладел, держись за этот клад изо всех сил!

И потому-то он был сейчас с Инной особенно нежен и предупредителен, пытался развлечь, сделать ей что-нибудь приятное, всячески угодить...

- Давай купаться,- внезапно предложил он.

О, это она любит! Да еще ночью, при луне...

- Купальник не взяла.

- Можно и без... Ночью никто не увидит, разве луна.

Но она умеет молчать.

Не разделась, не вошла в море, но ощутимо почувствовала объятия воды, ее щекочущую ласку. Будто лунные лучики, чуть прикасаясь, пробежали по телу, по тебе, открытой, обнаженной, от всего свободной. Хотелось бы ей сейчас поиграть, поплескаться подольше, жаль только, что не одни они сейчас в этом лунном царстве.

- Нет, стыдно будет, когда прожектора наведут... Вот если бы на. косе...

- Так айда на косу!

- Не смеши.

- Или, может, на танцы?

Инна оглянулась: пансионат освещен, музыка из усилителей доносится даже сюда - ночные увеселения в самом разгаре. Пионерские лагеря, расположенные по соседству, не первый день конфликтуют с пансионатским электроджазом, мешающим детям спать после отбоя. Идет война за тишину, за ночи без грохота, однако войне этой пока не видно конца; джаз по-прежнему ревет диким зверем на все побережье, так как пансионатская публика встала за него горою, не идя ни на какие уступки: если уж возле моря не повеселиться, тогда где же? Там пограничники гоняют, купаться ночью не дают, а теперь - чтоб мы еще и спать ложились вместе с вашими детьми?.. И загремело хриплое, горластое чудовище еще сильнее, во всю свою электромеханическую глотку.

Не хочется Инне на танцы, не тянет ее туда.

- Здесь лучше. В тишине этой есть своя музыка.

- Ты у меня в самом деле но от мира сего,- говорит Виктор, улыбаясь.Отшельница какая-то... И надо же - современного хлопца околдовала...

Они сели на обрывчике, на сухой, приувядшей траве, ноги опустили вниз, так когда-то сидели тут еще школьниками. Здесь еще царит тишина ночной цикадпой степи, безмолвие моря, щедро залитого лунным светом. Прошлым летом Инна приходила сюда одна, были тяжкие вечера одиночества, а теперь вот снова вместе, и он одаряет тебя своей нежностью, и кровь пульсирует жарче от его близости - не те, едва слышные, полудетские проблески чувств,- сейчас вся кровь бурно кипит в тебе от каждого его прикосновения.

- Цыганенок, можно вопрос? - спросил вдруг Виктор.- Почему ты никогда не расскажешь, как к тебе в училище подводники сватались?

Инна засмеялась:

- Это ужо творчество мамы? Она в своем репертуаре...

- И письма, говорят, получаешь? Можно полюбопытствовать, от кого?

- От девчат, конечно... Да еще от Веры Константиновны.

- Это точно?

- Да ты что? - резко повернулась к нему.- Решил сцену ревности разыграть?

- Кто не любит, тот не ревнует - известная вещь...

Его ревность развеселила Инну, польстила ее девичьему самолюбию.

- Тоже мне Отелло...

- А ты считала, что во мне этого пет и не будет? - близко заглянул Виктор в ее освещенное луной улыбающееся лицо.- Да я тебя, ежели хочешь знать, даже к Овидию ревную! - вырвалось у него по-мальчишески искренне.

- Даже так?

- Даже так.

После этого он обнимает ее еще крепче, и девушка опалит его поцелуем еще более жарким.

* * *

"А как там наша Нелька поживает? - подумалось однажды орионцу.- Подает ли какие-нибудь вести ее отступник?"

Отступником называл Нелькиного сына. В последний момент переметнулся, паршивец: уже не идет в мореходку, тянется п торговое... Все-таки мать пересилила, уступил ее уговорам. Будет у Нельки теперь свой завмаг, из-под земли будет доставать для матери шубы и дубленки... Порядочный, видно, прохвост, но какой ни есть - все-таки утеха матери, не одна будет в хате.

В обеденную пору решил Ягнич навестить родственницу. Вместо просоленной морскими ветрами кепчонкиблииа, в которой прибыл в Кураевку, надел капроновую шляпу (только вчера приобрел ее в универмаге). Пошел не торопясь, понес под капроном свои невеселые думы. Его сделала одиноким война, а Нельке и без войны досталось:

рано овдовела, мужа, до последнего дня работавшего в колхозной бухгалтерии, еще молодым сожрал рак-людоед, эта форменная напасть, проклятие века... Характером Митябухгалтер был полнейшая противоположность своей Нельке: она - огонь, а он - тихий, смирный, делал все молчком да молчком, порой даже диву даешься, как это судьба ухитряется соединять таких, казалось бы, разных, несовместимых...

Нелькин дом в центральной части села, притулился поближе к начальству. Хата, как игрушка: под шифером, новая, с большими окнами. И в "шубе" вся, одна из красивейших в Кураевке. Одевать хату в "шубу" - это тоже модно теперь: возводят кирпичные стеньг, а сверху по кирпичу, для красоты и долговечности, умелая рука пройдется еще каким-то специальным раствором вразбрызг (интересно орионцу, из чего он изготовляется, этот раствор?). Высохнет, затвердеет, и стоит тогда дом в самом деле будто в шубе из серого каракуля, весь в маленьких шипах - пупырышках. Вот и у Нельки: тон красивый - седовато-серый, покрытие положено ровно, наличники над окнами разрисованы вязью причудливых узоров, белым да красным по дымчатому фону (дело рук заезжих мастеров из Буковины). Ягнич невольно залюбовался Нелькиной хатой: глядит сквозь ветви на улицу, будто какая-нибудь вилла марсельская! Вот тебе и вдова! И в одиночестве не пала духом Нелька - это тоже нужно уметь.

Хозяйка была дома, хлопотала в белом халате возле летней кухни, готовила на зиму варенье из абрикосов.

Обрадовалась гостю: спасибо, что не забываете родственников, дяденька, все-таки родная кровь (а какая там "кровь", когда сама она из осначевского рода?!).

Вынесла стул, посадила орионца в тени иод орехом, чтобы солнце не жгло лысину дорогого гостя (тот в этот момент снял шляпу). Подала полное блюдечко горячего еще варенья, чтобы пробу снял, предложила и борща, но гость сказал, что борщ пускай подождет другого раза, сегодня он ужо пообедал.

- От твоего анархиста слышно что-нибудь? - спросил Ягнич про "отступника".

- Да возвратился уже! На радостях я пот и забыла сказать,- сразу расцвела молодая вдова.- Поступил!

Набрал баллов даже лишних! Никто не подталкивал, не пособлял, сам пролез, стервец!

- Будешь иметь теперь своего завмага.

- Какой завмаг? - засмеялась Нслька.- Вокруг пальца обвел мать, ох и сумел, шаромыжник! Только он на порог, а я уже вижу - что-то оно не того... "Поступил?" - спрашиваю. "Да, поступил",- а глаза в пол, ухмыляется украдкой. "В мореходку?" - спрашиваю. "Да... в мореходку. Немного не так получилось, как намечалось... А как вы угадали, мамо?" "Да по тебе же видно,- говорю,- отступник, непослушник материн!" - И она снова засмеялась, переполненная радостью за сына.

Не удержал улыбки и Ягпнч:

- Ну там под рындой его вышколят...- И добавил после короткого раздумья: - Море - это прежде всего тяжелый труд, Нелька. Двужильная работа.

- Этим его не испугаешь.

- Да чтобы в дружбе с товарищами надежным был:

отсюда начинается наука про живучесть корабля, про его непотопляемость...

- Мой и в этом не подведет. За товарища всегда постоит. А мореходка ему, знаете, какая выпала? Не пробился в вашу - аж в Батумскую махнул, негодник. На заочное устроился... А мне-то и лучше, при матери будет находиться.

- Что ж он будет делать здесь? Баклуши бить?

- Да что вы, дядя! В отца, видно, пошел: без работы не может!.. Еще перед отъездом на стройку в профилакторий подался, иду, говорит, к шахтерам, там техника новая. Ну, и звание опять же - рабочий класс. Пощедрее пенсия будет в старости,- она снова звонко засмеялась.

- Моряк в море стареет, Неля. Если, конечно, у него намерение относительно мореходки серьезное...

- Думаю, серьезное. Сразу за дело взялся. Только зачислили, а он уже наглядное пособие домой привез...

Зашел, вижу - в мешке вздувается какой-то огромный арбуз, где-нибудь, думаю, с бахчи прихватил для матери гостинец, а оказалось... звездный глобус!

- Что, что? - удивился Ягпич.- Новичку там сначала швабру в руки дают, а не глобус.

- Я тоже удивилась было, даже испугалась маленько...

Нет, говорит, мама, все законно: это я в мореходке у лаборанта выпросил, у него этот глобус числился как списанный инвента-рь... Выпросил или, может, за бутылку выменял - знаете, как это теперь, в общем, дело житейское...

Вскоре объявился и сам Сашко: въехал во двор на велосипеде, вкатил лихо, как заправский велогонщик,- прямо с работы к материному борщу (у них как раз обеденный перерыв). Вытянулся, как добрая лозина, а лицом еще подросток, и чубчик на голове еще с вихром, он его то и дело зачем-то приглаживает пальцами, гостя, что ля,стесняется.

- Здоров, здоров, моряк,- орионец поздоровался с пареньком, как со взрослым, крепким рукопожатием, с поступлением поздравил счастливца, сумевшего даже "лишних баллов" набрать... Старик и в самом деле был рад:

хоть этот из Ягничей протянет в будущее давнюю моряцкую ветвь.

- Покажи, Сашуня, дяде свой звездный глобус,- подсказала мать.

- Не звездный глобус,- тихонько поправил сын,- а глобус звездного неба, мама...

- О, ты еще меня учить будешь, отступник! - и подтолкнула его веселым тумаком в спину. - Выноси!

Парень вынес эту штуковину из хаты и поставил на стуле перед орионцем. Вот оно, наглядное курсантское пособие. Шаровидное, синее-синее и все - в звездах, в созвездиях.

Ягнич слегка прикоснулся к глобусу, провел по тем звездам шершавой ладонью и ничего не сказал.

* * *

Получилось так, что не Ягничу пришлось искать работу - она его нашла сама.

Прослышали об орионце в шахтерском профилактории, или, как его тут еще называют, "комплексе".

Сам начальник строительства, или кто он там есть, примчался в машине на кураевскую улицу и, притормозив возле кувыркающейся детворы, спросил:

- Где тут у вас тот Ягнич, что с "Ориона"?

А орионец, сидевший под своей грушей, уже и уши навострил...

Дипломатические переговоры не затянулись. Прибывший со стройки полпред - сухощавый, белый как лунь, но еще энергичный человек - после короткого знакомства без лишних разговоров предложил:

- Садитесь, поедем, обо всем остальном поговорим на месте. Вы нам крайне нужны.

- А вы не ошиблись? - на всякий случай осведомился Ягнич, в душе-то уже возликовавший.- Я моряк, в шахте никогда не был.

- Я тоже не был,- коротко засмеялся приезжий.- Па Асуане был, в Афганистане был, а на своих шахтах...

Ну, да MI.I ведь не шахту, а здравницу строим...

- И в строителях этот морской волк никогда не числился,- заметил Ягнич не без кокетства.

- Знаем, все знаем... И все-таки вы именно тот, кто нам нужен.

Такие речи были как бальзам на душу Ягнича, хотя он действительно не представлял себе, чем может пригодиться на строительстве. Пошутил в мыслях: "Наверное, возникли у них там свои неувязки, вот и зовут, чтобы научил их морские узлы вязать". Усмехнулся в усы, шагая за приезжим.

Машина изношена, изъездилась на ухабистых строительских дорогах, однако еще бегает, не сдается... Инженер Николай Иванович (так приезжий представился) сел за руль, а Ягнича посадил на заднее сиденье, это вроде бы почетнее. Сиденье насквозь пропитано пылью, пружины ребрами вылезают; когда тронулись, все в этой карете затряслось, заскрипело, снизу откуда-то заклубилась пыль... Ну что ж: машина трудовая, не для прогулок, не для шика...

- Ох, как поджаривает сегодня,- заговорил инженер, когда выбрались на околицу Кураевки.

- Ночью дождь будет,- сказал Ягнич.

- Передавали?

- У меня прямая связь с небом: говорю будет - значит будет.

- Ноги крутит?

- Есть такой барометр... Уже вторую ночь спать не дает.

По дороге инженер не стал распространяться о том, что Ягнича могло более всего интересовать,- делился своими хлопотами: сроки поджимают, а недоделок еще уйма, график не передвинешь, умри, а к весне объект должен быть готов; во втором квартале намечено принять на отдых первую партию шахтеров.

- Ну а я зачем вам все-таки понадобился? - опять спросил Ягнич.

- Да есть там у нас одна задумка... - уклонился инженер от определенного ответа.- Без знающего человека не обойтись. Посоветовали вот к вам присвататься.

И снова заговорил о своем СМУ - коллектив дружный, второй год знамя держит, кадровый костяк довольно стабильный. В основное ядро строителей теперь влилось немало и кураевских, органично влилось... Правда, попадаются на их строительстве и сомнительные элементы, из бывших заключенных, приходится брать и таких, куда ж их денешь, да и рук рабочих не хватает... Немного погодя спросил Ягнича про "Орион": сколько ему еще осталось жить на свете и правда ли, что в дальнейшем парусники строиться не будут? Эти, которые есть, доживут, и все, кончилась их эра...

- Пустые разговоры,- решительно и даже сердито возразил Ягнич, будто ему доподлинно были известны все планы Морфлота на этот счет.- А молодежь где будет обретать закалку моряцкую? Где еще им найти такую практику, как не на рабочих парусных судах? Ловкость, сноровка, смелость... Видели ж, наверное: скомандуешь, а они уже вперегонки вверх, как цирковые акробаты?

- Никогда не видел.

- О, это зрелище, я вам скажу... Особенно тот момент,- Ягнич ворохнулся от волнения так, что пружины сиденья под ним жалобно взвизгнули,- когда прозвучит команда ставить паруса... На фалы и шкоты! - молодецки выкрикнул он.- Марсели, брамсели и бомбрамсели ставить!.. И уже полно в них ветра. Будто лебеди, так и забелеют, разметнувшись во все небо!..

И после этого Ягнич уже привольно развалился в машине, блаженствовал, будто сидел не на ребристых пружинах, а на голубых Чередниченковых плюшах-бархатах.

Сделался не в меру важен: ведь он с "Ориона", черт возьми, нс упал в цепе, вот его разыскали, упросили, везут...

От Кураевки до профилактория можно было бы и пешком пройтись, ну да пусть уж, если решили с шиком, на этой таратайке, которая дребезжит, как старая арба, и всасывает пыль всеми своими железными жабрами... Въехав па строительную площадку, машина остановилась возле одного из вагончиков (наверное, штабного). Инженер попросил подождать минутку и скрылся в вагончике, а Нснич с независимым видом стал прохаживаться позле этого современного кочевья. Вагончики такие же, как и на полевых станах, только их тут много, выстроились длинной вереницей от степи и до моря. На смену чабанским кибиткам появились новые, на железных колесах. Кочуй и кочуй: за океаном будто уже целые квартиры на прицепах по автострадам таскают, не сидится человеку на место... Между вагончиками ветерок гуляет, и орионец, как дитя ветров, по привычке подставил воздушным струям лицо, измеряя силу этого кураевского пассата: ровный дует, этот погнал бы паруса... Вот он, твой берег. Давно ли целина была здесь, а сейчас утрамбовывают щебенку, настилают асфальтовые дорожки. "Размахнулись",- окидывал Ягнич оценивающим взором строительство. Коробки двух огромных корпусов почти готовы, третий пока возводят, стройматериал подают краном, он высоченный, как в порту, воткнулся в самое небо красным журавлем... В давнишние времена тут и разгуливали лишь журавли да дрофы. Степь Ягпичева детства, когда-то она болела тут солью, знойная, потрескавшаяся, кураи жесткие да верблюжье лакомство - колючки - только и росли. Теперь, чтобы воззвать к жизни этот пустырь, везут издалека самосвалами чернозем, готовят почву под клумбы и будущие деревца. Часть из них уже высажена: деревца хиленькие, еле дышат, поливать их нужно. Может, поручат Ягничу уход за ними? А что, работа была бы ему по душе... Грохочут бульдозеры, панелевозы содрогаются, как танки. Кроме жилых корпусов, строится приземистое помещение необычной архитектуры, из окон которого выглядывают маляры в скрученных из газет колпаках, кому-то улыбаются заляпанные известью девчата-шту натурщицы. Вот они что-то весело выкрикивают, обращаясь к бульдозеристу, работающему неподалеку, но разве хлопец услышит их в этом железном реве?.. Всюду грохот, хаос, строительное столпотворение, а сооружение - целый комплекс растет, растет. Озеленится берег, забелеет корпусами шахтерская здпавница.

- Ну, как? - спускаясь по ступенькам из вагончика, обратился к Ягничу инженер и тоже взглянул на разворошенный муравейник.- Картина пока еще малопривлекательная: пока строимся, мы нскрасивь?. А вот когда возведем последнюю крышу да причешемся, наведем, как говорится, марафет... Прошу за мной, Андрон Гурьевич.

Они направились в сторону моря. С трудом продирались сквозь сваленные кое-как горы строительных материалов; тут и там лежали кучами ванны и унитазы, ждало своего часа другое разное добро; что-то уже подвезено, что-то подвозят, сбрасывают как попало, кому как удобнее... Люди в рабочих робах, озабоченные, внизу роют траншею, а гдето над головой шипит электросварка. То и дело приходится переходить по деревянным мостикам через огромные свежевырытые канавы, в которых виднеются запеленатые п изоляцию, пока что не засыпанные землей трубы,- прокладывают между корпусами водопровод, канализацию.

И обладатель звездного глобуса здесь! Надеялся, наверное, что сразу же на технику посадят, а его в канаву загнали, там копошится у труб... Но духом парнишка не падает.

- Я тут, дядя Андрон! - подняв каску повыше на лоб, крикнул из траншей, когда Ягпич переходил над ним по узенькой шаткой доске.- Мой "Орион" отсюда начало берет!..

И в других местах стройки Ягнича окликали кураевские - и верно, немало здесь его односельчан.

Наконец - берег, синева. Отправляясь на комплекс, орионец втайне надеялся, что его используют все-таки но флотской линии, может, к прогулочным катерам пристроят или наблюдать за шлюпками, а вместо этого... да это что - насмешка? Старая облупленная лайба сидит в маленькой заводи-лиманчике и словно бы только и ждет Ягпича, прижавшись бортом к останкам старой, ржавой эстакады!

(Когда-то тут собирались строить порт, и этот лиманчик курасвские до сих пор называют Железным.) Лайба такая, что ее только на свалку, в утиль, борты искривились, весь корпус, кажется, вот-вот расползется... Ничего себе " Орион "!

- Ближе, ближе прошу,- приглашал инженер.

Обследуя лайбу с близкого расстояния, Ягнич обнаружил, что возле нее уже кто-то хозяйничал, какие-то умники успели как следует повозиться: корпусом лайбу подвели под самый берег, вокруг нее, чтобы не сдвинулась с места, намыли песок - видимо, специально для этого работал земснаряд. Песок лежит плотно, спрессованно - посудина будто вросла в него, уселась навеки, с места не сдвинется.

Для вящей прочности еще и стальных труб, как свай, вокруг понайтыкали, залили кое-где даже бетоном, чтоб не расшатало бедняжку ветром или штормом. Вот так и стой на мертвых своих якорях... Исподлобья, долгим изучающим взглядом смотрел Ягнич на отжившее свой век судно, будто хотел сказать: "Списали и тебя..."

- Ну, так как вам наша красавица? - послышался изза спины звучный, властный, похожий на Чередниченков голос.

К ним с целой свитой подчиненных приближался, видимо, настоящий начальник строительства, еще сравнительно молодой, широкоплечий гигант с лицом скуластым, веселым, загоревшим на ветру. На этот раз Ягнич не ошибся: это был он, начстрой, так его Николай Иванович отрекомендовал, сам сразу как-то незаметно стушевавшись, как бы отодвинувшись в тень главного здесь человека. Чувствовалось, что начстрой этот из натур крепких, уверенных в себе, строительный вавилон не смущает его, сознание собственного владычества над кажущимся этим хаосом светится в его глазах.

- Как вы думаете, понравится шахтерам? - кивнув на лайбу, спросил Ягнича начальник строительства.- Послужит еще в новой своей роли?

И только теперь он наконец изложил суть замысла:

нужно выпотрошить старое судно, коренным образом и разумно переоборудовать соответственно новому его назначению. Это будет кафе! Летнее кафе для шахтеров - с морским пейзажем, с музыкой, тихой, успокаивающей...

- Материалы дадим самые лучшие, подмастерьев подберем вам хоть целую бригаду,- начальник строительства ободряюще улыбнулся Ягничу,- а ваша роль - это, собственно, роль эксперта, консультанта, старшего советника, чье мнение будет иметь силу решающую... По мелочам надоедать не будем, даем вам простор, тут уж пусть поработает фантазия! Фундамент, так сказать, есть, а надстройка за вами...

- Трудовая посудина, отслужила она свое, отплавала...

- Ну, не для плавания ведь ее взяли,- с веселой снисходительностью напомнил начальник строительства,- для отдыха будет, для эстетики, если хотите... Конечно, внешний вид у нее покамест того... прямо скажем, малопривлекательный, зато экономия какая - и во времени ц в средствах! Я понимаю, все это переиначить, перестроить, душу свою сюда вдохнуть непросто, но ведь именно потому мы и обратились к вам: дело, как известно, мастера боится... Правильно я говорю?

- Правильно.

- А наши строители - это ведь такой народ, что ты им только дай толковое задание: из ничего конфетку сделают!

Создадут такое, что ахнешь!..

Группа строителей хоть и нс принимала участия в разговоре, но, терпеливо слушая, кажется, полностью разделяла замысел руководства.

- Линейка есть у кого-нибудь? - вдруг обратился к строителям Ягнич.

Нашлась линейка, складной метр, стальной,- с готовностью подали его Ягнычу. Распрямив сталь, орпопец с молчаливой деловитостью приблизился к лайбе, приложил линейку к корпусу.

- Смотрите сюда,- сказал начальнику строительства,- вся прилегла?

- Да вроде бы вся, а что?

- А не должна бы прилегать. Где плавность линии, изгиб борта? У настоящего судна формы плывут, переливаются, как грудь журавля, как тело дельфина!.. Линейку вот такую как угодно прижимай посредине, а вся она к корпусу но прислонится, концы ее хоть па волосок, а отойдут. Потому что там форма, обтекаемость, как у рыбы или птицы...

А это? - Ягнич смотрел укоризненно, и на лицо начальника строительства промелькнула тень виноватой улыбки.

- Правы вы, наверное. Но ведь судно, повторяю, не для плавания, у него теперь иное, сугубо утилитарное назначение... В областном центре есть "Поплавок", на Южном берегу поставили "Шхуну", пускай и у нас появится что-то в этом роде...

- Ума не приложу, с какой стороны к ней подойти...

- Вся надежда на вас, на ваш опыт. Стопроцентной похожести не требуется, по, конечно, нужно, чтобы иллюзия была, чтобы чувствовалось: это все-таки судно, дитя морей, а не какой-нибудь лабаз, не вульгарная забегаловка... Коврики всюду чтобы морские, настоящие, как это у вас там умеют: из обрезков каната узлами вязанные...

Фонари старинной формы, наподобие тех, которые в давние времена мореплавателям в ночном океане светили... Меню будет только из морской живности, вино только сухое, местное и никаких других крепких напитков... Ну, а если кто-нибудь украдкой принесет да дернет лишнего из-под полы или из-под стола, того будет удобно и за борт, в морской вытрезвитель,начальник строительства засмеялся и, поддержанный дружным хохотом подчиненных, кажется, почувствовал себя совсем беззаботным, хотя Ягнича, однако, не упускал из поля зрения, ждал ответа.

Ягнич возвратил линейку строителю, задумался. Похоже было на то, что не по душе ему эта лайба и всо эти прожекты... Сильно хмурится дед.

- Ну так как же? На должность самого старшего консультанта пойдете? - с какими-то даже заискивающими нотками п голосе спросил начальник строительства.

Угрюмое, почти сердитое молчание Ягнича было истолковано присутствующими в том смысле, что дола с этим Черномором не сотворить, каши не сваришь... Слава мастера за ним громкая, аттестация блестящая, однако капризный, видать, чересчур упрям или цену себе таким вот образом набивает? Не действуют на него уговоры. Скорее всего махнет сейчас рукой и уйдет несосватанный.

- Все условия создадим, не отказывайтесь, Андрон Гурьевич...

С отказом мастер не торопился. Поинтересовался у начальника строительства;

- Подмастерья, говорите, будут?

Начстрой обрадованно вскинул голову в сторону своих:

- Оксен, а пу покажись!

От группы строителей как-то вежливо, но не суетливо отделился юноша, худощавый, подтянутый, с темными усиками, на загоревшем, в отливах меди, лицо - жаркий, сухой румянец.

- Вот он будет вашим главным помощником,- отрекомендовал начальник строительства.- Умелец на все руки, универсал: столяр-краснодсревщик высочайшей квалификации, да еще и разные штуки преотлично по дереву режет - всяких там вепрей увековечивает да медведей карпатских...

- Еще и бандуру сам себе сделал,- добавил Николай Иванович, инженер.

- Только струн еще нет, поэтому он временно в камышовую дудку свистит,пошутил толстячок прораб, утонувший в резиновых сапогах,- всех штукатурщиц своей сопелкой приворожил!..

Ягнич внимательно осматривал хлопца, покрасневшего до самых ушей под градом шутливых похвал. Это важно - кого тебе рекомендуют в подмастерья. Ясный, доброжелательный взгляд, открытое лицо чистой, ничем не замутненной юности. И даже усики его не вызывают у Ягнича раздражения, как это бывало с ним при встрече с юными усатенькими нахалами, требовавшими прикурить где-нибудь в аллее приморского парка...

- Ну а ты,- обратился к Оксену Ягпич,- хоть раз ступал ногой на палубу? На живом-то судне приходилось бывать?

- Бывать не бывал, а видеть видел...

- Что "видел"?

- Когда "Орион" ваш белым облаком где-то ио горизонту шел... А один из моих братьев на Тихоокеанском флоте служит.

Кажется, тронул, умилил малость Ягничеву колючую душу этот юноша.

Чаша весов явно клонилась в сторону начстроя.

- Что ж, если так, то завтра и за дело,- вымолвил наконец Ягнич, присутствующие вздохнули облегченно.

Видели строители в тот вечер: один стоял на берегу с глазу на глаз с навек пришвартованной лайбой мастерорионец. То ли осматривал ее, то ли думал о ней... Списанная, стоит на приколе, на вечном своем якоре... Поднять бы ее с намытого грунта, поставить на возвышение: сразу бы обрела формы... Потому что какая там ни есть, но и в ней, отслужившей свое, вроде бы затаилась энергия былых плаваний, пе утоленная до конца жажда морских просторов.

* * *

Ночью хлынул дождь. Именно то, что Чередниченко и всем кураевцам до зарезу нужно было. Ягнич же и на ночь остался на комплексе. Через Нелькиного сына передал домой, чтобы не беспокоились, а сам в тот вечер уже засел в вагончике с Оксеном обмозговывать разные варианты будущего кафе. Долго сидели, советовались, мудрили, так и эдак прикидывая в уме, и, когда все самое важное было уточнено, Ягнич сказал, что теперь ему наконец-то виднее стало, сможет завтра идти к начальнику строительства на конкретный разговор. Вагончик, в котором они сидели, оказался очень удобным для жилья: не тесно, уютно и под ногами чувствуется как бы палуба... Тут, в этой хато на колесах, и обитает этот молодой гуцул с двумя товарищами, которые сейчас где-то на станции выгружают стройматериалы. Посидел у стола Ягнич, осмотрелся, и в глазах у него запестрело от ярких причудливых изделий: весь вагончик - как шкатулка с Карпат! Рисунки всякие и резьба на стенах, бумажные рушнички с орнаментом, аппликации... В шкафчике под стеклом играет красками праздничный гуцульский костюм (для Окссновых выступлений в самодеятельности), горная шляпа-крысаня с пером, и топорик, и та самая бандура с инкрустацией, которую Оксен якобы собственными руками сделал.

- Неужели сам смастерил? - с искренним удивлением спросил Ягнич, разглядывая инструмент.

- Приходится, потому что с этим у нас тоже проблема.

Народные ансамбли растут, а даже плохонькой гитары днем с огнем не сыщешь. Вот уже и в газете писали: где приобрести балалайку, хорошую жалейку или зурну?

Хлопцы с погранзаставы тоже просят; приди, Оксен, помоги наладить нашу музыку - разве откажешь? Садимся, пытаемся кое-что смастерить, да только не всегда ведь имеешь под рукой, что нужно... Ведь материал для этого исключительно чтоб натуральный, матушкой-природой изготовленный,музыкальный инструмент пластмассы не любит: все искусственное глушит, убивает в нем звук. Вот и приходится всячески выкручиваться, выискивать...

- Дело, видно, тонкое. Ручная работа...

- Есть, конечно, фабрики инструментов, но и они за спросом не успевают, а потом и качество там не то. Много среди нас умелых ребят, сами могли бы, но опять-таки где раздобыть нужное сырье? Попробуйте вы достать в универмаге, скажем, струны, какие вам пужны: сегодня пет и через месяц нет, играй хоть на волосинке из конского хвоста!.. У нас, в Карпатах, местные мастера по-своему выходят из положения: телефонную проволоку используют, стальной трос и тот расщепляют на струны!..

Для Ягнпча все это было очень далеким, но ему нравился сам хлопец чувствуется в нем страсть настоящего мастера.

- А откуда вес это у тебя? - спросил Ягнич.- От отца или как?

- Отца моего бандиты убили, был головой сельсовета,- нахмурился паренек и, помолчав, начал рассказывать о своем увлечении.- Просто это, наверное, от людей... Был маленьким, водили у нас по селам слепого бандуриста, приглашали его иногда выступать и в пашу сельскую читальню. Каждый раз в такой день наряжала меня мама погуцульски и говорила: "Должен ты нынче, Оксенцу, выводить дедуся на сцепу. Выведешь, стульчик ему быстренько поставишь, тронь легонько рукою дедушку по колену, оп и сядет". Я так и делал. Сядет он, седоусый, и сразу вот таким широким, плавным жестом руку на струны... А после выступления, слепой, он все-таки показывал нам, что и к чему: вот это, говорит, октава, двенадцать главных струн, а это подструнки... Богатый, хлопчик, инструмент, подрастете, учитесь на нем играть и вы... Я это и запомнил. А когда после школы пошел на мебельную фабрику учеником в сувенирный цех, там уж решил: сам сделаю!.. Потянуло потом и на другое - подался с товарищами на целинные земли... Сначала в палатках жили, палатка огромная, ветер степной лопочет, вроде парусами, дергает крепления, расшатывает, вот-вот сорвет весь шатер с земли. Посреди палатки бочка стоит, раскаленная докрасна, это наше солнце, оно нас обогревает... Лицо припекает, а спина мерзнет... А вообще здорово было. Вскоре выучился я на тракториста, хотя в свободное время и этого своего занятия не бросал,- где только кусок дерева попадется - строгаешь, режешь что-нибудь для души. Наверно, так и остался бы на целинных, если б не обморозился. Выпало однажды зимой отправиться в дальний рейс, а тут как повеяло, как поднялся буран!.. Там, в степях, оп пе редкость. Трактор мой заглох, как выяснилось потом, летнюю смазку дали, а она, конечно, загустела. Нужно было развести костер, подогреть масло, а тут, как на грех, спичек не оказалось!.. Степь, ночь, снежная заметь беснуется, и нигде ни огонька - представляете?

- Представляю.

- Но все-таки, видно, в рубашке родила меня мама: нашел в старой фуфайке спички! Найти-то нашел, а зажечь не могу - пальцы одеревенели, не гнутся... Вот и обморозился. Руки с тех пор пухнут, когда сильно застудишь...

"Мотай, хлопче, на юг, под солнышко,- сказали врачи, когда выписывали из больницы.- И не медли, если не хочешь остаться полуинвалидом..." Так и очутился я здесь.

И не жалею. А когда отпуск - к себе, в Карпаты. Вот там много подходящего дерева для музыкальных инструментов: делай, не ленись только. Каждая древесина музыку в себе таит. Нужно ли вам белую яворину, или бук, или смереку ' - все найдете в наших лесах... Карпатскую смереку - ее ведь так и называют: "резонансное дерево", ею будто бы сам Страдивариус пользовался...

Ягнич хотел спросить, кто такой Страдивариус, но из дальнейшего Оксенова повествования сам понял, кто он такой.

- Брал, говорят, для своих скрипок дерево с горных вершин, выстоянное, напетое ветрами... Потому и скрипки выходили из-под его руки самые певучие в мире. Наверное, только дерево, настроенное, отлаженное ветром, лучше всего годится для музыки, способно достичь вершин бельканто... И если уж до конца открыться вам, Гурьевич, то скажу: я тоже хочу попробовать себя в этом деле... хочу сделать хоть одну скрипку из "резонансного дерева"...

Стоит, как вы думаете?

- Поймаешь аль нет, а попробовать нужно. Попытка - не пытка.

- И я того же мнения. Как только дадут отпуск, укачу в горы к своим смеричкам, привезу материал "резонансный", и пускай тут дозревает... Потому что дерево должно вызреть: прежде чем пустить в дело, должен два года его сушить под соломой. Чего-чего, а соломы в Кураевке хватает,засмеялся хлопец.

Засиделись допоздна, не заметили, как пробежало время. А на дворе дождь, дождь, стекла слезятся, плачут, стекают черными струйками. Ягнич собрался идти.

- Ну, куда вы теперь, вуйко? 2 - забеспокоился хлопец.- На улице дождь, гром вон гремит, оставайтесь у меня: кровати, видите, свободны, хлопцы вернутся где-то аж послезавтра!..

Но Ягнич, улыбнувшись, показал ему ключ:

- Это что?

Ключ от одного из законченных корпусов, где он, как ему было сказано, может занимать "каюту" на выбор...

Вручил орионцу ключ сам начальник строительства, еще при этом и заметил в шутку, что будет Ягнич первым поселенцем образцового корпуса номер два. В другом еще только паркеты настилают, а в этом все в основном готово. Так мог ли Ягнич пренебречь оказанной ему честью?

Поняв, что старика не уговоришь, Оксен набросил ему на плечи свой плащ, первым спустился по ступенькам в темноту:

Я вас провожу.

- Шумело где-то близко море, ночь шумела ровным дождем. Вот, подумалось Ягничу, благодать курасвским полям, 4'еродничеяковым озимым. Дождь не холодный, под таким не страшно и промокнуть. В небе, затянутом тучами, грозно погромыхивало, темнота то и дело отступала перед голубыми мощными вспышками, которые па миг охватывали собой все: и небо, и море, и побережье... Ягнич вспомнил, что за все это лето он не слышал, как гремит гром,- где-то разминулся "Орион" с Ильёй-пророком, с его небесной огненной колесницей. Другие боятся грома, а для Ягнича он-с детских еще лет - самая лучшая музыка.

Где ни бывал, в какие грозы ни попадал, с близкого расстояния видел электрические разряды такой силы, что на палубу искры сыпались с железных снастей корабля, по нигде не слыхивал он таких красивых громов, как в своей Кураевке! Особенно в малые его лета, на заре жизни...

Захватит, бывало, тебя в степи, добежишь до чабанского коша, встанешь и слушаешь с замиранием сердца, как гремят над тобой небесные оркестры, а дождь льет и льет на зеленые жаждущие поля... По-особенному гремят громы в синие воробьиные ночи, когда воздух сразу наполняется свежестью, насыщается какой-то волшебной силой так, что и хлеб, говорят, после этого куда быстрое растет (по крайней мере, так уверяет Чередниченко, ссылаясь при этом и на авторитет ученых). Но и гремят эти громы не всегда одинаково. Сейчас, после изнурительного зноя и суши, в тучах грохотало как-то жестяно, сухо и резко.

Окунулись в темноту, пошли разыскивать отданный во владение Ягничу корпус. Фонари кое-где маячат, затканные косыми летучими парусами дождя, свет их почти не достает сюда, где Ягнич пробирается со своим провожатым;

в мокрой темноте развезло все, ноги скользят, куда-то едут, ползают в вязкие канавы... Оксен обещал провести Ягнича "напрямик" - днем, может, это и в самом деле было бы короче, а сейчас карпатсц, видно, и сам уже был не рад, что повел мастера этими скользкими ночными лабиринтами.

В кромешной темени все тут словно бы сместилось, перепуталось, при вспышках молнии знакомое казалось незнакомым, каким-то даже пугающим. Глубокие, рваные канавы, штабеля кирпича, шлакоблоков, лоснящиеся маслянистые лужи, в которых валяются трубы, переплетения стальных тросов... И грязь, грязь непролазная... На стройках почемуто всегда так: когда сухо - еще ничего, а как брызнет дождь - тут и сам черт ногу сломит.

- Ну и ну! Вот это темень! - весело приговаривал Оксен, идя впереди.- У нас говорят: темно, как в погребе под кадушкой.

Бугры, канавы - никак из них нс выберешься. Где-то тут днем был переход - переброшенная через ров дощечка вроде трапа, а сейчас ищи ее, может, кто-нибудь уж сбил ненароком... А без нее невозможно - ров такой, что и чемпион не перепрыгнет. В одном месте, когда путники, осторожно ступая по маслянистой луже, приблизились к жиденькому мостику, перед ними из канавы вдруг возникло что-то белое, вынырнуло и, как ладья, поплыло вдоль рва, покачиваясь...

- Тшш!..- придержал Ягнича гуцул.- Ванну потащили!

Присмотрелись. В самом деле, ванну двое по канаве несут, одну, знать, из тех, что видел Ягнич днем: под корпусом лежали они кучей, сваленные как попало. И вот нашлись добровольцы, чтобы и тут навести порядок. Не плохо придумали, канальи: канавой-канавой - и за околицу, за пределы стройплощадки, в степь. А там их ищисвищи...

- Куда же это вы торопитесь, хлопцы? - громко окликнул Ягнич.- В степь с персональной ванной?

Мошенники присели, затаились в канаве со своей ношей. И - ни звука, умерли, не дышат.

- Только от грязи своей вам и в ванне не отмыться, злодюги,- продолжал Ягнич, тщетно пытаясь найти хоть какую-нибудь тропинку на вязком, размокшем грунте.- А ну-ка, покажитесь, какие вы там есть!..

- Тшш! - снова шепотом предостерег Оксен.- Не встревайте, ну их!..

Жулики, бросив ванну, уже, слышно было, побежали в разные стороны - тот на ост, этот на вест: поймай-ка нас, дядя, теперь, угадай, кто мы такие...

Только сейчас Ягнич глянул на Оксена.

- Не встревать, говоришь? Вот ты какой казак... А на вид вроде бы не из пугливых...

Ну так что ж из того,- спокойно ответил хлопец.- Можно ни за что ни про что погибнуть, полоснут финкой. Эти ж типы способны человека даже в карты проиграть.

- Значит, по-твоему, не трогать их, потакать им?

промолвил Ягнич, продолжая искать мостик.- Не такие уж, видно, они герои - видал, как дали деру... Негодяи разные тем и пользуются, что миримся с ними, не хотим ручки об них испачкать... Нот, это не по-нашему,заключил Ягнич сурово.- Если уж ко мне в подмастерья, то тут чтобы дух не терять...

- Будет учтено, вуйко.- Сказано это было полушутя, однако чувствовалось, что замечание Ягнича не пройдет для парня бесследно.

Наконец добрались до корпуса номер два. Тускло сереют мокрые панели стен, от угла потянулась куда-то вверх широкая металлическая лестница. Оказалось, на второй этаж. Как раз куда нужно. Поднялись по ступенькам. Ягнич вставил ключ, отпер дверь. Пошарил наугад по стене рукой, включил свет. Вот это корабль! Коридор длиннющий, и по обе стороны - каюты, каюты... Прошел мимо одной, другой, третьей... Прошел и мимо тридцатой. Двери все одинаковые, одностворчатые, но он почему-то остановился на этой - под номером сороковым: она даже и не заперта. Когда вошли, Ягнич прежде всего осмотрел низенькие, заправленные, уже приготовленные для шахтеров кровати. Выбирай любую, какую хочешь...

- Вот тут я и переночую. Чем не кубрик?

Возвратил гуцулу промокший его плащ, поблагодарил - и гудбай. Оставшись один, старик неторопливо обследовал комнату, опробовал кровать (он но любит, когда на пружинах), внимательно присмотрелся к вафельному полотенцу, которое, сложенное в форме треугольника, лежало па подушке... Никто еще им и не пользовался, а оно уже серое, застиранное, противно до лица дотронуться..

И это для шахтера. Эх, вы!

Чуялся еще запах мастики и свежей краски. Не годится. Ягнич прошел к балконной двери, открыл ее настежь: пускай ветром продувает, пускай капли небесные влетают в твою каюту... Погромыхивало, но уже отдаленно, вспышек стало совсем мало. Выключил свет, прилег, утомленный; и весь этот пустой шлакоблочный корпус, огромный, как океанский лайнер, на котором сейчас один лишь пассажир, поплыл под ним в зыбкие сны, в разливы сновидении... Ягнич так намаялся, намотался за день, что сразу же сморила дремота. Приснились ему опять дольфинята: сейчас они в белых ваннах вроде бы спали, будто в зыбках, и улыбались ему во сне...

Проснулся Ягнич от дикого хохота: откуда-то с первого отажа через открытую дверь балкона доносилось это жеребячье гоготанье какой-то нетрезвой компании. "Ведьмой бью!", "Греби, Виктор, свое!"... Догадался. В карты играет жулье! И такая оторопь, такой страх необъяснимый вдруг охватили Ягнича спросонок - ни в одном рейсе ничего подобного не испытывал! Не на тебя ли там играют, не твою ли жизнь проигрывают на грязных, замусоленных картах?

Убьют тебя, Ягнич, или задушат подушкой! Бульдозером в канаве присьшят - и следов твоих не найдет никто...

Милиции поблизости нет, начальники разъехались (их квартиры в райцентре), Нелькин Сашко дома сиит. Оксен где-то в вагончике... А эти, которые только что хохотали, как черти в аду, вдруг притихли: не советуются ли они в этот момент, как с ним поскорее и половчее расправиться?

Дорого же тебе может обойтись их ванна! Крышка тебе, Ягнич, вот так и концы отдашь ни за понюшку табаку!..

Как цепями скованный, лежал, не мог высвободиться из этого жуткого состояния, сил не было даже пошевельнуться; затаясь, лихорадочно прикидывал, где бы спрятаться, в какую нору шмыгнуть, если сейчас полезут к тебе через балкон, придут по твою душу, пьянью, с ножами... Вскочил, очумелый, и на цыпочках поскорее к балкону... Прикрыл дверь, затих, замер в напряжении, не дышал. Из окна первого этажа, как раз под ним, падает полоска света.

Тускло белеют комья извести, блестят раздавленное стекло да трубы, обкипевшие расплавленной изоляционной смолой...

Вдруг свет внизу погас, это еще больше насторожило Ягнича. А из темноты, как живое, щерится зубами стадо бульдозеров, скреперов, согнанное сюда после работы и брошенное до утра... Кажется, некоторые из этих чудищ даже шевелятся; думается, что вот-вот вес это стадо сверкающих зубьями и ножами машин сдвинется с места, заскрежещет, взревет и полезет на тебя железной оравой... Небо по-прежнему в тучах, море шумит. Укуталось в темноту, не проникнуть оком сквозь эту кромешную, будто вечную черноту. Опять загрохотало в небе, и снова этот грохот показался каким-то чужим, железным - кто-то там железные бочки перекатывает, что ли, пустыми цистернами швыряется. Но вот ударило откуда-то снопом синего света, идущего не от молний,- прожектор пограничников метпулся п темноту моря. Не спит азербайджанец! Медленно ведет свет прожектора, утыкается им в самый горизонт, бдительно проверяет ночной простор. И все начинает сразу обретать реальность, возвращаться на свои места, с Ягнича постепенно спадает тяжесть наваждений.