Подошел, открыл дверь балкона настежь, свежестью ветра дохнуло в лицо, согнало с глаз и души помрачение, отпугнуло непонятные страхи, всякую эту чертовщину ночную. Так что же все-таки это было? Что за напасть?
Успокоиться-то Ягнич успокоился, но до самого утра так и не смог смежить глаз. Потом не раз ему будет неловко перед самим собой за странные эти свои страхи, за неожиданный испуг, сковавший его волю и отуманивший разум, когда он - как один на судне - коротал свою первую ночь в сороковой каюте пустого, человеческим духом не согретого, еще не обжитого корпуса,
* * *
К утру дождь перестал, небо очистилось от туч, только лужи на земле поблескивают. Впрягся Ягнич в чигирь желанных будничных дел: славно ощутить себя снова среди людей, полноправным членом коллектива. Как уж водится, сразу начались и огорчения: начальство забыло выделить обещанную бригаду, умчалось куда-то по неотложным своим делам, вернется только к вечеру. Чтобы зря не потерять день, Ягнич направился в Кураевку наладить некоторые свои дела; они у него ведь тоже имеются, хоть и нс столь грандиозные, как у других. Пришлось на этот раз идти пешком: машиной возят, пока ты еще не сосватан.
Дома застал одну Инну. По засветившимся карим блеском глазам определил, что племянница обрадовалась ему, тут же накинулась с расспросами: что да как, для какого дела пригласили его на комплекс?
Отделывался полушутками, туманными недомолвками, по морской линии, мол, на должность старшего советника. Настроение его заметно улучшилось, исчезла внутренняя постоянная подавленность, которую не скроешь от людей и которая более всего, наверное, старит человека.
- Вы словно бы помолодели,- сказала ему Инна; возможно, правду сказала, не станет же она запросто комплименты расточать.
Много дней перед этим Ягнич был в том состоянии, когда кажется, что человек до предела наполнен одной лишь болью. Все, о чем думал, что вспоминал, по чему тужил, проходило на экране боли, от которой, казалось, он никогда уже не избавится, будет носить ее до последнего своего часа. И почему-то особенно по ночам, под грушей, усиливалась в нем эта боль разноликая, неуемная. Тут давит, там крутит, там ноет тупо (на паруснике этого никогда с ним вроде бы но было). Когда-то, будучи еще малышом, слышал жалобы старших, как мучит их по ночам собственное тело, и не мог тогда чужой боли воспринять - не потому, что был бездушным, а потому, что был здоровым.
И когда сам вступил в такую пору тут вот, в Кураовке, никому и не жаловался, почему-то думалось, что даже такие, как Инна, чуткая и сердечная, не поймут твоих переживаний: у них, юных, ощущение жизни совсем другое, такие заботы и почали придут к ним намного позже, лишь с течением лет. А может, и не придут вовсе, может, люди грядущего будут жить без болей и печалей?
Конечно, приятно услышать, что ты помолодел. Возможно, оно и так, потому что и сам чувствует, будто сызнова зачерпнул откуда-то жизненных сил.
Вынес сундучок на веранду и принялся снова колдовать возле него. То, что было на самом дне и что более всего распаляло мальчишечье любопытство, оказалось... пачкой старых облигаций. Вытащил их, просмотрел и протянул всю пачку девушке:
- Матери от меня передашь.
Инна, смутившись, стала отказываться:
- Зачем, не нужно, к тому же - они старые...
- Возьми, возьми, - настоял орионец и добавил многозначительно: - А вдруг еще будут играть?
Завалялась у него в сундучке маленькая блестящая бляшка - обломок латунного кольца, одного из тех, какими кольцуют птиц.
- Сняли с ласточки, когда она разбилась на палубе в одну из ночей,показал бляшку Инне.- Очень памятна мне эта ночь.
- Расскажите и мне.
- Представь себе, дочка: непогода, видимости никакой, в тумане идем... Встречных остерегаемся, раз за разом гудки посылаем в туман. И вдруг что-то падает на палубу, крупный какой-то дождь. Птицы! Измученные, мокрые.
Врезалось судно как раз в их перелет. Случается, почью, когда обессилят, вот так градом сыплются на палубу. Иные разбиваются в темноте о мачты, о тросы.
- И это вам более всего запомнилось? - спросила Инна, возвращая бляшку.
- Нет, не только это, но и вот что... Захожу в свою мастерскую (отлучился ненадолго, потому и свет оставил), а в ней - веришь - полно ласточек! Поналетели на свет.
И такие с дождя покорные, непугливые... оказывается, когда им трудно, птицы сами льнут к человеку, полностью доверяют ему свою судьбу...
- Птицы, видимо, тоже способны ощущать людскую доброту.
- Еще как! Но мы-то не всегда бываем добры с ними.
Найдется иной раз такой, что этих обессилевших, израненных пташек шваброй сметает поутру за борт. Ну, у насто, на "Орионе", впрочем, таких не было. Но вообще-то жестоких на свете еще немало... Что же касается "Ориона", то он птиц всегда приютит... Набьются, бывало, и капитану в каюту и ко мне в мастерскую... Стоишь среди них промокший под дождем до нитки, а они облепят тебя, садятся на голову, на плечи, так трогательно попискивают...
Инне живо представилось низкое корабельное помещение, наполненное ласточками, которые доверчиво слетелись в теплое и светлое людское гнездо, увидала и облепленную ими одинокую, в мокрой одежде, человеческую фигуру, боящуюся шевельнуться, вот этого улыбающегося, по-детски счастливого Ягнича-узловяза... Будто наяву слышала тонкий писк пичужек и грозный рев ночных стихий вокруг корабля...
- Ну а потом что с ними стало?
- Всю ночь свет не выключал, чтоб не боязно им было.
Устроил их на полках, на свитках парусины, на разных снастях - тут вам, думаю, будет удобнее... Вот так и переночевали. А утром выпустил.
- И все?
- Все.
Как просто и буднично и как много это сказало девушке о человеке...
В сундучке орионца оказались еще какие-то ножички, шила, даже циркуль, чуточку побольше школьного. Все это мастер также отложил, чтобы забрать с собой на место повой работы. II конечно, наперсток-гардаман и весь набор парусных иголок. Перед тем одну из них вынул, раздумчиво повертел в руках, подал девушке:
- Прочти, что там написано.
На одной из трех граней Инна увидела вычеканенную вдоль иглы надпись.
- "Made in England",- медленно прочла она.- Так это английские?
- Не думай, что у них сталь лучше... череп фашистский все-таки от нашей треснул... А вот в парусном деле англичане издавна мастера. Про Роберта Стила читала чтонибудь?
- Нет, не приходилось.
- А ты поищи. Чайные клиперы, которые он с братом построил, это ведь было чудо истинное. Не находилось равных им ни в легкости, ни в быстроте хода, ни в красоте линий и форм... Это еще в те времена, когда существовал обычай устраивать гонки чайных клиперов - от Шанхая до Англии с партией первого чая нового сбора. Вот там разжигались страсти! Вся Англия тем только и жила: кто придет первым? Повсюду ставили на парусник, как на скаковых коней: а нуте-ка, который из них наберет соколиного лета, обойдет, обгонит всех остальных... Один капитан якобы застрелился у себя на мостике, когда увидел, что его обогнали, что не первым пришел...
Инна слушала орионца и удивлялась тому, что в тайниках его памяти сохраняются даже эти всеми забытые соревнования чайных клиперов... Девушка все еще вертела в руках граненую иголку с большим ушком, потом, не зная, что с ней делать, протянула обратно дяде. Он сидел неподалеку, сундучок был снова заперт, отставлен в угол.
- Возьмите иголку...
Орионсц даже отклонился, сделав руками быстрое, отстраняющее движение:
- Оставь себе, оставь. Инка...- И, отвернувшись, глухо добавил куда-то в сторону: - Будет тебе память о сродственнике. Сохрани. Береги, когда меня, старика, уже и на свете не будет.
В голосе его девушка уловила что-то такое, что глубоко тронуло, взволновало ее. Что там иголка, не в ней же дело!..
Вместе с этой немудреной вещичкой он передавал ей что-то безмерно более ценное, может, частицу своей жизни, частицу пережитого, всего своего отболевшего и все еще дорогого. Думалось Инне, что сейчас он с чем-то прощается, отсекает от себя какие-то самые заветные жизненные нити, частичку чего-то безвозвратного вручает ей вместе с этим скромным амулетом, вручает на память, а может, и па счастье. И хотя находились они на разных этажах жизни, хотя далек и недоступен для нее был тот мир, который орионец носил в себе, однако девушка сейчас остро ощутила свою связь с неведомым этим миром, свое духовное с ним родство; он стал в чем-то созвучен с ее собственным настроением и восприятием окружающего, крайне необходим был ей для внутреннего созревания, а может быть, и для нормального развития тех поэтических ростков, которые в ней пробуждаются и все сильнее ищут проявления. Не только в крылатой паруснической профессии Андрона Гурьевича-в самой его натуре Инна открывала нечто глубоко поэтичное. Еще и раньше, расспрашивая бывалого моряка о жизни его под парусами, каждый раз Инна радостно удивлялась беззаветной его преданности "Ориону", и ей хотелось все больше, полнее познать эту жизнь. Но до сих пор старик неохотно открывал свою душу постороннему, не торопился, как это делают нередко другие, выворачивать ее наизнанку, полагая, видимо, что все его личные боли должны переболеть в нем самом, не показываясь чужому глазу. И только вот сейчас, когда, по обычаю, присели на веранде перед пусть и не дальней, но все-таки дорогой, орионец услышал в себе властную потребность поделиться с племянницей своими переживаниями. Таким вот он совершенно но походил на прежнего, сурового, запертого на все замки Ягнича. Тихо и как-то даже виновато признался, что его до сих пор тянет море, до сих нор влечет оно к себе его какой-то странной и неодолимой силой и что, самое главное, не в состоянии он забыть то, что должен бы забыть, то, к чему нет возврата. Что это? Привычка? Только ли она?
Зовет, манит его жгучая, неотступная тоска по чему-то, чему он даже имени не знает. Может, это тоска по молодости? По тем летам, когда юношей, затаив дыхание, прислушивался к тонкому, ни с чем не сравнимому пению в парусах и когда, как каждый паренек, чувствовал себя Магелланом? Работать приходилось на высотах, где голова идет кругом. Часами висишь над шквалами, прижавшись грудью к реям. Зато уж потом летишь и летишь, летишь и знаешь, что над тобой паруса надежные, ты сам их перебрал и вооружил, ты сам хозяин своего полета...
- Слушая пас, дядя, невольно подумаешь, что на "Орионе" люди исключительные, одни герои.
- Слабодушных, доченька, море не принимает.
А "Орион" судно особое, оно, как добрый вестник, как неутомимый связной между людьми... Ясный, открытый, с добром идет по всем широтам, и поэтому всюду приветом его встречают... Прямо скажу: честь и гордость быть в его экипаже. Буря, стихия, ночной ураган - это, конечно, не мед. А уж когда ты выстоял, когда не раздавило, но проглотило тебя, то тут, Инка, и радость человек испытывает такую, какой не бывает нигде... Слышал, песни ты сочиняешь, Инка. Вот уж где, скажу тебе, песня! Идем при попутном, простор без конца-края, все у нас ладится, курсанты с секстантами в руках собрались на юте - берут пробы солнца... Но вдруг попутный усилился, ставим тогда все, как говорят у нас, "до последней сорочки", все до единого паруса подымаем и несем над собой! Мчится твой красавец, птицей взлетает на волну, проваливается и снова взлетает - какое зрелище это!.. Мчится, весь в брызгах, в пене, в росс, вода вокруг кипит, и весь корабль окутан облаком водной сверкающей пыли, облаком сияния... Паруса и простор - кто однажды изведал все это, тот уже на веки вечные прикипит сердцем к морю. Так-то вот, Ипка.
* * *
По утрам стала седеть земля. Поля покрывались легкой изморозью. Астры и майоры-панычи зацвели в кураевских палисадниках, кажется, еще ярче, по-осеннему...
Просторное стали степи; омылись прохладою, отдалились горизонты. Океан воздуха стоял хрустально-прозрачен.
Птицы собираются, слетаются сюда, в приморье, отовсюду (некоторые, кажется, тут и зимуют - изменяется климат).
Возвратились комбайнеры из Казахстана. Оба Ягнича - отец и сын привезли подаренные им чапаны (национальная одежда, которая вручается только самым уважаемым людям), оказался и урюк и кишмиш в рюкзаках.
Разбирая гостинцы, мать оставила из привезенного и для орионца, он любит компоты. Штурманец, окруженный детворой, ходит по двору в тюбетейке, в полосатом восточном халате; садится под грушей неторопливо, в манере восточного мудреца, рассказывает набежавшим товарищам свои невероятные приключения. Да, убирал хлеб возле самого Байконура, и в один из чудесныхдней на его глазах прямо из пшеницы поднималась, отправляясь в небо, окутанная дымом и пламенем серебристая ракета. Сотрясая грохотом степи, взлетала медленно-медленно, и можно было в ней все доподлинно рассмотреть. Пока поднималась, из ракеты кто-то выглядывал через несгораемое стекло и даже помахал Ягничам-комбайнсрам рукой... Воображение пошло работать вовсю. Поэтому и неудивительно, что возле Петра-штурманца детворы собирается нынче больше, чем перед соседским телевизором. Хлопец и свой "Электрон" вытащил на веранду, чтобы посоревноваться с соседским четкостью изображения и силой звука, потом, не удовлетворившись, перетащил его под грушу (с намерением приладить антенну на самой верхушке столетнего дерева). Вскоре сверху штурманец обратился к матери:
- Мама, правда, что если что-нибудь нечаянно разбиваешь, то это на счастье?
- Да говорят люди, что так.
- Ну, если так, мама, порадуйся: я разбил телевизор...
По вечерам мать иногда слышит возле калитки всплески девичьего смеха, приглушенный мальчишеский голос - это сын-штурманец чем-то веселит своих одноклассниц, имеющих привычку провожать своего кавалера до самого двора. Краем уха улавливает мать, как хлопец сообщает им что-то смешное о целине или развлекает народным юмором, рассказывает об аде, о том, что не так уж он, этот ад, мол, и страшен для современного человека, потому что и в аду неизбежно будут перебои с дровами или со смолой... Иногда сын обращается к одной из девчат со странным словом "кыз", и звучит оно в его устах как-то интимно и вроде даже таинственно, хотя потом оказывается, что "кыз" означает попросту "девушка"...
Инна изо дня в день бегает на медпункт, часто видят ее и в библиотеке. На обратном пути заглянет иногда в музеичик, проведает Панаса Емельяновича. Совсем извелся старик, нет ему душевного облегчения. Сидит среди своих прялок, гербариев да снопов, сжался в кулачок; одна у него кручина - Виктор. Ох, Виктор, Виктор... Что-то, видать, неладное творится с ним, в Кураевке появляется все реже и реже... Осень, говорит, пора свадеб, приглашает то один, то другой - разве откажешь? Оно вроде бы и так, но для отца это не утешение. Сегодня у сына дела идут более или менее нормально, но никогда не знаешь, какой номер он выкинет завтра, какую штуку отчебучит...
Когда приходит Инна, учитель несколько оживляется.
Но мысли его, конечно, опять только о сыне.
- Что губит его? - размышляет Панас Емельянович, когда девушка сядет на своем привычном месте возле ткацкого станка.- Эгоизм. Безграничный, ненасытный, циничный. Ничего святого! Понимаешь: ничего святого.,. Вот это более всего меня тревожит. Ты молода, может, не видела таких, а я за свою жизнь насмотрелся, знаю, чем это человеку грозит... Для кого нет ничего святого, кто лишен чувства долга, памяти, чости, кому неведомо сострадание, чувство истинной любви - тот, Инна, способен на все, даже на самое худшее. Пустота души - это не нечто, как иные думают, не нейтральное состояние, нет. Вакуум души - он тоже способен на действие, и действие порой разрушительное... Да, эгоизм - это порок страшный, да еще когда он самоуверенный, убежденный в своей правото...
- Не преувеличивайте, Панас Емельянович,- пробует Инна успокоить учителя.- Все-таки Виктор работает, жалоб на него ни от кого не слышно... Да и родители не всегда ведь знают, что происходит в душах их детей.
- А если и знаем, что от того? Если твои советынаставления тут же разбиваются о стену душевной глухоты... Горькая наступила у нас полоса. Но понимаю, за что нам с женой выпали такие испытания,- обращается Папас Емельянович куда-то в пространство.- Ведь у других дети - это радость, это гордость... И наш мог бы ведь быть таким! Какие мы надежды на него возлагали, всю свою любовь отдали ему... И вот результат... Несчастье вон в Заградовке, сына отцу и матери привезли, чтобы дома похоронить, горя сколько у людей, а я, веришь, иногда и им завидую...
Слышала Инна об этой заградовской драмо, о том, с какими почестями хоронили там молодого моряка, погибшего на судне во время пожара. Когда вспыхнуло, нужно было немедленно выключить ток, моряк бросился в дым, к рубильнику, товарища оттолкнул, успел еще крикнуть: "У тебя дети!" Вырвал рубильник, но самого сожгло на месте. Друзья-моряки привезли его в Заградовку, с музыкой хоронили, на рушниках опускали в могилу... Родители убиты горем, но даже им в своем отчаянии позавидовал Панас Емельянович вот до какой душевной крайности дострадался человек...
- Панас Емельянович, не судите Виктора так сурово,- взволнованно сказала девушка.- Изменился он всетаки и, согласитесь, к лучшему. Наш долг помочь ему.
Конечно, бывает и теперь необузданным, в чем-то скрытным, неразгаданным, но ведь и доброе замечает, а что бывает резок, нетерпим к фальши...
- Спасибо тебе, Инна, что ты его защищаешь. Может, именно твое великодушие, твое чувство окажется для него целебным. Возможно, я в чем-то очень отстал. Век прожил, а столько загадок еще остается... Отдал я, Инна, Кураевке всю свою сознательную жизнь, силы положил для школы, для всех вас, чтобы вы стали людьми,- и вы ими стали. За единственным и, к несчастью, самым тяжелым для меня исключением... Почему же это так? Вот уж в самом деле - ирония судьбы! Воспитать стольких, а самого близкого...
упустить. Но даже из этого поражения я выношу горький урок, выношу прежде всего для вас: пусть вы иные, думаете о себе, что вы интеллектуальней и тоньше, чем мы. Но даже если это так, то, уважая себя, все же не пренебрегайте и теми, кто под тяжестью лет до последнего бьется за вас и в меру своих сил взращивает для других цветы человечности... Но позволяйте же их топтать.
Панас Емельянович стоял, склонившись возле ткацкого станка, сухонькая рука его нервно перебирала и перебирала натянутую для тканья нитяную основу (чтобы ее правильно натянуть, привозили старую женщину откуда-то из соседнего села). Навсегда канули в прошлое домотканые, согретые чьими-то слезами да песней полотна, а намного ли совершеннее то, что им явилось взамен, что из новых наших радостей и страданий ткет сама жизнь? Кто ей, Инне, ответит на это?
- Вспомнилось,- сказала она,- как вы еще в школе обращали наше внимание на совершенство цветка, на совершенство хлебного колоса... Почему-то только теперь, через годы, начинаешь задумываться над такими вещами...
- Многое, Инна, открывается человеку только с вершины лет. И тебе еще многое откроется... Как я все же хотел бы, чтобы вы нашли с Виктором свое счастье! В самом деле, у него есть добрые задатки. С тобой он, может, станет иным. Ведь любовь, она способна на чудо, она способна, бывает, возродить человека... Потому-то не откладывай, мы с женой вместе умоляем тебя: записывайтесь, определяйте свою судьбу - и будьте счастливы.
Об этом и от Виктора она слышала не раз. После одной из чьих-то там свадеб в райцентре он особенно настаивал.
- Давай сыграем и мы... Чего тянуть? А если завтра опять какой-нибудь катаклизм? Спешить, спешить надо, милая, хватать его, счастье, обеими руками!
Но это были его мысли, не ее. Она как раз не спешила.
Что-то сдерживало, останавливало ее. В последнее время не раз пропускал свидания. Однажды вечером, когда провожал, когда возле калитки прощались, заметила, что Виктор нетрезв, нарушил гх уговор, не сдержал собственного слова... Это ее глубоко оскорбило: как можно нарушить обещание? Неужели в самом деле нет для него ничего святого? Расставаясь в тот вечер, Виктор вдруг набросился с шальными объятиями, были они неожиданно грубы, с выкручиванием рук, со словами, унижающими ее. Как не бывало прежней нежности, бережности. Девушка вынуждена была просто оттолкнуть его, возмущенно вырвалась и убежала, унося в душе боль и обиду.
С тех пор стали встречаться реже, к прежнему девичьему чувству примошался холодок настороженности и недоверия.
Панасу Емельяновичу она, конечно, не сказала об этом, наоборот, успокоила, что все обойдется, что, может, даже сегодня Виктор приедет, ведь в клубе должен состояться большой вечер и он обещал быть.
С наступлением осени ожил кураевский Дворец культуры. Потянулась сюда, кроме сельской, еще и молодежь с комплекса и военнослужащие погранзаставы, рядовые и сержанты (у пограничников с кураевцами традиционная дружба). Пополнился прославленный кураевский хор. Чередниченко заказал для хористов роскошные костюмы:
впереди районный смотр - чтоб и там первенствовать.
Руководит хором молодой учитель, преподаватель музыки и пения, который сам тоже пробует кое-что сочинять, исписал не одну нотную тетрадку и среди самодеятельных композиторов считается подающим надежды.
Кроме хора, Дворец должен вскоре обогатиться еще одним коллективом: усилиями Оксена-гуцула, столяра с комплекса, создается ансамбль народных инструментов; Оксен сумел заинтересовать многих, даже начальник заставы Гулиев согласился принять в ансамбле участие.
После разговора с Панасом Емельяновичем Инна домой не пошла, осталась во Дворце, где в этот вечер проходил концерт художественной самодеятельности. Солисты исполняли песни, современные и старинные, выступал и хор и дуэт доярок; среди солистов особенно отличились механизатор Ягнич Валерий и тот же офицер-азербайджанец, начальник заставы, которого Кураевка всегда приветствует, словно бы столичного баритона. Поскольку ансамбль народных инструментов еще не успел подготовить свою программу, руководитель его, неутомимый гуцул, выходил па сцену в одиночестве, выходил такой симпатичный и скромный со своими отнюдь не скромными коломыйками.
В заключение хор исполнил - впервые в Кураевке - "Берег любви"; песню приняли восторженно, и мать, сидевшая с Инной рядом, велела ей, раскрасневшейся от радости и смущения, встать и поклониться людям, поблагодарить их за аплодисменты.
Когда, радостно возбужденные, вышли из Дворца, Инна невольно взглянула па дорогу, исчезавшую за Кураевкой в серых сумерках: оттуда сегодня должен был бы приехать Виктор. Поймала себя на том, что ждет. Ужо несколько дней он не появлялся, а сегодня обещал быть на вечере непременно, может, и ему, насмешнику, тут кое-что понравилось бы...
Стерег, поджидал, видно, сына и отец, Веремеепкостарший Перейдя с палочкой дорогу перед Дворцом, он прошел под деревьями и остановился у самого выезда из села на обочине, ожидая не появится ли с грсйдорки свет фар, не пронесется ли "газон", ослепительным снопом рассекая осеннюю сумсречь... Отец есть отец, сколько бы ни было у него обид па сына, как бы ни терзалась его душа из-за непутевого, но из отцовского сердца его не выбросишь такова уж родительская участь. Нередко вот так видят кураевцы старого учителя за околицей села, долго маячит он у самой дороги, терпеливо ожидая своего единственного, того, кто должен был бы стать утешением и опорой в старости, а вместо этого стал мукой, не утихающим ни па минуту душевным терзанием. Ждет отец, а он, может, и сейчас дебоширит где-нибуль в чайной, пропивает собственное достоинство, позорит свое и отцово имя...
Дома, когда семья логла спать, Инна присела па веранде сделать еще кое-какие записи (решила, начиная с этой осени вести дневник). Не заполнила и страницы, как с улицы послышалось переполошное:
- Скорее в медпункт! Виктор отца машиной сбил!
Летела, не чуя под собой ног.
В медпункте были уже Чередниченко, парторг, еще какие-то другие незнакомые люди... Панас Емельянович лежал на белой, обитой дерматином кушетке. Не надевая халата, Инна подбежала, нрисела возле него, начала нервно искать пульс - кто бы мог подумать в школьные годы, что придется ей сидеть над учителем ботаники в роли сестры милосердия... Без очков лицо Панаса Емельяновича стало еще меньше, оно было матово-белым, возле уха темнели ссадины, седые жиденькие волосы на затылке склеились кровью. Учитель был без сознания. Инна держала сухонькую старческую руку Панаса Емельяновича,доискивалась в ней жизни. Еще один самый тяжкий экзамен... Под взглядами притихших, тревожно онемевших людей девушка с испугом, с болью, с отчаянием считала еле слышный, постепенно исчезающий пульс.
Не приходя в сознание, Веремеенко-старший умер у нее на руках.
Это была первая смерть на ее глазах, и ее медпункте.
Инна была потрясена. Ей хотелось тормошить, трясти, чтобы возвратить к жизни это легкое, бездыханное тело, вернуть его из небытия. Никогда не знала такого отчаяния.
В сознании собственного бессилия, сдерживая рыдания, вскочила, бросилась из комнаты. Поскорее отсюда выбежать, выплакаться где-нибуль наедине!.. Она была у двери, когда на пороге появился Виктор. Входил пошатываясь.
Лицо - полотно полотном. Неужели это он? Натолкнулась на глаза сомнамбулы, увидела перед собой незнакомого, посеревшего от ужаса человека, который в жалкой растерянности ловит разверстым ртом воздух, силится что-то сказать и не может... И эти мутные, рыбьи глаза! Будто лунатик, надвигался на Инну, неуверенно, слепо тянулся к ней рукою...
- Уйди! Убийца! - отпрянула она от него.- Ненавижу!
И, не помня себя, выскочила в дверь.
У Виктора взяли подписку о невыезде. Началось следствие. Мать развернула неожиданно бурную деятельность.
Отца уже не воскресишь, попытается спасти сына. Бегала по Кураевке, искала свидетелей, чтобы подтвердить ее версию: сын не виноват, отец сам попал под машину, сам потому что слепой...
Таких свидетелей Кураевка не дала: умеет она быть не только доброй, но и беспощадной. В ином случае могла бы взять на поруки, в ином, но не в этом...
Кольцо смыкалось, приятели, те, что находились в роковую минуту в его машине, точно сговорившись, отвернулись от Виктора, или, как он сам мрачно констатировал, "продали". Перед следователем дружно, отрепотированно твердили, что, были хоть и подвыпившими, пытались всетаки сдерживать Виктора, уговаривали не гнать, а тот летел как сумасшедший, недалеко от Дворца нажал еще сильное. Ну а тут откуда ни возьмись человек посреди дороги... руки протянул, что-то кричит, может, хотел остановить... "Отец! Отец!" успели все-таки крикнуть Виктору, а он якобы им через плечо: "Ничего, прорвемся!.."
В последний момент все-таки попытался свернуть в сторону, но было уже поздно...
Веремеенко-сын пока был оставлен на свободе. Однако свободой она для него уже не была. Несмотря на все материны старания, лжесвидетелей не удалось раздобыть и оправданий никаких не было это Виктор и сам теперь отлично понимал. Задавил отца Кураевка была единой в безграничном возмущении, в осуждении, в коллективном своем суровом приговоре, вынесенном ею еще до официального суда, раньше речей районного прокурора.
Может, только теперь дошел до парня весь ужас содеянного. Полдня простоял, посеревший, на сельском кладбище возле свежей отцовской могилы. И после этого уже нигде не появлялся в село.
Видели: старчески сутулясь, слоняется один по морскому берегу. Как-то в конце дня появился возле пляжей пионерлагеря, возле тех мест, где когда-то врезался в детей на мотоцикле. Пляж был безлюден, детей забрали в школы, лишь стайка местных мальчишек гоняла по берегу мяч.
Они рассказывали потом, что отцеубийца бродил, будто привидение, в самом деле будто лунатик. Остановившись, смотрел, как море гонит прибой, устилает берег пеной.
Сказал ребятишкам: "Буду купаться". Дети подивились:
в такую пору никто из кураевских уже не купается, а этот...
Не стал даже раздеваться. В чем был, в том и побрел в море: глубже, глубже, но пояс, по грудь, по шею. Затем поплыл (он хорошо плавает, до самого горизонта, бывало, заплывал). Вот и сейчас плыл и плыл, пока не скрылся за волнами... Решили ребятишки: дурачится парень заплыл тут а возвратится, выплывет где-нибудь в другом месте. Он и выплыл через три дня напротив хаты деда Коршака, сторожа рыбартели. Коршак первым его и заметил: думал, говорит, детский мяч загнало, ныряет между волнами.
Думал так, пока не прибило к берегу тот "мяч"... Это и был Веремоенко-младший. Старые рыбаки, повидавшие на споем вену немало происшествий, никогда еще не видели, чтобы утопленник был в такой вот странной позе: в воде стоял он в полный рост, в одежде, стоял, как полагалось бы стоять на земле, совершенно вертикально. Потому и голова на волнах казалась похожей на плывущий детский мяч
* * *
Овладел Ягнич судном, этой загадочной лайбой. Начальство оказывает ему всяческое содействие: нужны элек тросварщики бери, маляры пожалуйста, материалы выпишем, лишь бы дело шло.
Орионец и ночует теперь на судне. После первой ночи не захотел больше оставаться в пустующем пока втором корпусе. Пускай там домовые хозяйничают, а он будет на своем судне, тут ему привычнее. Целыми днями работает, колдует потихоньку над лайбой, которая под его рукой должна из гадкого утенка превратиться в белоснежного лебедя.
Девчатам со стройки не терпелось узнать, что же он там делает, этот орионсц, что там, секретничая, все прилаживает да перестраивает. Прилетит стайка любопытных ко всему штукатурщиц в заляпанных комбинезонах "разрешите па экскурсию", но Ягнич никого не пускает внутрь, держит дело свое в тайне. Даже прораба, хитроокого толстяка в резиновых сапогах, мастер не очень посвящает в свои корабельные хлопоты: пусть он в своем доле и знаток, но в этом - как медведь-звездочет... Лишь ближайшие помощники неразлучны с Ягпичем целые дни: Оксенворховинец да еще несколько энтузиастов, выделенных старому моряку в подмастерья. По его указанию они беспощадно потрошат судно, выбрасывают его внутрен ности, потому что все тут должно заиграть по-новому, все должно быть "доведено до фантастики", как говорит гуцул.
Степенная уверенность, солидность, властность вновь явственно обозначились в повадках орионца. Да и как же иначе! Был списанным вроде в тираж, а теперь вот старший консультант, лицо почти засекреченное. Держится так, будто более важного объекта, чем его лайба, на строительстве нет. Порой видят его и в корпусах, где ведутся работы, присматривается, принюхивается ко всему, вопросами донимает, кое-кто начинает даже ворчать: еще один народный контроль... Когда руководство в отъезде (а это бывает нередко, дел да совещаний бесчисленное множество), Ягничу хочешь не хочешь приходится иметь дело с товарищем Балабушным, прорабом. Это стреляный воробей, любит подстегивать, то и дело напоминает: темп давайте, темп, старина, поменьше выдумок, сроки подпирают...
Орионец на это отвечает с олимпийским спокойствием:
- Нас подгонять не нужно. Лучше проследите, чтобы с материалами не было перебоев. А мы свое дело сделаем в срок: слов на ветер не бросаем.
- Я вас не гоню, вы меня поймите правильно,- тотчас же поворачивается на сто восемьдесят градусов Балабушный,- с нашей стороны полнейшее вам доверие, Андрон Гурьевич... И о материалах заботимся... Уже нам отправили пластик, говорят, гедеэровский, белоснежный, просто чудо, хотя и дороговат...
- Для шахтеров не жаль,- говорит Ягнич и, вынув из кармана бумажку, начинает неторопливо высчитывать, чего и сколько ему еще понадобится для работы.
В обеденный перерыв на стройке наступает штиль.
Затихает грохот машин, рабочий люд устремляется в тень, кто перекусывает, кто газету читает, и никто не видит, как па территории появляется тот, которого нужно было бы встретить со всем служебным почтением. Не обнаружив в штабном вагончике никого, прибывший широким шагом направляется к Ягничу, который и в это время, по обыкновению, стоит как вахтенный возле своей лайбы. Наверное, "высокий гость" в своей озабоченности принял орионца за сторожа, потому что, не здороваясь, обратился к старику довольно строго:
- Где начальство?
- На обед поехало. Начальство тоже не святым духом питается.
- Ну а кто же сейчас тут старший?
- А я вот и старший.
Приезжий оглядывает старика с явным сомнением, по его лицу пробегает гримаса неудовольствия. Чувствуется, что он имеет право на такую гримасу,важная, видать, птица. Грузный, лицо, притененпое шляпой, по цвету какое-то глиняное, одутловатое. Еще, видно, на курорте но был, настоящего солнца не видел.
- Вы... действительно старший?
- Сказал же... А вот вы, позвольте, кто будете? - полюбопытствовал, в свою очередь, Ягнич.
- Из министерства,- небрежно бросил приезжий, не считая нужным уточнять, из какого именно: из того, которое заказывает, или из того, которое строит. Л впрочем, и для Ягнича это не очень существенно. Важно, что есть наконец к кому обратиться, обтолковать кой-какие дела, которые с прорабом не обтолкуешь...
- Вот вы как раз мне и нужны.
- Я? Вам? - глиняное лицо морщится в иронической ухмылке.
- Только внимательно слушайте, если уж вы к делу причастны... Это, наверное, вы тут корпуса привязывали?
Корпус номер один под каким градусом стоит? Красный уголок и половина комнат - куда у вас окнами смотрят?
- А куда? - Важного товарища это, видно, заинтересовало.
- В степь, под нордовые ветры! Утром встанет шахтор - не увидит, как и солнце всходит. Приехал на море полюбоваться, а вы его к морю спиной, к солнцу затылком...
- С моря, с солнечной стороны, ведь припекать будет.
Да и море, если разобраться, оно шахтеру, извините, до лампочки... Ему прежде всего отоспаться бы здесь после трудов праведных... Калорийное питание, домино да бильярд - это ему подай, а не восход солнца. Комфортом должны обеспечить прежде всего...
- То-то вы и позаботились! Столовую планируете на две смены, на ногах придется ждать очереди, торчать у кого-то за плечами... А в корпусах? На весь этаж один туалет, да и тот в самом конце коридора! Ничего себе комфорт.
Ночная пробежечка рысью по коридору п кальсонах...
Приезжий даже носом повел от такого натурализма.
- Тут, возможно, мы чего-то и недодумали.
- А кто же за вас будет додумывать? Для чего поставлены?
Приезжий вдруг ощетинился:
- Да что вы мне здесь экзамен устраиваете? Кто вам дал право так со мной разговаривать? Собственно, кто вы такой?
- Рабочий класс я, вот кто.- Ягнич сощурился, только маленькие, колючие глазки посверкивали из-под бровей.- Скоро сорок лет как на море в этом самом рабочем чине-звании!..
В этот момент подбежал откуда-то прораб, запыхавшийся, испуганный. Юлой завертелся возле министерского представителя, принялся извиняться, подхватил, повел показывать стройплощадку. А тут как раз и начальник строительства подкатил. И первый разговор, состоявшийся между ними, касался Ягничевой персоны.
- Что это у вас за старик? - кивнул приезжий в сторону орионца.Ядовитый какой-то дед!
- Это наш дед,- извинительно улыбнулся начальник строительства.- Да и не совсем он чтобы уж дед... Точнее сказать бы, человек зрелого возраста, мастер...
- Критикан какой-то... Вот такие как раз анонимками и засыпают разные инстанции.
- Этого за нашим не водится. А что правду в глаза скажет - такая уж натура.
- Отпустили бы вы его на заслуженный отдых... По собственному желанию, а?
- Да можно бы! Только нам без него ну никак, Степан Петрович... Позарез нужен.
- Смотрите. Вам виднее. Только чтоб потом но плакались, когда в "Правду" про комплекс накалякает. Про ваши неполадки...
Начальник строительства заверил, что до этого дело не дойдет.
А Ягнич том временем уже стоял спиной к ним, лицом к морю, к лайбе.
После работы он имеет привычку пройтись вдоль берега, посмотреть, что море выбрасывает. Трудится оно без устали. То выбросит тебе черную купу морской травы - камки со слизистыми водорослями, то медузу, то кучу ракушек-мидий, то чье-то разъеденное солью трикотажное тряпье... Белые чайки проносятся над берегом, над Ягничем. Иногда промелькнет в воспоминаниях что-то давнишнее. Прибой, сверкающий у ног. Камни, поседевшие от морской соли. И ты на них, молодой, с кем-то в обнимку сидишь... Неужели все это ушло и никогда не вернется к тебе, в эту действительность, к этим птицам и этим дням, к звездным кураовским ночам?
Прогуливаясь, Ягнич доходит иногда до Коршаковой хаты. Одна стоит, на отшибе, среди песчаных дюн, возле причала рыбацкой бригады. Кролики бегают, утки да гуси кучами снега белеют в бурьянах. Рыбачьи снасти сушатся, развешанные на кольях. А возле хаты сам дед Коршак чтото починяет, налаживает сеть либо просто сидит в раздумье, отдыхает.
- Ну как, дедушка, ловятся шпионы?
- Что-то ни шпионов, ни тюльки...
С погранзаставой сторож в контакте, имеет даже медаль "За охрану государственных границ". Наверное, сто лет этому Коршаку: еще Ягнич мальчишкой был, а Коршак уже ходил по Кураевке в островерхой буденовке, делил землю да нагонял своими усищами страхи на мировой капитал. Давно стал стариком, в одиночестве живет, трудится, как прежде... Ягничу бросилось в глаза, как он изменился: зарос, залохматился, седые патлы веревочкой через лоб перевязаны, чтобы на глаза не падали. Иной раз, бывает, расщедрится. Пойдет не спеша, снимет несколько вяленых рыбин, что под крышей висят, нанизанные на жилку, поднесет тебе, угощая:
- Бери, Андрон, полакомимся.
- Не скучаете тут по людям, Иваныч?
- Да когда как... По ночам, вот как расшумится море, то, известное дело, лезут всякие мысли... Расплодилось люду, машины кругом урчат. Когда-то было в степи: этот чабан под одним небом, а тот - под другим, полдня шагай, пока от коша до коша доберешься... А нынче распахали все, заполонили как есть побережье.
- Для добрых людей земли хватит.
- Так-то оно так. Только между добрыми попадаются и хищники двуногие пропади они пропадом... В прошлом году откуда-то объявились, дельфинов подушили в сетках, ночью потом вытрусили их на косе,- Ягнича передернуло, как от боли, но Коршак не заметил этого.- И знают же, наверное, что дельфин, если запутается под водой в сетке, то ему конец, долго без воздуха не выживет, он ведь - как получеловек. Говорят, когда его тащат на берег опутанного сетками, он, словно дитя, плачет... Да кто же вы такие, душегубы?
- Думалось, после войны таких жестоких уже не будет... И сыт ведь, а жесток - почему?
Поговорят, а иной раз просто помолчат вместо, и снова пошагает Ягпич вразвалку вдоль побережья к комплексу.
На полпути, где на углаженном волной песке валяется выброшенное морем черное, будто обгоревшее, бревно из каких-то, возможно, кавказских, лесов, орионец остановится, сделает привал. Бревно кто-то выволок на песчаный пригорок, который по-здешнему называется джума. По вечерам послушает море, которое плещется у его ног, сычит волной, как электросварка. Если заглянуть в это время моряку в глаза, маленькие, острые лезвия, в них пе приметишь ни радости, ни грусти - лишь незримо живет в них тяжкая застылость мысли, сосредоточенной, устоявшейся, обращенной куда-то вон в ту синь и даль. И в такие тягучевязкие, как бы полуостановившиеся минуты, когда, кажется, и само время застыло, не движется, человек о чем-то все думает, не может не думать. О чем же?
Однажды сидел вот так в предвечерье на этом узловатом бревне и почему-то вдруг вспомнил с необычайной яркостью о бое быков - видел когда-то в молодости такое зрелище. Один раз видел и больше не захотел, не для него развлечение. Всем сердцем был на стороне того выращенного в темноте стойла черного красавца, что вылетел на арену, ослепленный солнцем, и в дикой ярости уже искал - с кем бы сразиться. Отродясь, видимо, не знал он страха, не ведал, что это такое, лишь отвага бушевала в нем.
Все для него сливалось в слепящем солнце - трибуны и те, которые дразнили, и хотя все, решительно все было против него, было сплошь враждебным, он не собирался отступать, этот благородный рыцарь корриды. Готов был биться со всеми, принять даже неравный бой, готов был, казалось, пронзить рогами самое солнце!
Чайка своим пронзительным, хватающим за душу криком вывела Ягнича из задумчивости. Оглянулся: по берегу от комплекса кто-то шагает молодо, движется легкая чья-то фигурка в красном свитере, в брюках, которые теперь носят осе, без различия пола,- сразу и не поймешь: хлопец идет или дивчина... Вот ближе, ближе вдоль обрывчика, где тропинка еще нс охвачена прибоем... Инка!
Не улыбнулась даже. Сдержанный, тоскующий взгляд.
В скупом свете вечерних сумерек пепельно-серые тени легли под глазами.
- Как ты меня нашла?
- А мне на комплексе сказали: туда иди, кажется, это он, Ягнич ваш, сидит на джуме.
Тяжко было ему смотреть на племянницу. Исхудала, осунулась. Глаза, которые недавно были полны отблесками счастья и веселья, потускнели, налились до краев темной горечью. Однако о своем пережитом девушка не стала говорить.
- Вот компот вам принесла,- поставила на песок размалеванный термос.- С урюком...
- Спасибо. Садись, дочка.
Примостилась рядом, на краешке бревна, веточку полыни непроизвольно крутила в руке. Ягнич способен был понять такое состояние, когда человек томится от горя и тоски, чувствовал, как безысходная ос боль какими-то токами-волнами переливалась и в его сердце. Не стал утешать, хотя, может, и следовало бы ей сказать, что стоит ли так убиваться о человеке, который родному отцу - пусть невольно - жизнь укоротил, о том, кого собственная совесть казнила, свершив над ним свой высший суд. Чем тут утешить? Видно, нету на свете таких слов-лекарств, чтобы можно было к душевным ранам приложить, в один миг снять боль девичьей тоски... Заметил слезу, блеснувшую в глазах у племянницы, прикоснулся рукой к ее плечу, молвил тихо:
- Не плачь, доченька.
- Я не плачу. Только почему же это у меня... вот так?..
- Каждый человек, Инна, может осиротеть, стать одиноким. И все же падать духом он и тогда не имеет права.
Человеку, бывает, придает силу и одиночество.
И снова молчали, вдыхая терпкий запах моря, сухой воздух степной. Сопровождали глазами чайку, которая все время кружилась перед ними, роняла в вечернюю сумеречь жалобные клики, то отдаляясь, то снова приближаясь.
Море все больше погружалось в темноту.
И казалось, без всякой связи Ягнич вдруг начал рассказывать девушке про Стромболи. Есть такой постоянно действующий вулкан - Стромболи, моряки называют его "маяк Средиземного моря". Как бы ни было темно вокруг, а он из ночи в ночь все рдеет в облаках, в любую бурю небо, раскаленное докрасна, пульсируя, отсвечивает над ним.
Надежный ориентир. Годы проходят, корабли меняют облик, а он все рдеет и рдеет... Может, где-то там, на виду стромболиевского зарева, и "Орион" сейчас прокладывает свой курс...
- Кто о чем, а я о своем... Ты уж извини... И не поддавайся, доченька, тоске-печали: у тебя молодость, ты еще найдешь свою судьбу... Ну, кажется, нам пора...
Они встали, вышли на вьющуюся по-над обрывом тропинку. Впереди комплекс уже мерцал первыми вечерними огнями. Шли молча, погрузившись в свои мысли, медленно удаляясь от черного бревна, на котором только что сидели; вот оно и растаяло в тенях, и расплылся в сумерках песчаный холм - эта поросшая горькой полынью кураевская дюна-джума.
* * *
Зимой в Кураевке свирепствовал "Гонконг".
Эпидемия гриппа не миновала и это отдаленное от городов побережье. Радио приносило тревожные вести, передавало, что эта беда повсеместная. В Риме, в Лондоне, в Париже больницы переполнены, закрываются школы, люди умирают тысячами.
Инна была в отчаянии: нет еще против "Гонконга"
достаточно эффективной сыворотки. В лабораториях мира обнаруживают все новые и новые разновидности вируса.
Возбудители страшной болезни, которых еще. вчера не было, сегодня распространяются молниеносно, с грозной неотвратимостью, с коварной загадочностью. Вирусологи многих стран бьются над тайной этого зла, целые институты работают, ищут, однако радикальное средство защиты пока еще никто нс предложил. Приходится довольствоваться давно известными советами, простейшими средствами, которые хоть, кажется, и дают облегчение, все же не убивают вирус полностью, он разгуливает в крови, пока организм сам его не переборет. Бегала Инна на вызовы по домам, видела односельчан, которые лежат целыми семьями, врачевала младенцев, полыхающих от жара. Детей было особенно жалко, они переносят болезнь тяжелее взрослых.
Делала уколы, раздавала таблетки, хотя тут же и предостерегала, чтобы не злоупотребляли химией, лучше народные средства: калина, малина, побольше питья с липовым медом. А вирус тем временем, зловеще ухмыляясь, делает свое, укладывает вповалку все новые и новые жертвы...
К тому же беда с этими кураевскими пациентами: совершенно небрежно относятся к ее предписаниям, в особенности крутоплочие крепыши-механизаторы, они не считают грипп серьезной болезнью, насморк, дескать, всегда был на своте. Только что метался в жару, а чуточку спала температура, полегчало малость - цигарку в зубы и в мастерскую. А "Гонконгу" только того и подай: хватает героя вторично, выматывает с еще большей свирепостью - были случаи весьма тяжелых осложнений.
Однажды в медпункт явился Чередниченко (он отгрипповал одним из первых, во время совещания где-то прихватил, ведь там чихают со всех сторон), пожелал справиться у своей медички о количестве заболеваний в Кураевке и о том, когда можно все-таки ожидать спада этой трижды клятой эпидемии. Посередь беседы Савва Данилович вдруг встал, подошел к Инне:
- Что-то ты больно раскраснелась, медичка, и глаза твои мне не нравятся,- и прикоснулся ладонью к ее лбу.- О, да ты и сама в огне! Других поучаешь, а сама на ногах решила перенести? Не нужно нам такое геройство.
И в тот же день Инну сменила Варвара Филипповна (она отгрипповала одновременно с мужем, как он говорил, синхронно). Инне был строжайше предписан постельный режим.
Лежала дома в жару, когда подруга-почтальонша принесла ей письмо. Археолог подал весточку из... Читтагонга!
Это же ваша, девоньки, золотая Бепгалия... Призванный в армию, попал на флот и вот теперь очутился у вод Бенгальского залива, расчищает фарватер, который весь завален, застопорен потопленными судами. Задача наших моряков - открыть проход в порт, в так называемые Ворота Жизни... Опыт аквалангиста вон в какой дали пригодился ему! Работать приходится в невероятно сложных условиях тропиков, хуже всего то, что температуры высокие и в воде, где работаешь, никакой видимости, сплошная муть: реки наносят много ила... Вот так он там живет, кует мировую солидарность, "среди надежд и жизни", как писала когдато эллинка Теодора... А то, о чем он говорил Инне, там, у стен крепости, все остается в силе, он хочет, чтобы она знала об этом... Любил и любит и но скрывает этого, кричит об этом из своего скафандра сквозь все мутные воды тропиков!.. Будто из другого, из ирреального мира донесся до Инны этот голос. Будто где-то за крутыми перевалами осталась Овидиева крепость, и лунная мерцающая дорожка в море, и этот археолог с его жаркими юношескими признаниями... Тут дождь со снегом или снег с дождем, а он в своих тропиках изнемогает от зноя, словно чудище какоенибудь доисторическое на ощупь пробирается в своем водолазном костюме в непроглядной водяной мути, среди жутких нагромождений чужих незнакомых кораблей. Все это потустороннее, иллюзорное плывет, наплывает на ее глаза, серым туманом и гриппозной липкой желтизной заволакивается свет, и сама она уже погружается в какието тяжелые, болотные, засасывающие воды тропиков...
В иные минуты, когда больную одолевает полусон, мерещится ей странная рептилийка, похожая па ящерицу, вся полупрозрачная, даже внутренности видны в ней. Бронтозавр в миниатюре. Насторожившись, сидит это странное существо на шифоньере, где старые журналы сложены стопкой, и смотрит оттуда, как ты бьешься в горячке. Такая же, как и та, загадочная, что наблюдала за Верой Константиновной в палатке Красного Креста. Не знаешь, ядовита или нет и как поведет она себя в следующую секунду...
А потом она и сама ужо там, откуда явилось это ползучее, призрачное существо, откуда пришло ей неожиданное письмо... Пылая в жару, раздает кому-то одеяла Красного Креста и сгущенное молоко с сахаром, готовит какие-то микстуры маленьким бенгалятам, а тучи москитов висят над головой и так жарко, что Инна задыхается, пытаясь сорвать с лица противомоскитную сетку... Душно, муторно, желтеет свет, и голос чей-то едва пробивается сквозь лыбкую горячую трясину... За время болезни в полубреду не раз Инне - сквозь вполне реальный, пролетающий за окном кураевский снег с дождем мерещился тропический Читтагонг, и торчащие из воды полузатопленные мачты, и туманный образ человека, далекого и верного, что часами странствует в скафандре по дну залива, сродь акул, осьминогов, ощупывает, исследует затонувшие судна, уже покрывшиеся илом, ракушками и какими-то похожими на гадюк водорослями...
У Чередниченко во время эпидемии хлопот еще прибавилось. Людей валит, а дело не ждет. Хоть и зима, однако поля держатся под постоянным надзором, чуть ли не каждый день председатель и сам выезжает, и агрономов с бригадирами гоняет, чтобы наблюдали за состоянием озимых хлебов, чтобы все время были начеку. Делались разные измерения, брались пробы, ставились диагнозы, тщательно определялись площади, которым прежде всего надлежало давать подкормку. Кураевка жадно ловила по радио погодные сводки. Когда метеорологи обещали на сегодня облачность, ветер с дождем и снегом, то земледельцы воспринимали это как подарок, бухгалтерия оживлялась, а Чередниченко смеялся в своем кабинете, радуясь как малое дитя.
- Что для других слякоть, для нас это манна небесная, ха-ха-ха! грохотал он на все правление.
Незнакомый радиодиктор, разумеется, не слыхал этого смеха, а потому и не догадывался, что обещанный им "дождь со снегом" или "снег с дождем" для кого-то может быть истинной радостью. Знай он про то, не окрашивал бы свой голос в грустные, как бы извинительные тона. Это чаще всего случается с дикторшами, весьма нежными и чувствительными радиосуществами. Один из передающих подобные сводки особенно старался, "дождь и снег"
каждый раз произносил скороговоркой, явно подпуская наигранной, фальшивой бодрости, пасмурную погоду и сплошную облачность преподносил так, словно бы речь шла о самом красном, солнечном дне. Усердия этого радиободрячка искренне потешали Чередниченко:
- Ишь как напевает, этот областной приукрашиватель действительности!..
Кроме всех других хлопот, Чередниченко еще одна идея нс давала покоя: загорелся мыслью поставить весной в Кураевко памятник плугу. Тому старому, еще комбедовскому, которым когда-то была проложена первая коллективная борозда через кураевские поля. Поскольку же плуга такой марки в Кураевке не сохранилось, председатель распорядился искать его повсюду, расспросить у соседей, переворошить все и вся, но найти во что бы то ни стало.
- Возведем пьедестал на видном месте, вон, может, там, на скифском кургане, и поднимем его, наш первый, однолемешный, на надлежащую высоту,разжигал он себя и своих единомышленников.- Танки на пьедесталах стоят, и тачанки, и "катюши" - это все, конечно, здорово, а плуг, он разве не заслужил подобной чести?!
Итак, други мои, приезжайте через какое-то время в Кураевку, и вы увидите памятник плугу - первый, пожалуй, на планете...
Зима - это зима: каждый стебелек степной поблек, сник, почти никакой жизни наверху. Только там, во мраке черноземов, полно кореньев, переплелись и аврорины, и тюльпановые, и старые, и молодые... Живут только одни они - корни: узлы и узелки затаенной жизни. Чередниченко хотелось бы иметь такой рентген, чтобы просветить насквозь черноземные пласты и своими глазами увидеть :)TII молчаливые и мудрые переплетения, с которых все ведь начинается, вес - и цвет и колос...
Поля радовали, состояние озимых было отменным.
Зеленя на всех площадях живые, нигде не "вымокли, нигде нс порвало корней лютыми морозам-и - их вообще не было, морозов. А радио и дальше день за днем обещает как раз то, что нужно: то снег с дождем, то дождь со снегом! Набирают жадно, пьют щедрую влагу черноземы, и даже в такую нору года кустятся под мокрыми снегами, густо зеленеют хорошо укоренившиеся хлеба. Выйдет Чередниченко к посевам, встанет среди ноля и, наклонившись, глядит-любуется, как даже морозным утром зеленый росточек отважно пробивается сквозь суховатый снег,- это ли не чудо! Зеленое шильце высунулось, улыбается, образовав вокруг себя кругленькую крохотную полынью... Стебелек живет, согретый каким-то невидимым теплом, холод снега отступил от него, росточек словно бы создал тут свои микроклимат.
Невероятно, как это он умудрился проклюнуть толстый панцирь зимы, пробиться из небытия. Да, сама сила жизни зеленеет вокруг вперемежку со снегами, и как только солнце, встап в зенит, слизнет с полей своим горячим языком-лучом снежную кашу,- закурятся поля теплым паром, скажут всему живому и сущему: расти! Повернет на весну, солнце все чаще будет выглядывать из-за туч, пригреет поля какой-нибудь час или два, а уж откуда-то сверху, от самого, кажется, солнца, польется на землю малиновый голосок - это смельчак-жавороненок рискнул остаться в родимой степи на зиму, не улетел в Замбию и теперь первым встречает свою голубеющую весну.
- Давай-давай, наяривай! - щурясь на солнце, крикнет Чередниченко невидимому запевале.- Тебя-то нам для полной гармонии и не хватает!
День будет становиться все длиннее, нальется светом, и наступит наконец пора, когда от края и до края засверкают кураевские небеса, когда, на великую радость сеятеля, окажется, что в этом году ничто не вымокло и не вымерзло, пересева не будет, поля дружно зеленеют-переливаются, и вот уже веселым пламенем заполыхали красные цветы в заповедной степи: это цветут до самого моря! - неумирающие скифские тюльпаны.
* * *
Шахтеры, которые должны были прибыть сюда па отдых, представлялись Тасе-штукатурщице (тоже Ягничевой родственнице, хотя и далекой) людьми почти мифическими. Великаны, гиганты. Труд, который они свершают, такой, что, наверное, тяжелее его сейчас нет на свете. Гдето там, в глубинах земли, в темных ее недрах, на километры протянулись их подземные дороги-тоннели. Иной мир, мир отваги и битвы повседневной. Чтобы там выдерживать, нужно иметь особую натуру, такую, скажем, ну, как...
у этого Ягнича Андрона Гурьевича.
И когда в не совсем еще завершенном профилактории появился весной первый шахтер, прибывший по профсоюзной путевке, Тася была поражена тем, что он и в самом деле чем-то походил на Ягнича-орионца: степенной ли сдержанностью, неторопливой ли походкой или этой своей плотной, словно бы спрессованной силой, запас которой еще не весь, видно, иссяк; чуялась эта силища в призоми стой кряжистой фигуре.
- Так это вы... вы оттуда? - указав рукой на землю, девушка с любопытством разглядывала прибывшего, его изборожденное глубокими морщинами лицо с въевшейся угольной пылью.- И не страшно вам на той глубине?
- Привычные мы, дочка... Ко всему привыкает человек. Нужно же кому-то рубить уголек... Год рубим, и десять, и двадцать... А сверху над нами степь ковылем колышется да воронцами цветет, табуны коней бегают, потому что как раз над нашими штреками конезавод. Молодняк выгуливается..
Слышно, как кони топают?
- Кони, солнце и цветы - это где-то далеко, девушка, это - как на небе... А близко, над головой, темная порода иногда потрескивает.
- Ужас!
Шахтер улыбнулся. Девчатам-строителям, окружившим шахтера, хотелось знать, как он находит их работу, может, обнаружил какие дефекты, но гость не расположен был с ходу критиковать; видно, был из людей великодушных, не "наводил критику", а, напротив, похвалил девчат:
постарались, мол, такие светлые, высокие корпуса возвели на голом пустыре. Осматриваясь, увидел мозаику на фронтоне первого корпуса: шахтерская детвора встречает цветаMii молодых забойщиков в робах. Сказал, что есть правда жизни.
- Будет еще и бассейн для вас, и кафе с музыкой, с современными танцами...
- Танцы-это как раз для меня,-усмехнулся старый шахтер,- потому как давненько я не отплясывал...
В последующие дни стали прибывать новые партии отдыхающих, были среди них не только шахтеры пожилого возраста со своими давними профессиональными силикозами, но и такие, которым только дай кий в руки,, они и про обед не вспомнят, целый день будут гонять шары по бильярдному столу. Спросит жена, когда возвратится такой домой, какое же море там... а он и моря не видал: одни лишь кии, шары да лузы мельтешат перед глазами...
Ягнич как-то сразу сблизился с первым шахтером.
Рабочие люди, они поняли друг друга с полуслова, посредника им не требовалось, потому что между людьми такого склада и опыта сама жизнь становится посредником. Лайба шахтера заинтересовала. Собственно, от старой лайбы теперь тут мало что осталось. За эту рабочую зиму судно подросло, выпрямило свои борта-плечи, как бы поднялось над самим собой, обрело иные, более плавные, обтекаемые формы, являло теперь собой вид чего-то очень небуднично го. Давно ли было почти утилем и вот воскресло, как феникс из пепла!-Все обшито красным (или под него имитированным) деревом, оснащено пусть условными, но все же орионовскими снастями и колесом-рулем наверху, пушками, смело торчащими из бортов во все стороны, гроздьями покрашенных в черное якорных цепей... Есть на что поглядеть. Своеобразной душой судна была мифическая вырезанная из белого явора русалка-нимфа (Оксенова работа), устремленная лицом к морю, к ветрам. Русалка на носу корабля в своем порыве чем-то напоминала летящую ласточку - создавалось впечатление, будто она вылетает из груди корабля, лишь на миг застыла в полете, вся в устремлении вперед. И самое судно словно бы затаило в себе движение, неукротимую энергию: кажется, вот-вот сдвинется с места со всеми своими якорями и русалкой и ринется в море навстречу невидимым бурунам... Нет, не узнали бы рыбкомбинатовские хозяйственники свою списанную на металлолом промысловую единицу, которую так преобразила, одела в дивные праздничные одежды Ягниче ва фантазия.
Новый друг орионца, шахтер, чей штрек где-то там, под заповедной степью, под конезаводом, хоть и не считал себя авторитетом в морском дело, однако же сразу оценил, какой немалый объем работы был тут выполнен, каких изобретательных усилий стоило, чтобы, начав почти с нуля, привести в исполнение замысел, продиктованпыи новым назначением судна. Сказать честно, мало кто из строителей представлял, какой облик обретет старая лайба после перестройки. Собственно, образ ее каждому виделся на свой лад: начальнику строительства она представлялась так, прорабу этак, а Ягнич уже тогда, вероятно, видел в своем будущем детище нечто свое, сокровенное, только его фантазии доступное... Видел в целом, а каким оно предстанет в деталях и как примут его другие, вызовет ли восторг или, может, насмешки и осуждение - попробуй угадай наперед! И вот только теперь открывается людям твое заветное.
Пускай не столь уж совершенное, но берег украсило. Мачты, увешанные снастями, стремительно рвутся вверх. Ле сенки канатные поднимаются до их верхушек. На носу и на корме фонари старинной формы из черного металла, под такими, может быть, в давние времена шли в океан, в неизвестность каравеллы среди разбушевавшихся штормовых ночей. Сбоку судна трап, поручни его из толстого манильского каната тоже Ягпичева придумка.
Посторонних сюда Ягнич пока не пускает (завершаются отделочные работы), однако у шахтера пропуска спрашивать не стал, с морским гостеприимством пригласил его ступить на судно, хотя тут, говорил ему, еще не совсем прибрано, не все доведено до полного ажура.
Только, чур! - предупредил он шахтера,- про болезни на судне ни слова. Есть такое неписаное правило моряков: разговоры о всяких болезнях оставляй на суше...
У нас, шахтеров, тоже немало своих разных примет... Где опасность - там и приметы...
При первом осмотре Ягпич совсем непредвиденно оконфузился: в одном из закоулков судна, на узловатом коврике, который собственноручно мастер связал из обрезков каната,- куча объедков! Огрызки колбасы, клочки газет, консервные банки с недоеденной салакой... Шахтер, правда, пиче.го не сказал, человек вежливый, но все-таки заметил и этого было достаточно, чтобы Ягнич чуть не сгорел от стыда.
Кандыбонко сюда! - в ярости крикнул он в глубину судна.
Появился хлопец в комбинезоне, ладненький такой, аккуратный с лицом простодушным, чуток, может, насмешливым.
По вашему вызову прибыл! - и даже изобразил рукой в воздухе бублик, то есть попытался козырнуть.
Твои объедки?
- Салака эта? А что же прикажите нам есть? Рыбца нету, осетрины тоже, а об икре и говорить нечего: пища богов, деликатес для избранных!..
- Убери, а не болтай, сдерживая ярость, буркнул Ягнич. До последней крохи все подбери!.. Так напакостить на судне... Недаром я собирался тебя, разгильдяя еще три дня назад списать.
Парень переминался с ноги на ногу, не спешил убирать объедки, надеясь, видимо, что бурю удастся утихомирить, но под неотступным требовательным взглядом старика всетаки принялся нехотя сгребать в газету остатки своего пиршества.
- Теперь куда прикажете? спросил насмешливо, кивнув на собранное.
Ягнича это еще больше обозлило.
Ты еще спрашиваешь? Унеси подальше! И сам уматывай туда же, чтобы глаза мои тебя не видели!.. Чтобы ноги твоей больше тут не было!
Пошел-побрел парень со своей ношей. Хоть он и послушался, однако настроение мастеру изрядно подпортил.
Старик разволновался, дышал часто, воздух захватывал с каким-то сопением, так что шахтеру пришлось даже успокаивать его:
- Но реагируйте вы так... Если на все обращать внимание - нервов не хватит...
- Видал, икры ему не хватает,- не мог угомониться Ягнич. А почему се нет? Из-за таких, как оно, и нет...
Когда Ягнич прибегает к неопределенной форме "оно", то это в его устах всегда означает крайнюю степень презрения.- Этот па судне мусорную свалку устроил, а другой, точно такой же, в море нечистоты спускает...
Или облако доломитной пыли выбросит над поселком, а она людям глаза выедает,-сдержанно добавил шахтер. Потом окажется, что в той зоне, где эта пыль оседает, почва теряет способность родить. И стекла на жнах от этой гадости не отчистишь каждый год приходится менять тысячи квадратных метров стекла...
Не скоро теперь Ягнич обретет спокойное, ровное расположение духа. Долго еще будет сидеть в его печенках этот Кандыбенко. Для него, оболтуса, ты, конечно, смешон, помешался-де на своих морских причудах моряк поза прошлогодний... И таких учить? Для таких столько стараться?
Шахтер, вот кто. оказывается, мог по достоинству оценить его труд, длившийся несколько месяцев! Всюду дерево, медь и латунь, и все нестандартное, нештампованное, и по большей части ручная работа, выполненная мастером. Только поахнвал да причмокивал от удивления шахтерский контроль, осматривая вязанные из каната коврики, прочные, из дубового дерева изготовленные сто лики, а возле них вместо стульев нарезаны из сплошного дуба кругляки (все годовые кольца можешь на них разглядеть), по углам лоснятся бочки, опять же дубовые (думайте, что они с ромом), на их округлостях вырезаны гроздья виноградные и весело скалятся такие же резные львиные пасти. Иллюминаторы из разноцветного стекла, будто витражи, создают необычное, фантастическое освещение, так и кажется, что попал в какой-то замок, а для ночи над головой опять-таки кованные из черного металла узорчатые фонари на старинный лад. Но самая большая тут гордость Ягнича - корабельная рында-колокол, настоящая, без подделки... Все на месте, все подогнано как нужно, и главное - чувствуется, что все это делалось с любовью, с великим тщанием. Осматривали реконструированный корабль внимательно, ничего не пропуская, пока наконец, выбравшись из лабиринтов судна, не очутились наверху, у рулевого колеса.
- Попробуйте, если хотите,- предложил Ягнич шахтеру.- Руль тоже настоящий, с корабля. Тут никакой подделки.
Судя по всему, руль этот познакомился со множеством рук - весь аж блестит, отполированный чьими-то трудовыми мозолистыми ладонями.
- Дело даже не в том, настоящий или под настоящий,- шахтер положил тяжелые свои руки на руль и застыл в задумчивости.- Главное, что есть у человека что-то дорогое в душе. Ну, как говорят, заветное...
И оба, приумолкнув, невольно засмотрелись на море, где в блеске солнца перед глазами одного засветился весенний ковыль над кряжами породы, а у другого - в далекой мгле белым облаком выступал высокий, наполненный ветром барк.
* * *
Не только Ягничу нужен был "Орион", оказывается, и на судне ощущалось его, Ягнича, отсутствие. Нет-нет да и отзовется тут его отлетевший дух, отзовется даже сейчас, когда этот чародей парусов, верный наставник навсегда исчез, растворился в знойных морях кураевской пылищи.
Где он там зацепился, старый ведун, где осел на закате дней своих? Чабаном стал, с герлыгой бродит где-то по степи? Дело хорошее, однако же... Не заболел ли, не подкосила ли его окончательно эта отставка? Всякий знает, какая тоска и неприкаянность наваливаются на человека в такомто положении. Не у каждого хватает сил, чтобы долго нести такой груз... Прикованный к степям, обдуваемый иными ветрами, какие он там теперь вяжет узлы?
Нет-нет да и зайдет на паруснике об этом речь. На весенние ходовые испытания вышел "Орион". Пока что почти дома, совершает маневры вблизи своих берегов, а впереди - ответственный далекий рейс, который будет длиться несколько месяцев, так называемый рейс престижа. Далеко пойдут, далеко понесет "Орион" красный цвет родных берегов, гордое знамя своей Отчизны! Курсантов для рейса отбирают из нескольких мореходок, шансы попасть имеют лишь те, кто более всего отвечает требованиям;
"Орион" ждет хлопцев крепких и выносливых, таких, что и там, куда они проложат курс, своим безукоризненным внешним видом, своей культурой и приветливостью будут вызывать восторг (найдутся, впрочем, в чужих портах и такие, кто будет сеять недоверие, пуская слухи, что, дескать, вовсе это не курсанты, а переодетые в курсантскую форму кадровые военные моряки - одни лишь старшины да мичманы).
Для нового контингента курсантов, которые вступят под паруса "Ориона", Ягнич, конечно, тоже будет существовать, но существовать больше в виде некой абстракции, потому что застанут они на "Орионе" только связанную с ним легенду, только отблеск его долгого здесь пребывания. Стожильный морской волк, ревностный хранитель традиций, будет он для них фигурой почти сказочной, будет выступать перед ними не столько уж в героических, сколько в смешных и курьезных ситуациях, одним словом, будет существом полумифическим. Море в конце концов видало таких во все времена, под парусами разных эпох. Натура чудаковатая, крутая, самолюбивая, он, однако, и для новых экипажей будет чем-то необходим, будет еще долго незримо жить на "Орионе" как определенный символ, как неразрушимая, стабильная сила, напрочно привязывающая сердце человеческое к морю, к его полной опасностей нелегкой и волшебной жизни.
Для тех же, с кем Ягнича-мастера связывали годы совместных плаваний, он то и дело оживал, возникал во всей будничной своей правдоподобности.
- Скоро день рождения у Ягнича,- напомнил однажды капитану его друг помполит.- Хорошо бы поздравить старика от команды...
- Ясное дело. Но мы однажды уже пробовали связаться с ним через эфир, и чем кончилось?.. Преуспели не больше, чем те, кто пытается уловить радиосигналы внеземных цивилизаций.
Было такое: посылали мастеру радиограмму на Новый год - ни ответа, ни привета.
- Обиделся старик,- сказал помполит.- В самом деле, обошлись мы с ним не того... Вечный наш Ягпич, трудяга и наставник, "отец летающих рыбок" и вдруг вне "Ориона"!.. И "Орион" без него... Трудно к этому привыкнуть.
Было над чем задуматься. Ведь каждому из них рано или поздно, но тоже придется куда-то причаливать, искать свою Кураевку, встать лицом к иным ветрам, которые придут на смену ветрам молодости. Кое-кто, может, и безболезненно воспринимает такие перемены, крутые повороты судьбы, без особых душевных травм вживается в мир заборчиков и палисадников, но ведь их Ягнич... Трудно да просто немыслимо, невозможно было представить его с морковкой да петрушкой где-нибудь среди баб на базаре.
Потому что человек этот хоть и просто, но глубоко жил, носил в себе непокой мастера, здоровое морское честолюбие. А может, выветривается и такое? Уперся старик в своей амбиции, сжился с обидой и в конце концов поставил на "Орионе" крест - логично было бы сделать и такое предположение.
Людей незаменимых нет, многие так считают, но поче му же отсутствие Ягнича до сих пор еще чувствуется на "Орионе"? Наверное, не только потому, что унес с собой какой-то уникальный опыт, практические знания, "забрал ветры", как фантазируют курсанты. В чем-то потеря невосполнима. Видимо, не хватает им и его чудачеств, и вечного его ворчания, даже его странной терминологии, которая брала свое начало откуда-то еще, наверное, от кураевских рыбацких байд и дубков. Когда появится, бывало, у него настроение обратиться к парусу ласково, почти интимно, то он его и назовет по-своему: жагель или еще нежнее - жаглик... Про косой парус он скажет: косец...
Подставлять паруса под ветер - это у него выйдет совсем коротко: парусить... А вместо "ставить паруса!" он тоже скажет на свой манер: "развернуть ветрила!" Молодым это нравилось, кое-кто подтрунивал, а некоторые сами подхватывали охотно: ну, братва, нс пора ли нам " разве рнуть ветрила", будем парусить!..
Для капитана и его помполита колоритная фигура Ягнича с каждым днем поворачивалась как бы главной своей стороной, раскрывалась истинной своей сутью; теперь они вспоминали старого мастера не просто так, к случаю, а по какому-то внутреннему зову, чаще всего в минуту затруднений.
- "Человек-амулет" кто-то о нем сказал,- размышляет вслух помполит.Только сейчас понимаешь, каким существенным дополнением мы были друг для друга... Где же все-таки он сейчас?
Молчит старый упрямец, не подает голоса. Заврачевав душевную рану, мог в конце концов успокоиться и, тая от людей обиду, полузабытый, зажить где-то другими хлопотами - спиной к морю, к своему некогда любимому "Ориону". Ведь, может, и она, эта страсть мастера, почти слепая любовь к летучим парусам, как и все на этом свете, подвержена износу, медленному, но неотвратимому угасанию?..
Как-то во время занятий, когда курс "Ориона" пролегал у кураевских берегов, весь экипаж, будто по команде, высыпал на палубу: Кураевка! Ягничево родимое гнездо!
Где-то там, в степных просторах, догорает сейчас костер жизни старого мастера. Даже без бинокля видна вдали эта Кураевка, раскинувшаяся по берегу, утопающая в садах.
Значится она тоже в морских лоциях - рядом с другими ориентирами отмечены и ее стабильные огни... Пограничная вышка маячит левее села, будто аистиное гнездо на столбе, правее Ягничевой столицы высятся силуэты какихто новых корпусов. А это что перед ними, у самой полоски прибоя, очертаниями своими совсем похожее на судно?
С высокой стройной мачтой, подняло над собой крыло блестящего белого паруса - тот самый косец... Из пластика или белой стали изготовленное, сверкает на солн це ослепительно, играет бликами, точно разговаривает с морем каким-то загадочным, нерасшифрованным кодом.
Капитан первым догадался, улыбнулся своей догадке:
- Брат "Ориона"...
* * *
Бывает, лежит на берегу подраненная птица, подняв крыло... Стаи других пролетают над ной, а эта все белеет на месте...
Как двойник, как отзвук того "Ориона", далекого, настоящего, вырос этот странный Ягничев парусник на фундаменте старой лайбы. Силуэтом (особенно красивым с расстояния), белым одиноким крылом неизменно привлекает он внимание изредка проходящих в этих водах судов, тронет образ его и душу бережанина, если она чутка, не зачерствела. Пожалуй, каждому брат "Ориона"
что-то скажет, пусть и несовершенным своим видом навеет и легкую грусть и раздумья о жизни, о странствиях...
В Кураевке по крайней -мере Ягничево детище получило признание. Инна с девчатами специально приходила посмотреть. Побывала на самой верхушке - у руля, осмотрела, словно какие-то художественные изделия, бутафорские пушки и под стать им якорные цепи, но дольше всего задержалась возле нимфы-русалки; улыбающаяся, гибкая, подставив ветерку свои юные перси, в позе, исполненной действительно замечательной пластики, красовалась она па самом гребне судна, вся устремившись в морской простор.
Полудевушка, полурыба или полудельфин?
Загадочное существо, оно, по замыслу мастера, призвано было, как и в давние времена, оберегать моряков от всяких несчастий. Нимфа и весь парусник с его диковинной оснасткой много сказали Инне о мастере, сказали ей, быть может, больше, чем кому бы то ни было другому. Каким-то странным образом переплелись в этом судне реальность и фантазия, будни и праздчик; юношеская полузастенчнвая жажда просторов, и неизбежный жизни закон, и ранимость крыла - все тут причудливо смешалось, словно, по выражению поэта, "с печалью радость обнялась". Сам мастер довольно сдержанно оценивал свое творение, при Инне заметил только, что неплохо получился силуэт, далеко виден - будет еще один ориентир для моряков. Инна понимала и эту сдержанность. Создание фантазии и рук человеческих, кого-то будет оно веселить, кого-то позабавит, иных, может, и вовсе оставит равнодушными, а для девушки в этом странном, причудливом, пусть и в наивные одежды наряженном паруснике был сам Ягнич с его простой и упрямой жизнью, с его верностью товарищамморякам всех времен и еще с какой-то щемящей открытостью души, так неожиданно обнажившейся здесь мечтой и любовью. Парусник с улыбающейся русалкой, не модель ли это его молодости, может, первой любви, не образ ли пережитого, мощный и сильный? Да, он поэт, он мастер, как умел, так и выразил здесь себя! По-разному проявляют себя народные умельцы-мастера, в изделиях из глины может отличиться керамист, стеклодув проявит себя в художественных изделиях из стекла, а Ягнич-моряк свою творческую натуру выразил вот в этом!.. И как бы кто ни считал, Инна убеждена: есть в нем божья искра, есть!
И ярче всего она вспыхнула тут, в этой материализованной его мечте, в этом корабле-символе, как бы вобравшем в себя отважный дух мореплавателей, и грубоватую поэзию их странствий, и трогательную память о товарищах, и во всем этом Инна узнает самого Ягнпча, его натуру, его цельную и красивую в своей цельности жизнь.
Девушка поздравила мастера, и для него это, кажется, имело немалое значение.
Ведь и впрямь душу свою вложил Ягнич в это творение.
При перестройке судна был не только главным советником, чаще всего сам выступал и в роли исполнителя. Добрую услугу оказывало ему умение корабельного плотника и доскональное знание парусного дела, всех тонкостей оснастки, пригодилось искуснейшее умение вязать разного типа узлы, вот только игла парусная да гардаман так и не нашли применения. Сам позаботился о рангоуте, подсказал Оксену идею русалки и подробнейше растолковал, какой она должна быть. Сам приладил рынду и руль, вникал во все подробности отделочных работ, ревниво добиваясь похожести судна, чтобы все было "как на самом деле" или по крайней мере близким к тому. И сколько бы ни напоминали ему об условности работы, о том, что это все-таки должно быть всего-навсего кафе, утилитарная сторона дела для Ягпича, кажется, была далеко не главной: верный себе, он твердо решил соорудить то, что хотел. Прорабу, правда, эти Ягничевы "фантазии" нередко выходили боком, не раз он жаловался руководству, что моряка "заносит", расходует материалы, не считаясь со сметой, решил вот, скажем, облепить внутренность будущего кафе моделями парусных судов разных эпох, даже египетских и финикийских. Относительно материалов Ягнича серьезно предупреждали, он принимал предупреждения к сведению, однако же оставался верен прежнему замыслу, с прежним упорством продолжал создавать свою парусную поэму.
Наконец все было завершено, комиссия приняла объект с оценкой "отлично", Ягнич подписал акт о сдаче, старательно врезал в плотную бумагу свой заковыристый автограф. В последний момент возник вопрос: как же назвать судно-кафе? Кто-то предложил:
- Может, "Орион"?
Ягнич воспринял это как неудачную и даже обидную шутку:
- Второй "Орион"? Второго нс будет.
- Да но вечный же он у вас,- заметил прораб.- Спишут когда-то и его.
- Если спишут, новый появится, но опять-таки одинединствепный. В морях знают один "Орион".
С Ягничем согласились.
Предлагали назвать "Поплавок" или даже "Джума", но и эти предложения по разным соображениям были отвергнуты, Решили вопрос с названием оставить пока открытым: может, со временем сами шахтеры подскажут чтонибудь более удачное.
Ягнич был теперь свободен. Из вагончика, конечно, не выгонят (он теперь живет в вагончике, куда ему пришлось переселиться с лайбы); но все-таки пристанице это на колесах, в любой момент могут подъехать с тросом, подце пят крючком да и поволокут на буксире твою хату на какое нибудь другое строительство. Стало быть, пора подумать и о какой-то другой, более надежной гавани. Не исключено, что Ягнич поселится в приморском заповеднике, были сваты и оттуда, приглашали чучела делать - это им нужно, профессия дефицитная... Ну, и птиц, конечно, будет кольцевать. Каждый год их там кольцуют, с бляшками птичьих паспортов выпускают па волю. Далеко улетают от родных берегов, издалека и возвращаются: этим летом в Кураевке обнаружили обыкновенного серого воробья, который, оказывается, был закольцован где-то аж в Кейптауне.
Впрочем, руководство комплекса, учитывая заслуги Ягнича, не бросило мастера на произвол судьбы. Вновь назначенный директор здравницы объявил, что отныне Ягнич ставится на должность старшего дежурного по пляжу. "Проще говоря, сторожем",- подумал про себя Ягнич, но от назначения отказываться не стал.
Судно-кафе вошло в строй. Горняцкий - да и не только горняцкий - люд по вечерам охотно располагается за столиками на палубах. Посетители с любопытством рассматривают художественные изделия из дерева и соломы, модели старинных кораблей да еще симпатичные изображения дельфинов, карпатских медведей и экзотических рыб, которыми Оксен с хлопцами украсил все пригодные для этого площади.
Ягнич-мастер тоже имеет обыкновение посидеть тут вечерами - порой в обществе пограничника-азербайджанца, иногда с Оксеном, а иной раз и в одиночестве. Сядет в углу и, насупившись, как сыч, поглядывает исподлобья на ребят-официантов, которые, неуклюже балансируя с подносами, подают посетителям кафе жареных бычков, морскую живность и специальные коктейли под страшным названием "пиратская кровь". Целую команду этих парубков набрали для обслуживания, выступают они тут в образе пиратов: каждый с сережкой в ухе, декоративные кинжалы на боку, расхаживают в каких-то камзолах, подпоясанные красными кушаками... Быстро вошли в свою роль, освоились, что-то и в самом деле вроде бы пиратское, разбойничье появилось в их движениях, в выражении лиц.
Не нравится Ягничу эта пиратская комедия, эти дурацкие серьги в ушах. То и дело возникают у него стычки с официантами:
- Чем тут комедии разыгрывать, вы бы сперва научились порасторопнее заказы выполнять да меньше посуды били, "пираты" несчастные... Ишь, вырядились попугаями, а толку с вас...
- Учимся, дед! На ошибках учимся,- ответствовали "пираты".
В их поведении Ягнича раздражало решительно все. То с одним схватится, то законфликтует с другим: не умеют бегать, медлительные, неповоротливые, разве он взял бы такого на судно? Разве такой способен под шквалистым ветром белкой взметнуться на фок или бизань, как его курсанты? Все время сравнивает, ставит в пример тех, которые без серег в ушах, зато как молнии выскакивают из кубриков на аврал.
- Это мы уже слыхали,- беззлобно огрызаются "пираты".- Одно дело там, другое здесь. Какое судно, такие и авралы. Вместо паруса пристроили флюгер какой-то над нами... И рулевое сколько ни крути, ковчег ваш ни с места, на вечном бетоне сидит, а вы все думаете, что куда-нибудь поплывет...
Знали, поганцы, куда прицелиться - удар этот для Ягнича под самое сердце. И возразить нечем. Ведь не без оснований эти комедианты потешаются над его творением, скалят зубы... Впрочем, комедиантами эти маскарадные ребята кажутся, видно, только ему, Ягничу; другим же посетителям кафе они даже нравятся, пиратский их вид вызывает улыбку, веселит, развлекает публику. Театр, оперетта бесплатная, чего там!..
Вечером появляется джаз, состоящий из таких же патлатых, вроде этих "пиратов". Вот когда соберутся волосатые эти добры молодцы да ударят в электрогитары, завизжат, с лязганьем загрохочут в усилители так, что барабанные перепонки чуть не лопаются, Ягнич тогда, в знак протеста, и вовсе покидает палубу,
- Ной отбыл,- с облегчением констатирует этот факт самый неуклюжий из "пиратов".
Ягнич между тем идет к морю послушать в наступающих сумерках иную музыку - ту извечную, которая никогда ему не надоедает. Не спеша идет и идет вдоль полоски прибоя, до самого конца уже опустевших, замусоренных пляжей, иногда, бывает, повстречает двух Коршаковых гусей, которые тоже любят прогуливаться тут по вечерам.
Когда-то, в бесконечно далекие годы детства, пас Ягнич и гусей, забредут, бывало, в хлеба и давай лопотать между собой, сыпят скороговоркой "по-два-на-ко-ло-сок... по-двана-ко-ло-сок". Тогда он понимал их речь, теперь не понимает. Вот они семенят вдоль берега вразвалочку, странно белеют в темноте. Древняя птица, испокон веков домашняя,- потомки, знать, тех, которые, если верить легенде, будто бы Рим спасли, гоготом разбудив задремавшую у ворот Вечного города стражу...
Рано поутру, как только начнет развидняться, Ягнич уже за работой: впрягшись в допотопную, что была когдато конной, гребку, добытую у Чередниченко (там ее списали в утиль), он этим нехитрым приспособлением, которым раньше, еще до комбайнов, подбирали оставшиеся колосья с полей, неторопливо скребет-выскребает берег, причесывает песок, ведя затяжную войну за чистоту кураевских пляжей. Добровольно возложил такую миссию на себя. Мог бы и не браться. И гребка эта - его собственная придумка. Обещают, правда, механизировать его труд. Но это когда еще будет, а пока вот так: впрягайся, старик, и пошел, волоки, разравнивая пляжи, чтоб никакого мусора на твоем берегу, чтобы новый день начинался для людей вроде бы праздником.
- Больше не буду пускать "диких" на пляж,- проворчит, когда с ним поздоровается кто-нибудь из ранних купальщиков-шахтеров.- Такие берлоги пооставлять... Разве же это люди были? Питекантропы, а не люди.
- Мезозойцы! - поддерживает с улыбкой шахтер.- Тысячи лет им до культуры!
Пройдется с. железной гребкой Ягнич, подчистит, подметет все, что за день намусорят, не оставит и следа от пляжных кочевий. И только если натолкнется на сооружение из мокрого песка, накануне возведенное детьми,на миниатюрный средневековый замок со старательно сооруженным комплексом башен, стен и защитных рвов или увидит песчаный, слепленный детскими руками кораблик (игрушечный "Орион" с воткнутым сверху крохотным парусом из ракушки), на минуту задержится, внимательно осмотрит работу неизвестных мастеров дошкольного возраста, потом осторожно обойдет, чтобы не зацепить, не разрушить творение детских рук, и, поднатужившись, как рикша, потащит свою нелегкую скребницу дальше.
К судну-кафе интерес его теперь заметно упал, в ту сторону мастер редко и поглядывает. Лучше других понимает он несовершенство своего творения. И пусть но думают, что у него, Ягнича, духу нe хватило,- хватило бы с лихвой, но какой же это парусник, ежели он на месте сидит? Парусник строится для движения, для полота, для жизни соколиной - вот в чем суть... Руль Ягнич поставил, рынду нацепил, а крылья? Где паруса поющие? Опи-то ведь и делают судно крылатым... Пластик - он пластик и есть, ?киво;1 натуральной парусины он нс заменит, а настоящие паруса тут ни к чему, не развернешь их вполнеба, то, что по ниточке сотканы, что несравненный звук под ветром издают, гудят в вышине, нет, не гудят - поют!.. Парусина нашлась бы, раскроил и пошил бы, вооружил бы на диво, но поставь тут настоящие паруса - и первый же порыв ветра сорвет их вместе с мачтой, выдернет с корнями... Для посудины, сидящей на месте, парус опасен. Всамделишные паруса, тугие да певучие, существуют лишь для живых кораблей, для тех, что движутся, что соколом средь просторов летят, как твой "Орион"!..
Пошел и пошел, ссутулившись, мастер, потянул по берегу свое новое трудовое орудие; за ним разве лишь волна неожиданно с моря подкрадется, набежит и одним махом слижет оставленные им плоды детской фантазии вылепленные из песка рыцарские замки и чьи-то маленькие фрегаты. К восходу солнца весь берег уже будет чист, все здесь уже будет прибрано, вымыто и выглажено, будто так и было всегда.
* * *
Не ожидал Ягнич, что кто-нибудь на свете вспомнит о дне его рождения, а они, вишь, нашлись такие: первым прибыл ранним утром друг-механик с Арктической. Сильно растрогал орионца своим появлением. Разыскал, добрался по суше и морю, встряхнул Ягнича за плечо: "Ну а ты как же думал? Что и я списал тебя? Нет, дружба не списывается!"
С гордостью водил орионсц его по комплексу (чтобы все видели: к Ягничу друг прибыл), руководству отрекомендовал механика как героя войны, человека больших заслуг.
Это же он в свое время перегонял трофейный крейсер из далекой немецкой гавани в Северном море. Штата на такую махину требовалось тысячи полторы, а их перегонная команда состояла всего лишь из шестидесяти человек, а, кроме того, как выяснилось уже в море, крейсер был заминирован - в последний момент затаившиеся фашисты подложили такую штуку... Крейсер идет, а часовые механизмы, соединенные с минами, тоже идут... Если бы команда состояла из ротозеев, то, конечно, взрыва бы не миновать, но хлопцы оказались па высоте, и этот вот механик показал там себя геройски, первым заметил неблагополучие, и в Либаве, куда пригнали крейсер, ему за заслуги сам адмирал вручил боевой орден... Механик слушал молча, без возражений, приблизительно так оно и было, только слишком уж щедро друг-орионец славит тут перед людьми его скромную особу. Когда остались вдвоем, механик, както хитренько поглядывая на Ягнича, все делал туманные намеки относительно того, что подожди, дескать, именинник, не исключено, что впереди ожидает тебя еще какой-то приятный сюрприз...
После обеда появились совсем неожиданные гости - двое курсантов с "Ориона", двое хлопцев-орлов с пакетами в руках! С ходу засыпали Ягнича приветами и поздравлениями - от училища, от экипажа, от порта. Перебивая друг друга, горячо уверяли старика, что вид у него бравый, по внешности более сорока не дашь, а вот как наденет еще парадную форму, переданную ему от "Ориона" в подарок, тогда FI вовсе... И уже распаковывают на кровати в вагончике, вытаскивают и подают ему новехонький морской парад - роскошный, будто адмиральский... В составе делегации оказался первокурсник Шаблиенко, родом из соседнего с Кураевкой села, низкорослый, молчаливого характера крепыш (Ягпич его раньше не знал), а с ним, можно сказать, друг Ягнича, Олег Заболо-тный, интеллигентный, культурный парень, уже побывавший в рейсе,- не один вечер прогутарил с ним Ягнич под парусами "Ориона".
Поначалу Ягничу казалось странным, что он, этот сын дипломата, которыи среди посольских детей вырастал, три языка знает, вместо того, чтобы пойти по дипломатической стезе, вдруг изъявил желание стать моряком, пошел искать житейской мудрости в классах мореходки.
Угадай, почему человек ту, а не другую дорогу выбирает...
Торт могли бы хлопцы и не привозить, напрасно его разрисовывал вензелями училищный кок - такой гостинец больше подойдет для детворы из детсада, там лучше его оценят, а вот форма морская - она действительно не оставила Ягнича равнодушным. Примерив, осмотрел себя перед зеркальцем в твердой, с "крабом" фуражке, в кителе с блестящими пуговицами и не удержал улыбки неулыбчивый этот человек: все на нем сидит как влитое, не забыли, какой рост, какая фигура. Так уж и не снимал в этот день праздничную флотскую одежду.
Вскоре появился Оксен, тоже поздравил Ягнича, подарил инкрустированный топорик, заодно извинившись, что поздновато явился, не первым пришел с поздравлением.
Причина, впрочем, объективная: никому на комплексе не было известно про важную Ягничеву дату.
- Если бы не они,- кивнул Ягнич на друга-механика и на посланцев из мореходки,- наверное, и сам бы не вспомнил об этом дне... Да и что, в сущности, в нем? День как день, с той лишь разницей, что на год старше становишься...
Тем временем о юбилее Ягнича узнали все, кто хотел узнать. Вечером на судне-кафе собралась кураевская родня, пришли девчата-строители с букетами цветов, пожаловало руководство комплекса и, конечно же, гости - курсанты с "Ориона" да друг-механик - все желанные и дорогие для Ягнича люди.
Орионец дал себе в тот вечер свободу, разгулялся, таким его тут еще и не видели.
- А ну-ка, хлопцы, плиз сюда, плиз шампанов да всего, что там в ваших трюмах есть! - кричит он "пиратам".- Может, икру где припрятали, так тоже гоните сюда, на кон, потому что, гляньте, какое собралось товарищество!
С официантами Ягнич сейчас не конфликтует, и они ему тоже ни в чем не перечат, потому что сегодня он тут хозяин, он заказывает музыку! Хотите шампанов - вот вам шампаны, "крови пиратской" - будьте ласковы, плиз... И уже появляются на столе бокалы этого кураевского коктейля, черного и крепкого, способ приготовления коего не удалось выведать даже Чередниченко; так и остается чертов напиток секретом фирмы. Пошли со всех сторон поздравления, пожелания, тосты, прораб попытался было свое слово прочесть по бумажечке, но ему устроили дружескую обструкцию, сбили смехом да репликами, и он ограничился тем, что только и сказал, рубанув рукой воздух:
- Будьмо! До дна!
Друг-механик ударился даже в поэзию, заговорил про яблони, какие они, мол, разные бывают в саду: одна простотаки стонет под тяжестью плодов, а другая стоит опечаленная тем, что ничего не уродила...
- А перед нами как раз та яблоня, которая родила и еще будет родить,кивнул он в сторону именинника.- Так честь и слава тебе, такой яблоне!
Ягнич, расстегнув пуговицы кителя, разгоряченный, хмельной, не столь от вина, сколь от чести, ему оказанной, сидит в окружении друзей, распрямив плечи, в глазах вновь зажглись огоньки искрящиеся, полные жизни. Инна, которую орионец посадил напротив, просто не узнает дяди: будто сбросил с себя десяток лет. Счастлив он безмерно тем, что видит рядом с собою сейчас вас, хлопцы из мореходки (они, как сыновья, сидят с ним рядом), и -курасвскую родню, и девчат-штукатурщиц, и крепких, с открытыми взглядами шахтеров, поднявшихся на палубу со своим собственным шампанским...
Дружба,.- растроганным взглядом обводит старик гостей, дружба для нас, флотских,- первейшее дело Могли бы и забыть меня, живым списать, случается и та кое, а со мной вот вышло иначе... И за что, казалось бы, такая честь? Рядовой из рядовых. Чернорабочий корабля.
Пускай бы, к примеру, на глубинах уголь рубил, или на комбайне прославился, или витамин открыл против гриппа, а то и ремесло тебе жизнь подбрасывала все время какое-то словно бы даже курьезное: узлы вяжи, парусину пальцами псрещупывай, вооружай да ветер ею лови... Ну, еще чучела делать научился да ртути ленд-лизовской хлебнул, по какое же тут геройство? Просто работа и работа... Порой даже кажется...
- Напрасно кажется,- с веселым протестом прервал Оксен, нарушая обычай,- Неудобно в глаза человеку комплименты говорить, но, поскольку мы вскоре расстанемся, позволю себе публично высказать вам, Андреи Гурьевич, то, что все наши хлопцы думают про вас: вы человек с большой буквы! Да-да! И не прибедняйтесь, пожалуйста...- Он даже встал, чтобы выразить юбиляру особое почтение, чтобы всему товариществу был слышен его подогретый хмельком горячий спич.- Лично про себя скажу, что паука ваша всегда пребудет со мною: благодаря вам мне в жизни многое открылось. Может, вы, Андрон Гурьевич, и не заметили, однако мудрее стал Оксеп с тех пор, как познакомился с вами. Так считаю: есть работа, а есть поденщина, одна видимость работы, есть привычка лямку тянуть, а есть горение, как говорится, артистизм труда. Это когда человек мастер!.. Вот вы сумели всех нас зажечь своей любовью к делу, своим непокоем, пас, молодых, подстегивали, когда наряжали эту лайбу в ри.чы своих фантазий. Тут нс заскучаешь, мохом не зарастешь, когда рядом с тобой этот вездесущий вуйко-наставник, этот придира вреднючий...
- Выдал характеристику, похвалил называется...
Сенкью тебе,- с напускной обидой сказал Ягнич, хотя видно было, что этот медовый поток с Карпатских гор был вроде бальзама на его душу.
Улучив момент, подключились и курсанты: до сих пор, говорят, скучает по Ягничу-мастеру их учебное судно.
До смешного доходит, глядя на Инну, начал рас сказывать Заболотный. Малейший промах на "Орионе"
кое-кто из экипажа склонен объяснять как раз отсутствием ветерана. При Ягниче, мол, такого бы не случилось. Если в мертвый штиль попадем, обязательно кто-нибудь съяз вит: завязал-де в узел Ягнич все паши ветры и с собой в Кураевку забрал... То парусина окажется некачествен ной, то още что-нибудь... Был дух, и нет духа - чуть ли не до мистики некоторые доходят... Давайте без мистики хлопцы, вразумляет их помполит, конкретных причин нужно доискиваться... В самом деле, может, просто глаза его не хватает над всеми, взыскательности Ягнича? Иной раз хочется, чтобы он хоть прикрикнул на нас, чтобы, когда ночью заревет штормяга, чувствовал ты рядом с собой этот ходячий живой талисман... Думаю, вы, Гурьевич, не обиде тесь за такое слово.
- Называй хоть питекантропом!
Для Ягнича слышать такие речи, да еще от курсантов - награда из наград. А ведь готов был считать себя челове ком-утилем, волей судьбы выброшенным за борт, на пожи ву акулам старости и одиночества. Считал, что вытряхнули даже из памяти, а оно вон как обернулось! Оказывается, не забыл, помнит о тебе "Орион". Хотел бы весь до конца перейти, перелиться в них, в молодых, всю душу, какая там уж есть, под парусами "Ориона" оставить, чтобы только скорлупа, как от ореха, в могилу ушла!..
- Где же, хлопцы, ваши жареные бычки? - весело напоминает Ягнич "пиратам".- Ваше коронное блюдо где?
Появились и бычки. Поставлены были перед Ягпичем прежде всего, но он передвинул их к другу меха пику.
Плиз, старый бычколов... Видишь, какой орел тебя угощает? А подавал на стол тот самый Кандыбенко которого Ягнич с треском выгонял с судна за мусор и объедки.- Тоже мой кадр. Обрати внимание разбойничья серьга в ухе!..
Все веселее и веселое становилось на судне. Появился пограничник с аккордеоном, очень кстати был он сейчас тут со своей музыкой вместо яростных джазовиков с их шумом, громом да звоном (на счастье Ягнича, сегодня они были выходными).
- Сыграй, сыграй что-нибудь про морскую даль! - просит орионец гармониста с погранзаставы.
Разрумянившаяся, щедрая на улыбки Нелька, си девшая среди шахтеров, вскочила с места, протягивая через головы аккордеонисту пенистый бокал шампан ского:
- Угощайся, Джафар, да поддай огня.. Танцевать хочется! Может, хоть пляскою удастся какого-нибудь шах"- терчика в примаки заманить!
И как только музыка началась, Нелька подхватилась, вихрем закружила вокруг себя директора здравницы, со лидного, в очках, а когда он чуточку опомнился, Нелька начала что-то весело щебетать ему: может, про сына, какой он удалец у нее вырос, как лихо в мореходку поступил, как сперва звездный глобус, а теперь вот и атлас поверхности Луны где-то раздобыл...
Недавно показывал Нелькин отпрыск этот атлас Ягничу, орионец удивился:
- Зачем тебе, хлопче, эта пустыня, эти воронки безжизненные?
- А для контраста... Чтобы больше нашу планету любить!
Так все тут сегодня удачно получается, такая тут царит радость общения, ни перебранок, ни драки,- сами собой создаются пары, новые и новые выходят, выплывают к танцу. Ликует Ягничева душа, любуется людьми, ведь это же просто счастье смотреть старику, как вот Олег Заболотный приглашает Инну, как вежливо ведет ее, высокий и строй ный, под волны старинного вальса. Идут в паре, будто созданные друг для друга, ясно и чисто смотрят друг другу в глаза, не говорят ничего, да и нужны ли тут слова, когда за них говорит сама молодость.
Стоило, стоило отдать столько труда этому судну, где сегодня главный пассажир веселье! Степная ночь колы шет его на синих своих волнах, жизнь кипит вокруг ори онца, хлопцы-пираты ловко лавируют с подносами между столиков, с улыбками на лицах, и причудливые рыбы Оксе на, что плавно плывут по панели, словно бы тоже улыба ются Ягничу.
Все тут в движении: одни встают, удаляются без лишних церемонии, другие, даже малознакомые, подходят с поздравлениями, чуточку захмелевший Оксен порывается петь, заводит любимые свои коломыики, немного фриволь ные, зато очень смешные; к сожалению, присутствующие не очень умеют им подпевать, даже "Червону руту", кроме Таси-штукатурщицы, никто из гостей толком не знает
Людно и шумно вокруг, от танцев палуба аж гудит а снизу уже слышен и зычный голос Чередниченко: предсе датель опоздал, задержавшись на одном из бесчисленных совещаний, но все же заехал, уверяя, будто он лишь силой интуиции почуял, здесь происходит что-то такое, чего нельзя пропустить. Поднимаясь по трапу, Чередниченко уже перебрасывается словом с официантами и стряпухами, в шутку допытывается, где здесь пирует тот знаменитый морской волк, которого подарила миру Кураевка.
- Уясните и запомните вы себе, ниткоплуты: Ягнич это наша легенда! доказывает он кому-то. Умрет больше такого не будет!
Появившись на палубе, Чередниченко с ходу заключает в свои могучие объятия именинника:
- Ну так как же, брат, кура или не кура?
Бокал с "пиратской кровью" отстраняет, потому что не ведомо ему, из чего этот анафемский напиток изготовляется, какова его формула, к тому ж и "мотор" дает о себе знать (на грудь показывает), не то что в молодости: выйдешь, бывало, в Севастополе на Графскую, стакан осушишь, рукавом бушлата "закусишь" и пошел шпацнровать...
Вскоре Чередниченко уже за столом, слово его обращено к механику с Арктической, толкуют они о климате который, по их мнению заметно меняется на планете (один утверждает, что становится жарче, другой - что холод нее), затем речь заходит о равновесии в природе, и Черед ничонко рассказывает удивительный случай, как однажды тьма-тьмущая мышей развелась в одном из лучших его пшеничных полей.
" - Пшеница - ну, как камыш, а мыши идут тучей, сначала подгрызают стебли, валят и тогда, уже на земле, вытачивают молодое зерно... Как бороться? Кто подскажет?
Вот тут и появились орлы! Сто лет их перед этим никто не видел, думалось, уже совсем перевелись в степях, а тут вдруг целые эскадрильи сотни, а то и тысячи! - поплы ли над хлебами и уже пикируют, бьют да бьют на этом "куликовом" поле мышиную орду! Дочиста истребили, сделали свое дело и исчезли в небе, улетели куда-то - ни одна пара не осталась, не загнездилась в лесополосе... Не загадка ли это? Не мудрость ли это природы?
- Мудро, мудро в природе все,- соглашается механик,- меньше бы только нам глупостей делать по отношению к ней...
- Мышей много, требуются орлы,- шутит кто-то из шахтеров.
Вольно тут дышится после дневного зноя, легкий бриз дует с моря, охлаждает разгоряченные лица, теплая ночь окутывает судно, где так хорошо чувствует себя каждый, где Ягнич в безграничной щедрости покрикивает официантам:
- А ну-ка, сыночки, еще сюда, плиз, чего-нибудь!
Пускай люди повеселятся...
Будет тут сегодня песен, смеха и шуток, допоздна будет веселый гомон стоять, до того зенита южной ночи, когда весь небосвод величаво нависнет над морем и степью от края до края засверкает гигантский звездный атлас курсантского неба - только всматривайся в него да чinаи.
...Двое идут вдоль берега, а куда - какое это сейчас имеет значение? Безлюдно и звездно, и тает степь в объятиях моря, и Чумацкий шлях распростерся над ним, возгорелся в ночном небе и словно бы только для них двоих; им одним принадлежит сейчас все вокруг, вся бесконечность и загадочность мироздания...
Когда идешь ночью через океан, то проникаешься таким ощущением, будто идешь сквозь вселенную, сквозь просторы вечной материи, вечного бытия. И нигде, как в рейсе, средь непроглядной тьмы, средь безбрежности вод,нигде не почувствуешь так сильно свою причастность ко всему сущему и бесконечному!.. И даже если ты всего лишь курсант мореходки, начиненный знаниями лоций, созвездий, течений, тебе больше думается не о них, а о том, кто ты есть, для чего появился и каким должен пройти заветный для тебя рейс - единственный рейс собственной твоей жизни.
- Для нас, конечно, имел значение его опыт, виртуозное владение парусной иголкой,- медленно шагая, говорил Заболотный Инне,- но куда более важным для нас был он сам в своей простой и мудрой человеческой сущности, человек-основа, узловяз жизни.
"Мои слова",- девушка невольно улыбнулась и спросила:
- Требовательный, строгий, он, наверное, гонял вас сильно?
- Нет, не то. Как раз и поразил он меня своей дели катностыо, тактом, врожденной, я сказал бы, тонкостью натуры. Однажды заметил он, что я раскис, а была у меня такая полоса на "Орионе", почему-то упал духом, опустился так, что и вспоминать стыдно... Мучили непонятные кризисные явления да еще порядки на судне, они ведь крутые у нас, работа каторжная, новичок иногда не рад, что связался с этим морем лазоревым, синим или какого оно уж там цвета... И Ягнич будто в душу мне заглянул, зовет однажды: а ну поди-ка сюда, хлопче. Думал, работу какуюнибудь задаст, чистить, драить что-нибудь заставит. А он повел меня в конец палубы, посадил рядом - помню, был такой, как сейчас вот, звездный вечер,- а ну, говорит, расскажи, выкладывай, что оно у тебя, откуда... А что я расскажу? Такой благополучной, такой удачливой была до недавних пор жизнь! Вырастал за отцовской спиной, никаких трудностей, все гладенько и легко. О чем тебе хлопотать, дипломатическому сынку, который на соках манго вырастал, до пятнадцати лет представления не имел, на каком дереве растет хлеб насущный... Не то что вот мой друг Шаблиенко. Его с детства на ферме жизнь прокатывала, такому, конечно, и мореходка страшной не показалась...
- А вас разве силком заставляли поступать в мореходное?
- В том-то и дело, что нет. Сам решил. Книг начитался, да еще отцов товарищ - морской атташе - разными историями о флотской жизни взбудоражил душу, заворожил... Дай-ка подам в мореходку! Представление было, конечно, наивное: корабль белый, дороги голубые, жизнь розовая... Первый месяц, пока наш брат курсант помидоры в совхозе собирал, все терпимо было, но потом... Настоящее испытание для курсанта начинается позднее, когда этого соленого моря хлебнешь, каждым нервом почувствуешь, какая это трудная профессия. Насколько привлекательная, настолько и трудная. Особенно сейчас, когда НТР врывается и в нашу сферу морскую тоже. Скажем, для радиста на судне, который из рубки не вылезает, все время с глазу на глаз пребывает со своей аппаратурой, возникает "проблема одиночества". Западная статистика отмечает, что почти повсеместно уменьшается тяга молодежи к морю.
Замечено явление загадочное, называемое drift to the shore, что в переводе означает: бегство на берег..
- Одни - на борсг, а вы решили в обратном направлении, ветру эпохи навстречу? - с улыбкой заметила девушка.
- Да, примерно так получилось, хотя, пожалуй, именно это меня и спасло. Мог бы и скатиться, на дно пойти, в переносном, разумеется, смысле, потому что, по выражению Ягнича, люди тонут не в море, чаще всего они терпят кораблекрушения в лужах... Происходило что-то странное. Сам даже не замечал, как постепенно циником становлюсь, душу захватило какое-то беззаботное очерствение, и радость и боль, особенно, конечно, чужую, перестал было воспринимать, да что там чуж.ую: даже в отношении к собственным родителям начала укореняться какая то дикая вымогательская правота, грубость, ложь...
- Совсем на вас не похоже,- тихо сказала Инна.
- А было, представьте себе, было,- улыбнулся он.- Ксли уж начал исповедоваться, так продолжай до конца...
Извините за эту исповедь. Одним словом, испоганился парень, если прибегать опять же к Ягничевой терминологии. Жил и не замечал, как постепенно выветривается из души изначальное, то светлое и чистое, что, может, в колыбели тебе материнские шепоты передают... Глядишь, и совсем бы пошла жизнь кувырком, не повстречайся мне на пути в самую трудную минуту этот мудрый ясновидец по имени Ягнич. До сих пор для меня остается загадкой: как он пронюхал, по какой лоции прочел, что я нахожусь в таком кризисе душевном, что только и выжидаю момента, как рвануть из мореходки черт знает куда!.. А ведь почувствовал безошибочно, железной какой-то интуицией, вовремя остановил меня, ободрил, удержал, не дал мне сделать, можно сказать, роковой шаг перед пропастью... До сих пор не знаю, почему именно перед ним открылся я душой так вот до конца, как сейчас открываюсь перед вами.
Именно от него услышал я слово совета удивительно простое, однако же прозвучавшее для меня как откровение:
о сложности жизни, о значении испытаний для человека и о понятии чести. И все это у него выходило как-то ненавязчиво, так деликатно и убежденно, что не вызывало протеста. Благодаря ему для меня в новом свете предстали и родители мои, и мореходка, и я сам со своим будущим. Да, он помог мне окрепнуть внутренне. Теперь даже смешно: один сеанс такой психотерапии и... Не знаю, как вы относитесь к медикам...
- А я сама медичка.
- Вот как?! Тогда вам это будет интересно... Некото рые из флотских медиков утверждают, что после нескольких месяцев плавания по морям в человеческом организме наступают заметные физиологические изменения. Меняется, говорят, даже психика. У меня же это началось переменой, пожалуй, в самой структуре характера, переменой весьма крутой... И все это благодаря ему, нашему Ягничу...
- А вы знаете, как тяжело пережил он разлуку с "Орионом"?
- Представляю! Сколько лучших лет жизни ему отдано... Столько пройти под парусами и вдруг...
- Это правда, что парусники свое доживают?
- Безосновательные разговоры, по крайней мере я так считаю... Конечно, эпоха парусов - это как бы юность человечества, его поэтическая молодость... Но мысль творческая не спит, я вас уверяю, упорно и смело она проектирует уже гигантские парусные суда будущего, да и почему бы им не быть? Взметнутся еще паруса невиданной мощности, через океаны будут перебрасывать огромные грузы, соединять континенты, ведь чего-чего, а ветров на планете хватает... Почему не использовать силу ветра, учтя то, что нынче называется энергетическим кризисом... А там, а дальню - кто знает?! Может случиться и так, что известный вам солнечный ветер, срываясь с короны вечного нашего светила, погонит в далекие миры паруса космических Колумбов! Это не пустые мечты, Инна, мысли об этом уже сейчас поселяются в горячих умах некоторых чудаков, к коим, признаюсь, принадлежит и этот странный курсант Заболотный... Паруса, безбрежность и чистота просторов они в самом деле способны захватить человека целиком, в них есть какие-то чары, магия, колдовство, не иначе,- он засмеялся.
- Не столько чары, вы хотите сказать, сколько поэзия парусного полета...
- Это, пожалуй, даже точнее. Вечная тяга куда-то в неизведанное... То, что с сотворения мира было и навсегда останется в натуре человеческой...
- Можно понять нашего Ягпича, почему оп так н но обретет себе покоя...
- Мы вес жалеем о пом, поверьте. На "Орионе"
считается, что Ягпич приносил паруснику счастье... Более того, сказку вам по сгкрсту, у нас с Шаблиоико задача - присмотреться получше к нашему батьке, примериться к нему перед новым рейсом, может, самым ответственным... А еще я ему благодарен за то, что мы с вами встретились, Инна, на этом вот берегу. Могли бы ведь и разминуться, и нигде бы в жизни не пересеклись наши дороги... Скажите,- он неожиданно остановился, взглянул на нее как-то робко и виновато,- вы разрешите... хотя бы радиограммой... Хотя бы изредка обращаться к вам?
Девушка молча стояла в раздумье, в радостном волнении.
- Разрешаете, Инна?
Она утвердительно кивнула головой, не глядя на него, почувствовав, как и в темноте зарделась жарким румянцем.
Снова шли по ласковому побережью, и хотелось им, чтобы никогда оно не кончилось, и чтобы море тихо и напевно шумело, как сегодня оно им шумит, и чтобы дюны, джума за джумой, мягко возникали бы и возникали из темноты, потому что такая это ночь, такая она звездная и теплая, и разлиты в ней тайны, и еле слышной, беспредельной музыкой звучат в ней предвестья чего-то прекрасного.
* * *
Даже па этих благодатных землях, кажется, еще никогда не было такого обильного урожая, как в этом году.
Пшеница лучших сортов - "аврора" и "кавказ" - стоит между лесополосами в самом доле как море золотое. Не выморозило ее зимой, не спалило суховеями в пору вызревания, не уложило бурями - быть великому хлебу! Колос - такого тут не видели даже и деды!
Чередниченко смело телефонирует в район:
- Хлынет зерно - будут прогибаться гарманы, затопим хлебом все элеваторы!..
Центральный кураевский мехток, или гарман, как упрямо именует его Чередниченко, лежит чисто подметенный, хотя на нем еще ни зернышка. Снова прибыли на жатву со своими машинами хлопцы из воинской части, не те, которые были в прошлом году, другие, расположились лагерем там же, у самых ферм. В готовности номер один к жатвенному старту. Ясная голубизна неба сияет над степями, покамест опа не подернулась дымкой уборочной страды, не затянулась парусами пыли на много дней и ночей.
Все ждут, ждут...
И вот он наступает, этот день. Музыкой начинается, пением. Вся Кураевка высыпала в степь на праздник Первого снопа. Люди оделись в лучшие свои наряды, светятся радостным воодушевлением обветренные их лица: дождались! Стоят пшеничные поля, подрумяненные, склонились тяжелыми колосьями, горячим духом солнца веет от них, духом самой жизни. Девичий хор в ярких лентах высится на подмостках лицом к хлебам, поет гимн урожаю, хвалу хлеборобу-труженику. Инна Ягнич сложила для кураевского хора эту песню, эту свою "Думу о степях". Никто не заказывал, сама явилась, сама вылилась на бумагу, как внутренний импульс души, ее зов, ее апофеоз. Все, что девушка пережила вместе с людьми, передумала наедине с собой за эти нелегкие месяцы, все, чем тревожилась, чего ждала, вызрело вдруг и вскипело в душе, чтобы стать песнею для людей. "На чумацьких шляхах, на гарячих airpax",- слышит Ягнич-орионец новую кураевскую думу, и вся его собственная жизнь как бы проплывает перед ним с се голодным нищенским детством и с мятежной юностью когда ходил в Пирей по заданию Коминтерна, и со страшным лихолетьем войны, которая не золотое зерно, а черные бомбы и смерть рассеивала по степям... Но воскресли они, эти степи, снова ожили под мирным и надежным небом, и нива звенит полным колосом, и красавец твой "Орион"
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги