Беспредел

Они быстро нагнали пьяного. По дороге Илья подхватил палку, приладился к ней получше - важно, чтобы она хорошо лежала в руке, Виннов натянул на руки вязаные дамские перчатки большого размера. Было уже поздно и темно девять часов вечера, тусклые фонари посвечивали слабо, не справлялись с вечерней мглой. Его фамилия, как потом выяснилось, была Русаков.

Первым нагнал пьяного Виннов, прыгнул, завалил на землю. Был Виннов мясист, тяжел, цепок, он мертво ухватил Русакова за плечи, и поскольку тот не ожидал нападения, то Виннову удалось легко сбить его с ног. К поверженному Русакову проворно подскочил Котов и, примерившись, изо всей силы ударил палкой по голове, за первым ударом нанес второй, потом третий.

Русаков закричал, выбросил перед собою руки, защищаясь от ударов:

- За что-о-о? За что-о-о?

Одинокий страшный крик этот был погашен порывом ветра. В открытый рот сыпануло пригоршню холодно-жгучей, хрустящей, как стекло, крупки, Котов добавил палкой - удар пришелся по крепким зубам, и палка переломилась. Котов выругался. Четырнадцатилетний Котов умел ругаться матом, как никто, и в три этажа, и в четыре, и в шесть. Собственно, как и Сашка. Русаков поперхнулся собственным криком, прогнулся всем телом на мерзлой земле, изо рта у него выбрызнула кровь.

Котов увидел неподалеку обломок бетонной плиты, которыми устилают городские тротуары, по-обезьяньи, на четвереньках, переместился к обломку, ухватил его и в следующий миг опустил на голову Русакова.

Сашка потом признался Вере Сергеевне Армяниновой:

- Он бил так, что я слышал хруст костей.

Всего было нанесено Русакову девять ударов. Как результат - переломы, кровоизлияния, рваные раны и прочее. После этого были проверены карманы жертвы. Денег у Русакова не оказалось - ну ни рубля просто, ни копейки даже старой, завалящей, советского периода, монетки не было. Это не на шутку разозлило троицу.

- Вот с-сука! - выругался Сашка. - Заработать не мог! - Добавил к этому хлесткую мужицкую матерщину.

Всего они взяли у Н.И. Русакова четыре сигареты - больше не было, шапку да сняли с руки "кольцо желтого металла". Вот за что убили человека. Для того чтобы снять плотно сидевшее, буквально вварившееся в кожу кольцо, сломали Русакову палец.

Затем Сашка, которого трясло от злости и какой-то странной непонятной обиды, словно Русаков был его отцом, но не обеспечил сносного детства, достал из кармана нож и нанес Русакову два удара в живот. Причем оба раза старался вспороть ему полость так, чтобы полезли кишки.

Он орудовал с недетской, с нечеловеческой жестокостью. Взрослая жестокость эта удивила потом даже бывалых, всякое повидавших на своем веку следователей.

Напоследок Сашка вздумал отрезать у Русакова половой орган. Как он сам потом сказал, для опытов, которые проводит Илья Котов, "обесчленивший" в Астрахани не одного бездомного пса. Но нож для такой "тонкой работы" оказался слишком тупым, Сашка содрал с полового органа только кожу. Вытер руки об одежду убитого и ушел. За ним привычно потянулась его ватага.

Но минут через двадцать дурак Виннов предложил вернуться, видать, что-то шевельнулось в разжиженном мозгу, и спрятать труп Русакова. Они вернулись, ухватили Русакова за ноги и потащили в котельную ресторана "Весна". Там решили тело сжечь. Виннов даже добыл бутылку бензина, но тут в котельную кто-то стал ломиться, и ватаге пришлось ретироваться. Через окно.

Тревога, конечно, была напрасной, труп Русакова нашли в котельной лишь через три дня, 5 февраля. По косвенным приметам, по аналитическим результатам, по следовательским выкладкам вскоре вышли на нашу троицу, арестовали олигофрена, который по-прежнему появлялся на паперти, затем Котова. А вот что делать с Сашкой, не знали.

Арестовывать его нельзя - слишком мал, да вряд ли еще есть у нас в России девятилетние убийцы. Попробовали поместить его в психиатрическую клинику, оказалось, нечего там ему делать, Сашка Грохоткин был нормальнее любого нормального, более того, умудрился в больничных палатах сколотить преступную группу. Вот какой оказался он организатор. В детдом, как мы знаем, его не взяли, в спецшколу для подобных ребят, что есть в соседней области, в Волгоградской, отправлять его было рано - туда берут только с одиннадцати лет. В общем, Сашка Грохоткин - это головная боль не только Веры Сергеевны Армяниновой, занимающейся такими детьми, но и прокурора области Виктора Сергеевича Орехова, его первого заместителя Вячеслава Павловича Белоусова - всех, словом. Вот и приходится этим облеченным властью и высоким служебным положением людям бросать все и заниматься тем, что не должно быть ни их болью, ни их заботой. Но так уж получилось, что, кроме прокуратуры да милиции, никому до ребят типа Сашки Грохоткина нет дела.

Раньше существовали комиссии, общественные суды - можно было повлиять на родителей, рычагами воздействия были различные парткомы и профкомы, а сейчас ничего этого нет, сейчас, как рассказывает В.С. Орехов, родители приводят неблагополучных детей за руку к дверям прокуратуры и бросают со словами:

- Что хотите, то с ними и делайте. Хотите, в тюрьму сажайте, хотите, стреляйте - отдаем этих ублюдков вам!

Вера Сергеевна даже подумывала о том, не подать ли заявление об уходе из прокуратуры. Сердце тогда хоть дырявиться не будет, а то сейчас ведь что ни дело, то словно бы пуля из подворотни...

А работников прокуратуры с большой охотой берут куда угодно - и в суд, где юристы имеют большую социальную защиту, чем в прокуратуре, и зарплата у них выше, и в милицию, но особенно в различные кооперативные структуры. Ведь у прокурорских работников такие связи!

Те, кто был послабее, уже ушли! Остались только самые стойкие, самые верные своему делу, своему долгу, в том числе и Армянинова.

Склоняю голову перед этими людьми.

...Когда мы уезжали из Астрахани, суда над преступной троицей, возглавляемой девятилетним пацаненком, еще не было, так что приговор впереди. Хотя одно уже было известно: мать Сашки Грохоткина лишили родительских прав. Максимум же, что грозило самому Сашке, - спецприемник. И все. Так и катится он в бездну.

Насильник из милиции

Город Камызяк - сравнительно небольшой, люди здесь живут дружно, хорошо знают друг друга, случается, что по несколько раз на день встречаются на улицах, утаить какой-либо секрет бывает трудно. Рядом с городом расположена низовая богатая Волга, где в прежнюю пору, случалось, когда осетры пробирались по воде вверх на нерест, в реку нельзя было войти - здоровенные трех- и четырехпудовые чушки сбивали с ног, на мелкотье вообще могли прокатить на себе либо подмять, понаставить синяков. Сейчас Волга уже не та, как, впрочем, и время наше, и сами камызякцы...

Работал в местном райотделе внутренних дел двадцатипятилетний милиционер-водитель Валерий Михайлович Дудченко, лихо разъезжал на "канарейке" - милицейском "уазике", доставляя оперативные группы вневедомственной охраны на места тревоги, хотя зачастую тревога бывала ложной: Камызяк ведь не Москва и не Питер, где ворье не только спокойно грабит квартиры, а и крадет бесценные манускрипты и без особых осложнений вывозит их за границу. В Камызяке же не ворье беснуется - иногда местная жирная ворона вынесет форточку в охраняемом помещении, либо корова выдавит непрочную дверь, или же мальчишка заберется в чужое окно за конфетами, воров крупных тут нет, да и правоохранительные органы, в отличие от той же столицы, здесь находятся начеку. Но тем не менее по каждому сигналу группа должна мчаться на "прохудившуюся" точку. Группе, конечно же, хоть бы хны, она отдыхала в таких поездках, а милиционеру Валере приходилось крутить громоздкий, вырывающийся из рук руль "уазика", кряхтеть, ругаться... Очень это ему не нравилось: никто не работает, а он работает. Впрочем, это могло быть и не так, ему тоже, может быть, завидовали.

Парень он был не только молодой, но и приметный, и, вполне возможно, не одна камызякская красотка положила на него глаз, намереваясь отбить у законной жены, а, с другой стороны, если судить с точки зрения красотки, не такой уж и богатый человек Дудченко, обычный милицейский "драйвер", вот если бы он был полковник... Но не был Дудченко полковником, да и стать полковником ему уже не суждено.

В тот февральский день он ехал на своем "уазике", месил колесами грязь, подумывая, где бы отобедать. Домой не хотелось - жена на сносях, кухней почти не занимается. Около районной больницы он тормознул - увидел Ирочку Мамаеву, привлекательную девчонку, дружившую с его приятелем, таким же, как и он, "беспросветным", то есть без офицерского звания, милиционером. Остановившись, Дудченко приоткрыл дверь машины.

- Ириш, привет!

- Приветик!

- Куда спешишь?

- Да вот, есть поручение от родителей, - она не стала уточнять, что за поручение. А было оно самым бытовым - отец велел купить на рынке продукты.

- Может, тебя подвезти?

- Можно и подвезти! - согласилась Ирочка Мамаева. Ничего худого от человека, который дружил с ее женихом, она не ожидала. Хлопнула ладонью по сиденью.

- А в машине очень удобно. И видно хорошо, высоко, не то что в "жигуленке".

- Хм, "жигуленок", - неопределенно прищелкнул пальцами Дудченко, "жигуленок" - детская игрушка. "Уазик" - это настоящая машина. Для мужчин. Ну-с, куда прикажете везти, сударыня?

Дудченко включил скорость, "уазик" медленно двинулся по улицам тихого, степенного городка. Пока ехали, Валерий, искоса поглядывая на Ирину, снова говорил. Слова его обволакивали Ирину Мамаеву, усыпляли. Ей было покойно, тепло в кабине "уазика", приятно было слышать мерный рокот мотора, речь Валерия Дудченко, который, оказывается, умел очень хорошо и складно рассказывать. И вообще, он так заговорил Ирину, что она забыла, куда ей надо ехать.

Очнулась она, когда машина оказалась за пределами городка, в районе строящейся птицефабрики.

- Куда это мы приехали? - дрогнувшим голосом спросила Ирочка.

- Туда, Иришечка, где нет людей.

Валерий Дудченко остановил машину, обхватил Ирину руками и притянул к себе. Крепко сжал.

- Отпусти меня! Пусти! - пробовала кричать Ира Мамаева, но не тут-то было: Дудченко был много сильнее и старше, опытнее ее, знал кое-какие приемы - ведь все-таки он служил в милиции.

Ирочке Мамаевой, кстати, в тот февральский день еще не было восемнадцати лет. Она еще что-то кричала, но все было бесполезно - Дудченко содрал с нее одежду и завалил на заднее сиденье машины.

Занимался гнусным делом, не думая ни о чем - ни о приятеле своем, верном сменщике, с которым Ирочка дружила, ни о собственной беременной жене, которую надо было уже везти в роддом, ни о себе самом - он превратился в зверя, перед которым стояла одна только цель: овладеть Ирочкой Мамаевой.

Овладев, очнулся.

Ирочка лежала на заднем сиденье и плакала. Давясь рыданиями, подтащила к себе одежду, натянула на себя, когда же Дудченко дотронулся до нее, она, словно придя в себя, отшатнулась от милиционера. Ударилась головой о какую-то железку. Прокричала что-то злое, вывалилась из машины и, спотыкаясь, оскользаясь на мокрых комьях земли, побежала по полю в сторону домов. Дудченко испугался: эта девчонка может искалечить его жизнь, испортить милицейскую карьеру, которую он выстроил мысленно от рядового до полковника, выметнулся из "уазика" следом. На бегу подтянул сваливающиеся брюки.

- Стой, Ирка, стой.

Ирочка Мамаева, похоже, даже не услышала его.

- Стой! - вторично прокричал Дудченко. - Стой!

Он быстро догнал девчонку - все-таки и крупнее был, и сильнее, и спортивнее, прыгнул на нее, сбивая с ног. Навалился сверху, прохрипел сдавленно:

- Я же тебе сказал - стой!

- Пусти! - закричала Ира Мамаева.

Крик испугал и одновременно разозлил Дудченко, перед ним словно бы огонь вспыхнул, он вслепую пошарил рукой по земле, другой придавил горло извивающейся Ирине, нащупал кирпич и с силой ударил им девушку по голове.

Кирпич оказался прелым, непрокаленным, сырым - от удара превратился в груду крошек. Ира Мамаева закричала, захлебнулась криком, стихла на мгновенье. Дудченко слетел с нее, сквозь кровянистое марево, застилавшее ему глаза, он увидел другой кирпич - большую силикатную каменюгу, крепкую, как железо. Ирочка Мамаева также поднялась с земли, пошатнулась, выпрямилась, попробовала бежать, но снова повалилась на землю.

Дудченко, хрипя, подскочил к ней и что было силы ударил силикатной булыжиной по голове, после первого удара нанес второй - кирпич сорвался, хлестнул Ирочку по плечу, потом Дудченко нанес третий удар, затем четвертый, пятый. Он бил и бил ее, не переставая, бил по голове, по плечам, груди, рукам.

Вскоре, поняв, что Ирина мертва, Дудченко отшвырнул кирпич, выпрямился на дрожащих ногах, стал соображать, что делать дальше. Немного успокоившись и приведя себя в порядок, не глядя на убитую, сел в "уазик" и покатил в милицию, в родной отдел вневедомственной охраны. Во дворе сменил правое заднее колесо, поставил с совершенно новым, иного рисунка протектором понимал, что искать будут прежде всего по следу машины.

Увидев на заднем сиденье пятно крови, тщательно и спокойно замыл его холодной водой - от горячей кровь свертывается, проникает в ткань, и ничего с ней тогда не сделаешь, пятно будет вечным.

Во двор вышел начальник Валерия, старшина Новокрещенов, потянулся с хрустом:

- Чего так долго ездил обедать?

- Я же сообщил тебе по рации, что у меня лопнуло колесо. Менять пришлось. А потом чинить. Без запаски же ездить не будешь?

- Не будешь, - согласился Новокрещенов, обошел машину: он словно бы что-то чувствовал, многоопытный старшина. У Дудченко внутри все даже похолодело, в животе поселилась боль. Не в силах сдерживать дрожь, Дудченко выдернул из кармана какую-то тряпку - то ли платок, то ли еще что-то, начал судорожно вытирать руки.

- А сиденье отчего мокрое? - Новокрещенов ткнул пальцем.

- Когда менял колесо, испачкал, - кое-как совладав с собою, пояснил Дудченко. - А чего ты, ко мне придираешься? Я и так наколбасился с колесом, вон даже руки дрожат...

- Да ничего, - добродушно махнул рукой Новокрещенов, - просто так, из вредности характера, - и ушел в помещение.

Убитую Ирочку Мамаеву нашли довольно скоро. В тот же день была создана группа, и первое, на что следователи обратили внимание - на автомобильные следы. То, что это были следы от "уазика", определить было несложно.

"Уазиков" в городе было немного, поэтому стали проверять все, в том числе и машины милиции. Срисовывали рисунок протекторов, сравнивали с отпечатками, в общем, шли совсем рядом с Дудченко и находились так близко, что он даже слышал "дыхание" следствия.

Через два дня Валерий Дудченко отвез в больницу свою жену - наступила пора рожать. Оставшись дома один (мать не в счет, мать, по его понятиям, была уже древняя старуха, которой не понять страстей молодых), заметался сделалось невмоготу. Ему казалось, что в любую минуту к нему могут прийти и арестовать.

Терпеть не было мочи, и он бросился к своей старой знакомой, точнее, к любовнице, к А. А. Сивириной. Даже в таком маленьком городке, как Камызяк, Дудченко "ходил на сторону", не боялся разборок дома. С Сивириной он жил уже месяцев семь. Он появился у Сивириной в общежитии, серый, потный, тяжело дыша, сел на стул. Отер рукою лицо и сообщил:

- У меня беда!

- Какая?

- Я сбил человека! Выручай!

Сивирина охнула, неверяще опустилась на кровать.

- Как это произошло?

Дудченко, ругаясь, держась рукою за лоб - голова раскалывалась от боли, рассказал, что у него неожиданно, когда он находился за рулем, лопнула контактная линза, поставленная на глаз, впилась в яблоко, от боли он потерял зрение и наехал на девчонку, идущую по обочине и сбил ее... Сивирина ахнула еще раз - о том, что убита Ирочка Мамаева, говорил уже весь Камызяк. Говорили также о том, что убийца был на машине.

Дудченко пожаловался, что он не просто сбил Ирочку, а колесами переехал голову, кости превратил в фарш, смял череп...

- Мне нужна твоя помощь, - попросил Дудченко, - без тебя я не выкручусь...

Сивирина посмотрела на него непонимающе: а чем она может помочь? Накормить своего любовника горячим супом? Это всегда пожалуйста! А еще чем? Если честно, то она тогда подумала о Дудченко как о ненормальном. До этого же дня считала его "гигантом секса". Есть "гиганты мысли", а Дудченко был "гигантом секса". В постели он часто изобретал что-нибудь "новенькое". А однажды предложил совершить половой акт в наручниках.

- Что я должна сделать? - Сивирина настороженно смотрела на своего любовника.

- Написать отвлекающее письмо и отправить его в нашу "уголовку".

- Хорошо, - помедлив, согласилась Сивирина.

Письмо, которое они сочинили вместе, было коротким - всего несколько слов, из него следовало, что убитая Ирочка Мамаева была приговорена к смерти астраханской мафией. И спасти ее не мог никто, ни один человек на свете, и не ищите, мол, господа милиционеры, убийцу, и не подозревайте понапрасну невиновных людей.

Вначале хотели писать буквы по очереди левой рукой, но из этого ничего не получилось, и тогда Сивирина одна, левой рукой, написала письмо.

Утром Дудченко опустил его в почтовый ящик...

Ирочка Мамаева тем временем была похоронена. Смерть ее наступила, как сказано в заключении, "от перелома костей свода и основания черепа, перелома костей носа, переломов верхней и нижней челюстей, ушиба головного мозга, ушибленных ран головы, кровоизлияния под твердую мозговую оболочку головного мозга, перелома тела грудины". Кроме того, на теле было много ссадин, сделавших Ирочку буквально черной, неузнаваемой - "ссадины лица, ссадины и кровоподтеки шеи, кровоподтеки грудной клетки, ссадины и кровоподтеки верхних конечностей".

Ни отец Ирочки Мамаевой, ни мать не могли понять, за что же убили их дочь.

В это время в уголовный розыск райотдела милиции поступило письмо.

Печатные крупные буквы, неровно написанные, дрожащие, сделаны явно левой рукой, нетвердой, скорее всего женской, дали новую пищу следствию. Если жена Дудченко не знала, с кем из женщин встречается ее муж, то сослуживцы знали, и очень скоро перед экспертами уже лежал листок бумаги с почерком Сивириной.

Графологическая экспертиза показала: анонимное письмо написано ее рукой. Кольцо замкнулось.

Исследовали одежду Дудченко и нашли микрочастицы посторонних волокон, среди них те, что имели отношение к одежде Ирочки Мамаевой: полиакрилонитрильное волокно черного цвета, снятое с кальсон Дудченко, оно "отщепилось" от Ирочкиных лосин, вторая пылинка, а точнее, полиэфирное волокно белого цвета входило "в состав меха куртки Ирины Мамаевой". В "подногтевом содержимом" рук Ирочки оказались "клетки поверхностных слоев эпидермиса подозреваемого Дудченко В. М.". Ирочка отбивалась, царапалась, и частицы кожи насильника попали ей под ногти. Это также оказалось веской уликой...

Валерий Дудченко был приперт к стене. Перед арестом он сделал последний красочный жест: в полном милицейском обмундировании, при оружии, приехал к теще попрощаться. Был он печален, рассеян, как гусар, которому предстояло отправиться на войну, и, вполне возможно, в тот момент действительно ощущал себя гусаром, которому не повезло в жизни.

На убитую Ирочку Мамаеву, на ее поседевшего от горя отца, на молву людскую ему было наплевать. От возмездия же уйти не удалось - вот и был "гусар" печален, вот и кривил горько губы.

На следующий день он явился в райотдел внутренних дел с повинной, довольно бодро доложил дежурному, что Ирочку Мамаеву убил он...

На первом же допросе Дудченко выстроил свою версию убийства, смягчающую: дескать, никакого насилия не было, Ирочка Мамаева сама отдалась ему, добровольно, хотела досадить жениху, а отдавшись, стала шантажировать: сообщит, мол, на работу о том, какой он мерзавец, негодяй, насильник и тому подобное, и вообще, от всего этого ему следует откупиться. Как водится в таких случаях, поссорились. Выскочив из машины, Ирочка Мамаева начала кричать... Он испугался, выскочил следом, увидел на земле обломок кирпича, подхватил, ударил ее, надеясь только оглушить, убивать же не собирался. Но получилось, что убил. Нечаянно убил...

Следователь М. М. Михайлов повел дело тонко, умно и очень скоро доказал, что Валерий Дудченко совершил умышленное убийство и смягчающим обстоятельством является только одно - его явка в милицию с повинной. Медицинская комиссия признала Дудченко вменяемым, вполне нормальным, хотя и большим любителем мирских услад: по части секса деревенский паренек Валера Дудченко (он родился в селе Евпраксино Приволжского района Астраханской области, да и прописан в момент следствия был в селе - в Водянке) оказался большим мастаком.

Но вот что обращает на себя внимание. Мы уже привыкли, что преступления совершают уголовники, совершают малолетки, стаями выползающие из темных подворотен на улицы, совершают бомжи, готовые за бутылку водки пришибить кого угодно, но вот к тому, что их совершают люди в милицейской форме, привыкнуть никак не можем. И, наверное, никогда не привыкнем. Ведь человек в милицейской форме призван защищать граждан, к нему обращаются за помощью, к нему бегут, если кто-то угрожает, - это предначертано милиционеру самой профессией, предназначением, формой в конце концов. Поэтому и бывает особенно горько, когда человек в милицейской форме сам делается преступником.

К сожалению, таких людей становится все больше и больше, милиция увеличивает свои штаты: там, где раньше работали двадцать человек, ныне уже работают пятьдесят, а то и семьдесят, она уже приближается по своему числу к армии. И, поскольку подбор кадров часто бывает скоротечен, а порою и неряшлив, появляются такие люди, как Дудченко. И вообще печать давно бьет тревогу, что милиция сращивается с криминальным миром. Да только ли милиция? Беспредел наш, которого нет ни в одной стране мира, беспокоит органы прокуратуры особенно. Как остановить его, никому не ведомо. Может, под силу только президенту России?! Но до того ли ныне президенту?

Недавно состоялся суд. Получил бывший милиционер за содеянное четырнадцать лет лишения свободы. Четырнадцать лет, вычеркнутые из нормальной жизни, - это много, но вот из жизни такой, как у Дудченко?! Не знаю.

Знаю только, что Ирочку Мамаеву в этот мир, к нам, никто никогда уже не вернет. И Дудченко в этом виноват.

Малолетки

Тот вечер был дивным: дневная жара спала, откуда-то из волжских низовий принесся живительный ветер, смел жирное осеннее комарье, люди высыпали из домов на улицу, чтобы немного подышать воздухом, полюбоваться огромным красным солнцем, низко зависшим над рекой и окрасившим воду в яркий помидорно-кровянистый цвет.

Бабушки оккупировали скамейки около домов, чтобы погрызть семечки свежего урожая и поговорить о видах на ближайшее повышение пенсии. Взрослые мужики, отцы семейств, сбивались около столов с домино, но стучать костяшками не стали - важнее было в этот вечер потолковать о политике и разных перетасовках, происходящих в Москве, в правительстве, а также о том, почему в Волге пропала рыба. Женщины собирались в группы, кляли на чем свет стоит своих непутевых мужиков, не способных обеспечить семью деньгами. У молодых были свои интересы, и они, взяв магнитофоны, включали их на полную мощность, танцевали на асфальте и траве, вызывая осуждающие реплики бабушек.

Словно бы бес какой витал в воздухе, парил над домами, влиял на молодых людей, причем только на молодых, старых он не трогал...

На Первой Керченской улице собрались трое молодых людей. Из них двое очень молодых: одному пятнадцать лет, он учился в восьмом классе средней школы; другому - семнадцать (этот неуч едва одолел восемь классов и бросил школу, поскольку учиться было невмоготу, и вообще он исповедовал Митрофанушкину формулу "Не хочу учиться, а хочу жениться"), а с ними третий - не намного постарше, но уже отец троих детей. Собравшись, решили распить бутылку разведенного спирта, заправленного для вкуса клубничным сиропом.

С бутылкой наша компания расположилась в детской беседке около дома. Закуски с собой молодые выпивохи не принесли - спирт от клубничного сиропа и так сладкий, чего компот закусывать? Но "компот" оказался крепким: в головах у троицы вскоре здорово зашумело. Спирт - вообще штука крепкая, больше рассчитанная на железо, на смазку и промывку различных механизмов, чем на человеческий желудок, запросто сшибает куда более дюжих мужиков, чем эти астраханские молодцы, ну а мозги размягчает полностью, съедает их, словно некая злая кислота...

О чем обычно говорят настоящие мужчины, когда выпьют? Естественно, о женщинах. Точнее, о своих подвигах, о том, скольких красоток им удалось уложить в постель, а скольких вычеркнуть из своей жизни, как отработанный материал.

Особенно старался пятнадцатилетний Сергей Морозов - невзрачный астраханский школьник, прыщеватый, заносчивый, со вздорным характером. Он слов не жалел и говорил так громко, что его собутыльники, Виктор Орлов и Гарик Рустамов, невольно притихли.

- А ты это... - Гарик Рустамов (Гарик и был старшим в компании) согнул крючком указательный палец, сунул его в рот и ловко свистнул - одним пальцем. - Ты не свистишь, а?

- Я свищу? - Морозов едва не задохнулся от гнева, мигом наполнившего его и перелившегося через край. - Вик, ты мой приятель, скажи, я когда-нибудь свистел? - спросил он Орлова.

- Ник-когда! - пробормотал Орлов заплетающимся языком и ударил себя кулаком в грудь. - Как и я! Я тоже никогда не свистел!

- Вот видишь? - Морозов вновь переключился на старое - на девочек.

- Подожди, - перебил его Рустамов. - Ребята, мы еще чего-нибудь выпьем?

- Выпьем! - сказал Орлов.

- Тогда я сейчас! - Рустамов убежал за подкреплением - второй бутылкой разведенного спирта.

- Не нравится, Вик, мне этот чернозадый, - Морозов, поглядел Рустамову вслед. - Он кто, армянин, грузин, чучмек?

- Чего это тебя заносит? - спросил Орлов, пошатываясь. - Какая разница, кто он. Плевать!

- Есть разница, - процедил Морозов сквозь зубы, - большая разница!

Хоть и пьян был Орлов, а на минуту протрезвел от резкого голоса своего юного приятеля, поразился его совершенно взрослой ярости, тому как, налились жидким свинцом глаза Морозова, его искривленному рту, пробормотал вяло:

- Ну ты даешь!

Вернулся Рустамов с бутылкой "клубнички" - разведенного клубничным сиропом спирта и двумя большими растрескавшимися помидорами - местный сладкий сорт, помидоры такие, что нигде в мире не рождаются.

Глядя на Морозова, Рустамов мигом определил, что тот говорил о нем, и говорил плохо, поднял руку с зажатой в ней бутылкой:

- А ты, пацан, если будешь на меня по-собачьи задирать ногу и брызгать мочой, получишь этой вот бутылкой... прямо между глаз. Понял?

Напрасно произнес это Рустамов. Морозов промолчал - в руках Рустамова была бутылка, а значит, Рустамов был в эту минуту сильнее.

- То-то же. - Рустамов смилостивился, посчитав, что одержал над Морозовым верх.

Разлил спирт по стопочкам. Морозов молча, не чокаясь, выпил опрокинул в себя залпом, вытер рукою мокрые губы, а когда Рустамов протянул ему кусок разломанного помидора, отвернулся.

- Ишь ты! - усмехнулся Рустамов. Выругался матом.

Лучше бы он этого не делал, и вообще - чего им было делить, трем соседям, живущим в одном доме на Первой Керченской улице? Ведь самая худая ссора - это ссора с соседом. Ссора с соседом хуже, чем ссора с родственниками: с родственником можно не встречаться целые годы, а с соседом, увы, такой роскоши позволить себе нельзя - где-нибудь да обязательно столкнешься: на лестничной площадке, в подъезде, на тротуаре.

Но об этом, похоже, не думали ни Морозов, ни Орлов, ни Рустамов. Рустамов, не замечая побледневшего лица Морозова, благодушествовал - снова взялся за бутылку и продолжил барским тоном:

- Ну что, мальцы! Пропустим еще по махонькой?

- Какие мы тебе мальцы? - Морозов не любил, когда его так называли. Какие мы тебе мальцы?

- А кто же вы?

Морозов жестко, тщательно выговаривая каждое слово, сказал Рустамову, кто они с Орловым есть, а потом, сощурив глаза, будто смотрел в винтовочную прорезь, спросил:

- А теперь хочешь, я скажу, кто ты?

- Ну, скажи!

Морозов произнес резкое матерное слово - такое, что не все его ровесники знают, добавил еще одно словечко, не уступающее первому. Рустамов, услышав, даже рот раскрыл: не думал, что этот довольно тихий оголец способен выдавать такое. А Морозову было все равно - он выпил, раскрепостился, то темное, что скопилось в его неустойчивой, совсем еще детской душе, всклубилось, поднялось, застило ему глаза. Если бы у него в руках был пистолет, он выстрелил бы в Рустамова, был бы нож - сунул бы этому "чернозадому" в живот, была бы дубина - обрушил бы на голову.

Рустамов не выдержал, ответил Морозову тем же - опыт у него по части мата был все-таки больший, чем у Морозова. Морозов не уступил, снова обозвал Рустамова. И понеслось, и покатилось, словно бы с горы поехал снежный ком.

От таких снежных комов - на первый взгляд безобидных - рождаются лютые лавины, сметающие все на своем пути. Морозов подумал, потирая зачесавшиеся кулаки: жаль, что у него нет ножа! Одними кулаками он ничего не сделает.

А с другой стороны, и за ножом бежать недалеко, от беседки до подъезда метров пятнадцать, не больше.

- Ты на кого, малек, прешь? На кого пивом дышишь? На кого балон катишь? - заорал Рустамов - нервы у него не выдержали. - Я тебя в пыль превращу!

Но Морозов лишь презрительно скривил рот:

- Пошел ты!..

Рустамов отшвырнул пустой стакан - все-таки он был уроженцем Кавказа, человеком эмоциональным, - и произнес дрожащим голосом:

- Значит, так... Значит, так... Завтра придут двое моих друзей, поставят тебя в позу и используют, как осла. Понял? Я по-соседски не могу, а они могут... Понял?

Морозов помрачнел - он знал дружков Рустамова, которые не брезговали "мальчиками", ничего не ответил. А Рустамов, победно улыбаясь, понял, что наконец допек этого пацаненка, - помахал рукой, провозгласил громко:

- Чао-какао! - И с этими словами покинул беседку.

- Я эту суку убью, - тихо пробормотал Морозов. - Сегодня же убью!

- Да перестань ты обращать на него внимание, - пробовал успокоить Морозова приятель, - дурак есть дурак... Завтра протрезвеет - другим будет. И мы будем другими.

- Таких людей, как Рустамов, только ножик с хорошим лезвием и успокаивает, - угрожающе бормотал Морозов. - Скажи, Вик, ты мне друг?

- Друг, - согласно наклонил голову Орлов.

- Тогда ты мне поможешь убить его.

- Ты что?!

- Ничего. Ты все слышал... Я больше ничего повторять не буду.

Час был уже поздний, разбойный - полночь, выпивохи и не заметили, как прошло время, от чудного вечера с огромным плавящимся солнцем не осталось даже следа - утонуло светило в Волге, злобно гудели осенние комары, и пора было отправляться по домам. Но Морозову было не до сна. Он кипел от ярости.

Сбегав домой, он схватил на кухне два ножа - обычные, столовые, которыми пользуются в каждой семье, чтобы порезать хлеб, мясо, почистить картошку и рыбу, нашинковать капусту, один нож с деревянной ручкой, другой с пластмассовой, - и стремительно вымахнул на улицу. Морозов торопился, боялся, что Рустамов исчезнет...

Один нож Морозов оставил себе, другой сунул приятелю.

- Держи!

- Зачем? - попробовал тот уклониться.

- Ты друг мне или портянка?

- Друг, друг, - нехотя пробормотал Орлов и взял нож.

Было уже десять минут первого, улица затихла совсем, лишь откуда-то издалека, из ресторана, доносилась едва различимая, сдавленная расстоянием музыка.

- За мной! - скомандовал Морозов и трусцой припустил в темноту.

Рустамов на свою беду еще находился на улице.

- Эй! - крикнул Морозов. - Чернозадый! Поговорить надо!

- Чего-о-о? - Рустамов отмахнулся от Морозова, будто от червяка, добавил несколько матерных слов.

У Морозова перед глазами полыхнуло пламя. Он схватил бутылку, валявшуюся на земле, и, подпрыгнув, что было сил грохнул ею о рустамовскую голову, угодил в темя. Рустамов вскрикнул, схватился руками за голову и повалился на землю. Морозов ударил его ногою по животу, потом добавил еще, потом еще - по груди и животу, по ребрам, - криком подогнал Орлова.

- Бей! Чего стоишь?

Орлов неохотно ударил лежащего Рустамова, затем, заводясь, почувствовав вкус крови, ударил еще раз и через минуту уже вовсю молотил лежащего человека, азартно ахал, крякал, вскрикивал - ну будто лихой драчун из американского кино. И тем более было приятно бить, что они, малолетки, завалили взрослого мужика. Рустамов несколько раз, приходя в себя, пробовал подняться, но они не давали ему встать. Когда надоело бить ногами, пустили в ход ножи.

Ножами били в основном в лицо, в шею, били в живот, били в бока. Били до тех пор, пока не выдохлись. Выпрямились, вытерли проступивший на возбужденных лицах пот.

- Все, хватит! - Орлов помял пальцами поясницу. Вздохнул устало. Пусть отдыхает. В следующий раз не будет язык распускать.

- Надо же, меня хотел использовать, как ишака! - не выдержал Морозов. - А, Вик?

- Как осла... Наплюй и забудь об этом!

Они ушли и уже было попрощались, как Морозов неожиданно озабоченно потер пальцами лоб.

- Слушай, Вик, а ведь чернозадого надо добить!

- Зачем?

- Не понимаешь разве? Он завтра поскачет в милицию на одной искалеченной ноге.

- Да-а? - неверяще протянул Орлов.

- А как ты думал? Лучше всего будет, если он никогда никому ничего не скажет.

Они вернулись к лежащему в траве Рустамову и снова взялись за ножи. Били до тех пор, пока Рустамов перестал подавать признаки жизни - валялся на земле с открытым ртом, не хрипел, не стонал, не ругался...

Вот так не стало отца семейства, на иждивении которого находилось трое малолетних детей, не стало работника, не стало просто человека...

Когда утром приехала милицейская машина, чтобы забрать труп, Рустамова было не узнать - так его отделали малолетки - сплошная кровь. Почерневшая, ссохшаяся кровь.

Судебно-медицинская экспертиза зафиксировала повреждения, которые получил Рустамов, - человек словно бы попал в бетономешалку: кроме пробитой головы, у него было "одиннадцать резаных и пять колото-резаных ран головы, шеи, лица, переломы ребер - второе и третье ребра справа и ребра со второго по шестое слева", кроме того, "Морозов С.В. нанес Рустамову Г.А. два удара в область грудной клетки, однако лезвие ножа согнулось, и больше ударов он нанести не смог, а Орлов В.А. нанес четыре удара ножом в живот, причинив потерпевшему четыре проникающие колото-резаные раны передней брюшной стенки с повреждением аорты, от которых вследствие острой кровопотери Рустамов Г.А. скончался на месте происшествия.

Тех, кто это сделал, не надо было искать. Малолетки, у которых с похмелья трещала голова и тряслись руки, тогда же, утром, во всем и признались; их признание, кстати, было зафиксировано как смягчающее обстоятельство. Оба они тем же горячим сентябрьским утром, когда жить бы да жить и творить добрые дела, были взяты под стражу и увезены в следственный изолятор.

В Астраханской областной прокуратуре делами "малолеток" занимается Вера Сергеевна Армянинова, старший помощник прокурора области. Она считает, что раньше не было таких преступлений. Ну ладно бы преступали закон взрослые, помешанные на перестройке и постперестройке, на бизнесе и торговых делах. Резко выросло число преступлений среди детей. Начинают дети, как правило, с краж, а кончают убийством. Причем и взрослые, и дети нападают группами на одного, нападают трусливо, подло, сзади. Стараются повалить на землю, а потом, уже лежачего, добить.

И главное, часто в случаях, когда дети совершают преступления, бездействуют их родители. Ну разве не могла бы выскочить на улицу мать Морозова и загнать своего пьяного отпрыска в дом? Наверное, могла.

А с другой стороны, возможно, и не могла, вполне возможно, мать знала, что, встань она на пути сына, он поднимет нож и на нее.

Но уж что касается Орлова - более тихого, более смирного, чем его пятнадцатилетний собутыльник, то родители еще часов в десять вечера могли его вырвать из пьяной компании - ведь поздно уже, спать надо не только детям, а и взрослым. Но они этого не сделали, и семнадцатилетний Виктор Анатольевич Орлов (русский, нигде не работающий и не учившийся, образование 8 классов, ранее не судимый) поднял нож на человека. Именно его удары оказались смертельными.

Кстати, перед тем как уйти, Морозов выкурил сигарету, окурок погасил о лоб Рустамова. Видать, ощущал себя этаким "крутым" парнем, сошедшим в убогую российскую жизнь с экрана американского боевика... В общем, нет слов.

Состоялся суд. Оба "супермена" получили по десять лишения свободы: Орлов - в исправительно-трудовой колонии общего режима, Морозов, поскольку был несовершеннолетним, - в воспитательно-трудовой колонии общего режима.

Вдова Рустамова за причиненный моральный и материальный ущерб потребовала с убийц пятьдесят миллионов рублей: ведь было затрачено немало денег на похороны, на руках у нее осталось трое детишек. В этой сумме суд ей отказал, но иск все же удовлетворил и постановил - взыскать с убийц три с половиной миллиона рублей за причиненный материальный ущерб и пять миллионов - в пользу вдовы, на воспитание детишек.

Вот во что, в какие денежные затраты обошлись две бутылки спиртного, выпитые в детской беседке. Плюс одна человеческая жизнь, которая, кто бы что ни говорил, не переводится на язык денег - она самое дорогое, что есть у человека, но, как часто оказывается, и самое дешевое...

Тюрьма вместо гонорара

Студент сельскохозяйственной академии Роман Пономаренко на праздники приехал домой к родителям. Родители у него - люди в Ставропольском крае известные, отец Виктор Михайлович - депутат краевой думы, председатель одной из комиссий, акционер популярного общества "Русь", выпускающего макароны, хлеб, пряники, бублики - словом, все то, без чего не обходится ни одного чаепитие русского человека.

Ну а раз акционер, то, значит, по нынешним понятиям - богатый человек, значит, с него есть что взять. Кроме того, раз при власти находится, то, значит, при деньгах еще больших. Ведь в нынешних условиях одно равно другому, так полагают многие простые жители Ставрополья и граничащей с нею Чечни. Правда, на Западе считается, что деньги - это власть, а у нас наоборот: власть - это деньги. Дикость, конечно, но с этой дикостью все мирятся. Хотя странно, почему мирятся нищие. Почему мирятся богатые - это понятно, но вот почему мирятся нищие? Ведь их в добрую сотню раз больше, чем богатых... Но вернемся к Роману Пономаренко.

В тот день Роман пошел на дискотеку в своем селе, в Орловке, это совсем рядом с печально известным городом черных платков Буденновском, для которого налет басаевцев остался вечной раной. Дискотека - дело, конечно, молодое, народ веселится и рядом с мрачной Чечней, хотя люди часто оглядываются на своих соседей. Особенно по ночам: рядом может остановиться машина с небритыми абреками, вооруженными автоматами, из-за руля вылезает дядя в барашковой папахе и, нехорошо ухмыляясь, поманит пальцем, иди-ка, мол, сюда, гражданин свободной России!

Роман Пономаренко всегда думал, что похищения людей происходят с кем-то, где-то в других местах, в других условиях, при иных обстоятельствах, где угодно, но только не в их тихой, утопающей в садах Орловке, и уж вряд ли это когда произойдет с ним. Дискотека закончилась рано, в двадцать два ноль-ноль Роман шел под руку со своей одноклассницей Леной и рассказывал ей разные веселые городские истории. Себя он уже считал жителем сугубо городским.

Он даже не следил за тем, о чем рассказывал, что попадало ему на язык, то и говорил, главное - чтобы было смешно. Он довел Леночку до родного палисадника, галантно, будто великосветский кавалер, распрощался и отправился домой.

Дома их, Леночкин и Романа, располагались неподалеку друг от друга, примерно в полукилометре, - идти всего ничего: неспешным шагом восемь десять минут.

Но через десять минут Роман Пономаренко дома не появился. И через двадцать минут не появился. И через час не появился. На отрезке улиц - не самом длинном - Роман Пономаренко будто бы сквозь землю провалился.

Через некоторое время домой приехал отец - Виктор Михайлович находился на охоте - и, словно бы что-то почувствовав, первым делом спросил:

- Где Роман?

Мать ответила неопределенно: гуляет, мол. Дело молодое, пусть погуляет, целебным воздухом подышит, с девчонками понимается, ведь все-таки домой приехал... В Ставрополе, в академии, жизнь, наверное, совсем пресная. Только науки да науки. Отец, хорошо знающий, какая жизнь в Ставрополе у студентов, в ответ только крякнул. А глаза его сделались тревожными.

...А Романа в это время вели через огромное кукурузное поле. Вели уже по чеченской земле, на веревочной растяжке, впереди шел русский с тяжелым запаренным дыханием в форме старшего лейтенанта милиции, что, кстати, соответствовало его действительному званию и положению: этот человек на самом деле был старшим лейтенантом милиции из города Буденновска, сотрудником отдела вневедомственной охраны Юрием Коревым, сзади шел чеченец.

Дыхание рвалось в горле Романа, идти было тяжело, он устал, на ноги наматывались пудовые комки грязи, надо было передохнуть, но Корев все дергал и дергал веревку, подгоняя:

- Не спи, парень! Не спи! Тебя ждет хорошая жизнь! - И хохотнул гнусно.

Пономаренко готов был плакать, но слезы застревали где-то в груди, тяжестью оседали в нем, мешали дышать. Он не мог поверить, что все происходящее с ним - не дурной сон, жестокое кино, еще что-то, с жизнью не связанное, выдуманное, но это была самая настоящая, очень страшная жизнь с ее реалиями, которых нет нигде в мире, только в Чечне. Только в Чечне и рядом с Чечней, вот ведь как.

Все произошло очень быстро и очень просто. Роман шел от Леночки по пустынной орловской улице, посвистывал беззаботно, когда рядом остановилась машина и из нее проворно выскочил офицер в милицейской форме. Ткнул в Романа пистолетом:

- А ну, быстро садись в машину!

Все мы воспитаны законопослушными гражданами, милицейская форма действует на нас не то что гипнотизирующе, нет, но она заставляет подчиниться. И мы подчиняемся. Так и Роман Пономаренко. Он лишь покосился на пистолет и молча полез в машину.

С одной стороны, было занятно. Это что же за приключение, в котором его, помимо его воли, заставили участвовать, а с другой... с другой должен был бы появиться страх, а страх не появился. Роман принимал происходящее за некий приключенческий эпизод, за кино, из которого он благополучно выберется. Тем более у него такой отец!

И только в машине, в окружении двух хмурых вооруженных чеченцев, Роман Пономаренко почувствовал, как внутри него рождается тяжелый холодок, от этого холода перехватило дыхание. В бок Роману снова ткнулся пистолет.

- Имей в виду: пикнешь - сразу продырявлю, - предупредил старший лейтенант милиции. - Понял?

Через несколько минут "жигуленок" уже находился за пределами Орловки, на трассе. Роман не думал, что его повезут в Чечню, почему-то Чечня вообще выпала из его сознания, но Романа повезли в Чечню. Маршрут "жигуленка" был длинным, окружным, машина направлялась к блокпосту "Зона 3-а", это около станицы Галюгаевской - там Корев намеревался пересечь так называемую административную границу.

Не доезжая поста, Корев остановил машину, выволок из нее Романа Пономаренко, поспешно сделал растяжку, один ее конец взял сам, второй отдал чеченцу, которого Корев звал Индусом, и они поспешно перекатились через обочину, в кусты. Впереди Корев, в центре Роман Пономаренко, сзади Индус.

Трасса была безлюдна, глуха, - недаром для преступных дел выбираются такие беспросветные, без единой звезды, тревожные ночи. До рассвета оставалось еще часа три - три с половиной. Корев с Индусом поволокли Романа в обход поста - крюк постарались сделать побольше, чтобы ни одна собака не заметила, что они ведут человека... С другой стороны, Корев не очень-то и боялся встречи с каким-нибудь шальным патрулем - у него было милицейское удостоверение. Подлинное удостоверение. Так что, если они столкнутся с патрулем, он сумеет отговориться.

Машина же с довольно посвистывающим что-то под нос чеченцем ушла на блокпост, там была остановлена, тщательно проверена - ничего в "жигуленке" не нашли, ни марихуаны, ни оружия, ни людей, спрятанных в багажнике, и отпущена - и документы у нее были в порядке, и водитель находился не подшофе.

А старший лейтенант вместе с Индусом упрямо волокли Романа через пашни и поля, хрипели, матерились, спотыкались, оставляя в разбухшей земле глубокие следы. Линию границы, как подсчитал Корев, они прошли в четыре часа ночи, по пути им никто не встретился... Ну а на чеченской территории они чувствовали себя вольно - тут им указа нет, тут другие законы, другие обычаи, тут другая власть.

Корев повеселел: вроде бы все прошло без сучка, без задоринки. Единственное, что плохо, - они с Индусом чересчур удалились от дороги. А потом, дур-раки, эту дорогу потеряли. Ходили, ходили - выдохлись, но привалов не устраивали. В конце концов шустрый Корев, которому утром надо было быть на работе, стал совершать разведывательные пробежки, забираться на макушки холмов, чтобы увидеть дорогу. Ему повезло: во время одной из пробежек он увидел с макушки крутого земляного горба тоненькую серую нитку шоссе и одинокую машину, медленно ползущую на ней. Корев узнал машину и даже обрадованно помахал ей, надеясь, что "чич", сидящий за рулем, его увидел.

Корев с Индусом припустили к шоссе, таща за собой едва ли не волоком бедного студента сельхозакадемии. Корев опаздывал на работу...

Старший Пономаренко всю ночь глаз не сомкнул, ожидая сына, а утром, понимая, что произошло нечто страшное, позвонил прокурору края Алексею Ивановичу Селюкову. У Ставропольской прокуратуры имелась хорошая практика по части освобождения похищенных и расследования случаев воровства людей. Ставропольский край, он ведь ныне фронтовой, тут происходит такое, что иным городам и весям и в дурном сне не снилось. Селюков немедленно поручил расследовать дело - пока еще следы не остыли, а дыхание похитителей не растворилось в воздухе - Анатолию Николаевичу Платонову. Платонов же, надо заметить, в свое время был начальником штаба следственной группы, которая вела дело по налету басаевцев на Буденновск, и знал в том районе очень многих людей. Ведь в те горячие дни несколько тысяч человек прошли через его руки, ибо надо было выяснить не только юридические детали чеченского налета, но и определить, кто пострадал от басаевцев. Пострадавшим, как известно, государство выплачивало компенсацию.

В общем, такого опыта, как у ставропольских прокуроров, нет ни у кого в России, поэтому счастье Пономаренко, что он обратился к Селюкову. А с Селюковым в крепкой спайке работали все местные "силовики" - и милиция, и ФСБ, и пограничники, и налоговая полиция; понадобилось буквально пятнадцать минут, чтобы создать штаб по поиску Романа Пономаренко.

В том, что Романа уволокли в Чечню, уже не было сомнений. Почти не было...

Сейчас важно было не упустить время.

Платонов незамедлительно выехал в Буденновск. В Буденновске стал опрашивать свидетелей. Он быстро вышел на след, нашел двух чеченцев, проживающих в Буденновске, Мурата и Умара... Вообще-то их проживает в Буденновске много больше, но эти двое слишком часто мотаются в Чечню, кроме того, их в тот день засекли в Орловке. Ну, словно бы чьи-то задания выполняют эти ребята. Та-ак, а кто дружен с бравыми чеченскими парнями, с Умаром и Муратом? Оказалось, старший лейтенант милиции Юрий Корев.

Корева Платонов знал лично. По тем же печальным событиям в Буденновске: Корев тогда был ранен басаевцами. В спину. Платонов даже навещал его в госпитале. Честно говоря, Платонов не предполагал, что милицейский сотрудник может быть замешан в похищении человека, но раз уж Корев попал в разработку, то с ним надо было обязательно переговорить.

А тут выяснилось, что Корев с утра не вышел на работу, дома его не было, он вернулся в Буденновск лишь в конце дня, в сумерках, на машине с чеченскими номерами. Это наводило на некоторые мысли.

Когда Корев увидел Платонова, то заулыбался, будто встретил близкого родственника:

- Николаи-ич!

Свое отсутствие Корев объяснил тем, что ночевал у Мурата (и Мурат, и Умар ночью действительно находились в Буденновске, никуда не выезжали, это Платонов уже знал). Накануне засиделся в гостеприимном чеченском доме, выпил много водки и там же завалился спать. Утром от него разило, как от ликеро-водочного завода, поэтому он на работу не пошел. Пробовал позвонить - не дозвонился. Версия, конечно, правдоподобная, но для окончательного укрепления ее надо было переговорить с Муратом. И с Умаром. Чеченцы подтвердили то, что сказал Корев. Но вот какая вещь - имелись кое-какие расхождения в их рассказе. В мелочах. Именно за них и зацепился Платонов. Снова допросили Корева. Потом - Мурата и Умара. И понял: Мурат и Умар имеют самое прямое отношение к похищению Романа Пономаренко.

И Корев имеет отношение.

Платонов арестовал всех троих.

Арестованный человек ведет себя не так, как человек на воле. Очень скоро один из арестованных признался, что на Пономаренко был сделан заказ в Чечне одним из тейпов, что с заказчиками связаны Мурат с Умаром, а Корев обычный исполнитель. Рядовой. За деньги. С милицейским удостоверением в кармане.

Корева незамедлительно уволили из рядов милиции. Задним числом, естественно. У нас это умеют делать профессионально: милиционера, совершившего преступление, увольняют из органов задним числом. Чтобы он органы своим присутствием не портил... Я бы, честно говоря, ни в коем разе не стал это делать, а служебное положение преступника рассматривал бы как отягчающее обстоятельство. С соответствующим утяжелением приговора. Тогда бы многие Коревы задумались, стоит ли поправлять свое материальное положение "гонорарами", полученными за преступление.

К этой поре подоспели и кое-какие известия из Чечни. За Романа требовали миллион долларов. Вкусы у соседей-горцев до уныния однообразны: кого бы они ни похитили - миллион долларов, и ни цента меньше.

Но миллиона долларов ни у старшего Пономаренко, ни у краевой прокуратуры не было, поэтому ответ прозвучал жестко:

- Нет! Если что и возможно, то только обмен. Младшего Пономаренко - на двух преступников. На Мурата и Умара.

Тогда с чеченской стороны донеслось масляное, пахнущее молодым кислым вином и шашлыком:

- Роман хорошо питается, за столом сидит вместе со старейшинами тейпа.

В ответ прокуратура произвела арест еще двух чеченцев, и предложила новый вариант обмена: четверых на одного.

Тейп-похититель согласился обменять четверых на одного, но запросил деньги: на этот раз двести пятьдесят тысяч "зеленых".

В ответ прокуратура вновь произнесла: "Нет! Только обмен. Плюс будет закрыто уголовное дело в отношении бывшего старшего лейтенанта милиции..."

Это была игра, некое психологическое перетягивание каната: кто кого? Селюкову и Платонову стало известно, что Умар - близкий человек, родственник главы тейпа. В результате тейп согласился на обмен.

Из Ставропольского края на блок-пост в Курском районе - самом неблагополучном в смысле налетов с чеченской стороны, тут боевики все время кого-нибудь похищают - выехала группа во главе с заместителем прокурора края Владимиром Ложниковым. Но чеченцы на "обменный" пункт не явились.

Прокурор края тем временем подключил сильных мира всего - в Нальчике проходило крупное правоохранительное совещание, на котором присутствовали президенты нескольких республик. Помочь Селюкову взялись Валерий Коков, Руслан Аушев, Александр Лебедь. Снова прошли переговоры. И Ложников опять выехал на обменный пункт.

И опять впустую.

...Я в это время находился в Ставрополе, тоже ждал обмена - очень хотелось присутствовать при развязке этой истории, может быть, даже сфотографировать сам акт передачи Романа Пономаренко в руки Ложникова, но не тут-то было: чеченская сторона все время уходила от контактов, от встреч, затягивала, вела свою игру, а может, просто боялась: ведь за похитителей взялись не только российские власти, взялись соседи чеченцев, взялись родственники похищенного.. Я же так и не дождался обмена и, расстроенный, уехал в Москву.

Самое тяжелое, самое страшное, самое гнусное, что может быть на свете, - это похищение человека. К сожалению, всем нам, живущим в России, приходится думать, что похищениями ныне занимается вся Чечня, это становится там государственным делом. Увы! Уже и в Ставрополе, и в Москве известно, какие тейпы занимаются воровством людей, кто за ними стоит, и надо полагать, возмездие придет к ним: в один прекрасный момент все кончится...

Дней через десять из Ставрополя позвонил Александр Сучков, старый мой товарищ, работник краевой прокуратуры.

- Все, обмен произведен. Роман Пономаренко дома...

- А как с этим бывшим милицейским старлеем, и вообще.... С Умаром этим... с Муратом?

- Находятся в Ставропольском крае, мы их не выдали, все пойдут под суд!

Как удалось и похищенного выручить, и выкуп не заплатить, и преступников для суда "сохранить", Сучков не сказал: это профессиональный секрет.

Вот так и закончилась эта история. Впрочем, еще не закончилась. Еще будет процесс, будет приговор, будут места не столь отдаленные...