Бестеневая лампа

1

В тот день случилось событие, которое изменило жизнь Виктора Платонова — сержант Терентьев сломал челюсть рядовому Липатову.

Вроде не первый буйный сержант в армии, не первая сломанная челюсть — но карты легли так, что плохо от удара стало не только Липатову.

Избежать драки было практически невозможно. Терентьев, само собой, понятия не имел, кого он встретит в госпитальной палате, когда зайдёт туда. Липатов же никак не ожидал увидеть сержанта, которого он полтора месяца назад послал нахрен из окна вагона на какой-то безымянной сортировочной станции под Томском. Причем тогда он сделал это очень смело — поезд уже отъезжал, и высунуть в окно средний палец казалось делом совсем неопасным. Но Российские железные дороги распорядились таким образом, что привезли всех в итоге в один город. Липатова — служить, а Терентьева — дослуживать.

Всё, что успел сержант сделать, войдя в палату, так это положить на кровать мыльно-рыльные принадлежности и обвести всех взглядом. Спустя секунду он бил Липатова наотмашь в скулу.

Их растащили практически мгновенно, но из угла рта пострадавшего уже текла струйка крови, а сержант гладил ладонью левой руки костяшки на правой — уж слишком хорошо он вложился в этот удар.

На шум в палату вбежала медсестра Светлана. Понять, что произошло, из диспозиции «Все держат Терентьева, а Липатов у окна прижимает руку к лицу» было очень просто. Она выругалась коротко, но емко, — и рванула в ординаторскую.

Платонов, оставшийся на обед, сидел в кресле, закинув ноги на стол и глядя в экран ноутбука, где разворачивалось действие нового фильма про восставших мертвецов. Кто-то в кого-то стрелял, толпы зомби бродили по городу, логика отсутствовала напрочь, но смотреть было интересно. Услышав, как открылась дверь, Виктор быстро скинул ноги на пол. Света ворвалась вихрем:

— В третьей палате драка, Виктор Сергеевич!

Платонов поставил кино на паузу и встал с кресла.

— Пойдем глянем, что к чему…

К тому времени инцидент себя исчерпал. Липатов сидел на кровати и щупал пальцами постепенно опухающую щеку. Пара его товарищей была рядом — на всякий случай, если Терентьев полезет драться снова. Сам виновник драки стоял в углу палаты, сослуживец из части слегка придерживал его плечом.

Платонов вошёл вслед за медсестрой, осмотрел поле боя, приблизился к Липатову, встал напротив так, чтобы свет падал тому на лицо. Взял аккуратно за подбородок, покрутил его голову в разные стороны.

— Рот открыть сможешь?

Тот попробовал, сумел раздвинуть губы на сантиметр и охнул.

— Где болит?

Липатов указал на левую половину лица, у самого угла челюсти.

Платонов прошелся там пальцами, отметил неровность контура, вздохнул, повернулся к медсестре.

— Программа такая. Липатова в рентген — без истории болезни. Пусть опишут на отдельном листе. Что делать, чуть позже сообразим. С этого героя, — он указал на Терентьева, — объяснительную. Со всех, кто в палате — тоже. Вариант «Я спал и ничего не видел» — шаг в сторону досрочной выписки в часть. Широкий шаг. Уверенный, я бы сказал.

Он подошел к сержанту. Тот смотрел на него безо всякой злобы, прекрасно понимая, что сделал.

— Руку покажи, — Платонов протянул к нему ладонь.

Сержант показал. Костяшки были с виду целыми, но немного багровыми. Платонов достал телефон, поднял руку на уровень лица Терентьева, сфотографировал, чтобы было понятно, кому принадлежат пальцы на фото.

— Возьми мои два пальца, зажми в кулак.

Сержант сжал — крепко, никакой слабости Платонов не ощутил.

— Болит?

Терентьев отрицательно покачал головой.

— Этому рентген не надо, — сказал для сестры Виктор. — Из третьей палаты переместить его в пятую, к офицерам. Появишься рядом с третьей — поедешь в комендатуру сразу же, не дожидаясь дознавателя, — пояснил Платонов, глядя в глаза сержанту. Тот молча взял с кровати свой пакет и вышел в коридор.

Медсестра махнула Липатову рукой. Солдат встал и направился вместе с ней на рентген.

Платонов обвел всех взглядом и напомнил:

— Через десять минут жду объяснительные в кабинете. И там чётко написано, кто кого ударил. Время, — он посмотрел на часы, — тринадцать пятнадцать. Это чтобы показания у вас не сильно расходились. Все всё поняли?

Вразнобой послышались утвердительные ответы.

— Вот и прекрасно.

В коридоре Платонов увидел, как разводящая санитарка с Липатовым спускаются по лестнице, достал телефон, позвонил Ковалёву в рентген и вкратце описал ситуацию. Было такое далеко не впервые, травму сначала проще диагностировать и только потом по ней докладывать — начальнику, ведущему хирургу и командиру. На отдельном листочке это писалось на случай, если командир видел какой-то способ скрыть травму, но в данном случае Платонов такой возможности не наблюдал. Перелом челюсти не синяк на попе — его теперь в стоматологическое отделение придется переводить, шинировать. Плюс страховка положена.

Виктор вздохнул. На этот раз мимо командирского гнева они вряд ли проскочат. Драка в отделении, перелом, доклад в округ — тянет как минимум на выговор, а то и на неполное служебное соответствие. Могло случиться все что угодно. И Рыков еще, как назло, в отгуле после дежурства по части. Надо бы ему доложить…

Платонов позвонил. Начальник не ответил. Не взял трубку, хотя Виктор ждал по-честному всю минуту, что сотовая компания отводила клиентам для дозвона. Значит, придется решать ситуацию самому.

— Давай, капитан, разруливай, — сказал он сам себе.

Для начала он решил дождаться снимка и его описания. Потом спросить у начальника стоматологии, как быть в этой ситуации и с полученными результатами докладывать ведущему хирургу. На этот план он отвел минут двадцать, максимум двадцать пять. Нашел в телефоне контакт санитарки, что ушла с Липатовым, позвонил, попросил ее потом со снимком заглянуть в стоматологическое отделение — благо, оно было там напротив, — чтобы показать снимок Кузнецову.

— И сразу бегом ко мне, — добавил он в конце разговора, закинул ноги на стол и включил кино.

Чувак с рацией (Виктор не вспомнил его имя героя) сказал: «Мы покидаем город», и все куда-то побежали. Спустя несколько секунд по дороге мчался броневик, из которого во все стороны палили из пулеметов.

— Что ж они какие-то вечно грязные, непричесанные, — возмущенно сказал Платонов, глядя на экипаж броневика. — В баню бы их всех…

На столе запиликала радиотрубка местного телефона. Виктор разочарованно посмотрел на часы, поставил сериал снова на паузу и со словами «Даже в обед достанут…» ответил на звонок.

Вызывающе любезный голос командирской секретарши Анжелы:

— Виктор Сергеевич, вас срочно командир вызывает.

Платонов поначалу хотел сопоставить этот звонок с происшествием в отделении, но по временным интервалам никак не получалось — если только у санитарки не было командирского телефона, или если лично Ковалёв вдруг захотел его сдать.

— Да мало ли что там, — сказал Виктор сам себе. — Переодеться надо.

Он вытащил из шкафа форму и принялся переоблачаться из хирурга в капитана медицинской службы. Это был непреложный порядок вещей — в штаб в халате не ходят.

— Почему у меня сестры Света, Наташа, Ольга, а у командира секретарша обязательно Анжела? — задал он вопрос в пустоту ординаторской. — Следующая будет Снежана, наверное. Или Виолетта.

Он поправил галстук, посмотрел на туфли, достал из тумбочки небольшой кусок шинельной ткани, прошелся по носам, остался доволен. Перед уходом заглянул в отделение и удовлетворённо отметил, как солдаты складывают листочки с объяснительными на стол медсестре.

— Приду и ознакомлюсь, — громко сказал он Светлане. — Я к командиру. Надеюсь, недолго.

До штаба было рукой подать, Виктор прошёл это расстояние, радуясь хорошей погоде и вспоминая на всякий случай статистику отделения за последний квартал.

Но статистика не пригодилась.

Когда он вошел в приемную, Анжела подняла скучающий взгляд, махнула головой в сторону кабинета и вновь уставилась в компьютер. Платонов постучал и через секунду, не дожидаясь приглашения, вошел.

— Товарищ полковник, капитан Платонов по вашему приказанию прибыл, — отрапортовал он, стоя в дверях. Командир, большой, грузный, лысоватый полковник Зубарев сидел не в своём рабочем кресле за большим столом под портретом Путина, а напротив двери, на кожаном диване, где обычно располагалась дежурная смена во время докладов. В руках он держал чашку с дымящимся кофе. На столике рядом располагалась бутылка — предположительно виски.

Зубарев поставил чашку рядом с бутылкой, встал.

— Прибыл — это хорошо, — кивнул он капитану. — Это единственное хорошее за сегодня, что с тобой, Платонов, случилось.

Виктор напрягся. Командир точно не мог знать про драку. Всё остальное не несло в себе существенной угрозы — не сданные вовремя отчеты, непроверенные лазареты в частях и прочие мелочи не относились к тому, за что расстреливают.

— Фамилия Липатов тебе о чем-нибудь говорит? — Зубарев сделал пару шагов навстречу Платонову.

Виктор понял, что всё каким-то таинственным образом выплыло наружу.

— Так точно, товарищ полковник, — отчеканил Виктор. — Рядовой Липатов находится в моем отделении с диагнозом «Флегмона правой голени» с четырнадцатого мая. Выздоравливает, подготавливаем к выписке.

— А по моим сведениям, — Зубарев наклонился к Платонову, — рядовой Липатов сейчас находится в рентгенотделении, потому что какая-то сволочь ему челюсть раздолбала у тебя под носом!

Платонов несколько секунд молчал, но потом понял, что скрывать больше нечего и лучше стать тем, кто доложит первым. Хотя выходило, что он уже второй.

— Так точно, товарищ полковник, — сказал он, словно и не было предыдущей информации по Липатову. — Пятнадцать минут назад в отделении произошла драка между рядовым Липатовым и сержантом… Не могу вспомнить фамилию, он только поступил, только в отделение вошёл и сразу врезал, как я понял.

— Как интересно, — сухо сказал командир. — Дальше.

— В настоящий момент происходит диагностический процесс, — Виктор говорил максимально казённо, чтобы создать иллюзию полного контроля над ситуацией. — В связи с подозрением на закрытый перелом нижней челюсти слева я направил его в рентген, чтобы с полученными данными обратиться непосредственно к ведущему хирургу.

— Рыков где?

— В отгуле по вашему приказу. Разрешите вопрос, товарищ командир?

Зубарев кивнул.

— Откуда вы знаете?

Это было смело, но деваться некуда — узнать лично от командира, кто стучит на тебя в госпитале, было бесценно.

— Да ты хоть в курсе, кто такой этот Липатов? — Зубарев отступил назад и сел на диван. Он взял сначала чашку кофе, но потом вернул её на стол, достал откуда-то снизу рюмку и налил виски.

— Никак нет, — ответил Платонов. — Но сейчас стал догадываться, что не все так просто…

— Сообразительный, — Зубарев выпил рюмку, поморщился. — Липатов, чтоб ты знал, капитан — сын одного известного на Дальнем Востоке политика. Этот политик в преддверии выборов решил сына в армию отправить, чтоб с этой стороны не зацепили его черным пиаром. Отправил, подстраховавшись таким образом, что служить он будет тихо, спокойно, у связистов…

— Наверное, не все его там, у связистов, любили, — перебил Платонов. — Потому что флегмона голени у него не просто так появилась.

— Ему «шины сдули»? — прищурившись, спросил Зубарев.

— Оно самое, — подтвердил Виктор. — Но при поступлении травму подтвердить не представлялось возможным — кровь нагноилась, а он сам удар отрицал. Солдаты ведь с радостью только на офицерские побои рапорты пишут, а на сослуживцев — не допросишься, им потом в часть из госпиталя возвращаться. И раз нашелся в части кто-то, кто его пнул, то наверняка было за что, потому что сержант этот, по рассказу медсестры, даже не думал особо. Сразу в морду заехал, без предисловий.

Зубарев помолчал, прищурившись, потом спросил:

— Объяснительные собираешь?

— Конечно.

В кармане брюк завибрировал телефон.

— Ответь, — услышал жужжание Зубарев.

На экране отобразился номер Ковалева. Платонов выслушал доклад рентгенолога.

— Открытый перелом нижней челюсти слева в области угла. Плюс два зуба откололись, шестерки, сверху и снизу. Собственно, поэтому и ставит открытый, — пересказал Виктор командиру услышанное. — Рядовой Липатов отправлен со снимком к начальнику стоматологического отделения майору Кузнецову для определения тактики лечения.

Зубарев налил вторую рюмку, вытер ладонью лысину, выпил, закашлялся. Платонов терпеливо ждал реакции. Через минуту, когда приступ кашля закончился, раскрасневшийся полковник взял свой телефон, набрал там кого-то.

— Приветствую еще раз, Герман Владимирович… Разобрался… Да, травма подтвердилась, но ему уже оказывают помощь в полном объеме… Да, перелом есть… Зашинируют, Герман Владимирович. Всё восстановится. Да, ему за это еще и страховка положена… Нет, с таким не увольняют. А с тем, кто его избил, прокуратура и военно-следственный комитет разберутся, уж поверьте. Обещаю и беру под свой контроль. Буду держать вас в курсе. Извините, что так получилось…

Разговор закончился. Зубарев нажал кнопку и посмотрел в телефон, как в зеркало. Платонову показалось, что он совсем забыл про стоящего рядом капитана.

— Откуда я знаю? — внезапно спросил командир, подняв глаза на Виктора. — Вот откуда! Сынок папаше из рентгена позвонил! А тот сюда! Депутат, сука! Мне показалось, что он из телефона руку высунул и перед носом мандатом размахивал! Пять раз звонил с тех пор, как Липатов у тебя лежит. Пять раз, — махнул рукой Зубарев, — а на шестой вот такая подстава!

— Виноват, товарищ полковник! — Платонов прекрасно понимал гнев командира, но пока было не ясно, к чему это все приведет.

— Виноват? Конечно, виноват! — гневно ответил Зубарев. — В армии всегда кто-то виноват. Не бывает так, чтобы кому-то в морду дали — и никто в ответ по шее и по погонам не схлопотал.

Он направился к своему столу, захватив бутылку и рюмку. Платонов поворачивался вслед за тем, как шёл Зубарев. Командир грохнул бутылкой о стол, поставив её на какие-то папки, выдвинул ящик, вынул оттуда листок бумаги.

— Узнаешь?

Виктор узнал. Рапорт с просьбой зачислить капитана Платонова в Военно-медицинскую Академию. С визой Зубарева на нем: «Ходатайствую по существу…»

Командир, медленно перебирая пальцами, скомкал лист, собрав его в кулак, и швырнул в урну около стола.

— Не бывает так, что никто не виноват, — скрипнув зубами, сообщил он Платонову. — Уж не обессудь, капитан. Мне еще перед округом навытяжку стоять, а там никаких Германов Владимировичей нет. Там меня просто разорвут, ты же понимаешь. Напишешь рапорт еще раз через год. Или через два — смотря как быстро я забуду про Липатова.

— Другого способа наказать меня не существует? — спросил Платонов, понимая, что решать проблему надо прямо сейчас. Выйдешь за дверь — считай, со всем согласился, назад пути не будут.

— Может, и существует, — ответил Зубарев. — Но я их пока не вижу. Кругом марш.

— Товарищ полковник… — попытался зацепиться за беседу Виктор, но командир грубо оборвал его приказом «Выполнять!» и указал пальцем на дверь. Платонов развернулся и вышел в комнату к секретарше. Та сидела спиной к нему и, глядя в косметичку, подкрашивала ресницы.

— До свиданья, — сказала Анжела, не оборачиваясь. Виктор молча вышел в коридор.

Только что в урну вместе с его рапортом полетела мечта поступить в Академию. Сержант махнул кулаком — и сломал Липатову челюсть, а Платонову судьбу.

Виктор не помнил, как оказался на улице. Он шёл, опустив голову и не замечая, что стал накрапывать дождь. Машинально ответил на звонок Кузнецова — тот уже наложил шину на сломанную челюсть, но Платонову было плевать. Он снова и снова видел, как рапорт с командирским согласием летит в урну.

Хотелось выпить. Впрочем, ничего удивительного в этом желании не было. Думал Платонов не больше пяти секунд, а потом направился в кардиологическое отделение.

В ординаторской — две дамы, погруженные в писанину, Наталья Гвоздева и её начальник Елена Мазур. Виктор зашел молча, как в свой кабинет, присел за шкафом в кресло и оттуда махнул всем рукой.

Наталья, не поднимая головы, сказала скороговоркой:

— Чай, кофе, печеньки?

— Хуже, — ответил Платонов. — Пришел проверить, есть ли в вашем хозяйстве конфеты с коньяком.

— Коньяк в тумбочке, конфеты… — Мазур потянулась куда-то под стол, — вот.

И она протянула Платонову пакет — судя по всему, от благодарных и щедрых пациентов. В пакете оказалась коробка «Рафаэлло» и пара шоколадок.

— Мы пока можем поддержать только морально, — сказала Гвоздева. — Консультации закончились, теперь всё записать надо, пока не забыли.

Платонов махнул рукой и полез в тумбочку. Он прекрасно знал, как пахали девчонки. Любая их история была толще тех, что пишут они с Рыковым. Каждый пациент досконально опрошен, осмотрен, выслушан; каждую ЭКГ они просматривали сами, несмотря на имеющиеся заключения от функционалов. Для них не было в диковинку обоснование диагноза на два листа или сам диагноз, не помещающийся в четыре выделенных на титульном листе строчки. И за всё это им — как девочкам — без конца несли цветы, шампанское и конфеты. Гигантские букеты, не пролезающие порой в дверь. Какие-то дорогущие бутылки, которые очень хотелось сдать обратно в магазин хотя бы за полцены. Коробки конфет уже не помещались в тумбочках и складировались просто на подоконнике. Елена с Натальей говорили про свою работу:

— Пьем горькую, закусываем сладким, уходим с работы, как братские могилы — все в цветах.

Виктор достал очередную бутылку французского коньяка и три рюмки, налил пока одну, открыл коробку «Рафаэлло», да так и застыл над ней — с рюмкой в одной руке и конфетой в другой. Его словно выключил кто-то из этой жизни; он смотрел прямо перед собой в стол Мазур и даже не моргал.

— Все в порядке? — спросила Елена, не отрываясь от истории болезни.

Виктор кивнул, выпил коньяк и закусил кокосовой стружкой. Наталья подняла на него взгляд, полный зависти, сдула падающую на глаз челку, после чего продолжила писать. Мазур же в этот момент отбросила ручку, размяла пальцы и откинулась на стуле.

— Так, надоело, — решительно сказала она всем присутствующим. — Все равно никто спасибо не скажет. Наташа, бросай к чёртовой матери. Я начальник, я разрешаю.

Гвоздева скептически посмотрела на Елену, потом в историю болезни, на часы, на дверь… И тоже отложила ручку и встала из-за стола. Она была высокого роста и обожала короткие халаты. С ее ногами это было правильным решением — Виктор словно прирос к ним ненадолго взглядом, глядя на высоченные каблуки, которые Наташа снимала, судя по всему, только дома, на ее лодыжки и красивые колени.

Мазур подошла, села в кресло рядом, закинув ногу на ногу, и постучала ногтем по столу рядом с рюмкой. Платонов понял, налил.

— Про меня там не забудьте! — откуда-то из-за шкафа громко сказала Наталья. Виктор наполнил и третью.

— Про тебя забудешь, — усмехнулась Елена, стукнула своей рюмкой о другие и быстро выпила. Виктор протянул ей коробку — она сама взяла конфету, откусила и чертыхнулась, увидев, как обсыпала себя кокосовой стружкой.

— Слушай, — внезапно сказала Мазур, — Раз уж ты здесь… Есть у нас дядечка один. У него, похоже, сепсис. То есть мы так думаем. Мы — это я и Наташа.

— Сепсис? — переспросил Виктор. — Это интересно. Люблю прийти в гости и узнать, что для меня есть работа.

— Что ты начинаешь, — нахмурилась Елена и легонько пихнула его ногой. — Мы бы тебя всё равно вызвали. Возможно, конечно, не сегодня…

— Да я уже выпил, как мне с пациентом общаться? — возмутился Виктор.

— А ты пока больше не пей, — рассудила за него Гвоздева. — А мы тебе его пригласим. Минут через пятнадцать.

— Изложите хоть вкратце, что к чему, — смирился с судьбой Платонов. Делиться своими проблемами он на время расхотел.

— История проста, — сказала Мазур. — Как и тысячи ей подобных. Сделали, а переделывать никто не хочет… Ладно, по порядку. Есть пенсионер министерства обороны. Ему поставили водитель ритма, но у него нагноилась рана, а по ней следом и электроды. Рану открыли, приборчик убрали, а электроды доставать — страшно.

— Я не полезу доставать, — тут же открестился Платонов. — Ну вы что, девчонки…

— Да кто тебя просит, Витя, — выпив свою рюмку, хлопнула его по колену Гвоздева. — Не в этом дело. Он температурит не первый месяц. Под тридцать девять с лишним. И как по секундомеру, каждые четырнадцать часов. На электродах колонии уже выросли. А его всё к нам привозят, в кардиологию, хотя что мы можем для него сделать?

— Логично, ничего не можете, — согласился Платонов. — С ритмом-то как справляетесь?

— Да пока не критично. Ему с другой стороны грудной клетки в краевом сосудистом центре установили какую-то хитрую коробочку, мы к ней даже не прикасаемся. Ритм идеальный. А вот лихорадку сбиваем ванкомицином, потому что другое его уже не берет. Прокапаем десять дней, температура нормализуется — и домой. А через месяц он к нам обратно. И так третий раз.

— Электроды ж убрать надо, — удивленно посмотрел на собеседниц Платонов.

— А мы что, дуры, по-твоему? — возмутилась Мазур. — Напиши нам своей рукой нормальный, грамотный осмотр больного, диагноз ему поставь. И тогда мы его в самолет — и в Бурденко, чтоб там его разминировали!

Платонов понял, чего от него добиваются кардиологи — обоснования перевода в главный клинический госпиталь.

— А чего ж раньше не звали?

— Да как-то он сам выплывал на ванкомицине, — ответила Мазур и опять постучала ногтем по столу. — Мы пробовали сначала что попроще, но он вяло откликался. Открыли умную книжку — и по всем канонам как жахнули из главного калибра…

— Вы как в «Матрице» прям, — Виктор налил всем еще по одной. — Помните, Морфеус там предлагал таблетки? Вот и вы такие же.

— Не поняла, — напряглась как-то Гвоздева. — Это ты сейчас послал нас, что ли?

— «Ты можешь, конечно, выпить красную таблетку, и твой сепсис пройдет, но тогда отвалятся почки», — замогильным голосом продекламировал Платонов. — «А можешь выбрать синюю таблетку, и тогда отстегнется печень, но все останется так, как и было…» Вот вы мастерицы антибиотики назначать, — он покачал головой. — Он же теперь с этого ванкомицина не соскочит никогда, пока электроды не извлекут. ЕСЛИ извлекут.

Мазур помолчала, переваривая услышанное, а потом просто сказала:

— Да пошел ты. Скажи проще — напишешь?

— Куда ж я теперь денусь, — махнул рукой Виктор. — Я теперь тут надолго, раз с академией не вышло. Напишу и вашим, и нашим.

И тут же понял, что зря сказал про академию. Ой, зря… Гвоздева немного напряглась, посмотрела на часы, что-то пробурчала себе под нос, пошарила по карманам и, выудив оттуда упаковку жевательной резинки, вышла в коридор.

Елена быстро встала и, опершись на подлокотники кресла Платонова, спросила металлическим голосом, глядя ему прямо в глаза:

— Я что-то не поняла насчет академии.

Платонов немного вжался в сиденье и попытался улыбнуться:

— Ну… Рапорт… Я написал… В прошлом месяце…

Мазур выпрямилась и сложила руки на груди.

— И я не в курсе? Мне сказать не надо было? Или это в твои планы не входило?

Виктор засопел и отвернулся.

— В глаза смотреть. Ты в Питер собрался — без меня. Ну, давай, признавайся.

— Да никуда я не собрался… — промычал Платонов. Елена имела моральное право на все эти вопросы — исходя из их отношений, что продолжались около года. Они оба понимали, что служебный роман не скроешь, но все вокруг делали вид, будто ничего не замечают. Кроме Гвоздевой, разумеется — она всегда воспринимала их как пару и дала сейчас возможность побеседовать на щекотливые темы.

Мазур отошла к подоконнику, выглянула в окно, развела руками и собралась что-то сказать, но у нее не очень получилось. Платонов хотел встать и подойти, но она сурово сказала:

— Лучше не приближайся. Академик… А когда мне думал сказать?

— Не знаю. Наверное, когда ответ пришел бы. Но уже не придет.

— Почему?

Платонов рассказал. Мазур выслушала, поправила волосы, покачала головой. И Виктор вдруг понял, что она рада. Да и сама Елена плохо сумела скрыть тот факт, что довольна случившимся.

— А ведь если бы ты мне сказал заранее, то уже зачислен был бы, — усмехнулась она. — У меня там однокурсник в учебной части. До больших звезд дослужился. Но, раз уж ты на меня ставку не делал — что вышло, то и вышло.

— Я даже машину продал… — грустно констатировал Платонов. — И чемодан новый купил.

— Чемодан? — наклонилась вперед, словно не расслышав, Мазур. — Ну-ка повтори. Чемодан?

Виктор кивнул. Елена посмотрела на него с каким-то легким презрением.

— Я знаю, что делать с твоим чемоданом. Придёшь ко мне завтра… Нет, лучше сегодня, я как раз дежурю, меня дома не будет. Придёшь, сложишь все свои вещи в него — они поместятся, не переживай! — и уйдёшь. Быстро и незаметно.

— Так ведь не еду я никуда, — попытался выправить ситуацию Платонов. — Рапорт мой…

— Сегодня, — сухо сказала Елена. — Если я завтра приду и увижу хоть что-то твоё в своей квартире — выкину в окно. Ты меня знаешь. Не захотел рядом с собой видеть в Питере — нечего нам и тут вместе делать. А теперь вали давай отсюда. Ключи завтра отдашь.

Она подошла к двери в ординаторскую и открыла дверь, приглашая Платонова на выход. За дверью неожиданно обнаружилась Гвоздева, которая тут же сделала вид, что просто шла мимо. Виктор обреченно встал и прошел мимо Мазур в коридор. За спиной хлопнула дверь.

Наташа хотела что-то спросить, но поняла, что лучше этого не делать. Платонов посмотрел ей в глаза, красноречиво пожал плечами и спустился по лестнице на улицу.

Мазур была права — он действительно не рассматривал свой служебный роман всерьез. Елена была старше на семь лет, дважды разведена, у нее рос сын — сложный набор для тридцатилетнего холостяка. Именно поэтому рапорт был написан втайне от неё. И в теперешней ситуации проще всего было бы не вспоминать о нём. Но раз уж проговорился…

Платонов стал вспоминать, сколько вещей он успел перетащить к Мазур домой и влезет ли всё в один чемодан.

2

Они все всегда делали втроем — Разин, Алексеев и его дед, Озеров Владимир Николаевич. Три пенсионера, которые экономили каждую копеечку, ремонтировали свои машины сами, помогая друг другу.

На этот раз в гараже у деда они бросили на дощатый пол пару бушлатов, поставили машину на домкрат и что-то колдовали с мелом и грузиком на леске рядом с правым передним колесом. Виктор издалека слышал, как пенсионеры бухтят друг на друга:

— Да вот же точка!..

— Ровней можешь леску держать, что трясешь, как будто на рыбалке?!

— Куда опять мел спрятали?..

Разин в очередной раз крутанул колесо. Дед держал рядом с ним грузик, Алексеев ставил на резине пунктирную линию мелом.

— Что это вы тут рисуете? Убитое колесо мелом обводите? — попытался пошутить Виктор, подойдя поближе. Дед оторвал взгляд от колеса и посмотрел суровым взглядом из-под седых стриженных бровей.

— Это, милок, называется «точки равного биения». Развал-схождение таким вот образом делается на автомобиле.

— Дед, это копейки стоит в сервисе, — развел руками Виктор. — И лежать под машиной не надо, сделают за полчаса идеально.

— Мы тоже не двое суток тут возиться будем, — хрипло отозвался из-под автомобиля Разин.

— Дядя Боря, я уверен, что вы с этим развалом с утра воюете, — кивнул Виктор.

— Туда копейку, сюда копейку, — дед встал с колен, оперся на пыльный капот. — А жить за что? Квартира, продукты, опять же бензин. Возьми и сделай сам, а деньги оставь в семье.

Виктор вспомнил, как в прошлый раз, около года назад, дед попытался покрасить водительскую дверь, которую ободрал, объезжая какого-то чудака на букву «м» возле гаражей — и решил благоразумно промолчать. Дверь и по сей день выглядела так, будто к ней приложил руку пятилетний ребенок, но все были вынуждены говорить деду, как здорово у него получилось.

Как-то само собой выходило, что в быту он делал всё не очень удачно. Там чуть криво, тут чуть косо; недокрученный шуруп забивался молотком, лавочка на даче немного заваливалась назад, топор слетал с топорища… Он не умел терпеть и сдерживаться в своих порывах — надо было сделать сразу, быстро, без черновиков и обдумываний. Но вот в том, что касается работы — педанта более строгого найти было сложно. Правда, работа осталась в прошлом, два года назад он уволился, потому что руки были уже не те. Держать грузик в гараже или тяпку на даче он мог очень даже неплохо, а оперировать людей — пришла пора с этим закончить…

Владимир Николаевич Озеров был в городе одним из самых уважаемых людей. В прошлом — ведущий хирург госпиталя, прошедший войну. Великая Отечественная помогла ему освоить специальности хирурга, травматолога, гинеколога, нейрохирурга, стоматолога и много кого ещё, в силу специфики военного времени. Сегодня он был военным пенсионером, чьим делом стали машина в гараже, картошка на даче и любимый внук Виктор Платонов, что служил в том же самом военном госпитале на должности ординатора гнойной хирургии…

Дед прошел вглубь гаража, взял с крючка на стене пыльную серую тряпку из некогда белоснежной простыни, вытер руки, вернулся, протянул раскрытую ладонь внуку. Виктор пожал сильные пальцы деда и в очередной раз удивился тому, насколько он в форме в свои восемьдесят шесть лет. Всё, чего ему не хватало для полного счастья — чтобы глаза видели, как в молодости, и спина не болела.

— Чего пришел-то? — спросил дед, прикрываясь ладонью от солнца, бьющего в этот час прямо в гараж.

— Да есть, о чем поговорить, — сказал Виктор и поразился проницательности старика. — Посоветоваться хочу.

И он похлопал рукой по портфелю, откуда выглядывал белый пакет с рентгеновскими снимками. Дед протянул руку.

— Прямо здесь? — спросил Виктор.

— Ну а чего тянуть? Тут такое солнце. Прекрасный негатоскоп получился, — дед настойчиво потряс ладонью.

Виктор пожал плечами, достал пакет, но прежде, чем передать его, сказал:

— Небольшая предыстория. Майор, перелом шейки правого бедра почти два месяца назад. Наши травматологи сделали все, что нужно, фиксатор поставили, в коксит поместили. Через три недели из-под коксита побежал гной. На рубце открылся свищ. Раскрыли, промыли. Конструкцию снимать было рано, но заподозрили сначала металлоз, потом остеомиелит. Гипс сняли, передали его нам. Мы на вытяжение кинули его, ногу разгружаем, со свищом скоро месяц бьемся. Вроде и сращение идет хорошее, но какие-то тени непонятные на рентгене, ощущение, что секвестрируется кусок. Вот снимки две недели назад и сегодняшние…

Он протянул деду пакет. Тот достал снимки, разложил на капоте, посмотрел даты и взял сначала более ранний. Виктор зашел ему за спину, чтобы понять, куда он смотрит и что видит. Дед что-то шептал, наклонял снимок под разными углами, ткнул пальцем в одно место, потом в другое. Положил, взял следующий. С ним провел те же самые процедуры, потом повернулся к Виктору и спросил:

— Кто оперировал?

— Манохин.

— С кем?

— Ассистентом был Петров и кого-то из нейрохирургов приглашали, просто на крючках постоять. Все-таки бедро.

— Манохин… — словно пробуя на вкус, тихо сказал дед. — Толковый парень, еще при мне пришел. Я ему пару раз помогал. Плечо как-то собрали, винтообразный оскольчатый, и голень была, трехлодыжечный. Работает аккуратно, методично, но любит с сестрами потрепаться, анекдоты, шутки-прибаутки…

Он снова поднял последний снимок перед собой, заслоняясь им от солнца. Провел пальцем вдоль силуэта фиксатора в сторону той самой тени, что смущала Виктора, постучал по снимку ногтем.

— Здесь, — сказал он сам себе. Из-за крыла машины поднялся, отряхиваясь, Разин. Он посмотрел на двух хирургов, старого и молодого, потом на снимок, покачал головой:

— Готово, Владимир Николаевич. Теперь резину жрать не будет.

«Будет», — хотел сказать Виктор, но решил воздержаться от комментариев. Дед же на слова Разина не прореагировал никак — он не слышал одним ухом с войны, когда был контужен близко разорвавшимся снарядом. Виктор этот факт всегда помнил и подходил к деду с правильной стороны.

Разин подождал несколько секунд, потом махнул рукой, хлопнул по плечу Алексеева:

— Пойдем, Петрович, видишь, молодой старого эксплуатирует.

Дед услышал, посмотрел на них, рассмеялся:

— Что поделать, глуховат нынче тетерев пошел. Благодарю за помощь, сам бы я, конечно, так быстро не управился.

Виктор закрыл глаза на пару секунд, вздохнул и решил, что по этому поводу тоже высказываться не будет. Дед же подождал, пока они уйдут, посмотрел по сторонам и пальцем поманил внука нагнуться к нему поближе. Когда тот приблизился, он шепнул ему на ухо одно слово, после чего сложил снимки в пакет, протянул его Виктору и кивнул, словно подтверждая только что сказанное.

— Расскажешь потом, — сказал дед. — Я не Нострадамус, но всякое видел. И такое в том числе.

Он протянул руку на полку над входом, снял оттуда замки с ключами, щелкнул выключателем, погасив в гараже свет. Они вышли на улицу, дед с грохотом закрыл двери, лязгнув задвижками и ключами.

— Зайдешь?

— Нет, я домой, пожалуй, — отказался Виктор. — Завтра дежурство. Ну и подумаю, как начальнику преподнести необходимость операции.

— Точно больше ничего сказать не хочешь?

Виктор помолчал, потом добавил:

— Рапорт мой в академию… Пошел псу под хвост. Зубарев вроде как уже подписал даже, а сегодня один дебил другому в отделении челюсть сломал. Завертелось все — ты не представляешь, как…

— Ну почему же не представляю, — дед усмехнулся. — Все-таки армии почти сорок лет отдал. Знаю, что там и как.

— Действительно, — согласился Виктор. — Это я так, не подумав, ляпнул. Короче, крайнего искали недолго. Мне, судя по всему, грозит неполное служебное соответствие. Ну, и попутно рапорт на моих глазах в урну полетел.

— Зубарев-то ваш — правду про него говорят, зверь, — покачал дед головой. — Ты сейчас проследи, чтобы сестру не уволили — с девочками вообще разговор короткий.

— Да бог с ней, с девочкой… — начал было Платонов, но дед не дал ему договорить.

— Ты меня услышал, сукин ты сын? — цыкнул он на внука. — Вы в своей армии контрактом повязаны, а над ней трудовой кодекс висит, которым вертят, как хотят! Твое служебное несоответствие — хрень собачья. Подумаешь, премию не получишь пару раз. А она вылетит из госпиталя, да еще и со статьей какой-нибудь! Знаешь же, что она ни в чем не виновата. Рапорт напишешь снова через год. Срок тебе немалый дали на реабилитацию. Главное, не профукай его бездарно. Еще какие-нибудь новости есть?

— Да вроде нет, — шмыгнул носом, как школьник, Виктор.

— Тогда пока, — дед, не особо стараясь смотреть внуку в глаза, пожал руку на прощание и вошел в подъезд сразу напротив гаражей.

Виктору очень хотелось подняться с ним вместе, выпить по чашке чая, поговорить. Но сегодня лучше было не лезть с разговорами и оставить его одного.

Жил дед один уже три года. Бабушка Виктора умерла вроде бы предсказуемо, но все-таки неожиданно, дед долго горевал, не находил себе места, однако потом как-то собрался с силами и проработал в госпитале еще почти полтора года, заполняя пустоту в сердце пациентами. Вместе они были с женой еще с войны, с сорок второго года, воюя в одном медсанбате, он — командиром операционно-перевязочного взвода, она — медсестрой. Поженились прямо на фронте, дошли до Праги, и потом, в мирное время — сначала Сочи, потом учеба в Москве, а оттуда через всю страну на Курилы, затем Приморье… Помотало по гарнизонам офицерскую семью. Осели в конце пятидесятых в гарнизонном госпитале, что волей министра обороны внезапно разросся, стал окружным, хоть и ненадолго. Дед получил наконец-то звание подполковника, которое ну никак не давалось ему целых шестнадцать лет. Он шутил про это: «У Жюля Верна пятнадцатилетний капитан, а я был шестнадцатилетний майор».

К тому времени дочь, родившаяся сразу после войны, тоже прониклась врачебным искусством до мозга костей и поступила в медицинский институт, продлив династию. А еще через двадцать восемь лет это сделал и Виктор…

Спустя два дня он стоял в операционной над гнойной раной правого бедра со скальпелем в руке и думал о том, что делать, если дед прав. Рыков, положив стерильные руки в перчатках рядом с раной на простыню, терпеливо ждал разреза. Вчера на пятиминутке ему хватило слов Виктора: «Дед считает, что надо раскрыть послеоперационную рану и уйти пониже фиксатора. Там должен быть карман. Не раскроем его — будет течь всю жизнь». Он неоднократно сталкивался с Владимиром Николаевичем на работе — и когда тот был еще на гражданской ставке, и после его выхода на пенсию, когда опытного хирурга приглашали для консультаций. Поэтому — раз Озеров сказал, значит, надо выполнять.

Операционная медсестра Юля в ожидании разреза занималась наведением порядка на и без того идеальном столике — перекладывала с места на место тупферы, еще раз проверила наличие всех необходимых инструментов, шовного материала, антисептиков, поправила перчатки, после чего замерла неподвижно, глядя на лезвие скальпеля.

Виктор взял в другую руку салфетку, прикоснулся к коже острием, надавил. Рыков приготовил коагулятор, нащупал на полу педаль. Они начали.

Тандем работал слаженно, операционная сестра помогала. Салфетки и тупферы менялись вовремя, все зажимы держали, коагулятор работал, крючки не соскальзывали. Время от времени попискивал наркозный аппарат, анестезистка измеряла давление, проверяла уровень во флаконах капельницы.

Через десять минут работы в глубине свищевого хода Виктор протянул руку в сторону столика медсестры. Юля четко вложила в нее длинный изогнутый зажим. Рыков слегка подрастянул рану крючками, но все равно Виктору было не очень удобно уходить вглубь. Он немного согнулся, почти прилег на живот пациента, ввел зажим внутрь, ощутив кончиком, что скользит по бедренной кости. Пройдя максимально глубоко, он медленно раскрыл бранши, на секунду прикрыл глаза, представив себе раневой канал изнутри, аккуратно на несколько градусов подвигал зажим, чтобы понять, что ничего лишнего в него не попадет. И свел бранши до первого щелчка.

В операционной все замерли в ожидании. Виктор немного пошевелил зажим, понял, что он легко извлекается — и вытащил его наружу.

— Опаньки, — только и смог сказать Рыков.

В зажиме болталась салфетка — в крови и гное. Виктор молча обвел глаза всех, кто сейчас смотрел на это инородное тело, и покачал головой из стороны в сторону. Анестезиолог понимающе кивнул и отвернулся к своему аппарату. Рыков сухо кашлянул. Он хотел было развести руками, но крючки в ране не давали ему это сделать.

Напоследок Виктор посмотрел на операционную сестру. Юля подняла брови и провела рукой перед маской, словно закрывая рот на невидимый замок.

Все всё поняли.

Виктор бросил салфетку в таз рядом с десятком других кровавых салфеток и шариков и попросил широкую турунду с перекисью. Надо было обработать полость, где почти два месяца лежало инородное тело…

Закончили они через сорок минут, зашивать пока не стали, введя в рану через контрапертуру несколько длинных дренажей-полутрубок, нарезанных из капельницы. Виктор поблагодарил всех, выходя из операционной и снимая на ходу перчатки. В предоперационной он сел на кушетку и в очередной раз за сегодня вспомнил, как дед наклонился к нему в гараже и шепнул: «Салфетка…»

Рыков вышел следом, присел рядом.

— Все вышло, как он сказал?

Виктор кивнул.

— Просто выслушал меня, снимок посмотрел, пальцем ткнул. Три минуты. И два месяца. Надо было раньше спросить его совета, — вздохнул он. — Хотя, в принципе и сейчас еще было не поздно. Надеюсь, по фиксатору и винтам гной никуда не пошел, салфетка ниже лежала почти на десять сантиметров.

— Поживем — увидим, — сказал Рыков. — Манохину будешь говорить? Я б сказал. Приватно.

— Скажу, наверное, — пожал плечами Виктор. — В журнал-то все равно запишем. Надеюсь, меня все правильно поняли, и никто ничего не разболтает. Что было в операционной — остается в операционной.

Рыков кивнул, соглашаясь.

— Ты Владимира Николаевича почаще привлекай, — посоветовал он, уходя в ординаторскую. — Им, старикам, это все нужно. И для мозга работа, и нужным себя почувствовать. Иначе он окончательно превратится в садовода-любителя — а у него серое вещество на два порядка круче нашего. Нельзя, чтоб такой умище в гараже простаивал.

— Понимаете, — внезапно сказал Виктор, все размышляя о том, как дед понял, что там именно салфетка, — он ведь не просто снимок смотрел. Он еще спросил, кто оперировал. Он от каждого из нас знает, чего ожидать. От вас, от меня, от других врачей.

— Дед твой в каком звании уволился? — зачем-то спросил Рыков.

— Полковник.

— Выслуги сколько было? Он же с сорок первого года в армии?

— Да, прямо с начала войны. Тридцать шесть календарных лет.

— Виктор Сергеевич, и ты удивляешься, что он нас читает, как открытую книгу? Он Амосову ассистировал, Вишневскому — я ж его рассказы помню. Там в голове, как у хорошего шахматиста.

— В смысле? — не очень понял Виктор.

— У шахматистов база партий со всех чемпионатов мира и других соревнований в памяти сидит. Они всё и всегда могут назад отмотать, прикинуть, как другой бы на его месте сыграл. У деда твоего — миллион операций за почти сорок лет службы. И он ведь потом не ушел сразу, а еще двадцать лет с хвостиком гражданским отработал. Да Владимир Николаевич твой шов от моего отличит с закрытыми глазами. А уж то, что Манохин со своими анекдотами бесконечными в бедре салфетку забудет — так это само собой.

Виктор кивнул, соглашаясь. Тем временем майора выкатили из операционной. Юля вышла следом, не вынимая рук из кармана на груди.

— Слушайте, Виктор Сергеевич, я, конечно, многое видела, но салфетку на моей памяти…

— Не было никакой салфетки, — оборвал ее хирург. — Забудь, пожалуйста. Вот прямо сейчас забудь. Но выводы сделай такие, чтобы на всю жизнь. Чтобы за тобой или за мной никто ничего подобного никогда не достал.

Юля согласно кивнула одними ресницами — медленно и сексуально.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Виктор, — а теперь пускай мне халат развяжут, пока я его не порвал.

…Дед сидел в гараже на маленькой табуреточке и перебирал картошку, для которой отгородил вдоль стены при помощи досок маленькое, но глубокое хранилище. Машина стояла на улице под деревом, на освободившемся полу сушилось примерно пара мешков хорошего крупного картофеля.

Виктор молча подошел, взял у стены брезентовый складной стульчик, поставил рядом, присел и стал помогать.

— Гнилье вон в то ведро, — дед указал поворотом головы немного в сторону. — Крупную аккуратно на пол. Не бросай, а клади. Потом в мешки сложим и в подпол. Среднюю пока не трогай, на весну надо отобрать.

В тишине они просидели около десяти минут, сортируя урожай. Потом дед спросил:

— Нашел?

Виктор кинул очередную картошину с подкисшим боком в ведро для гнили и кивнул.

— С Манохиным говорил?

— Говорил.

— А он?

— Плечами пожал только. Радует, что хоть «спасибо» сказал.

— «Спасибо» — это хорошо, — дед оглянулся, оценивая, сколько картошки отобрано для спуска в подвал. Виктор положил руку ему на плечо и спросил:

— Откуда ты знал?

Дед обернулся и посмотрел на внука — каким-то хитрым и добрым взглядом. Спустя несколько секунд паузы он ответил:

— Я тебе сейчас кое-что скажу, но ты — обещай, что никому.

Виктор кивнул.

— Я не просто знал, — дед взял в руку картошину, покрутил, подбросил пару раз. — Я был уверен. Ты помнишь, что я первое спросил, после того, как ты анамнез рассказал?

— Ты спросил — кто оперировал.

— А почему?

— Мы это с Рыковым сегодня обсудили. Потому что у тебя какой-то свой подход к каждому хирургу, ты за каждым знаешь, кто на что способен — недаром ты ведущим хирургом был дольше всех.

— Да, почти двенадцать лет… — задумчиво покачал головой дед. — Многих повидал. И это не первая салфетка у Манохина.

— Как так? — брови у Виктора сами поползли вверх.

— А вот. Не первая. Третья. Просто про первую никто не знал, а про вторую только сам Манохин. Любит он глубоко в ране работать тупферами, салфетками, турундами. И один раз я на перевязке достал салфетку на третий день после операции — ничего не случилось еще тогда. Просто не успело. Почувствовал каким-то шестым чувством, что надо пару швов снять и поискать в глубине. Снял, достал, зашил заново. Пометку себе в перекидном календаре сделал — а Манохина на следующий день прикомандировали к фронтовым учениям на полтора месяца, и как-то забылось. А через год — вторая салфетка. Отозвал его в сторонку, говорю, что ж ты, милок, такой невнимательный. Он огрызнулся. Я половины из-за своей глухоты не расслышал, но понял, что, раз я ему не начальник, то и нечего его учить.

Виктор вздохнул и продолжил перебирать картошку.

— Ну и по снимку понятно было, — неожиданно продолжил дед. — Не так все выглядит при остеомиелите. Рентгенологам тоже можешь гол забить — пусть книжки внимательней читают. А мы давай-ка лучше мешки наполним…

Они провозились в гараже еще около часа, освободив место для «Жигулей». Дед подавал Виктору мешки, тот принимал их внизу, в подвале, и все думал, думал о том, как старый хирург видит всех молодых насквозь. Лучше всякого рентгена.

Когда работа закончилась, дед протянул ему руку и помог выбраться наверх, хотя надобности в этом особой не было.

— Выводы для себя сделал? — спросил он Виктора, не выпуская руки.

— А куда ж деваться, — тот пожал плечами. — Пришлось.

— Это главное, — согласно кивнул дед. — В медицине все так — старайся извлекать уроки из ошибок других. Свои еще успеешь понаделать. А что там с дежурной медсестрой?

— Рыков на личный контроль взял. Мы с ним все объяснительные прочитали — не надо Шерлоком Холмсом быть, чтобы понять, что драку предотвратить она не могла. Но выговора не избежать, я уверен. С формулировкой «За ненадлежащий контроль за переменным составом». Из тех, кто в виновниках будет ходить, она легче всех отделается. Год без премии. Я без Академии и без четырехсотого приказа — а это примерно триста тысяч к зарплате. Рыков — ему могут контракт не продлить, у него заканчивается через полгода.

Дед внимательно выслушал, одобрительно кивнул, убрал в сторону табуретку, сложил стульчик и пошел к машине. Заехал он в гараж быстро и четко, с одного раза, впритирку к хранилищу для картошки. Выбрался из машины, несмотря на тесноту и больную спину, и каким-то хитрым шагом, опираясь на стену одной рукой, вышел из гаража. Виктор помог ему закрыть двери, а потом сказал:

— Рыков хочет, чтобы я тебя чаще привлекал к консультациям — особенно после этой салфетки. У нас хватает порой непонятных пациентов — где-то с диагностикой проблемы, где-то с техникой или с тактикой.

Дед кивнул, понимая и соглашаясь.

— Зовите. Я пока при памяти. Чаю, может, хочешь?

Виктор не отказался, и они поднялись к деду домой. Владимир Николаевич любил чай с молоком, пил всегда из огромной кружки, чуть ли не поллитровой. «У начальника должна быть большая кружка, — говорил он. — Чем больше кружка, тем больше уважение». У Виктора на работе была такая же — только любил он больше кофе.

Расположившись на кухне, они несколько минут молча отхлебывали из своих кружек, дед хрустел сушками, немного вымачивая их, чтоб поберечь зубные протезы, Виктор ел бутерброд с колбасой.

— Дед, все спросить тебя хочу…

— Давай, — закинув очередную сушку в рот, ответил дед.

— Есть в твоей биографии один факт… Ты, наверное, и не задумывался об этом никогда. Когда закончилась война, тебе было двадцать шесть лет. Всего двадцать шесть. И ты знал всю военно-полевую хирургию. Ты оперировал на голове, груди, животе, конечностях. Ты не боялся кровотечений, перитонитов. И ты был лишь на три года старше теперешних выпускников мединститутов.

Дед заинтересованно слушал — похоже, он действительно, никогда не задумывался над этими фактами.

— Сейчас, если в двадцать шесть лет ты сможешь в одиночку аппендицит прооперировать, то ты просто гениальный хирург, — продолжил Виктор. — Я вижу, что творится в операционных. Накопилась масса узких специалистов, скоро появятся хирурги по левому легкому или по правой ноге. Сертификаты и регламентирующие документы, приказы бесконечные, сюда нельзя, туда не смей. А ты мог все, и никаких тебе разрешений на это было не надо. Я же помню, как ты рассказывал про Курилы, где и зубы удалял, и «волчью пасть» оперировал…

— Замечательная история там, кстати, случилась, — подхватил дед, услышав слово «Курилы» и даже не заметив, что перебил внука. — Остров наш, Кунашир, далеко не самый большой был. Медсанбат на одном берегу, районная больница на другом. Между ними тридцать километров — остров узкий. Звонят из больницы — у женщины трудные роды, кровотечение, не справляются, помощи просят. У нас вертолета нет, какие тогда вертолеты. Машина санитарная — одна разобрана в гараже, другая не завелась. Я принимаю решение и иду туда пешком. А это не по асфальту тридцать километров, там и через сопки перевалить надо было.

— Да ты Бэтмен, дед, — усмехнулся Виктор.

— Сам ты Бэтмен, — отхлебнул дед чаю, демонстрируя свои знания о мире супергероев и продолжил. — Бэтмену до меня, как до Луны. Он бы пешком точно не пошел. А я за восемь часов добрался. Женщина живая еще была, они ее как-то дотянули до утра…

— Ты ночью, что ли, шел?

— А я не сказал? — искренне удивился дед. — Они ж вечером позвонили. Такие вещи всегда не ко времени. Как говорится, зубы начинают болеть в ночь на субботу. Вот и она — решила рожать вечерком. Я пришел, разобрался с ней, прооперировал. Ребенка, правда, не спасли, но зато мать жива. Лечение расписал на ближайшие два-три дня, позавтракал, и обратно.

— Обратно — в смысле — пошел? — Виктор забыл про свой чай. — У них машины не нашлось?

— А я не спросил. И они тоже не предложили. Обратно даже быстрей получилось — потому что днем. А что, я молодой тогда был, вот как ты сейчас, еще и тридцати лет не исполнилось. Как говорится, даже не вспотел.

Виктор молчал, не в силах что-то внятное произнести. У них в сорока километрах от госпиталя был филиал — и эта ситуация была похожа на то, как если бы ему сказали: «Сходи туда, прооперируй, и потом сразу назад».

— А я так понимаю — ты меня о чем-то спросить хотел? — внезапно прервал думы Виктора дед.

— Да, хотел, но эта твоя Кунаширская история меня просто добила.

— Много еще тузов в рукаве, — усмехнулся дед. — Спрашивай.

Виктор хотел задать простой вопрос: «Ты же видишь, как изменилась медицина, как изменились люди — скажи, дед, мы деградируем?» Но он вдруг понял, что и сам знает ответ на этот вопрос, и поэтому задал другой:

— Научиться хирургии можно только на войне? Вот в Академии все начальники отделений прошли через горячие точки, у каждого диссертация по боевой травме на личном опыте — и им веришь, как последней инстанции. Как вот я тебе верю.

— На войне? — дед прищурился. — Не люблю я про войну говорить, ты знаешь, но раз речь зашла… Идеальные условия для обучения хирурга возникают тогда, когда можно делать неограниченное количество ошибок. Как в твоих этих компьютерных играх — «перезагрузиться», так это называется? Вот война — это как раз такое место. Можешь перезагружаться хоть после каждой операции. Но на войне есть и обратная сторона медали — там убивают. И хирургов в том числе. Ведь что такое операционно-перевязочный взвод? Это полкилометра от передовой, что, в принципе, несущественная величина. Так что не факт, что ты доживешь до победы и сохранишь все знания. Поверь, если бы у меня была возможность учиться не на войне — я бы с радостью ее выбрал. Но товарищ Сталин и его идейный оппонент Гитлер решили этот вопрос за меня, я надел форму военврача третьего ранга и пошел обучаться военно-полевой хирургии из военкомата в городе Свердловске сразу по окончании института. Так что… Ты не знаешь военно-полевой хирургии в том объеме, в каком я знал ее в двадцать шесть лет. Но ты не знаешь и войны — и поверь, это дорогого стоит.

Он задумался на мгновенье, а потом отодвинул тарелку с сушками в сторону и сказал каким-то чужим ледяным голосом:

— И хватит об этом.

Виктор молча кивнул, соглашаясь. Экран телефона, лежащего на столе, засветился фотографией Рыкова.

— Слушаю, Николай Иванович, — ответил на звонок Виктор. — Да, хорошо… Постараюсь на завтра, — сказал он, выслушав короткую просьбу начальника и отключился.

— Как говорится, на ловца и зверь, — положив телефон на стол, он посмотрел на деда. — Есть у нас один пациент. Загадочный. И что-то он затяжелел. Рыков просит тебя поучаствовать в диагностике. Лучше всего не затягивать и сделать это завтра. Ты на дачу не собирался?

— Собирался, — честно признался дед. — Но могу с утра к вам, а потом и по своим делам. Там еще шесть рядков картошки осталось, надо подкопать. А что за пациент?

— Бывший офицер. Минно-взрывное ранение, обе стопы. Культи на уровне верхних третей голеней. Он их протезами натирает сильно, до язв. Жена его обратилась к нам помочь санировать, потому что сама не справляется. Мы положили, перевязываем, физиопроцедуры на месте делаем. А ему хуже и хуже — причем совершенно не пропорционально тому, какие у него раны. Рыков сказал, что пришли его анализы — и там недалеко до сепсиса.

Дед слушал внимательно, потом спросил:

— Жена с ним в палате?

— Да, ей разрешили с ним находиться, в интенсивке два места и пока никому на второе не надо.

— Ага, — покачал головой дед. — С ним, значит…

Виктор немного напрягся, а потом решил уточнить:

— Ты что, думаешь, это она что-то делает? Его четыре года назад ранило, она до сих пор от него не ушла. Мы же видим, как она с ним возится…

— Ничего я не думаю, — возмутился дед. — Но мысли у меня есть на этот счет. Завтра посмотрим.

Он взглянул на часы, встал из-за стола, вышел в комнату и включил телевизор. В это время дед всегда смотрел новости, выкрутив из-за глухоты звук почти на максимум. Виктор по-быстрому сполоснул обе кружки, попрощался и ушел домой.

Завтрашний день обещал быть интересным.

3

Виктор приехал за дедом на такси. Он был уверен, что придется ждать, потому что машина пришла почти на пятнадцать минут раньше, но дед превзошел его ожидания — он сидел во дворе на лавочке и поглядывал на часы. Ждать и догонять — это были два его нелюбимых занятия. Рядом с ним лежал сложенный черный целлофановый пакет с чем-то плоским и большим внутри.

Водитель посигналил, Виктор открыл окно и помахал рукой. Дед встал и поправил стрелки на брюках. Он был в сером костюме, в котором раньше всегда ходил на работу. Белизну рубашки подчеркивал не очень яркий бордовый галстук с идеально завязанным узлом, на ногах безупречно вычищенные туфли. Стрелки на брюках — про такие говорят обычно «порезаться можно».

Не забыв пакет, дед подошел, заглянул в машину, поздоровался с водителем и сел на переднее сиденье. Пакет положил на колени.

— В госпиталь, — произнес Виктор. Машина тронулась. — Что с собой несешь?

— Не спеши, — дед не повернул головы. — Всему свое время. Твоя машина где?

— Не спрашивай, — расстроенно ответил Платонов. — К Академии готовился. Продал…

Дед поймал его взгляд в зеркале заднего вида, на секунду нахмурил брови, но ничего не сказал.

Доехали они быстро. Виктор сбегал на проходную, договорился с дежурным по части — ворота медленно отъехали в сторону, и таксист прополз мимо шлагбаумов и бетонных блоков на территорию. Дежурный офицер вышел из своего «скворечника», приблизился к автомобилю и, словно гаишник на обочине, отдал воинское приветствие и попросил открыть окно.

— По территории части скорость не больше пяти километров в час, — сурово сказал он таксисту. — И не по центральной аллее, а вокруг объедете, — он махнул рукой в сторону, очерчивая маршрут. Потом наклонился, чтобы посмотреть на пассажиров, увидел деда, заулыбался и попытался в такой согнутой позе встать по стойке «смирно». Вышло глупо и смешно, но он, тем не менее, громко произнес:

— Здравия желаю, товарищ полковник!

Таксист скосил глаза на деда, поняв, что привез какую-то важную шишку, и вжался спиной в сиденье.

— Спасибо, — дед кивнул в ответ. — Давайте мы поедем, а то стоим тут перед штабом…

— Конечно, Владимир Николаевич, — радостно ответил дежурный офицер. — Проезжайте.

Таксист отпустил тормоз, и машина медленно покатилась по аллее.

— Это кто был? — спросил дед, когда они отъехали метров на пятьдесят.

— Баканин, майор с рентгенпередвижки, — напомнил Виктор. — Ты с ним еще постоянно ругался по поводу описаний плоскостопия и сколиоза, помнишь?

— Я смотрю, личность знакомая, — задумчиво ответил дед. — И как он, лучше стал углы измерять?

— А хрен его знает, — пожал плечами Виктор. — Но судя по тому, с каким энтузиазмом он тебя встретил, ваши беседы пошли ему на пользу.

Он хорошо помнил, какие баталии разворачивались порой в кабинете начальника отделения лучевой диагностики, когда к ним в гости приходил дед. Ему всегда выделяли лучшее место за столом, он раскладывал перед собой несколько историй болезни с накопившимися вопросами — и начиналось.

«Вот тут я с вами категорически не согласен… Контур же вот где проходит, а не там, где вы его якобы увидели… Это не костно-травматические изменения, а послеоперационные, а вы их в отрицательную динамику записываете… Вот эти углы на позвоночнике кто рисовал? Вы, товарищ капитан? Вас на уроках геометрии в школе не научили транспортиром пользоваться?..»

Начальник рентгенотделения Ковалев в такие минуты стоял обычно навытяжку рядом с дедом и смотрел не в снимки, а на лица своих подчиненных и метал в них молнии. А сами врачи покорно слушали, сидя за столом с длинным рядом негатоскопов, и вглядывались в снимки, пытаясь понять, где же проходит граница между их пониманием лучевой диагностики и опытом Владимира Николаевича.

Один раз Ковалев попытался заступиться за своих специалистов и начал это со слов: «Товарищ полковник, вы работаете столько лет, сколько мы тут все вместе даже не живем еще…», но продолжение фразы булькнуло и застряло где-то в трахее после того, как дед поднял на него свой суровый взгляд.

— Умный врач всегда найдет время для самообразования, — медленно сказал он Ковалеву. — Положите пару учебников в туалете и курилке — ведь вы там большую часть своей жизни проводите. Возможно, это принесет свои плоды. А пока эти три заключения перепишите — вы же знаете, что ваши неправильно описанные снимки чьи-то судьбы могут поломать.

Беседы Озерова с врачами быстро становились достоянием общественности практически дословно. Спустя день доктора ходили к Ковалеву в гости, чтобы убедиться, что в курилке лежат справочники по рентгендиагностике.

И что интересно — они там действительно лежали…

Такси остановилось у входа в отделение. Дед медленно выбрался из машины; Виктор заметил, что сегодня он как-то по-особенному бережет спину.

— Вы во-он там под деревом встаньте, а мы минут тридцать, не меньше, а потом назад, — распорядился Виктор, подошел к деду и спросил:

— Спина шалит?

— Нормально, — услышал в ответ. — Пару дней в корсете похожу, диклофенак уколю. Пакет возьми, пригодится сегодня.

Виктор взял протянутый сверток и понял, что угадал — внутри была книга, тяжелая, толстая. Заглядывать сразу он не стал — раз дед не обозначил сам, что там, значит, есть тут какая-то интрига.

Поднимался дед на второй этаж медленно, но без остановок, держась за перила. Виктор шел сзади и не видел его лица, но очень четко представлял себе, насколько он сейчас сосредоточен и внимателен к своим ногам. Наверху, на площадке возле ординаторской, уже стоял Рыков.

— Увидел машину в окно, Владимир Николаевич, — радостно и громогласно заявил он, когда деду до него осталось несколько ступенек. — Спуститься не успел, уж извините.

Дед дошел до него, на последней ступеньке остановился, поднял голову и совершенно не запыхавшимся, безо всякой одышки голосом сказал:

— Что ж ты не успел? Курил, небось, у окна, когда машину увидел?

— Каюсь, Владимир Николаевич, курил, — засмеялся Рыков и протянул руку. Дед взялся за нее, крепко пожал и, не отпуская, шагнул с последней ступеньки на площадку.

— Ох уж эти курильщики, — укоризненно покачал он головой. — Вот я только на фронте курил. Как война кончилась — считай, в тот же день бросил.

Насколько это было правдой, Виктор не знал, но всю жизнь, сколько он помнил деда, тот никогда не курил. То есть минимум тридцать лет.

— Вот этот разгильдяй, — дед кивнул в сторону Виктора, — пытался в шестом классе научиться…

— Ну дед, вот ты вспомнил…

— Цыц. Пытался, было дело, не спорь. Где-то сигареты раздобыл, накурился и приперся домой. А дома никто не курит. И, значит, что? Никуда такой запах не спрячешь. Сразу попался. Ну я и всыпал ему по первое число…

Виктор покачал головой, вспоминая.

— Да уж, — согласился он. — Курить бросил сразу. Так что вы, товарищ подполковник, обращайтесь, если бросить хотите. Дед и вам может… И не только по первое число, но и с первого по тринадцатое…

— Могу, — кивнул дед. — Но что мы тут все посреди дороги стоим? Давайте пройдем да побеседуем.

И он решительно направился в ординаторскую.

Там действительно было накурено. Рыков забежал вперед, вытряс пепельницу в урну, открыл пошире окно, потом показал деду свое кресло.

— Садитесь сюда, Владимир Николаевич. А мы вот на диванчике. Да положи ты пакет, — нетерпеливо указал он Виктору. Тот пристроил его на стол начальника рядом с календарем и шагнул к дивану.

Дед подошел к столу, окинул его взглядом, посмотрел на те бумаги, что лежали под оргстеклом, на аккуратную стопку историй болезни, на остро заточенные карандаши в специальном стакане и остался доволен.

— Ничего лишнего, — сказал он, опускаясь в кресло. — Это хорошо.

— Еле успел все в тумбочку засунуть, — шепнул Рыков Виктору. — Блок сигарет, карты игральные — у солдат отобрал, — и два номера «Спид-Инфо».

— За «Спид-Инфо» отдельное спасибо, — в ответ тихо сказал Виктор.

Дед тем временем сложил руки на столе в замок, повращал немного шеей и остановил свой взгляд на собеседниках.

— Начнем, пожалуй. Кто доложит по пациенту?

Рыков откашлялся, встал, как нерадивый школьник, пару раз шмыгнул носом и сказал:

— Доложит лечащий врач.

После чего сел обратно и пихнул Виктора в бок.

Подстава была неожиданной — впрочем, а иначе какая же это подстава. Виктор замешкался, потому что история болезни осталась на столе у Рыкова, но собрался с мыслями и понял, что помнит практически все. Он сначала хотел говорить сидя, потому что ему показалось, что делать доклад по пациенту для родного деда можно и в более расслабленном положении, но вдруг осознал, что перед ним сейчас в кресле начальника сидит не просто родной человек, а ведущий (хоть и в прошлом) хирург этого госпиталя. Ноги сами подняли его с дивана.

— В палате номер четыре, она же интенсивной терапии, четвертые сутки находится ветеран боевых действий, майор в отставке Магомедов Ильяс Магомедович. Предварительный диагноз звучит как «Трофические язвы культей обеих голеней. Отсутствие нижних конечностей на уровне верхней трети голеней вследствие травматической ампутации обеих стоп после минно-взрывного ранения. Синдром системной воспалительной реакции». Несколько косноязычно получилось, но пока вот так. Поступил к нам с жалобами на длительно не заживающие раны культей, общую слабость, повышение температуры тела, отсутствие аппетита, выраженную астению. Со слов самого пациента и его жены Тамары — такое состояние беспокоит в течение последних двух недель с некоторым ухудшением. Самостоятельно выполнялись мазевые перевязки, протезы не носит в связи с ранами.

— Жена его перевязывала или он сам ухитрялся? — внезапно спросил дед.

— Жена.

Дед взял из стакана карандаш и сделал пометку в настольном календаре Рыкова, после чего кивнул. Виктор расценил это как предложение продолжать.

— Анализы при поступлении показались нам странными. Высокий лейкоцитоз, сдвиг формулы влево, немного пониженный гемоглобин. Начали лечить местно плюс антибиотик, а на следующий день анализы повторили. Лейкоцитоз вырос на пару единиц несмотря на то, что всего за сутки раны немного очистились. Исходя из лабораторных данных, решили исключить системную реакцию, направили его на УЗИ, попутно выполнив еще и обзорные снимки грудной клетки и брюшной полости. На них — все хорошо, на УЗИ легкая гепатомегалия. На следующий день температура приобрела гектический характер…

Виктор вдруг понял, что дед наверняка сильно отстал в нынешней классификации сепсиса и его критериев, потому что с тех пор, как он уволился, она почти каждый год менялась, дополнялась, расширялась. «Если что, аккуратно пройдусь по теории, чтоб не подумал, что мы его, дурака старого, учить вздумали», — отметил про себя он.

— Собственно говоря, к чему это все веду… — хотел подытожить Виктор, но дед закончил вместо него:

— К сепсису. Все критерии налицо. Лейкоцитоз, фебрильная лихорадка, увеличение печени, –- сделал вывод за Виктора дед. — Все по последнему докладу ассоциации специалистов по хирургической инфекции за прошлый год.

Виктор не смог сдержать удивления, но спросить ничего не решился. Дед увидел приподнятые брови внука и сказал:

— Ты мне ноутбук зря, что ли, подарил? На пенсии много чего сделать можно от безделья. В том числе понять, что такое интернет, и с его помощью разобраться с классификацией сепсиса.

Виктор развел руками и молча сел на диван.

— Я вижу, что проблема проста. Есть пациент с сепсисом, но вы не можете понять, где у него источник.

— Так точно, — ответил Николай Иванович. — Язвы на культях, конечно, грязненькие, но не септические. Пневмонии нет, абсцессов печени и селезенки нет, никаких признаков поражения пазух. То есть отсевов нет. Но, если так пойдет и дальше, он у нас умрет с нераспознанным очагом. Исходя из логики происходящего, мы должны сегодня собрать консилиум по этому поводу, но сначала хотим выслушать ваше мнение. Если нужно, его история — в стопке рядом с вами с самого верха лежит.

Дед протянул руку, взял историю болезни, сразу открыл с того места, где были вшиты анализы, пролистал внимательно бланки, потом посмотрел несколько дневниковых записей. Напоследок он развернулся к окну и взглянул на пару снимков, вложенных в историю. Затем оперся на локти, снова сцепил пальцы рук в замок и положил на них подбородок, глядя куда-то в сторону и о чем-то размышляя.

— Режим постельный, конечно же? — спросил он, не поворачивая головы.

— Само собой, — ответил Рыков. — Палата интенсивной терапии, все, как положено.

— И жена с ним? Кормит, перестилает, умывает? Санитарка вообще им не занимается?

— Жена не пускает, — покачал головой Рыков. — Ее бы воля, она там и готовила бы ему, но мы запретили газовую плитку. Он герой войны, за него совет ветеранов просил, командир пошел навстречу.

— Понимаю, — дед встал с кресла. — Халат найдем для меня?

— Все готово, Владимир Николаевич, — начальник вскочил с дивана, метнулся к шкафу и через мгновение держал в руках белоснежный халат с завязками на спине, как дед всегда любил. Мода на акушерские халаты была у деда с войны — в них удобно было наклоняться к больному или к столу, потому что ничего не провисало спереди. Война кончилась, а привычка осталась.

Они втроем прошли в отделение. Сестра на посту знала о том, что ожидается некий серьёзный гость, но была не в курсе того, кто этот пожилой и слегка прихрамывающий доктор, перед которым сам Рыков ходил чуть ли не на цыпочках. Она встала за столом, поздоровалась, дед кивнул ей в ответ.

Николай Иванович открыл дверь интенсивки. Они вошли.

Магомедов лежал на кровати у окна и смотрел телевизор. Его жена Тамара в темно-синей блузке и такого же цвета юбке до пола резала на столе у холодильника хлеб и готовила мужу бутерброды; волосы были собраны под белый платок, им она напоминала Виктору сестру милосердия из старых фильмов.

— Доброе утро, — поздоровался Рыков. — Мы к вам с обходом, и нам поможет один очень важный и знающий специалист, Озеров Владимир Николаевич, полковник медицинской службы.

Магомедов, услышав голос начальника отделения, тут же протянул руку с пультом в сторону телевизора и выключил его. Тамара на мгновенье замерла — Виктор понял, что она ждет какой-то реакции мужа.

— Прекрати пока готовить, присядь, — указал Ильяс своей жене. Тамара покорно отложила в сторону нож, вытерла руки полотенцем и села на вторую кровать.

Они вместе производили странное впечатление — жена казалась роботом, что выполняет приказы хозяина. Он был идеально выбрит, чисто одет, свежая постель, завтрак, телевизор — она организовала ему быт полностью.

Дед подошел поближе и несколько секунд просто вглядывался в лицо майора, потом медленно поднес руку к его лицу и осмотрел склеры, сдвинув нижние веки.

— Покажите язык.

Ильяс показал.

— Хорошо. Пить хочется постоянно?

— Да.

— Жена подает, как только попросите?

— Конечно.

— Перевязка сегодня планируется? — спросил дед у Виктора.

— Можем организовать прямо сейчас, здесь, — ответил тот и вышел, чтобы позвать операционную сестру.

Перевязка прошла быстро — в умелых руках Юли салфетки и бинты просто летали. Дед надел перчатки, посмотрел на язвы, взял в руки бинты, поднес поближе к глазам, потом помахал над ними к себе ладонью, чтобы оценить запах, чему-то кивнул. Юля наложила мазевые повязки и вышла, забрав грязный материал.

— Вы давно без протезов из-за этих ран? — решил уточнить дед.

— Три недели, — Ильяс отвечал строго на поставленные вопросы.

— И как вы без них обходились дома?

— По большей части лежал. Тамара помогала.

Дед бросил на жену быстрый взгляд, потом уточнил:

— Три недели лежали? И ни одного пролежня не начало формироваться? Да она у вас просто молодец, нашим сестрам у нее многому поучиться можно.

Ильяс хотел остаться серьезным, но легкая тень улыбки и гордости за жену тронула его губы.

— Да, она у меня такая. Хозяйственная, заботливая. Дом на себя взяла и меня, инвалида…

Слово «инвалид» он произнес так, словно язык у него в этот момент на пару секунд онемел, но все в палате его поняли.

Владимир Николаевич увидел на шее Рыкова фонендоскоп, протянул руку. Тот сразу же передал его; дед аккуратно вставил дуги в уши, медленно и тщательно послушал легкие, сердце, живот. Виктор понимал, что слушает он сейчас лишь одним ухом, но в умении распознать хрипы, шумы или плески дед легко мог бы поспорить с тем, у кого были обе барабанные перепонки.

Невозможно было понять, привлекло ли что-то Владимира Николаевича в услышанных звуках. Спустя пару минут он вернул фонендоскоп Рыкову и принялся пальпировать живот. Потом внимательно осмотрел все крупные и мелкие суставы, заставил подвигать культями.

— Я ничего не понимаю, — шепнул Рыков Виктору. — Что он ищет?

Виктор мог лишь пожать плечами.

Жена Ильяса все это время сидела неподвижно, превратившись в соляной столб и глядя куда-то в пол. Только кончики пальцев очень медленно перебирали складки длинной юбки и слегка приподнималась от дыхания грудь. Но когда дед закончил свой осмотр, она мгновенно встала с кровати, подошла к мужу и аккуратно накрыла его одеялом, которое хирург отдернул в сторону во время осмотра и перевязки.

— Давайте вернемся, — сказал дед Рыкову и направился к выходу из палаты. В коридоре он неожиданно остановился так, что Виктор чуть не врезался ему в спину, и сказал, не оборачиваясь:

— Пригласите Тамару. Мне надо задать ей пару вопросов.

После чего он пошел дальше. Николай Иванович шепнул медсестре, чтобы та позвала жену Магомедова минуты через две в ординаторскую.

Войдя в кабинет, они заняли свои прежние места. Дед не стал снимать халат, чтобы не нарушать атмосферу предстоящей беседы с Тамарой, опустился в кресло, подвинул к себе историю болезни майора и положил на нее сверху руки. Рыков сел на диван и вопросительно взглянул на Владимира Николаевича. Тот молчал и смотрел на входную дверь в ожидании жены Магомедова. Рыков понял, что никаких объяснений пока не будет.

Легкий стук, потом скрипнули петли. Тамара вошла осторожно, мелкими шагами, больше глядя в пол, чем перед собой. Дед указал ей на кушетку рядом со столом:

— Присаживайтесь, я вас долго не задержу, — сказал он Тамаре. — Хочу у вас кое-что спросить.

Женщина села, вцепившись руками в юбку.

— Скажите, все эти три недели, что ваш муж не носит протезы — он как-то перемещался по дому? У вас есть кресло-каталка?

— Есть, — ответила Тамара. — Но он не пользовался им.

— Почему?

— Он всегда говорил, что на протезах и костылях он еще хоть какой-то получеловек, а в кресле вообще никто. Поэтому он лежал.

— А туалет, душ, питание?

— Я ухаживала за ним. Обтирала водой, камфарой. Утку давала. Вы сами видели, никаких пролежней.

— Да, вы замечательно все делали и делаете, — дед согласился с Тамарой. — То есть, по сути, все это время он лежал, ел, спал, смотрел телевизор, а вы его умывали, кормили, перевязывали?

Жена молча кивнула.

— Тамара, скажите, когда он у вас последний раз хотя бы сидел? Кроме приемов пищи, я имею в виду.

Она пожала плечами. Дед вздохнул, но ничего не сказал.

— Вы давно замужем? — внезапно задал он вопрос.

— Двенадцать лет, — ответила Тамара.

— Из них четыре года он без ног.

— Да.

Дед перевел взгляд на Рыкова, потом на внука, снял шапочку, пригладил немногочисленные волосы на голове.

— Спасибо, Тамара, вы нам очень помогли. Можете идти в палату.

Когда женщина вышла, дед шумно вздохнул, словно перед неприятным разговором. Виктор очень хорошо помнил этот звук — в детстве так обычно начинались разговоры о неправильно сделанных уроках или не заправленной постели. Он немного напрягся, потому что чувствовал — они с Рыковым что-то просмотрели.

— Хочу послушать ваше мнение, — внезапно сказал Владимир Николаевич. — Может, после моего осмотра у вас что-то добавилось к картине заболевания.

Рыков пожал плечами и посмотрел на Виктора. Тот отрицательно покачал головой.

— А ведь у вас все козыри на руках, сукины дети, — недовольно сказал дед. И Виктор окончательно понял по «сукиным детям», что они действительно что-то просмотрели.

Дед разочарованно махнул рукой, достал из истории болезни снимок, положил перед собой.

— Красивая у него жена. Заботливая. Двенадцать лет вместе. Наверное, еще пару лет добивался ее — на Кавказе свои особенности. После ранения не бросила, с ним осталась. Одного не пойму — как они здесь оказались? Почему он не дома, в Чечне?

— Я узнавал, — ответил Николай Иванович. — Он позавчера разговорился на перевязке. Сказал — не мог инвалидом оставаться там, где вырос. Не хотел, чтобы родня ему из жалости помогала. Попросил в военкомате Грозного квартиру подальше, на Дальнем Востоке. Они пошли навстречу.

— Ну что ж, спорить с ним не будем. Захотел жизнь прожить здесь — пусть. Места у нас всем хватит. Но кавказская женщина всегда остается кавказской, где бы она не жила. Для нее муж на первом месте. Вот она его своим вниманием и окружила, когда со здоровьем случилась проблема. Кстати, надо будет потом, когда все с ним уладите, в протезную мастерскую в окружном госпитале обратиться, чтобы кое-что в конструкции изменили. Я нарисую, что и как.

— А мы уладим? — спросил Рыков. — Точно?

— Точно. Ведь главное понять, где источник… Смотрите — она его без протезов к активности не допускала. Он, прежде чем к вам попасть с ухудшением, почти три недели лежал. Пролежней нет, и на том спасибо. Но кто мне ответит на простой вопрос — от чего умирают лежачие больные, даже если уход за ними очень качественный?

— А они умирают? — спросил Виктор.

— Еще как, — подтвердил дед.

Рыков встал с дивана и сказал:

— Владимир Николаевич, буду с вами честен — хрен его знает, от чего они умирают. Как говорится, сдаюсь.

И он сел обратно. Дед усмехнулся.

— Идите сюда. Оба.

Они встали с дивана, подошли, как двоечники к профессору.

— Берите снимок, — он показал на тот, что лежал поверх истории болезни.

Виктор взял.

— Ну не просто ж берите, — слегка возмутился Владимир Николаевич. — Смотрите давайте.

Пленку расправили на окне. Это оказался снимок брюшной полости с захватом малого таза. Ничего особенного, тени от воздуха в петлях кишечника, гребни тазовых костей.

— Ну вот же, — дед не выдержал, встал с кресла и кончиком карандаша провел по тонкому полукругу в районе мочевого пузыря. — Видите?

— Теперь вижу, — неуверенно сказал Рыков. — Линию вижу. Понимаю, что это дно мочевого пузыря. И что?

— Я сейчас тебя заставлю себе такой же снимок сделать, — сурово говорил сурово Владимир Николаевич. — И, если ты на нем такое найдешь, значит, я зря в хирургию подался.

Он отошел немного в сторону, чтобы видеть и врачей, и снимок, который Виктор продолжал прижимать к стеклу, взял со стола свой пакет и достал оттуда «Справочник по рентгендиагностике заболеваний внутренних органов».

— Она его своей любовью и заботой обездвижила. Помните поговорку про благие намерения? Лежачие больные умирают от урологического сепсиса. То, что вы видите на снимке — осадок в пузыре. Вас анализ мочи его не насторожил?

— Мы понимали, что он плохой, но не думали, что там первопричина, — медленно ответил Рыков. — Так что нам делать-то теперь?

— Наипервейшая задача — Тамару отправить домой. Будут ругаться — объясните командиру, что она его своей любовью убивает. Пусть приходит на час вечерком, еду приносит. Организовать коляску. Приставить к нему солдата в персональный пост, чтоб помогал в эту коляску пересаживаться. Инструктора по лечебной физкультуре пригласите. И давайте начальника урологии сюда, пусть промывную систему ставит, какую сочтет нужным. С антибиотиком не подсказываю — я и так вам все, что мог, на блюдечке преподнес.

Он на секунду о чем-то задумался, а потом спросил:

— А кто снимок описывал?

Рыков открыл историю, посмотрел.

— «Органы брюшной полости и малого таза без патологии, данных за свободный газ и кишечную непроходимость не получены». Подпись — Ковалев.

— Мало он в туалете учебников читал, — покачал головой дед. — Увидите его, скажите — приходил Озеров, кланяться велел и просил главу про исследования полых органов перечитать повнимательнее.

Он ткнул пальцем в справочник, а потом повернулся к Виктору спиной с молчаливой просьбой развязать халат.

— Выполняйте, — на прощание сказал он хирургам, садясь в такси. — А у меня еще дела на даче. Поехали, уважаемый.

Когда машина скрылась в глубине аллеи, Рыков трясущимися руками достал сигареты и зажигалку и закурил.

— Дайте мне пять минут, — попросил он неизвестно у кого. — Просто пять минут. А потом я позвоню урологам…

Он сделал несколько глубоких затяжек, глядя куда-то в небо и шевеля в перерывах между ними губами, будто разговаривая с невидимым собеседником. Потом щелчком отправил окурок в траву и спросил Виктора:

— А он не хочет обратно вернуться? Я б ему даже к окладу доплачивал. Из своего кармана.

Виктор пожал плечами. Он чувствовал себя жутким неучем и профаном, но в глубине души ужасно гордился своим дедом. От этого хотелось улыбаться, и он с огромным трудом сдерживался, боясь разозлить и без того взвинченного начальника.

Они вернулись в ординаторскую. Виктор подошел к столу Рыкова и увидел, что в справочнике есть закладка. Рука сама потянулась к книге, он открыл ее на нужной странице.

— «Пример снимка малого таза. Мочевой пузырь с осадком», — прочитал Виктор вслух. На иллюстрации был снимок Магомедова — ну просто один в один.

— Он знал, — тихо сказал за спиной Рыков. — Он еще вчера, черт побери, все знал, когда я позвонил, а ты ему рассказал.

У Виктора на несколько секунд перехватило дыхание. Он не представлял, что ответить Рыкову, да и нужно ли отвечать.

— Сколько Владимиру Николаевичу лет?

— Восемьдесят шесть, — сумел сказать Виктор, все еще не в силах прийти в себя от изумления окончательно.

— Я лет десять смогу ему зарплату платить, — серьезно сказал Рыков. — И картошку копать на даче. И машину мыть буду.

И Виктор вдруг понял, что Рыков не шутит.

4

Сделав из бинта ремешок, Владимир Николаевич повесил на шею маленькую кастрюльку и зашел в заросли малины. Аккуратно раздвигая колючие ветки и неприятно царапающую листву, он принялся сдергивать большие сочные ягоды. Периодически дед отмахивался от назойливых ос, чье гнездо было, похоже, где-то поблизости.

Виктор в нескольких метрах от него качал воду из скважины в бочку и украдкой смотрел на часы — хотелось есть, пить и домой. Еще с детства он помнил — плана поездки на дачу не существует. План формируется непосредственно на самой даче, поэтому обещания типа «выкопаем картошку, соберем крыжовник — и сразу назад» никогда не выполнялись. К первым двум пунктам плана добавлялась обязательно прополка, формирование водного запаса, уборка какого-то непонятного мусора, поливка-подкормка и еще много чего.

Вот и сегодня слова деда «Надо бы малину собрать, а то пропадает» он, как и двадцать лет назад, не воспринял всерьез, но «накачать две бочки воды, а если в скважине мало, то натаскать с ручья» — оказалось полной неожиданностью. Качать еще куда ни шло, но ручей был в двухстах метрах, и таскать оттуда по два десятилитровых ведра ой как не хотелось.

С того дня, как Владимир Николаевич помог им с Рыковым разобраться с причинами болезни Магомедова, прошла неделя. Ильясу стало легче на следующий день после прицельного курса лечения. Тамара, конечно, была возмущена тем, что ее вежливо, но жестко отстранили от ухода за мужем, однако Рыков был непреклонен. Он немного усугубил картину заболевания Магомедова, придумав какие-то несуществующие бактерии, опасные и для самой Тамары; она поверила, собрала вещи и ушла домой, возвращаясь лишь на один час в день и надевая перед входом в палату халат, бахилы и маску, словно собиралась войти не к мужу, а в город, зараженный чумой.

Дед, конечно, поинтересовался результатами лечения. Виктор доложил — как всегда, на кухне, за чашкой чая. Владимир Николаевич записал себе на листочке, какие именно антибиотики они использовали, чтобы быть в курсе современной терапии сепсиса.

Предложение Рыкова Виктор озвучил — больше, конечно, в шутку. Дед усмехнулся:

— Приходить буду, только позовите. И доплачивать мне не надо. Вы, главное, чуть шире мыслите. На мелочи внимание обращайте. Проблема может быть не только в пациенте, но и в его окружении, поведении, в его быту, привычках. А в помощи я вам никогда не откажу, пока ноги ходят и глаза видят.

— Спасибо, дед, — только и смог ответить Виктор. — Постараемся не эксплуатировать внаглую, но иногда без твоего опыта не справиться.

— Лишь бы я для вас палочкой-выручалочкой не стал, — дед скептически покачал головой. — Понадеетесь на меня — а я ведь тоже не всесилен.

Такой вывод у Виктора в голове не помещался. Дед был непререкаемым всезнающим авторитетом, и на этом фундаменте много лет существовало глубокое уважение к Владимиру Николаевичу.

Виктор периодически заставал у деда в гостях своих коллег по госпиталю — они приходили к нему так же, как и он, за ответами. Хирурги, травматологи, урологи — почти у всех находился вопрос к Владимиру Николаевичу. После их ухода на столе в комнате вырастала на время стопка книг, по ним дед сверялся со своими знаниями, не отдавая все на откуп стареющей памяти. На любой эпизод у него была готова цитата из справочника или снимок из личного архива.

Виктор иногда заглядывал в те книги, что служили деду источником знаний. Он видел главы, где были подчеркнуты целые абзацы; страницы с пометками на полях; небольшие закладки с комментариями, вложенные в нужных местах. Это могли быть самые простые «Неотложные состояния в хирургии», что жили в столе у каждого врача; мог быть том «Большой медицинской энциклопедии». А могла оказаться и книга со странным названием «Общая хирургическая агрессология», что вызывало у Виктора ассоциации с каким-то вероломным нападением болезни на человека в четыре часа утра без объявления войны.

Во время визитов нейрохирургов дед доставал из стола свои лекции из Академии, где каждый нерв был им собственноручно нарисован — вот кисть с повреждением локтевого нерва, вот — срединного, а вот человечек в положении «рука просит, нога косит» — после инсульта. Дед рисовал сам, да так здорово, что все рисунки могли служить хорошими иллюстрациями для учебников.

Травматологов у деда ждала большая коллекция снимков на все случаи жизни и огромное число придуманных им конструкций для фиксации, на часть из которых были оформлены изобретения и рацпредложения. Полигоном для их создания Владимиру Николаевичу служили детские конструкторы Виктора, в большом количестве оставшиеся после окончания школы. Всегда под рукой были гигантский транспортир, линейка, макеты костей из обрезков метапола — дед мог спланировать любую операцию, не выходя из дома. Ну, или на крайний случай, в гараже, если каких-то деталей не хватало. У него не было дома негатоскопа, но он сам сделал его из посылочного ящика и проведенной внутрь него лампы. Ящик висел на стене кладовой и использовался обычно при плохом освещении; в остальных случаях негатоскопом деду служило окно.

— …Не заснул? — дед подошел тихо и незаметно. — Я смотрю, насос шуметь перестал.

— Да вот задумался, — ответил Виктор, глядя в бочку и понимая, что она практически полная. — А ты, я гляжу, с малиной разобрался?

— Варить все равно некому, так что дочиста не стал выбирать. Поедим зато вдоволь. Не зря ее медведи любят. Давай, заканчивай.

Он пошел вверх по склону к домику. Виктор снял матерчатые перчатки, бросил их в сарай и двинулся следом. Дед шагал широко, придерживая кастрюльку с малиной одной рукой. Виктор с трудом поспевал за ним.

Наверху Владимир Николаевич поставил собранную малину на лавочку, погремел садовым умывальником, тщательно вымыв руки и вытерев их так же, как десятки лет делал это в операционной, одну руку ближайшим концом полотенца, другую, через перехват — противоположным. Виктор и сам так делал давно, привычки с работы стали привычками в жизни.

Опустившись на лавочку, дед прислонился спиной к стене дома, соблюдая ровную осанку. Две межпозвонковые грыжи, перенесенные около тридцати лет назад практически на ногах, постоянно давали о себе знать.

Он оглядел свое хозяйство, потом, не поворачивая головы, нащупал малину и взял целую пригоршню.

— Ты тоже давай, — указал он Виктору. — Я все не съем. Не пропадать же добру.

Виктор присел рядом, вытянул ноги. Руки приятно гудели от усталости; малина была очень вкусной, сладкой.

— Ты только смотри, чтоб клопов внутри не было, — предупредил дед спустя пару десятков ягод.

— А раньше ты не мог сказать? — спросил Виктор; рука с малиной замерла у рта, он оглядел каждую ягоду.

— А раньше я и сам забыл, — засмеялся дед.

— А почему вспомнил?

— Потому что чуть не съел.

— Клопа?

— Ну а что тут такого? Это же не он тебя ест, а ты его.

Этим логичным выводом дед всегда подкреплял свое предложение съесть, например, червивую сливу

— Она же вкусная. Вкусней нормальной, — говорил он при случае. — Эх, вы, молодежь, будете ковыряться, выкинете половину… Я с детства не приучен такое выбрасывать.

— Твое детство в двадцатые годы прошло, — отвечал в таких случаях Виктор. — Гражданская война, потом коллективизация, голод. Я бы, наверное, в то время не только червивые сливы ел, но и хлеб с плесенью, и капусту гнилую.

— Хлеб с плесенью — это самое страшное, что ты смог себе сейчас представить? — дед сурово комментировал заявление внука. — Да уж, избалованы вы донельзя…

Они молча съели примерно половину литровой кастрюльки. Дед посмотрел на часы, спросил:

— Торопишься?

— Да не очень, — пожал плечами Виктор.

— К бабушке тогда заедем.

Он встал, взял в домике секатор, нарезал гладиолусов, положил их на лавочку рядом с Виктором и пошел переодеваться…

Кладбище было недалеко, километров пять или шесть. Дед доехал быстро — внуку за руль сесть не предложил. Виктор сидел сзади, придерживал цветы и малину, если «Жигуленок» подбрасывало на кочках; когда по краям дороги появились ограды и первые кресты, дед сбавил скорость.

Остановились они в тени большой березы, выросшей на углу их сектора. Дед вышел из машины, взял у внука цветы, достал из багажника канистру с водой, пошел впереди. Они перешагнули через низкую, сантиметров в тридцать, ограду, ступили на траву вокруг невысокого холмика.

— Здравствуй, Тонюшка, — сказал дед. Он всегда разговаривал с бабушкой, когда приходил сюда. Делал он это почему-то несколько виновато, словно извиняясь перед ней за то, что все еще жив.

«Антонина Михайловна Озерова» — в который раз прочитал Виктор, стоя у деда за спиной. Они были почти одногодками. Она — известная на всю страну молодая ткачиха, ставшая в одночасье медсестрой, он — молодой хирург, готовящийся к работе в больнице, но призванный на курсы военврачей в день начала войны. У обоих — «За боевые заслуги» и по ордену Красной Звезды. Оба ни разу не ранены, словно хранил их бог для жизни после победы.

Дед поставил цветы во вкопанную вазу, долил из канистры воды. Виктор протер плиту у памятника, убрал листву и ветки, вздохнул, взял канистру и вернулся в машину. Это была традиция — дед оставался на лавочке один еще минуты на три. Было видно, что у него шевелятся губы. Он всегда с ней разговаривал; однажды Виктор услышал долетевшие по ветру какие-то обрывки фраз, потому что дед из-за плохого слуха говорил громко, и после этого всегда уходил подальше, чтобы случайно не подслушать того, что не было предназначено для его ушей.

На этот раз было прохладно, ветрено, и Виктор сел в машину. В лобовое стекло изнутри билась случайно залетевшая муха; в салоне пахло малиной и совсем немного — бензином. Через несколько минут дед встал с лавочки, подошел к памятнику, положил на него руку, потом отвел взгляд в сторону и направился к автомобилю, но по дороге вдруг остановился, а потом пошел снова — но уже в другую сторону. Виктор проследил направление. Целью деда была могила его сослуживца, к ней он тоже подходил, не каждый раз, но часто.

Виктор решил присоединиться к нему, вышел, направился к деду. Вдвоем они замерли у памятника, Владимир Николаевич покачал головой и сказал:

— Гляди, Рашид, вот и внук подрос. А ты его когда-то кишмишем кормил на даче, помнишь?

Виктор помнил. Был он тогда маленьким, дачный поселок казался ему просто огромным, сходить к дяде Рашиду за двести метров было целым приключением. Взяв деда за руку, они шагали мимо чужих заборов, живых изгородей, машин — а в конце этого пути ему всегда давали то конфету, то вкусный виноград. Дядя Рашид был очень худым, с блестящими глубоко посаженными глазами, постоянно в армейской рубашке; к мальчику он был добр, с дедом разговаривал почти всегда только о работе. Они оба когда-то служили вместе в госпитале, дед ведущим хирургом, а Рашид Ахмеров — ведущим терапевтом. Из когорты врачей, прошедших войну, они оставались в госпитале «последними зубрами». И вот за пару лет до бабушки дядя Рашид умер. Тихо, незаметно, у себя на даче.

— Я последний остался, — сказал дед памятнику, на котором дядя Рашид был изображен молодым капитаном в заломленной набок фуражке. — Держусь пока. Вот к Тонюшке приезжал. Да и про тебя не забыл.

Ахмеров, немного наклонив голову к плечу, молча смотрел перед собой с плиты.

— Врач был гениальный, — не поворачиваясь, сказал дед Виктору.

— Я знаю.

— Ты просто так знаешь, с моих слов, — дед покачал головой. — Это видеть было надо, как он работал. Как думал, как выводы делал. Говорят, в русской терапии было две школы — одна боткинская, вторая захарьинская. Боткин был гений осмотра, а Захарьин — гений анамнеза. Каждый в свою сторону весы перетягивал. А Рашид — он умел и то, и другое. В совершенстве. Сейчас все горазды терапевтов ругать. А ты попробуй, как раньше, в шестидесятые — тонометр, мутный снимок легких, фонендоскоп, термометр и анализ крови. Собери из всего этого диагноз. Привыкли к УЗИ, без МРТ жить не можете, пневмонии пульмонолог лечит, стенокардию кардиолог. Нет, я не против, — он развел руками, — но вы, ваше поколение, все дальше и дальше от больных уходите, кругом техника, техника, техника… Суперкомпьютеры какие-то, анализы сразу на тысячу показателей, алгоритмы, стандарты. А вот этот, — он указал на фотографию на памятнике, — до последних дней в госпитале ЭКГ сам читал, снимки сам смотрел, легкие и сердце выстукивал — выстукивал! — и, что самое важное, думал. И тебя я тоже всю жизнь учу — думай!

Виктор слушал, не перебивая.

— Не растеряйте это, — повернувшись к внуку, говорил дед. — Старую школу не профукайте. Пока мы живы… — он посмотрел на могилу Ахмерова, кашлянул. — Пока я жив. Спрашивай. Книги бери. Советуйся. Умей слышать, видеть. Пропедевтику еще помнишь? Границы сердца, верхушки легких? Печень руками пропальпируешь?

— Да помню, дед, — слегка возмутился Виктор. — Ну ты прям вообще меня недооцениваешь!

— Вот видишь, Рашид, — сказал дед, обращаясь к памятнику. — Возмущается. Значит, есть еще самолюбие у этого поколения. Будем надеяться, что не зря мы в них вкладывались.

Дед кивнул памятнику и решительно зашагал в сторону автомобиля. Виктор посмотрел ему вслед, взглянул еще раз на молодого Ахмерова, подмигнул ему зачем-то и пошел следом за дедом.

Ехали они с кладбища молча. Дед думал о чем-то своем, Виктор просто смотрел в окно.

— Тебя домой? — внезапно спросил дед. — Или я в гараж, а ты потом сам дойдешь?

— Можешь и в гараж, — пожал плечами Виктор. — Могу прогуляться.

…Пока дед открывал ворота, он все думал, спрашивать или нет. Дед слишком серьезно прошелся у могилы Ахмерова по профессиональным качествам внука, и на этом фоне просить помощи было несколько неловко.

«Но он же сам предлагал», — оправдывался перед собой Виктор. Тем временем дед въехал в гараж, закрыл замки, подошел к внуку и протянул ему руку для прощанья.

— Я, пожалуй, зайду, — решился, наконец, Виктор. — Спросить кое-что хочу.

Дед приподнял одну бровь.

— Ну тогда заходи, — он согласно кивнул. — На вот малину, неси.

Виктор взял кастрюльку и пошел к подъезду, на ходу машинально съев несколько ягод. Войдя в квартиру, дед направился на кухню, включил там чайник — старый, обыкновенный, на газовой плите, — а сам отправился в ванную. Виктор присел в комнате в кресло, закинул ногу на ногу, осмотрелся.

У деда, как всегда, был порядок. Ни грамма пыли на серванте, ни крошки на ковре. Пара книг на столе у его кресла, где он проводил большую часть времени, рядом телефон и фотография молодой бабушки — точно такая же, как на памятнике. На подоконнике несколько цветков в горшках; он не бросил за ними ухаживать, сохраняя в знак памяти. Рядом с цветами — несколько газет и пара рентгеновских снимков.

— Приходил кто-то? — спросил Виктор, когда дед вернулся.

— Петя, — ответил дед, поняв, о чем речь. — Искали с ним «суставную мышь». Нашли. Зря рентгенологи считают, что она не контрастная. Я вижу. А после меня и Петя увидел.

Он загремел на кухне кружками. Через три минуты чай был готов, дед принес свою кружку в комнату, подложил на стол сложенную газету, поставил.

— Ты за своей сам давай, слуг у нас нет.

Виктор встал, принес кружку и вазочку с вареньем, сел за стол напротив деда.

— Есть у нас девочка одна… — начал он. — Прапорщик. Связистка Оля Лыкова. Лежит третий день. Температурит под тридцать девять, боли в области большого вертела слева. Очень ногу бережет, на левом боку не лежит. Ходит так, как будто ей в бедро выстрелили. Да, если по правде сказать, уже и не ходит.

Дед отхлебнул чай, поставил кружку, сел поудобней.

— С ее слов, болеет около десяти дней. С ухудшением. Приходила в нашу поликлинику, дали ей освобождение на три дня, назначили физиолечение…

— Лечили от чего?

— В медкнижке написано «Деформирующий остеоартроз левого тазобедренного сустава».

— Ей лет-то сколько? — удивился дед.

— Тридцать четыре.

— Она связистка не в десантной бригаде? Не прыгала никогда? — уточнил сразу дед.

— Нет, к десанту у нее никакого отношения. Травму отрицает.

Дед кивнул и постучал пальцами по подлокотникам кресла.

— В общем, стало ей хуже, из поликлиники ее направили к нам. Рыков положил, назначил диагноз «Воспалительный инфильтрат», принялся лечить антибиотиком, компрессами. Динамики никакой. Мы вместе еще раз посмотрели через день. Я пропунктировал то место, что больше всего болело — ничего не получил. Или не попал, что тоже возможно. Рентген, УЗИ — сделали. Но я после Магомедова к нашим рентгенологам как-то скептически стал относиться. Вот мы и думаем, что дальше делать.

— И что надумали?

— Ты же знаешь, у Рыкова есть поговорка: «Хороший скрип наружу вылезет». Сидим на попе ровно, ждем, когда гнойник сконцентрируется. Активно-выжидательная тактика.

— Подобная тактика хороша при холецистите, — дед покачал головой, — гнойная хирургия к такому не шибко располагает.

— Я понимаю, — ответил Виктор, повозил ложкой в кружке. — У тебя какие-нибудь печеньки есть?

— Возьми батон, намажь вареньем, — сказал дед. — Считай, пирожное.

Виктор усмехнулся, но сделал именно так, откусил сладкий кусок, посмотрел на деда.

— Ты от меня ответов ждешь, что ли? — недоуменно поднял тот брови. — После уросепсиса видишь во мне волшебника? Ты же очень мало информации дал. Исходя из того, что я услышал — где-то сидит гнойник. А правило тут одно: «Если есть гной, выпусти его». От Гиппократа до Войно-Ясенецкого — принцип неизменный.

— Сама Оля как-то не сильно согласна на операцию, — пояснил Виктор. — Ей надо на ногах быть через пару недель. Она очень просит, если есть возможность, попробовать полечить без разреза. Ты же знаешь, иногда получается с такими инфильтратами.

— Знаю. А что за срочность у нее? Отпуск, командировка, учения?

— Если бы. Все гораздо прозаичнее. Муж у нее сидит. За убийство. И через две недели у них свидание. Говорит, могут после этого перевести куда-то, ездить придется очень далеко. Надеется не пропустить встречу.

— Колония где-то у нас?

— Да, рядом с городом. Он третий год отбывает, вроде бы режим сделали чуть послабее — раньше она к нему раз в три месяца ездила, а теперь вот чаще разрешили. Ну она и рвется туда.

Дед хмыкнул, взял со стола кружку, но, прежде, чем сделать глоток, спросил:

— А убил-то кого?

— Я не все подробности знаю, — Виктор пожал плечами. — Сослуживца своего избил где-то в ресторане под новый год. Говорят, из ревности. Тот с лестницы упал и головой ударился. Привезли к нам. Он умер в реанимации дня через два. А Лыкова под белы рученьки и в колонию. Лет на восемь или больше.

— Да уж, от тюрьмы и сумы… — дед покачал головой. — Ладно, посмотрю я ее завтра. Такси не надо, сам приеду. Ты только на проходной скажи, чтоб «Жигуленок» мой пропустили. И подготовьте там все — историю, снимки. И после осмотра своего, как и в прошлый раз, сначала вас спрошу. Если вообще ничего не скажете — в следующий раз не приду, не взыщите.

Виктор согласился на такие условия. На следующий день они с Рыковым еще раз проштудировали историю болезни Лыковой, чтобы наизусть знать все анализы и анамнез заболевания, Николай Иванович заранее проветрил кабинет и не курил с самого утра. Снимки лежали аккуратно на столе в хронологическом порядке.

Около десяти часов утра под окнами раздался звук мотора. Дед в силу своего не самого хорошего слуха газовал обычно очень мощно, из-за чего все переключения передач происходили у него с неслабым ревом двигателя. Виктор выглянул в окно, хотя мог этого и не делать — другого водителя с такой манерой вождения он никогда не видел.

Дед остановился метрах в тридцати от входа, возле беседки. Солдаты уже видели его неделю назад и с интересом смотрели, как два хирурга быстро спустились на улицу, чтобы поприветствовать гостя.

Владимир Николаевич пожал им обоим руки.

— Не слишком часто мы вас эксплуатируем? — спросил Рыков. — А то зачем ездить, я вам могу хоть сейчас стол в ординаторской поставить. Будете у нас на ставке.

Дед рассмеялся.

— Стар я на ставку штаны просиживать. Да и зачем вам постоянный консультант? Совсем расслабитесь, думать перестанете.

— Тоже верно, — вздохнул Николай Иванович.

Они поднялись в кабинет, заняли свои обычные места. Дед с улыбкой посмотрел на них, сидящих на диване, и сказал:

— В прошлый раз Виктор Сергеевич докладывал, теперь надеюсь начальника отделения послушать.

— Жаль, что мы так и не услышали начальника транспортного цеха, — бурча себе под нос, встал с дивана Рыков и добавил громкости. — Вам, Владимир Николаевич, мой старший ординатор основные факты рассказал вчера. Добавить могу только, что клинический анализ крови вчерашний — с ухудшением. Ночь спала беспокойно. Лежать без особой боли может, только если нога на шине Белера. Антибиотик сегодня пора менять, потому что все мимо кассы — но, так как нет толком диагноза, то сложно понять, на какой. Сразу долбить «Тиенамом» тоже не хотелось бы.

Дед выслушал этот монолог, встал, повесил пиджак на спинку кресла, жестом показал, что хочет халат. Потом они вышли в отделение.

Женская палата была вторая по счету. Начальник пошел вперед, дед за ним, замыкал эту маленькую колонну Виктор. Когда они проходили мимо первой палаты, оттуда донесся сдавленный крик, потом что-то ударило в дверь изнутри.

Рыков остановился, резко открыл дверь и заглянул. Крик повторился, на этот раз громче. Дед заинтересованно подошел поближе, посмотрел в проем из-за спины начальника. На кровати у окна лежал пациент с забинтованными руками, одна из рук была дополнительно прификсирована к кровати поясом от байкового халата. Под дверью валялось яблоко.

— Прошу прощенья, Владимир Николаевич, — извинился Рыков. — У нас тут ожоговый пациент. Пенсионер. Все как обычно. Обгорают по пьяни, попадают к нам, а через пару дней у них «белочка». И начинаются визиты психиатра — капают ему что-то, колют, а они ни в какую. Этот второй день в дверь кидает все, что в руки попадается.

— Сибазоните алкоголика? — спросил дед. — А зачем?

— Ну чтоб переломался. Его ж лечить невозможно, — ответил Виктор из-за спины. — Ни капельницу поставить, ни перевязку сделать. Он то цветы с одеяла собирает, то бочку в углу палаты закапывает.

Дед обернулся и сказал:

— Вам что нужно — ожоги вылечить или алкоголизм?

— Ответ как бы сам собой напрашивается, Владимир Николаевич, — сказал Рыков.

— Ну и дайте ему коньячку. Что вас — всему учить? «Белочку» сразу купируете. Он еще вам за рюмку и перевязаться поможет. А то устроили мужику гестапо. Мало ли что он там в своих галлюцинациях видит. Я же знаю, у вас обязательно где-нибудь в шкафу стоит бутылка про запас. И не одна.

— Все-то вы знаете, — усмехнулся Рыков.

— Конечно. Думаешь, мне водку не приносили? Если бы я все это выпил — вряд ли бы мы сейчас разговаривали.

Николай Иванович машинально прикоснулся к проекции своей печени, вздохнул и сказал:

— Примем к сведению. И даже попробуем. Сегодня.

Он закрыл дверь в палату и жестом предложил Владимиру Николаевичу пройти в следующую. Когда они вошли, Оля отложила в сторону книгу, которую читала, положила руки поверх одеяла, поздоровалась. О предстоящем осмотре она была предупреждена.

Владимир Николаевич остановился в дверях, поздоровался и посмотрел на Лыкову. Оля немного смутилась этого взгляда, но дед смотрел долго, не отрывая взгляда от лица.

Спустя минуту он словно очнулся и подошел поближе.

— И давно ты такая бледненькая? — спросил он ее по-отечески.

— Да не очень, — тоненьким слабым голосом ответила Оля. — Мне на службе подружки на узле связи сказали с месяц назад. И как раз тогда у меня левое колено заболело.

— Колено? — одновременно спросили Рыков и Владимир Николаевич. Дед перевел взгляд на начальника:

— Ты первый раз про колено услышал?

Тот молча кивнул, сжав зубы. Это было очень неожиданно — на третий день так проколоться с анамнезом перед консультантом. Виктор тоже услышал от Оли про больное колено впервые.

Дед подвинул к кровати стульчик, присел рядом.

— Хромаешь давно?

— Ну вот месяц и хромаю. Все больше и больше.

Владимир Николаевич откинул с больной ноги одеяло, посмотрел, не прикасаясь.

— Видите? — обратился он к хирургам, стоящим рядом. — Нога слегка отведена и повернута кнаружи. Очень важный момент. Тебе так легче, дочка?

Оля кивнула.

— Попробуй ногу поровней положить.

Лыкова попробовала и вскрикнула от боли. Нога тут же вернулась в прежнее положение. Дед повернулся к коллегам и поднял вверх указательный палец правой руки.

— А спина у тебя не болит? — задал он следующий вопрос, когда убедился, что Рыков и Виктор его знак заметили (но не факт, что поняли).

— Поясница, — кивнула Оля. — Так и хочется под нее подушку положить.

— Патологический лордоз, — дед произнес это медленно и отчетливо, фиксируя внимание врачей. — А если попробовать согнуть ногу сильней, то он исчезнет. Но мы не будем пробовать, потому что… Смотрите.

Он откинул одеяло полностью и показал на разницу в окружности бедер. Левое, действительно, было слегка атрофично.

— Уверяю вас, что если сейчас ее поставить, то мы увидим, что слева ягодичная складка стала гораздо меньше. Пациентка щадит ногу уже месяц. Ходить приходится много? — задал он вопрос Оле.

— Да не очень, — ответила Лыкова. — Со службы и на службу — автобус. Остальное все в пределах военного городка.

— Спорт? Дальние походы?

— Я вообще не любитель, — сказала Оля. — Только если в части какие-то нормативы сдаем, но они не сложные. Последний раз далеко ходила, когда свидание дали с мужем, там от автобуса до колонии четыре километра в одну сторону через сопочку. Но это три месяца назад было, тогда ничего еще не болело.

— А свидания подолгу?

— В тот раз сутки было. В специально отведенном домике на территории.

— Сидеть ему долго еще?

— Чуть больше половины. Четыре года и семь месяцев, — она вздохнула и опустила глаза.

Дед внимательно выслушал, потом встал у кровати, наклонился, взял своими сильными не по возрасту руками ногу ниже колена, сделал несколько легких движений, не вынимая ее из шины — вращал, разгибал, постукивал. Несколько раз Виктор с Рыковым услышали какие-то странные фамилии, угадав в них названия симптомов. По окончании осмотра он аккуратно накрыл ее одеялом, улыбнулся и погладил ее по голове.

— Все хорошо будет, — он махнул рукой на докторов. — Я уверен, они справятся.

Оля тихо сказала «Спасибо» и взяла в руки книгу. Консилиум врачей вышел в коридор и направился в ординаторскую.

Дед, ничего не говоря, поднял со стола снимки, посмотрел на негатоскопе, после чего повернулся к дивану и спросил:

— Помните, что я обещал?

— Если мы ничего не добавим к тому, что и так было известно до сегодняшнего дня, то вы к нам больше не придете, — повторил Рыков.

— И как вы решили поступить с этим условием?

— Нога у нее лежит в вынужденном положении. Ротирована кнаружи. Где-то в области тазобедренного сустава гнойник. Но при чем тут колено? — Виктор развел руками. — И на что указывает боль в пояснице?

— Почти все заболевания тазобедренного сустава начинаются с боли в колене. Вот такой финт делает наш организм. Знаешь, сколько пациентов с некрозом головки бедренной кости годами лечат артрозы коленных суставов? Каждый второй. Ну, а боль в пояснице — она указывает на то, что пациентка переразгибает спину, чтобы снять напряжение, — констатировал дед. — Ей делали УЗИ вертельной сумки — вы думали, что гнойник там. Этого мало. А вот то, что она к мужу ходила последние пару лет, в том числе три месяца назад, и целый день с ним в колонии провела — вот это поважней всех ваших рентгенов будет.

Рыков оперся на подлокотник дивана и прикрыл глаза рукой.

— Не прячься, Николай Иванович, — дед усмехнулся. — Но в пассив себе запишешь. И ты тоже, — он сурово посмотрел на Виктора. — Доложите ведущему, что у пациентки Лыковой туберкулез тазобедренного сустава. В округ ее надо переводить, наша фтизиатрия не вывезет, хотя проконсультироваться у них можно насчет подтверждения диагноза и антибиотиков. И попутно еще очаги поискать. Повнимательнее.

— Колония! — хлопнул себя по лбу Рыков. — Ну как так…

Дед встал, Виктор подскочил с дивана и помог ему снять халат.

— Хорошо, что с ходу не прооперировали. Плохо, что не додумали до конца. Если есть возможность — в колонию сообщите. Пусть мужа обследуют, а то он до освобождения может и не дожить.

Рыков слушал, как загипнотизированный. Он уже мысленно расписался в приказе с выговором за просмотренный туберкулез. Дед похлопал его по плечу, кивнул внуку и вышел. Через пару минут за окном заревел движок «Жигуленка», свистнули колеса.

— Ты ему вчера про колонию говорил? — посмотрел на Виктора Рыков.

— Говорил.

Начальник подошел к окну, вытащил между рам пепельницу, закурил. Виктор подошел, встал сбоку так, чтобы дым не попадал на него и сказал:

— Я понял, почему он так долго на нее смотрел, когда в палату вошел. У нее же типичное лицо тяжелобольного человека, лицо туберкулезника. Она просто красилась, словно сумасшедшая, после того, как ей подружки сказали, что она выглядит не очень. А я вчера ей приказал, чтоб с утра никакой косметики. И сразу все проступило.

— Надо на женской палате объявление повесить. О запрете косметики в принципе, — сурово сказал Рыков. — Они нам всю клинику стирают своим модельным видом.

Виктор улыбнулся, понимая, что бороться с этим практически невозможно. Женщины всегда будут стараться выглядеть лучше, чем они есть на самом деле. Но в словах Рыкова была здравая мысль — только приказывать надо было не пациенткам, а им самим. Смотреть более внимательно, заставлять смывать румяна, тональный крем и прочие штуки, с помощью которых можно запросто обмануть самого внимательного врача.

В ста метрах от отделения грохнули ворота на КПП — дед выехал за территорию. Рыков раздавил окурок в пепельнице и сел за стол. Надо было записать данные сегодняшнего осмотра в историю болезни.

— Представляешь, Виктор Сергеевич, — внезапно сказал он, — мне стыдно это все писать и свою подпись ставить. Как будто я сам все понял. Нечестно как-то.

— По-другому не получится, — стоя у окна, ответил Виктор. — Он же здесь был неофициально.

Рыков согласно покачал головой, потом взял ручку и написал в истории болезни заголовок «Обход с начальником отделения»…

5

— Да, да, понял… — начальник кривил рот, чтобы дым от сигареты не попадал ему в глаза, но вынимать ее не хотел. Он, как Цезарь, выполнял несколько дел одновременно — курил, говорил по телефону и проходил очередной уровень «Зумы». Стреляющая шарами лягушка покорила в тот год умы и сердца миллионов фанатов — и Рыков не стал исключением. Он около месяца рвался к финишу игры — а недавно был неприятно удивлен, открыв еще три секретных уровня, отбросившие его от окончания этой безумной гонки на неопределенное количество времени. — Мы придем, да… Сколько у нас времени есть? Вообще замечательно. Отвалите уже, господи.

Последнюю фразу он сказал, выключив телефон. Глаза метались по экрану в поисках подходящего цвета, пальцы мелькали на кнопках мыши. Платонов смотрел на то, как тлеет, провисая, его сигарета.

Пепел упал одновременно с проигрышем. Шары с грохотом, набирая скорость, умчались в черную дыру; Рыков, матерясь в голос, подскочил и принялся сдувать пепел с операционного костюма.

— Николай Иванович, совсем вы себя не бережете, — с трудом сдерживая смех, прокомментировал Виктор. — Могло ведь и в другое место упасть.

— Могло, — не поднимая головы, ответил Рыков. — Но не упало же.

Он затушил окурок в пепельнице на подоконнике и внезапно спросил:

— А почему я вместо тебя в кардиологию ходил, чтобы какую-то хрень им там написать про ангиосепсис? У меня что, старшие ординаторы кончились?

Платонов не ожидал вопроса, отвернулся на секунду, потом объяснил:

— Я туда больше не ходок. Возможно, временно, хотя…

— Елену Ивановну не потянул?

Вопрос был прямой, в лоб. У них друг от друга секретов не было.

— Можно сказать и так, — Платонов встал, подошел поближе. — Это все академия, будь она трижды проклята. Напился, проболтался. Выводы просты и очевидны.

Рыков ухмыльнулся.

— Слушай, я тебя на десять с лишним лет старше — но даже я бы не потянул. Ни в каком виде, — он наклонился поближе к Платонову. — Это был лишь вопрос времени. Причем уверен — Мазур и сама это понимала. Просто случай хороший представился. И она им воспользовалась.

Виктор вспомнил, как собирал свои немногочисленные вещи в квартире Елены и как вдруг, выйдя от нее с чемоданом, ощутил какую-то легкость и завершенность этого мероприятия. В такси он садился с чувством, словно сейчас поедет как минимум в аэропорт, откуда начнется длинное и увлекательное путешествие в новую жизнь.

— В общем, как бы то ни было — увольте пока меня от визитов туда, — попросил Платонов. — Может, через пару месяцев…

— Через один, — пресек попытку бунта Рыков. — Даю месяц. Потом уж извини, мы на работу не дружить ходим и не в любовь играть.

Платонов понуро кивнул.

— Да, есть, так точно, — сухо ответил он. — А куда мы сейчас пойдем?

— В реанимацию, — сказал Рыков. — И поверь — тебе это будет как минимум интересно.

— Почему?

— Увидишь.

— Медсестра нам нужна?

— Если честно, понятия не имею. На месте разберемся.

Дошли они быстро, Рыков успел выкурить на ходу еще одну сигарету.

В реанимации был какой-то аншлаг. Все четыре койки заняты; рентгенлаборант толкал перед собой через коридор передвижную установку; травматологи толклись у окна, разглядывая снимки; в дверь реанимационного зала было видно, что у кого-то на дальней кровати, отгороженной ширмой, берут кровь.

Платонов зашел следом за Рыковым, не претендуя быть первым номером. Подполковник Медведев, начальник реанимации, вышел к ним навстречу.

— Принимайте в свое хозяйство, — он махнул рукой в сторону той самой дальней койки. — Электротравма. В сознании, можете поговорить. Повязок нет, все видно замечательно. Задача наша простая — определиться с уровнями ампутации. С тактикой на ближайшие несколько часов.

— Заинтриговал, Палыч, — Рыков приподнял брови.

— У нас отделение такое, — без каких-либо эмоций ответил Медведев. — От нас вопросы, от вас — ответы. Хотя почему-то чаще бывает наоборот.

Николай Иванович оглянулся на Платонова, сделал движение головой, приглашая за собой. Виктор достал из кармана шапочку, надел. Они вошли, здороваясь на ходу с анестезистками, снующими между пациентами и полками с медикаментами. От дальней кровати отошла лаборантка с пробирками, кивнула хирургам.

За ширмой не было видно пациента целиком; только приблизившись к кровати, Рыков с Платоновым смогли разглядеть, кто там лежит. Это был молодой парень с испуганным взглядом — и он постоянно хотел посмотреть на свои руки.

А посмотреть там было на что.

Раздутые, как барабан, с лоснящейся белой кожей, предплечья. Одинаковые, словно отражения в зеркале. Ближе к кистям кожа из белой становилась серой, словно на руки надеты перчатки. Правая кисть будто выломана сбоку в суставе, в свете потолочных ламп поблескивала суставная поверхность лучевой кости. Пальцы были совсем черными, даже ближе к багрово-фиолетовому; все суставы пальцев, за исключением мизинца, был раскрыты словно консервным ножом. Это напомнило Платонову руку киборга из второго «Терминатора», только вместо суставных головок в фильме были шарниры.

Рыков остановился справа от пациента, Платонов обошел и посмотрел, что с левой рукой. Там было чуть лучше с суставами, но по передней поверхности предплечья в глаза сразу бросался обугленный участок размером с детскую ладонь.

Парень посмотрел сначала на Рыкова, потом на Платонова. Взгляд, испуганный и просящий, говорил о многом. Их об этом всегда умоляли люди с подобными травмами — но, к сожалению, законы физики таковы, что прохождение электрического тока через тело человека часто оставляет после себя вот такие разрушения. И сделать уже ничего нельзя.

— Сколько времени прошло? — спросил Рыков.

— Я не помню, — хрипло ответил парень.

— Два часа, — сказала за него анестезистка, подошедшая, чтобы сделать инъекцию. — Доставили сорок минут назад, сделали снимки, их травматологи разглядывают.

«Вот для чего тут передвижной рентгенаппарат», — понял Виктор.

— Двумя руками взялся?

— Я не помню, — тот же шепот в ответ.

— Руки болят? Ты их чувствуешь вообще?

В ответ пациент поднял руки над кроватью, покрутил ими в локтевых суставах, но ничего более добиться от рук он не смог.

— Вы же не отрежете, нет? — просящим взглядом уставился он на Рыкова. Тот хотел что-то ответить, но промолчал. Спустя несколько секунд он указал Платонову на дверь:

— Пойдем поговорим со всеми сопричастными.

Они вышли, оставив мальчишку на кровати наедине с медсестрой, что работала с подключичным катетером, устанавливая капельницу. Платонов просто физически ощущал взгляд, которым парень прожигал им спины.

В кабинете у Медведева собрались к этому времени все, кто был нужен — сам начальник реанимации, Манохин со своим ординатором и Рыков с Платоновым. Ведущий хирург не спешил с визитом, но мог прийти в любую минуту.

— Итак, что мы имеем, — начал Медведев. — Электротравма три часа назад. Термические ожоги обеих верхних конечностей, открытые переломовывихи правого лучезапястного сустава и почти всех суставов пальцев правой кисти.

— Слева повеселей, — подал голос Рыков. Манохин молча кивнул, держа в руках снимки.

— Согласен, — кивнул Медведев. — Я, собственно, не веду речь об уровне ампутаций. Я пока в целом. Что касается его общего статуса — могу сказать, что парень в рубашке родился, потому что мотор не пострадал особо, фибрилляция если и была, то он из нее выскочил самостоятельно. На ЭКГ есть незначительная экстрасистолия — до тридцати или сорока в сутки. Я ее всерьез не рассматриваю. Мазур потом придет перед операцией, благословит.

— Отсюда ты хрен сбежишь, — шепнул Рыков, услышав фамилию Мазур. — Этого в нашем договоре не было.

Тем временем Манохин развернулся к окну, показал всем снимки правой кисти.

— Тут вопрос ясен — проксимальная треть предплечья.

— А как же приказ по калечащим операциям? Оставлять максимально возможный сегмент? — подал голос Рыков. — Я за дистальную треть. В крайнем случае интраоперационно определимся. Но не больше средней трети.

Манохин насупился.

— Ведущий нас рассудит.

— Лично для меня, — добавил Медведев, — это решающей роли не играет. Что так сорок минут, что эдак. А вот левая рука? Есть по ней мысли?

Платонов молча встал, снова вышел в зал и вернулся к пациенту. Тот впал в какую-то медикаментозную дрему, глаза были прикрыты, он ровно дышал и ни на что не реагировал. Виктор присел на корточки рядом с кроватью, аккуратно прикоснулся к серой толстой руке. Приподнял, осмотрел со всех сторон, взял шарик со спиртом, прошелся по всем поверхностям в поисках хоть какой-то чувствительности. И увидел то, ради чего пришел.

Его возвращения ждали. Он сел на место, помолчал немного и сказал:

— Левую руку я бы оставил.

Рыков сделал вид, что ослышался, наклонил к Платонову голову поближе и переспросил:

— Что бы ты сделал?

— Повторяю. Левую руку я бы оставил. Там видно, что лучевая сторона жива. Хорошо видно. По крайней мере, мне. Пальцы не выломаны, сустав тоже. Фасциотомию сделаем, давление уменьшим. Посмотрим, как поведет себя ожоговый струп. Своя рука лучше, чем протез — тем более, что один у него точно будет.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Каждый присутствующий думал над словами Платонова, прокручивал варианты, вспоминал случаи из практики. И в этот момент открылась дверь, и вошли ведущий хирург полковник Кравцов, а следом за ним — Мазур.

Кравцов пропустил Елену к дивану, Манохин подвинулся, и в итоге Мазур оказалась между ним и Платоновым. Виктор почувствовал, как она изо всех сил старается поджать ногу, чтобы не прикасаться к нему. Сам ведущий опустился за стол напротив входа, куда обычно сажают самых привилегированных гостей вроде начмеда или командира. Он достал из кармана халата пачку сигарет, из листа бумаги свернул пепельницу — эдакий кулечек, в каких бабушки на базарах семечки продают, закурил, оглядел всех и сказал:

— Коротко доложите. По существу.

Медведев поднялся и сказал:

— Сегодня около тринадцати тридцати из камеры временного содержания при военно-следственном комитете совершил побег сержант Михаил Терентьев. Он сумел выбраться из зарешеченного окна, но не удержался на карнизе и упал на расположенную внизу трансформаторную будку, во время падения машинально ухватившись за высоковольтный кабель обеими руками. Был отброшен ударом тока на пятнадцать метров, но по чистой случайности упал на свернутый во дворе брезент и других повреждений больше не получил. Вызванная «скорая помощь» доставила его к нам не очень быстро, но вполне себе в приемлемые сроки. Проведена рентгендиагностика, взяты анализы, установлен подключичный катетер, начата интенсивная терапия. Консультирован всеми специалистами, в настоящий момент требуется предоперационный осмотр начальника кардиологического отделения.

Платонов скосил взгляд на Мазур, но вдруг понял, что в этом докладе была какая-то странность…

— Терентьев? — шепнул он Рыкову.

— А я говорил — тебе будет интересно, — ответил тот.

«Бог шельму метит», — покачал головой Виктор. Это тот самый сержант, что сломал челюсть Липатову и был увезен из госпиталя сначала в комендатуру, а потом в другое ведомство. Судя по всему, Терентьев насмотрелся сериалов и решил рвануть в бега — за причиненные увечья ему грозил реальный срок. И вот как обернулось…

Тем временем Елена попросила историю болезни, что-то там посмотрела, после чего вышла в реанимационный зал. На диване стало посвободнее, Платонов вытянул ноги и приготовился выслушать решение Кравцова. Но прежде надо было дать слово Рыкову и Манохину. Каждый из них сказал, что думал; Николай Иванович принял сторону Платонова в отношении левой руки.

Кравцов послюнявил кончик сигареты, потушив ее, бросил в свой кулечек, смял его, положив на стол. Потом сделал жест обеими руками, будто поднимал всех с дивана. Доктора встали и прошли с ним к пациенту. Возле кровати они выстроились полукругом, ведущий подошел поближе, взглянул на руки Терентьева, потом на протянутые Манохиным снимки. Платонов же смотрел то на лицо пациента, то на разглядывающую чуть в стороне ЭКГ Мазур. Елена пришла в реанимацию в форме, поверх был накинут халат, натянувшийся маленькими полочками погон на плечах. Ему казалось, она чувствует, как он на нее смотрит, поэтому старалась стоять максимально выгодно, немного полубоком, откинув волосы за ухо.

— Я думаю, имеет смысл согласиться с позицией наших комбустиологов. Правую руку убирать в средней трети предплечья, левую пока оставить. Мнение Платонова по ней поддерживаю, — подытожил Кравцов. — Записать как обход с ведущим хирургом, операцию выполнить немедленно. Взять согласие, известить родственников.

Манохин что-то пробубнил себе под нос, но вслух высказываться не стал. Он отправился на выход, уводя своего ординатора. Больше ему здесь делать было нечего.

— Ишь, недоволен, — проводил его взглядом Рыков. — Руки отрезать мы и сами умеем. Пойду узнаю, что там по сердечку.

Он подошел к Мазур, что-то спросил. Та в ответ показала несколько мест на ЭКГ, что показались ей сомнительными, потом на мгновенье оглянулась на Платонова и, недовольная этой своей слабостью, окончательно повернулась к нему спиной. Чтобы не раздражать Елену, Виктор вернулся в кабинет. Следом зашел Рыков.

— Родственников извещать, думаю, не придется, — проинформировал начальник. — Когда этого боксера забрали, его отец примчался откуда-то из Сибири. Гостиницу тут снял, пытался адвоката найти. Ему уже сказали в военно-следственном комитете, я уверен.

— Противопоказаний по сердцу нет? — уточнил Платонов.

— А если б были? — усмехнулся Рыков. — Ты бы отложил операцию?

Виктор пожал плечами.

— А кто согласие подписывать будет?

— Отец, — Рыков пошарил по карманам, нашел сигареты. — Хитро Кравцов с этими кулечками придумал. Курит везде. Я у нас за диваном пару таких бумажных пепельниц как-то нашел после обходов. Покурит и прячет их по углам.

— Странная привычка, — Платонов думал о предстоящей операции, но пытался поддержать разговор.

— У него это, говорят, еще с Афганистана. Ему в операционной санитарки такую штуку придумали, чтоб он пепельницу не искал. Курил между операциями. Ты у него в кабинете был?

— Конечно.

— Обрати внимание — пепельниц там нет. Он свои кулечки на рефлексах крутит.

Возле входных дверей в реанимацию возник какой-то шум — сквозь медсестру пытался прорваться взъерошенный седоватый мужчина в мятом костюме.

— Пропустите, у меня сын здесь! — объяснял он свои права, а потом увидел в глубине отделения врачей, махнул им рукой и крикнул:

— Что с моим сыном? Терентьев Михаил, я знаю, что он здесь!

— Пропустите к нам, — скомандовал Рыков. Медсестра нехотя отошла в сторону, мужчина быстрым шагом пересек коридор, но у входа в реанимационный зал задержался, чтобы бросить внутрь быстрый взгляд, да так и замер там.

— Надо ему чего-то накапать, — сказал Николай Иванович, не обращаясь конкретно ни к кому.

— Что накапать? — поднял голову от истории болезни Медведев. — Это реанимация, а не детский сад. Тут даже в таблетках почти ничего нет. Ишь, накапать, — буркнул он себе под нос, завершая монолог. — Если что, по щекам похлопаем, кислород дадим.

— Логично, — кивнул Рыков, подошел к отцу Терентьева и, взяв его за руку, привел в кабинет. — Давайте пока здесь обсудим, у вас еще будет время с сыном пообщаться. Вас как зовут?

— Петр Афанасьевич, — мужчина представился. Он все время порывался оглянуться на двери зала, но Рыков не выпускал его руки и медленно подводил к дивану.

— Присядьте. Сын ваш жив, умирать пока не собирается, но нам надо решить с вами очень важные вопросы.

Терентьев-старший сел, сложил руки на коленях и приготовился слушать. Когда ему озвучили диагноз и вероятное развитие событий на ближайшие несколько часов, он как-то неожиданно сгорбился, ссутулился, пригладил седые волосы рукой, потом поднял умоляющий взгляд на Рыкова и спросил:

— Это окончательное решение? Он будет инвалидом?

Николай Иванович, глядя ему в глаза, молча кивнул.

— Надо же что-то подписать, — сказал Петр Афанасьевич. — Давайте, я подпишу…

Рыков взял протянутый Медведевым лист согласия на операцию, быстро внес туда ее название «Ампутация правого предплечья на уровне средней трети под общей анестезией» и протянул отцу Терентьева.

— Просто впишите свои данные вот в эти строчки… — Рыков показал, куда. Петр Афанасьевич обреченно подсел к столу, взял ручку и медленно и аккуратно написал то, что от него требовалось, поставив внизу небольшую незамысловатую подпись.

— Я могу с ним поговорить? — спросил он, закончив эту процедуру.

— В настоящий момент он находится не совсем в подходящем для беседы состоянии, — ответил Медведев. — Мы его немного заседатировали, потому что руки свои он видел, к сожалению. И неизбежность происходящего осознает. Но подойти к нему не запрещается. Вот халат, — он достал из шкафа одноразовую голубую накидку, — стульчик там поставим рядом. Но недолго, пожалуйста, начинается предоперационная подготовка.

Петр Афанасьевич кивнул, накинул халат и вошел в зал. Рыков и Платонов встали в дверях. Санитарка поставила ему табуреточку, он опустился на нее, а потом увидел руки сына. Несколько секунд он рассматривал их широко распахнутыми глазами, и у Рыкова возникла мысль о том, что они только что увидели самое начало инфаркта, но потом отец выдохнул, задышал ровнее, медленно прикоснулся к левой руке сына и погладил ее немного выше отека.

— Не могу на это смотреть, — сказал Рыков, отворачиваясь. –Ненавижу калечащие операции.

— А кто ж их любит, — угрюмо ответил на это замечание Платонов. — Помните офицера с отморожениями, которому мы из двадцати пальцев восемнадцать убрали? Одномоментно причем. Я ж помню — зашли в операционную, руки разложили на столики в разные стороны, присели и начали пилить и строгать. Вы ему на правой руке сохранили первый и второй пальцы, он хоть штаны в туалете снимает сам…

— Помню, конечно, — стоя спиной к залу, ответил Рыков. — На ногах тоже все тогда убрали. Стоит признать, Виктор Сергеевич, что за все годы службы я не видел ни одного человека с ожогами или отморожениями по какой-то серьезной причине…. Ну, например, в карауле стоял. Или людей из пожара вытаскивал. Только по дури. Только по глупости. И почти всегда по пьяни.

— Давайте операционников известим, — прервал эту философию Платонов. — Я думаю, через час возьмем на стол.

Рыков посмотрел куда-то в пол, потом вынул пачку сигарет и молча пошел на улицу.

— То есть я буду звонить, — кивнул сам себе Виктор. — Ну тогда я сам и сделаю все.

…Через пару часов с небольшим все было закончено. Ломать не строить — тут этот девиз подходил просто идеально. Правую руку убрали, положили в таз, завернув в полотенце. На левой сделали три послабляющих разреза — благодарные освобожденные мышцы тут же выбухли в них, как красное тесто.

— Руку никуда не деваем, — уточнил Платонов. — Упаковать для судебников. После операции опишу макропрепарат, и отнесете в лабораторию. Лично передадите, — объяснил он операционной санитарке. — Я помню, как вы в прошлом году ампутированную ногу в окровавленной простыне к стене прислонили у входной двери нашей патанатомии, потому что вам вовремя не открыли. А если бы ее собаки съели — как бы мы потом доказали, что она вообще была?

— Да что ж вы мне тот случай все время вспоминаете? — сокрушалась санитарка. — Холодно тогда было, зима, я в одном халате выскочила. Не повторится больше, тыщу раз уж сказала.

— Сколько надо будет, столько и вспомню, — Виктор самостоятельно накладывал повязку на левую руку и временами оглядывался на собеседницу. — Вы мне передачки носить не станете.

Санитарка вздохнула, взяла руку в полотенце, вышла с ней в предоперационную. Там стоял готовый бикс для транспортировки — оставалось только положить туда направление и описание. Платонов услышал, как она нарочито громко щелкает застежками и что-то бубнит себе под нос, посмотрел на Рыкова, стоящего напротив, и улыбнулся под маской.

Когда они сняли стерильные халаты и вышли из операционной, Петр Афанасьевич ждал их у дверей ординаторской. Увидев их, он молча встал, глядя на врачей с надеждой.

— Все сделали, — коротко сказал Рыков, доставая из заднего кармана ключ. — Ничего сверх того, о чем говорили.

Он открыл дверь, жестом предложил отцу зайти, в кабинете указал на диван.

— Сегодня его заберут в реанимацию, где он пробудет, я думаю, еще пару дней, — открыв окно, повернулся к Петру Афанасьевичу начальник. — Надо подстраховаться — все-таки, кроме ожога кистей, он еще получил общую электротравму. Понаблюдаем.

Петр Афанасьевич кивал чуть ли не каждому слову Рыкова, словно в них была какая-то стихотворная размерность.

— Лечить вашего сына в дальнейшем будет капитан Платонов, — Николай Иванович указал на Виктора. — Не смотрите, что молодой. Операцию выполнял именно он. И идея сохранить левую руку принадлежит тоже ему.

Терентьев встал с дивана и подошел к Виктору.

— Спасибо вам, — он пожал доктору руку, хотя тот даже не успел ее поднять навстречу. — Спасибо.

Платонов молча кивнул и немного отстранился — он не любил бесед на таком близком расстоянии.

— Когда я смогу с ним поговорить?

— Завтра, — Платонов хотел освободить свою руку, но Петр Афанасьевич не понимал этого и продолжал сжимать пальцы Виктора. — Пусть отдохнет после операции. В реанимацию вас пропустят, мы договоримся.

Наконец, ему удалось вырвать сжатую ладонь, и он отступил еще на шаг, после чего сел за свой стол, закрывшись от Терентьева экраном ноутбука хотя бы частично.

Петр Афанасьевич вздохнул, потом вынул из кармана мятый листочек бумаги и положил рядом с Платоновым.

— Это мой телефон… Если что. Завтра я приду, конечно.

Он помолчал, сделал пару шагов к двери, но потом снова повернулся и спросил куда-то в стену:

— А что теперь будет с его делом? Ну, за ту драку.

Рыков поднес ко рту сигарету, остановился на секунду, но все-таки щёлкнул зажигалкой, затянулся и только потом ответил:

— Отсутствие руки не позволяет служить в армии. А вот сидеть в тюрьме… Драка, потом побег. Сейчас будет, как в «Джентльменах удачи»: «За побег еще три припаяют».

Петр Афанасьевич, невесело усмехнулся, а потом вдруг спросил:

— Может, вам денег дать? У меня есть. Немного, но есть. Вы ж его все-таки…

— Что мы?! — швырнув в окно едва начатую сигарету, вдруг взвился Рыков. — Мы ему руку нахрен отрезали! Какие деньги? Кому? За что?

— Я не знаю, — отступил на шаг Терентьев. — Я подумал, что вы…

— Завтра приходите, — отрезал Николай Иванович. — В реанимацию. После семнадцати ноль-ноль. Деньги у него есть, ну надо же!..

Петр Афанасьевич зачем-то поклонился — немножко совсем, после чего, пятясь, вышел и аккуратно притворил дверь.

— Да что ж за день такой сегодня? — Рыков сел с размаху в свое кресло, немного прокатившись по полу. — Ладно, ты мне лучше скажи — придумал, что с левой рукой делать будешь?

Платонов отрицательно покачал головой.

— А что ж ты тогда за нее так боролся?

— Чтобы хоть чем-то от медпункта отличаться, — ответил Виктор. — А иначе зачем мы здесь вообще?

Рыков посмотрел на Платонова, потом на часы и сказал:

— Значит, так. Я домой. Ты за старшего. Операцию запишешь, ведущему доложишь. Ну чтоб не зря ты здесь, как говорится, вообще. Пишите письма, шлите переводы.

Он на скорую руку переоделся в офицерскую форму, хлопнул дверцей шкафа и ушел. Виктор посидел немного в тишине, прислушался к своим ощущениям, потом собрался с мыслями и начал печатать ход операции.

Внизу хлопнула дверь санитарной машины. Сержанта забрали в реанимацию.

6

Дед положил перед Виктором на стол несколько учебников.

— Вот почитай про итальянскую пластику.

— Прям итальянскую? — усмехнулся Платонов. — Я только итальянское диско знаю.

— Не паясничай, — сурово сказал дед. — Плохо, что ты в ожоговом отделении работаешь, а про такое ни сном, ни духом. Итальянские врачи еще в пятнадцатом веке этим занимались, между прочим. С руки на нос лоскуты пересаживали.

Виктор, конечно, несколько грешил против истины, говоря, что не слышал о таком — конечно, слышал. Название, суть, какие-то случаи из чужой практики. Сам никогда не делал. Да и знаком был с пластикой больше по работам хирургов девятнадцатого века и позже. В эпоху Возрождения для приобретения опыта он точно не заглядывал.

Речь об этом зашла спустя десять дней после ампутации у Терентьева. К тому времени культя прекрасно зажила, а вот на левой руке начал формироваться просто огромный дефект тканей с локтевой стороны. Виктор сделал одну некрэктомию, убедился окончательно, что кисть жива и питается из бассейна лучевой артерии — но получившаяся яма недалеко от сустава не давала ему покоя.

Сам Терентьев все эти дни был, конечно же, подавлен и молчалив. Перевязки переносил молча — да, собственно, больно там особо и не было, Платонов работал на участках ожога четвертой степени совершенно свободно хоть скальпелем, хоть ножницами. И только к исходу десятого дня, после длительного химического воздействия салициловой мазью, он, наконец-то, добрался до жизнеспособных и кровоточащих участков. Сам пациент, не ожидая этого, внезапно охнул и отдернул руку.

— Мне нравится, — прокомментировал Платонов и попросил шарик со спиртом. Терентьев отреагировал на прикосновения в нескольких местах.

— Щипет, — сказал он, глядя в глаза доктора.

— Это лучшее, что я слышал за последние две недели, — ответил Виктор. — Юля, хлоргексидин с левомеколем на рану.

— А это там кость? — спросил Михаил. — Там, на дне.

И он дернулся правой рукой, чтобы указать на то, что было ему непонятно, но через мгновенье вспомнил, что указывать ему нечем, и убрал культю за спину, чтобы не видеть ее.

Медсестра мастерски наложила повязку и поместила руку на косынку. Терентьев встал, сказал: «Спасибо» и вышел в палату.

— Там действительно кость, — согласилась с ним Юля. — Хороший дефект получился.

Платонов понимал, что после очередной некрэктомии он откроет локтевую кость на большом участке, и защитить ее будет нечем. Вспомнился вопрос Рыкова: «Ну и зачем ты за нее так бился?»

— Легко спрашивать, когда у тебя две руки, — сам себе сказал Платонов, выйдя в коридор. — Когда ты сигарету можешь подкурить, стакан ко рту поднести, машиной управлять, женщину обнять.

Он уже не держал зла на сержанта за ту драку. Парень хлебнул сполна после этого, лишившись руки. Да и вторая пока под вопросом, но Виктор собрался бороться за нее до конца.

Именно поэтому он и пришел сегодня к деду — показать фотографии полученного дефекта и спросить совета. Так всплыла тема итальянской пластики.

Он с интересом прочитал историю вопроса, произнося вслух, словно пробуя на вкус, фамилии итальянских мастеров того времени — Густаво Бранка, Гаспаре Тальякоцци, Антонио Магниторо. Вместе они производили на человека из двадцать первого века впечатление небольшой, но очень продуктивной ячейки итальянской мафии, промышлявшей в пятнадцатом веке на Сицилии пересадками кожи. Однако постепенно это легкое веселое ощущение ушло, и Виктор проникся темой максимально глубоко.

Европа, пораженная сифилисом и проказой, была благодарна искусству этих хирургов, но церковь задавила полезные начинания мастеров Средневековья. Платонова удивил факт, что Тальякоцци был проклят инквизицией за свои опыты, а книги его сожжены. И все потому, что пластическая хирургия подобного рода «вмешивалась в работу Бога».

— Этот бред сплошь и рядом, — поделился Виктор с дедом впечатлением от прочитанного. — То кровь переливать — не богоугодное мероприятие. То прививки нам нельзя — бог не велит. То органы нельзя пересаживать… Сколько мусора у людей в головах.

— Ты читай, читай, — дед выслушал и указал пальцем на раскрытую книгу. — Экзамен мне сдавать не надо, но для общего развития очень помогает. Заодно сам подумай — если они в пятнадцатом веке такое делали, то почему ты в двадцать первом не сможешь?

Виктор вернулся к чтению, но где-то внутри понимал, что решение о пластике принято. Осталось только смоделировать все и обсудить с дедом несколько моментов.

Закончив чтение, он показал деду фотографии на телефоне. Нацепив очки, Владимир Николаевич, внимательно рассмотрел снимки, сделанные с нескольких ракурсов. На одном из них для масштаба Виктор положил рядом с рукой линейку.

Отложив телефон в сторону, он встал перед внуком, посмотрел на свою левую руку, согнул в локте так, чтобы ладонь смотрела вверх и прислонил к животу.

— Примерно вот так, — пояснил он свои действия.

— Выкраиваем с живота лоскут в виде перевернутой буквы «П» и пришиваем к краям раневого дефекта, — глядя на руку деда, медленно произнес Виктор.

— А потом накладываем гипсовую повязку Дезо через левое плечо, — дополнил дед. — Ну и можно еще промежуток между ножками буквы «П» максимально зашить почти до основания лоскута.

— И как долго все это будет в пришитом состоянии? — поинтересовался Виктор.

— Дней через десять берешь в неотложной хирургии кишечный зажим — он мягкий очень — и начинаешь тренировать питающую ножку лоскута. В первый день зажмешь на шестьдесят секунд, а потом будешь по минуте прибавлять ежедневно. В итоге еще через десять или пятнадцать дней, когда поймешь, что лоскут не бледнеет на зажиме, можешь его отрезать от живота и пришить свободный край.

Платонов смотрел сейчас на деда, как на волшебника, который буквально за мгновенье вылечил Терентьева.

— Культю хорошую сделали справа?

— К протезированию готов. Как с левой рукой разберемся, так в округ поедет.

— А его уголовные дела на каком этапе? — поинтересовался дед.

— Пока неизвестно, — пожал плечами Виктор. — В палате с ним живет охранник из комендатуры — правила у них такие. То есть он под конвоем постоянно. Поесть, в туалет сходить — везде вместе. Охранник только в перевязочную не заходит. Конечно, ему с такими руками в тюрьме не место — это мое мнение. Возможно, у следователя другое.

Они помолчали. Дед присел обратно в свое кресло, взял одну из книг со стола, открыл, полистал, положил обратно.

— Был как-то в моей практике случай, — неожиданно сказал он, нарушив тишину. — Лет тридцать назад. Я уже и забыл про него, а вот поди ж ты. Один солдат в травматологии ударил медсестру. Он ей знаки внимания оказывал, а она ни в какую. Напился, утащил ее в процедурную и попытался объясниться еще раз, более предметно, если можно так сказать. И когда услышал очередное «нет», ударил ее. Она закричала, кровь из носа полилась — с переломом потом обошлось, но вначале показалось, что все гораздо хуже. На крик прибежали пациенты — из тех, что не на костылях. Оттащили его. Дежурный по части вызвал наряд, быстро оформили записку об аресте. И потом мы узнали, что он из машины сбежал. А что, собственно говоря, удивительного? Бортовой ЗИЛ, он сам пьяный еще, прыгай и беги. Разгильдяи из комендатуры ему даже наручники не надели. Прошло примерно дней пять, и поступает к нам в реанимацию солдат. Доставлен с железнодорожного вокзала. Пытался влезть в товарняк на маневровых путях, не удержался, упал. Лишился обеих рук. Я прихожу с обходом — а это наш Ромео. Лежит, смотрит в потолок, не моргает. Култышки на одеяло сложил, ни с кем не разговаривает… Пострадавшая медсестра потом приходила в реанимацию со следователем — она ж заявление на него писала. Посмотрела из дверей и даже заходить не стала. Заявление на следующий день забрала.

Дед замолчал. Виктор ожидал какого-то продолжения или морали во всей этой истории, но их не было. Владимир Николаевич закинул ногу на ногу и смотрел куда-то в окно, вспоминая прошлые дни.

— А ведь Липатов, которому он челюсть сломал, все еще в госпитале, — сказал то ли деду, то ли самому себе Платонов. Дед, не поворачивая головы, кивнул. — Скажу его отцу завтра. Может, договорятся. Правда, отец у Липатова из тех, что не договариваются.

— Ты говорил, он сына ради выборов в армию отправил? — уточнил дед.

— Да, так мне командир сказал.

— Ну вот ради выборов и договорится. Это ж такой ход сильный.

Платонов подумал и пришел к выводу, что дед отчасти прав. Великодушно простить инвалида, да еще, возможно, и поучаствовать в его судьбе — чем не трюк предвыборной компании?..

На следующий день он сказал Рыкову, что готов работать с левой рукой Терентьева сразу после очищения раны — то есть примерно через неделю.

— План операции готов, — загадочно объяснил он, не собираясь пока раскрывать все карты. — Потом, примерно через три недели, можно будет отправить его в окружной госпиталь для протезирования.

— Так уж и готов? — прищурил глаза Николай Иванович. — Небось, Владимир Николаевич тебе подсказал.

— Он и на саму операцию готов прийти, чтобы проконтролировать, — утвердительно кивнул Платонов. — Петр Афанасьевич появлялся сегодня, не видели?

— У сына в палате, — проинформировал Рыков. — Он там готов сутками торчать, как Тамара тогда у Ильяса. Прогоню, так и скажи ему. Здесь не санаторий.

— У парня руки нет, ему даже поесть нормально сложно. Я не говорю про все остальное — зубы почистить, штаны снять, — возразил Виктор. — Левая рука, конечно, есть, но функционирует она на тридцать процентов в кисти, это максимум.

— И нахрена она такая нужна? — наклонив голову, скептически спросил Рыков.

— Тридцать — лучше, чем ничего, — Платонов не хотел спорить, и поэтому направился к выходу из ординаторской. Он хотел поговорить с обоими Терентьевыми насчет пластики.

Охранник стоял у окна в коридоре, о чем-то беседуя с медсестрой. Она нехотя отвечала, не оборачиваясь. Платонов посмотрел на него вопросительно, указал на дверь.

— Надоело мне там, — сказал одетый в больничное парень. — В окно он без руки точно не сбежит. А отец с ним как с пятилетним — Мишенька то, Мишенька сё, Мишенька, скушай йогурт. Я не железный, я тоже жрать хочу, а он там натащил ему жратвы вагон. На меня смотрят, как на мебель — оно и понятно, я им своей физиономией про тюрьму каждую секунду напоминаю. Позвоню сегодня, попрошу замены. А то там думают, наверное, что в госпитале, как в доме отдыха…

Платонов выслушал и принял к сведению эту информацию. Потом вошел в палату и увидел, как отец нарезает сыну яблоко и дает по кусочку прямо в рот. Михаил иногда порывался взять яблоко правой рукой — но лишь махал пустым рукавом.

— Привыкнешь, — увидев эту попытку, сказал Виктор. — Я не успокаиваю, я лишь поясняю. Мозг пока не привык, что руки нет. Потом сделают протез в окружном госпитале, и заново будешь учиться все ей брать.

— А какой протез будет? — спросил отец, отложив в сторону нож и яблоко.

— Для начала обычный имитационный, — пояснил Платонов. — А вот ножичка тут быть не должно, охраннику влетит, если офицер придет с проверкой.

— Прошу прощенья, — Петр Афанасьевич быстро сложил его и убрал в карман. — Кусать с руки ему неудобно, проще так вот, нарезать… Что такое имитационный?

— Кусок пластмассы, батя. Похож на руку от манекена, — унылым голосом ответил Михаил. — Я такое видел.

— Там хват присутствует, как минимум, — уточнил Платонов, — но не самостоятельный, а другой рукой. Зажать можно, как в клещи. Ключ, например.

— Или стакан, — усмехнулся Терентьев-младший. — Потому что кому я нужен буду на гражданке с таким вот…

Платонов присел на кровать охранника.

— Вообще-то еще можно руль держать, — возразил он. — Только на работу водителем не возьмут. Но свою водить сможешь. Был у деда моего мальчишка один, двенадцатилетний. Саша его звали…

— У деда? — спросил Петр Афанасьевич.

— Дед мой, Владимир Николаевич Озеров, тут ведущим хирургом много лет отработал, — пояснил Платонов. — И вот привезли ему мальчишку. Он на столб телеграфный залез зачем-то. И его током шарахнуло — ну, почти, как тебя, — он кивнул Михаилу. — Дед его прооперировал. Руку одну убрал точно так же, но приспособил остаток предплечья, как клешню, была раньше такая хитрая операция. Он даже ей мог ручку держать и однажды деду письмо написал с благодарностью. А на левой руке пришлось четвертый и пятый пальцы вычленить — и получилось, словно он такой родился. С тех пор прошло почти двадцать лет. У мальчишки этого семья, трое детей, он на земле работает, фермер местный, машину водит, трактор. Правда, спустя лет десять он себе на нормальный протез скопил — клешню убрали, протез наладили. К деду иногда в гости приходит, овощи с полей привозит, молоко. Всю жизнь ему благодарен. И мыслей о стакане у него никогда не возникало.

Михаил с отцом внимательно слушали Виктора. Петр Афанасьевич временами бросал взгляды на пустой правый рукав; Платонов видел это и старался говорить, как можно убедительнее.

— И раз уж речь зашла про Владимира Николаевича, то я сегодня пришел поговорить с вами об операции, которая должна будет частично восстановить левую руку. Подсказал мне ее дед, и он сам готов прийти поприсутствовать в операционной. Лично, так сказать, проконтролировать.

— Может, он сам и сделает? — спросил Михаил.

— Ты думаешь, мы только отрезать умеем? Ему уже восемьдесят шесть лет. Радоваться надо, что он такую операцию предложил — а уж исполнить ее мы в состоянии.

И он изложил вкратце суть итальянской пластики — снял с Терентьева майку, показал примерно то место, откуда выкроит лоскут.

— Конечно, в гипсе походить придется почти три недели, — покачал головой Платонов. — Но это единственное неудобство во всем задуманном.

— И когда вы все это… планируете? — уточнил Петр Афанасьевич.

— Неделя. Максимум десять дней — и рана будет готова к пластике. Раньше — нагноится и отвалится, позже — начнет эпителий с краев внутрь заползать, уменьшит полезную площадь. Если операция на воскресенье выпадет — не страшно, значит, в воскресенье и сделаем. Ожоговые раны такие — они про календарь не знают.

Платонов встал с кровати, сделал несколько шагов к двери, но остановился и обернулся.

— И вот еще что… Липатов… Тот, которому ты челюсть сломал, — он смотрел на Михаила. — Он до сих пор в стоматологическом отделении лежит. Его еще будут на страховку представлять, так что время есть.

— Есть время на что? — сквозь зубы спросил Михаил.

— На то, чтобы попробовать с ним договориться, — пояснил Виктор. — Ведь как-то не по-человечески выходит… Слишком много всего на тебя свалилось, чтоб еще и срок получить.

— Не буду я с ним договариваться, — буркнул Терентьев, но Петр Афанасьевич внезапно подошел к Платонову и сказал:

— Давайте не здесь.

Они вышли в коридор. Терентьев-старший посмотрел по сторонам, помедлил немного и сказал:

— Понимаете, следователь меня предупреждал — с Липатовым прямых контактов не иметь. Потому что… В общем, мне показалось, что следователь не то чтобы на моей стороне, но зла не желает. Он сказал мне, что Липатов может любой мой визит расценить как давление, и написать еще одно заявление. На этот раз — на меня. Мне, конечно, ничего за это не будет, но они могут запретить находиться с сыном… Я бы этого очень не хотел, вы же понимаете.

— И что вы предлагаете?

Петр Афанасьевич помялся немного, а потом ответил:

— А не могли бы вы… сами…

— Поговорить с Липатовым?

Терентьев-старший кивнул и посмотрел куда-то в пол. И тут Платонов по-настоящему разозлился.

— Да вы знаете, что из-за этой драки мне неполное служебное соответствие влепили, денег лишили и рапорт в Академию порвали? — вспылил он. — И вы мне предлагаете за сына вашего сейчас вступиться, как за родственника?

Петр Афанасьевич попытался дотронуться до руки Платонова, словно это могло уменьшить звук, но Виктор отмахнулся от него:

— Мне хватает того, что я его лечу, — поставил он точку в разговоре. — Нашли, блин, переговорщика.

Платонов развернулся и решительными шагами направился к выходу из отделения. В кабинете разрывался местный телефон. Рыкова не было на месте, Виктор взял трубку.

— Капитан Платонов… Да, товарищ полковник. Есть.

Положив трубку, он сел на диван. Его направляли в составе комиссии из двух человек на полигон десантной бригады, где на учениях случилось какое-то ЧП с медицинским уклоном. Прибыть, разобраться, принять меры, доложить. Задача была простой.

Но лишь на первый взгляд.

Потому что старшим в комиссии была назначена подполковник медицинской службы Елена Мазур.

7

Виктор трясся на скамейке в санитарном УАЗике, что выделил им командир для доставки на полигон. Мазур сидела впереди рядом с водителем и побелевшими от напряжения пальцами изо всех сил держалась за поперечную ручку на передней панели — автомобиль трясло на ухабах так, что Платонов наконец-то понял, как один из ординаторов госпиталя в недалеком прошлом получил в нем компрессионный перелом позвоночника, сопровождая пациента на аэродром. Самого пациента от тряски тогда спасло то, что носилки были подвешены за те петли, которые сейчас служили опорой для Виктора. Во время особо высоких прыжков он просто повисал на одной из них, не решаясь опуститься на сиденье.

Выехали они примерно через час после приказа. Командир собрал их у себя в кабинете, продублировал то, что сказал ведущий хирург по телефону, и потребовал взять с собой питание на пару дней.

— Чтоб там ни от кого не зависеть, — туманно сформулировал Зубарев, потом посмотрел на Мазур и Платонова, вздохнул и, открыв шкаф, дал им с собой литровую бутылку какой-то дорогущей водки. Виктор взял ее, не глядя и ожидая объяснения.

— На месте разберетесь, — не вдаваясь в подробности, подытожил командир. — Вся надежда на вас, Елена Ивановна. А молодой хирург — на побегушках. Уяснил задачу, Платонов? Таскаешь чемодан, выполняешь поручения.

— Так точно, товарищ полковник, — ответил Виктор.

— Кругом марш. Выполнять.

Они вышли из кабинета друг за другом, Виктор придержал для Елены дверь, но она даже не посмотрела в его сторону. Когда длинный коридор закончился поворотом к лестнице, Мазур вдруг остановилась и резко повернулась к Платонову.

— Я подполковник, ты капитан, — сказала она тихо, но отчетливо. — Обращаться ко мне только на «вы», по имени-отчеству или по званию. Нарушишь это простое правило — по прибытии обратно напишу на тебя рапорт за несоблюдение субординации. Ты меня понял, капитан?

— Я тебя понял, подполковник, — дерзко ответил Платонов. Мазур вздрогнула от такой наглости, осеклась, но поняла, что условия надо было выполнять в обе стороны.

— Виктор Сергеевич, жду вас через сорок минут у приемного отделения, — согласилась она с условиями игры.

— Есть, — махнул рукой Платонов, отдав воинское приветствие, и быстро сбежал по лестнице на первый этаж. Мазур проводила его гневным взглядом, потом повернулась к большому, во всю стену, зеркалу на площадке, поправила волосы, подкрасила губы и спустилась следом.

И вот они в одной машине едут на фронтовой полигон, где два дня назад встала лагерем дважды Краснознаменная воздушно-десантная бригада. Каких-то глобальных учений в этом году не планировалось, обычный выезд всем составом на прыжки, тактическое маневрирование, стрельбы и прочие прелести полевой жизни.

Платонов смотрел в окно на холмы вокруг. Леса в этих краях давно не было — время от времени здесь проводил стрельбы артиллерийский дивизион; он несколькими ударами ГРАДа так перепахивал склоны, что на них больше ничего не росло. Саперы, которые после всех учений ходили по этим низеньким сопкам, чтобы отыскать и обезвредить неразорвавшиеся боеприпасы, уверяли, что земля здесь — наполовину со свинцом. Ни зверья, ни деревьев. Учитывая, что полигону было никак не меньше шестидесяти лет — их слова принимались на веру безоговорочно.

Дорога к месту дислокации поначалу была хорошей, местами даже асфальтированной — там, где она использовалась и жителями окружающих деревень. Водитель, как мог, объезжал ямы и следы от танковых гусениц, пересекающие дорогу в десятках мест. Спустя примерно полтора часа такой пляски началось еще более волнующее приключение — они съехали на проселочную дорогу, и штормить в машине стало еще сильней. Виктор прижал «тревожный чемоданчик» ногами под скамейкой, но пару раз все-таки упустил его в свободное плаванье по салону и ловил, подтягивая вытянутой ногой к себе.

Неожиданно УАЗик затормозил и остановился. Платонов выглянул в окошко между салоном и водительским местом и увидел, что дорога впереди перекрыта шлагбаумом из тонкой металлической трубы, раскрашенной в белый и оранжевый цвета. Противовесом шлагбауму служил штампованный диск от грузовика. Рядом стояла будка часового, но в ней никого не было.

За шлагбаумом дорога уходила за ближайший холм и исчезала. Начинались сумерки; видимость несколько ухудшилась, но все равно было понятно, что в десантную бригаду они пока не приехали.

— Если шлагбаум на замок закрыт, я тут могу и не объехать, — покачал головой водитель. С обеих сторон дороги в этом месте были глубокие рытвины со следами от танков; их заполнило водой после дождей примерно до половины, и УАЗик в них бы просто утонул.

— Разберитесь, товарищ капитан, — бросила Мазур, не оборачиваясь.

— Слушаюсь, — кивнул Платонов. На самом деле он был рад выбраться наружу из этого проклятого аттракциона с прыжками хотя бы на минуту. Открыв дверь, он вдохнул запахи травы и соляры, спрыгнул на землю, потянулся и направился к шлагбауму. Замка там не было — просто сквозь пару отверстий в стойке поверх трубы было пропущено нечто вроде предохранителя из толстого прута. Виктор взялся за него и резко выдернул. Шлагбаум взмыл вверх под тяжестью диска, ударился им об землю и завибрировал, заплясал на несколько секунд.

Платонов посмотрел в сторону машины, развел руки и сделал приглашающий жест. Водитель проехал под трубой; Виктор заглянул с его стороны в кабину и спросил:

— Товарищ подполковник, закрывать будем или хрен с ним?

Мазур посмотрела на него, потом на водителя и махнула рукой.

— Поехали, что время терять. Заодно узнаем, куда караул дели.

Она явно не хотела смотреть в его сторону и даже приказы отдавала сквозь зубы. Платонову это плохо скрываемое презрение показалось излишне показушным, но он только молча обошел машину и вернулся на свое место. Они поехали дальше.

Примерно через двадцать минут они увидели лагерь. Пара десятков машин с КУНГами, еще три с радарами и антеннами, около пятнадцати больших палаток. Навстречу им выбежал офицер, размахивая красным флажком. Машина остановилась, Елена открыла дверь и выпрыгнула на землю.

— Товарищ подполковник медицинской службы, дежурный по части старший лейтенант Борисенко!

Мазур молча кивнула, потом показала себе за спину и спросила:

— А где ваши часовые? Шлагбаум сам по себе, будка пустая. Вы в «Зарницу» играете, что ли, старлей?

— Виноват, товарищ подполковник, — вытянувшись по струнке, докладывал Борисенко. — У нас ЧП.

К этому времени Платонов тоже выбрался из машины и подошел поближе. Старший лейтенант и ему махнул рукой под козырек, тут же переведя взгляд обратно на Мазур. Он инстинктивно чувствовал в ней не просто высокое начальство, а именно того, кто приехал, чтобы разобраться с их проблемой, пока что покрытой мраком.

— Где командир части или начальник штаба? — уточнила Мазур.

Борисенко замялся на секунду, но нашел в себе силы ответить:

— В походном лазарете.

— Оба?

— Так точно.

— И что с ними случилось?

— Не могу знать, товарищ подпо…

— Елена Ивановна, — остановила Борисенко Мазур. — А то вы так язык сломаете с моего звания.

— Так точно, това… Елена Ивановна. Не могу знать, что с ними. Я сам прибыл из части только вчера, когда все уже случилось. Но там не только они.

— А кто еще? — удивленно подняла брови Мазур.

— Еще сто восемьдесят шесть человек личного состава бригады, — четко отрапортовал дежурный по части.

— Сколько? — не удержался и влез в разговор Платонов.

— Сто восемьдесят шесть, — четко и медленно произнес Борисенко, решив, что капитан его не расслышал.

— Как давно? — Мазур немного напряглась от непонимания того, что же здесь могло случиться.

— Двое суток.

— Где оборудован лазарет?

Борисенко обернулся на лагерь, показал рукой на самую крайнюю машину с высокой антенной и ответил:

— Вот от нее в сторону метров сто, за холмом. Подойдете поближе и увидите палаточный лагерь.

— Вы нас не проводите?

— Нет. Врач сказал — тем, кто за два дня не заболел, туда не приближаться.

— О как, — удивленно посмотрела Мазур на Платонова, и он вдруг заметил, что она перестала быть похожей на Снежную Королеву и немного оттаяла по отношению к Виктору. — Может, нам надо было защитную одежду взять? Я чувствую, что Зубарев в курсе был, когда нас сюда отправлял. Еда, бутылка водки… Ну кто-то же ему информацию об этом ЧП передал.

— Максимум — перчатки и маска. Они у меня всегда в чемоданчике, — ответил Платонов, пытаясь вспомнить, а положил ли он их на этот раз или нет. Мазур посмотрела на Борисенко и спросила:

— А сколько всего десантников сейчас на полевом выходе?

— Шестьсот восемнадцать, — звонко ответил старший лейтенант. — Но, когда случилось ЧП, более четырехсот было отправлено в часть обратно, а оставшимся ста восьмидесяти шести плюс командиру и начальнику штаба был оборудован лазарет.

— Вы где так ловко научились числительные склонять? — задала Елена вопрос Борисенко, но Платонов видел, что она лихорадочно соображает, что же делать.

— В училище посещал параллельно школу радиодиджеев, — сообщил старлей. — Нелегально, разумеется. Думал уволиться сразу по окончании и пойти работать на радио. Но министерство обороны оказалось очень сложно обмануть, — он перестал отвечать громким голосом дневального и перешел на обычную человеческую речь. — Так что я офицер десантной бригады еще на пять лет. А там посмотрим.

— Так, — рубанула ладонью Мазур. — Хватит лирики. Поехали.

И она пошла к машине.

— Куда? — спросил ей вслед Платонов.

— Туда, — махнула она в ту сторону, где надо было искать лазарет.

Виктор пожал плечами и тоже вернулся на свое место. Водитель завел УАЗик и взял курс «правей антенны, сто метров за холмом», обозначенный Борисенко.

— Вот почему лагерь выглядит покинутым, — громко сказал Платонов в открытое окно кабины. — Он действительно пустой.

Мазур промолчала. Виктор вздохнул и прекратил все попытки заговорить с ней.

Тем временем автомобиль забрался на холм и остановился. Елена наклонилась вперед, разглядывая увиденное.

Перед ними в низине стоял небольшой палаточный городок. Изредка из какой-то палатки выходил, согнувшись, солдат и бегом направлялся в дальний угол площадки, выделенной под этот огромный импровизированный лазарет.

Платонов шевелил губами, считая палатки.

— Десять у-эс-тэ пятьдесят шестых и одна «Памир». В «Памире» медпункт…

И, словно подтверждая его слова, из большой синей палатки (остальные были цвета хаки, но очень бледные, выцветшие в силу своего почтенного возраста) вышел человек в белом халате и закурил.

— Вот он сейчас все и расскажет, — указала на него пальцем Мазур, потом посмотрела на водителя и добавила:

— Из машины не выходить, за руки ни с кем не здороваться. Ты нам живой нужен и здоровый. Отлить — дверь открыл и отлил, не вылезая. Курить — только внутри. Я не шучу.

Она действительно не шутила. Никто не знал, что там, в лагере, происходит.

— Маску и перчатки, — потребовала Елена. Виктор открыл чемодан, присел возле него и стал вспоминать, где же все это может лежать. С третьей попытки он нашел желаемое, протянул Елене.

— Мне не надо, — уточнила она, увидев найденное. — Это тебе. Капитан Платонов, идите, узнайте обстановку и доложите. Это приказ.

Виктор пару секунд соображал, потом понял, что комиссия в составе двух человек только что выбрала того, кто ляжет под танк, пожал плечами, нацепил маску, положил перчатки в карман, собираясь надеть их после предварительного разговора с врачом части. Или не надеть, уж как получится.

Выйдя из машины, он нарочито громко хлопнул дверью и увидел, что курящий у палатки врач услышал этот звук и посмотрел в их сторону. Спустя секунду он махнул им рукой и медленно пошел навстречу.

— Чего стоите, Виктор Сергеевич? — высунувшись из окна, спросила Мазур. — Мне он тут не нужен. Мне информация нужна, а не медработник. Идите, общайтесь.

— Слушаюсь, — ответил Виктор и стал спускаться с холма по колее. Встретились они примерно на середине. Врач части был ему знаком — тоже капитан, Илья Аверьянов был частым гостем в госпитале. Иногда на прикомандировании — но обычно просто привозил пациентов из лазарета, интересовался теми, кто уже лежит, спрашивал совета, просил какие-то инструменты. В общем, крутился как мог и был на хорошем счету у командования.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — сказал Аверьянов и протянул руку. Виктор посмотрел на него, на руку, медленно вытянул из кармана перчатки и показал собеседнику.

— Надо? Лучше сразу говори.

— Можете надеть, но я все время обрабатываюсь. Спирт есть, хлоргексидин. Дезрастворов тоже хватает. У нас дизентерия.

— Дизентерия? — удивился Виктор. — Почти двести человек? Откуда?

Аверьянов понял, что руку ему не пожмут и сказал:

— А мы на своем примере изучаем переход части армии на гражданские рельсы. На своей, так сказать, шкуре. Даже, пожалуй, на заднице. И я вам скажу, Виктор Сергеевич — хреновый получился у эксперимента результат.

— Тяжелые есть? — спросил Платонов, понимая, что сейчас не до лирики. Весь этот лазарет надо эвакуировать в госпиталь, и для начала нужно определиться с очередностью.

— Человек десять я прокапал, чем было. Но все кончилось уже.

— А какого хрена вы в колокола не бьете? — возмутился Платонов. — У вас же не просто вспышка, у вас, блин, катастрофа в части!

— Командир и начальник штаба приказали разобраться своими силами, — развел руками Илья. — За свои головы боятся. А у меня здоровы только две медсестры, лейтенант Прокудин тоже на горшок бегает. А вы откуда узнали?

— Зубарев отправил. Сказал, что у вас какое-то ЧП. Приказал разобраться без шума и пыли. Получается, он откуда-то в курсе. Стой здесь, никуда не уходи.

Виктор развернулся и пошел к машине, на ходу сняв маску.

— Дизентерия, — сказал он, подойдя к машине со стороны Мазур. — Есть тяжелые, человек десять. Но я думаю, что больше. Надо организовать эвакуацию к нам. Хотя бы тяжелых.

— Твою дивизию, — хлопнув себя по лбу, сказала Елена. — Вот нашли нам работенку, на ночь глядя. Двести человек…

Она вышла из машины, оперлась на дверь, думала примерно минуту, потом резюмировала:

— Значит, так. Докладываем командиру госпиталя и ведущим специалистам. Машины здесь есть, поэтому собираем десять или двадцать тяжелых, водителя отдаем нашего — сомневаюсь, что тут кто-то в состоянии баранку крутить, а Борисенко парк не бросит, он за старшего. Вы, — она повернулась к кабине, — отвозите их в госпиталь. Вам там дадут растворов несколько ящиков, капельницы, надеюсь, что медсестер тоже выделят. Да, и пару водителей из нашего гаража. Я насчет всего этого распоряжусь. И вы, загрузившись, максимально быстро, но при этом предельно осторожно летите сюда. Капитан Платонов — вы хирург, если я правильно помню. Вам партийное поручение — вероятность того, что под маской дизентерии у одного из двухсот скрывается аппендицит, крайне мала, но она есть. Поэтому приказываю провести осмотр и при наличии сомнений включать выявленных пациентов в группу тяжелых. Выполняйте.

Водитель вздохнул, вышел из машины и пошел назад, к лагерю, где стояли ЗИЛы — выбирать себе транспорт. Сама Мазур направилась в сторону Аверьянова. Виктор пошел следом, прикидывая, сколько времени у него займет осмотр двух сотен животов.

— «Вы хирург, если я правильно помню», — прошептал он себе под нос. — Скоро забудешь, не переживай.

Он вдруг понял, что она пыталась разговаривать с ним, как с чужим человеком. Как просто с коллегой по работе, который еще и на пару званий ниже, а потому достоин каламбуров и легких унижений. И от этого ему стало не по себе. Окружающая атмосфера очень этому ощущению способствовала.

— Я провел предварительную сортировку, — на ходу рассказывал Аверьянов. — Тяжелые собраны в двух ближайших к медпункту палатках, чтоб сестры далеко не бегали. Плюс делаю обходы каждые два часа, смотрю в остальных палатках, не стало ли кому хуже. Все проинструктированы, все считают, сколько раз в день сбегали по-большому…

— Я так понимаю, гадят они так же, как и бычки в урну кидают? — спросила Мазур.

— В смысле? — не понял Аверьянов.

— Ну ты им примерное направление показал — они туда и бегают. В чистое поле. Двести человек. По пять-десять раз в день.

— При всем желании — я бы на двести человек отхожий ровик в одиночку не выкопал. Только экскаватором, — покачал головой лейтенант. — Но я нашел флажки регулировщиков и воткнул там, за лагерем. Они хотя бы стараются до них добегать…

Когда до палаток осталось метров двадцать, стало ясно, что далеко не все добегают до флажков. Аверьянов поводил носом из стороны в сторону, но ничего не сказал. Да и что он мог с этим сделать в одиночку, с замученными медсестрами?

Начинало темнеть. Там, откуда они пришли, послышался рык автомобиля. Включились фары, двигатель немного прогрелся, и автомобиль двинулся к ним.

— Процесс пошел, — удовлетворенно сказала Мазур. — Сейчас доложим.

Она достала телефон — и через несколько секунд они все узнали словарный запас женского мата. Потому что связи здесь не было.

— Как? — кричала Елена. — Как такое может быть в двадцать первом веке, суки? Лейтенант, как вы связываетесь с частью?

— Там машина… Которая с антенной… — испуганно отступив на пару шагов, указал Аверьянов.

— Кто умеет пользоваться этой связью? — наступала на него Мазур. — Найдите мне ваших связистов, радистов или как они называются!

— Вы уверены, Елена Ивановна, что даже если мы его найдем, то в госпитале будет, кому и на чем это принимать? — осторожно спросил Платонов.

— Поиграем в испорченный телефон, значит! — крикнула она, не оборачиваясь и продолжая наступать на лейтенанта. — Свяжется с бригадой, а оттуда по сотовому доложат по номерам, какие я скажу!

— Сейчас найду, — коротко ответил Аверьянов и проскользнул мимо Мазур в сторону палаток. Тем временем автомобиль догнал их и остановился.

— Двадцать сюда не влезет, — крикнул из кабины водитель. — Максимум двенадцать.

Тем временем Мазур вошла в палатку медпункта, а следом за ней и Виктор. У входа на сборной кровати спала медсестра, свернувшись калачиком и натянув на колени полы халата. Рядом на тумбочках были разложены шприцы, какие-то вскрытые ампулы, пластиковые флаконы с хлоргексидином. В глубине стояла еще одна койка — видимо, самого Аверьянова, — на ней лежали пара книг и фонендоскоп.

— Неплохо, — оглядевшись, сказала Мазур, стараясь ни к чему не прикасаться. Медсестра услышала ее голос, вскочила, наткнувшись на тумбочку.

— Ефрейтор Воронцова, — спросонья представилась она куда-то в сторону, но потом встала ровней и даже попыталась прижать руки по швам.

— Садись, девочка, — махнула ее Елена Ивановна. — Небось, спите по полчаса по графику.

— Так точно, — ответила Воронцова. — Вот тут воду кипятим и отпаиваем всех по очереди. Быстро не получается…

Она показала на печку в глубине палатки, рядом с ней на тумбочке походная газовая плитка и два котелка. В них медленно закипала вода.

Платонов прошел до койки Аверьянова, взял книгу, увидел, что она открыта на таблице регидратации; на полях ручкой были выполнены какие-то умножения в столбик.

— По науке все делает, — сказал он Мазур. — Потерю жидкости рассчитывает.

В палатку вошел Аверьянов, придерживая за руку солдатика — такого же полусонного, как медсестра.

— Радист.

Мазур посмотрела на него и спросила:

— Как чувствуешь себя, герой-десантник?

Тот пожал плечами. Цвет лица был бледно-серый, но, судя по всему, держал его Аверьянов за руку больше для вида.

— Помочь надо. И только ты, как я понимаю, можешь это сделать. До машины со своей радиостанцией дойдешь? Если надо, донесем.

Радист поднял на нее глаза и даже захотел возмутиться, но вздохнул и просто кивнул.

— Тогда сделаем так. Я с тобой пойду, а капитан Платонов выполнит мое распоряжение по части осмотра. Тем временем лейтенант Аверьянов занимается погрузкой тяжелобольных. Задача всем ясна?

— Так точно, — синхронно ответили офицеры.

— А пожрать ничего нет? — внезапно спросил радист. — Ведь третьи сутки идут, как только пьем…

— А что у вас тут с едой? — повернулась Елена Ивановна к лейтенанту. — Я не говорю, что вот прям сейчас их надо всех от пуза накормить, но почему третьи сутки?

— Можно, я вам потом расскажу? — виновато попросил Илья.

— Можно козу на возу, — ответила Мазур.

— Виноват. Разрешите…

— Хорошо. Потом так потом. У меня в рюкзаке есть пара шоколадок, но он в машине остался. На холме. Будем мимо идти, достану.

И они ушли. Аверьянов выбрался из палатки, чтобы заняться эвакуацией. Воронцова устало опустилась на койку и, как показалось Виктору, тут же сидя заснула, уронив голову на грудь.

Платонов тоже вышел из медпункта, вдохнул далеко не самого свежего воздуха и решил тех, кто уезжает в госпиталь, не смотреть.

— Не продуктивно, — сам себе объяснил это решение Платонов. — Их не так уж много, может и дежурный хирург посмотреть при поступлении.

Он надел маску и перчатки и решительно вошел в следующую палатку. Поначалу он смотрел всех досконально и придирчиво, но через тридцать или сорок человек руки устали, голос охрип спрашивать одно и то же, и Платонов перешел только на поиск перитонеальных симптомов. Примерно через час, когда машина ушла, к нему присоединилась Мазур — ей удалось передать все госпитальному начальству через дежурного по десантной бригаде.

— А как же причины вспышки? — спросил Платонов, исследуя очередную правую подвздошную область.

— Мне радист все и рассказал, пока мы с ним этим мероприятием занимались, — ответила Мазур. — Так что даже версия Аверьянова теперь не нужна. Хотя я не думаю, что они чем-то отличались бы — слышала о нем только хорошие отзывы, он бы покрывать ничего не стал.

Виктор закончил осмотр в очередной палатке, они вышли на воздух, подсвечивая себе под ноги фонариками телефонов, чтоб никуда не вляпаться — на территории лагеря складывалось ощущение, что где-то взорвался туалет. До флажков Аверьянова с приходом ночи добегало все меньше и меньше ответственных десантников.

Елена Ивановна посмотрела по сторонам, прикинула, сколько еще человек им осмотреть, и выложила версию радиста.

— Это все из-за перевода части служб на гражданские рельсы, как нам пророчит министр обороны. Мол, солдат должен заниматься только боевой подготовкой. А убирать за ним толчок, варить ему кашу, стирать его грязное исподнее должны специальные гражданские службы. И вот некоторые наши части повышенной и постоянной боевой готовности — на эти самые рельсы и перевели.

— Слышал о таком, — кивнул Платонов. — Не понимал никогда, почему солдат не может снег возле отделения убрать, почему для этого надо нанимать кого-то еще.

— Вот-вот, — Мазур согласилась с Виктором. — А что такое десантная бригада? Это самое мобильное подразделение в вооружённых силах. Поступил приказ — и они все сели в самолет, полетели и прыгнули. Все. И командир, и радист, и повар. И повар! — возмущенно повторила она, сделав на этом акцент. — Но у них теперь кухня гражданская. Недавно совсем, месяца четыре. За это время еще просто учений не было, никто на грабли не наступил. А тут округ план спустил. Командир приказал, всех погрузили в машины — а условная баба Маня с пищеблока сказала: «Я в гробу видала ваши учения, у меня огород, внуки и спина больная!» И бригада на учения выехала — а кормить ее некому. И, как выяснилось, и нечем. Пайки завезли лишь на бумаге, а в пайках, между прочим, таблетки для обеззараживания воды.

— Таблетки-то им были зачем?

— Потому что воды тоже отгрузили, скажем так, условное количество. И выдавали вместо трех положенных литров на человека в сутки литр на троих. А жрать-то и пить хочется — парни все здоровые, под два метра. Ну они и бродили тут по округе, желуди ели да воду в лужах и ручьях набирали. Как видишь, в итоге не все у них с водой получилось… — Мазур незаметно перешла на «ты». — Блин, если б я курила, сейчас бы пачку, наверное, высосала. Я вообще не понимаю, как они это все организовали. Куда командир смотрел? Он что, не знал, что так будет? Или это очередная надежда на авось?

Платонов помолчал, переваривая услышанное. Военные реформы, доходящие до абсурда, были одной из тем кулуарных офицерских разговоров «за рюмкой чаю». Каждый день могло случиться что-то такое, что перечеркнет твою карьеру, твою пенсию, твою работу — и никто не был от этого застрахован.

— Ладно, пойдем дальше. Еще человек шестьдесят примерно, — позвала Елена Виктора в следующую палатку, но вдали послышались какие-то крики вперемешку с матерщиной, потом они услышали громкий одиночный выстрел в воздух. Звук разнесся далеко по округе. Где-то завыла собака. Виктор вздрогнул.

— У кого-то психоз, что ли, начался? — Мазур тоже насторожилась.

Второй выстрел. Уже ближе.

— Где эти твари?! — кричал кто-то, как заведенный. — Где эта, мать твою, комиссия?!

Голос приближался. Мазур и Платонов хотели нырнуть в ближайшую палатку, но застыли на месте, словно загипнотизированные этим голосом.

Последний раз неизвестный крикнул в паре метров от них, а потом показался из-за той самой палатки, где они хотели спрятаться. Платонов направил свет луч фонарика перед собой.

Перед ними стоял командир бригады с автоматом в опущенной руке. Голубой берет, тельняшка.

— Вы кто такие? Убери свет, скотина, — зло сказал он и направил на Мазур автомат. Платонов вдруг шагнул в сторону и оказался между ним и Еленой, закрыв ее собой.

— Он в упор троих прошибает, — не сменив интонации, сказал полковник.

Внезапно Елена положила руку на плечо Виктора и сильно и решительно отодвинула его в сторону.

— Перед вами — подполковник медицинской службы Мазур Елена Ивановна из базового госпиталя. Вы пукалку свою опустили бы, пока все плохо не кончилось.

И она закинула руку немного в бок, на бедро, будто у нее там кобура — в темноте полковник все равно не понял бы, что там ничего нет. Он засопел, заскрипел зубами, но отвел ствол автомата в сторону, не опуская его вниз.

— Цель прибытия?

— Разобраться, почему во вверенном вам подразделении полностью нарушены все санитарные нормы питания, в результате чего развилась вспышка дизентерии — это раз, — сделав шаг вперед, сказала Мазур. — Выяснить, по каким причинам вы скрывали эту информацию от начальства и не предпринимали никаких мер к скорейшему оказанию помощи — это два. Ну, и может быть, командующий округом еще и от себя что-то добавит.

— Мы не подчиняемся округу, — зачем-то сказал полковник и окончательно опустил автомат.

— Плевать. Значит, лично министр обороны.

Платонов стоял за спиной Мазур, слушал ее диалог с командиром десантной бригады, а в ушах звучали слова Рыкова: «Елену Ивановну не потянул? Слушай, я тебя на десять с лишним лет старше — но даже я бы не потянул…» И ему сейчас эти слова стали намного понятней, чем тогда, когда он их услышал.

— Так значит, это вы сообщили всё своему начальству? — спросил полковник.

— Конечно, — глядя ему в глаза, ответила Мазур. — А вы откуда об этом узнали? Здесь ведь телефоны не ловят сеть.

— У меня в палатке своя радиостанция. Штабная. На меня сейчас ваш командир вышел. Пообщались…

Елена Ивановна подошла к нему вплотную и спросила:

— То есть вы могли еще два дня назад, не выходя из штаба, сообщить о случившемся, но предпочли заставить лейтенанта Аверьянова все это дерьмо, в прямом и переносном смысле, разгребать в одиночку? Кстати, я знаю, что у вас по штату в лазарете четыре врача. Почему в поле всего один?

— Лето же, отпуска, — виновато ответил полковник, потом схватился за живот и оглядевшись по сторонам, сунул автомат Елене.

— Подержите… Он на предохранителе, но все равно… — предупредил он и, не договорив, рванул куда-то в темноту за палатки. Мазур легким движением руки отсоединила магазин, сняла автомат с предохранителя и дернула затвор, прижав приклад к бедру. Сверкнув в луче фонаря, патрон вылетел в траву. Елена подняла ствол в темное небо, нажала на спусковой крючок, проверив пустоту ствола.

— Так-то лучше, — сказала она Платонову, услышав сухой щелчок. — Магазин пусть у меня пока побудет.

Она подошла поближе, держа автомат за цевье.

— И, конечно, спасибо тебе, Виктор Сергеевич, что вот так смело, невзирая ни на что, был готов пожертвовать… Спасибо, но нет. Не зачтется тебе этот подвиг, не надейся.

Она сказала это так спокойно, так как-то между делом, что стало понятно — она не шутит. Платонов отвернулся от ее взгляда, вздохнул и, не дожидаясь возвращения полковника, пошел пальпировать оставшиеся животы…

Закончили они под утро, когда прибыли несколько палаток инфекционного госпиталя вместе с начальником отделения и шестью сестрами. Платонов был уверен, что он посмотрел более ста двадцати животов и теперь до конца своей жизни на них не взглянет. Мазур так и ходила с автоматом по лагерю, не отдав его командиру, и производила впечатление охранника лагеря какого-то наркобарона. Она контролировала развертывание дополнительных помещений, отдавала приказы — и автомат, пусть и без магазина, действовал лучше всякого мата и угроз.

Платонов сквозь смыкающиеся веки смотрел на нее из окна госпитального автобуса и потихоньку засыпал. Ему снилась Елена, лежащая под одеялом на белоснежных простынях; он подходил, отбрасывал одеяло в сторону — и видел, что на него смотрит ствол автомата, который Мазур наводила ему в грудь со словами:

— Спасибо, конечно, но нет…

8

Дед выслушал его историю, слегка улыбаясь. Виктор понимал, что за годы его службы он всякое видел — но, тем не менее, рассказал и хотел с ним обсудить причину случившегося.

— Я вижу это так, — закончив про дизентерию, сказал Платонов. — Они оказались совершенно небоеспособны. Почти семьсот человек были не в состоянии прокормить себя — потому что кто-то решил за них, что им не надо это уметь. Но ведь воинская часть в бою — это закрытая самодостаточная единица. На фронт с ними не поедут швеи-мотористки, сантехники, электрики. И баба Маня, — он вспомнил пересказ Елены, — тоже не поедет им кашу варить.

— Не поедет, — согласился дед. — Потому что на ней погоны должны быть. Потому что, когда война — никто ни с кем не договаривается. Договорам всем грош цена. Только приказ и безоговорочная исполнительность.

— Вот и я о том же, — Виктор порадовался такому взаимопониманию. — А они взяли и часть личного состава боевой единицы перевели в ранг тех, кто приказы исполнять не обязан. В итоге все знают, что получилось. Слава богу, они пока себе парашюты сами складывают, а то мало ли что…

— В общем, поработали вы там вдвоем, — Владимир Николаевич усмехнулся чему-то своему. — Я тоже как-то в такую ситуацию попал. Лет сорок назад… Нет, меньше немного. Уже здесь, когда с Кунашира переехали. В кладовке, помнишь, у меня стопка грамот лежит?

Виктор кивнул — в детстве он их частенько доставал и просматривал, не особо понимая, что такое «В ознаменование шестидесятилетия Великого Октября и проявленные успехи в боевой и политической подготовке…»

— Там они все оранжевые, а одна — зеленая. Найди ее, а я тебе потом расскажу кое-что.

Платонов встал, вошел в кладовую, щелкнул выключателем. Старый, когда-то лакированный, маленький книжный шкаф стоял сразу справа от входа в это узкое, но знакомое с детства помещение. Здесь он когда-то прятался на полках, что были для него, семилетнего, огромными и высокими — а сейчас он мог достать с них все, что угодно, даже не вставая на табуретку.

Стопка грамот была на средней полке, придавленная сверху толстым томом «Детской хирургии». Виктор убрал книгу, чтобы переставить повыше на время, но из нее выпал небольшой свернутый листок бумаги, напоминающий конверт. Платонов поднял его, развернул.

Внутри оказались листочки от отрывного настенного календаря. Год 1995. С 27 сентября по 16 октября.

Виктор посмотрел на них — никаких надписей, никаких пометок. Сложены по порядку. Потом он увидел, что на том листе, в который они были спрятаны, что-то написано. Расправил рукой, прочитал.

«Дни беды».

И Платонов вспомнил.

27 сентября 1995 года бабушку положили в госпиталь. А 16 октября она умерла.

Дед собрал все листочки и хранил их все эти годы в кладовке.

В кладовой своей памяти.

У Виктора что-то перехватило в горле. Он аккуратно сложил все обратно, завернул, вложил за форзац «Детской хирургии», сделав себе в памяти пометку, где все это находится. Постоял еще несколько секунд, потом взял грамоты и вышел с ними в комнату, сев напротив деда на диван.

Зеленая грамота нашлась быстро — уж больно контрастной она была по сравнению с другими. Виктор положил ее поверх всей огромной стопки и прочитал подпись внизу.

— «Начальник N-ской заставы подполковник Бирюков». Грамота от пограничников?

— Дай сюда, — дед протянул руку. — Хочу в памяти освежить.

Платонов встал, оставил все грамоты на диване, а эту принес. Дед положил ее перед собой на колени, расправил и без того ровный лист, прочитал:

— «Награждается майор Озеров Владимир Николаевич за грамотное и своевременное медицинское обеспечение, послужившее спасению жизни и здоровья пограничников N-ской заставы». Дата, подпись. Они еще хотели мне часы подарить, но у них, кажется, не нашлось, в спешке все это делали.

— И что же ты там такого обеспечил? — спросил Виктор. — Уж очень обтекаемые формулировки.

— Даже не обтекаемые, — уточнил дед. — Секретные. В новостях об этом не говорили, конечно. Тогда вообще в новостях мало чего говорили — все только посевы, урожаи, праздники, новый завод пустили, новый цех… Это ведь шестьдесят девятый год, между прочим. Вот тебе это о чем говорит?

Виктор пожал плечами.

— Ну, например, американцы на Луну высадились. Нил Армстронг, Эдвин Олдрин и еще один, все время его забываю. Но год и этих двух точно помню, читал о программе «Аполлон» совсем недавно.

— Америка-анцы, — передразнил дед внука. — Ни черта вы сейчас историю своей страны не знаете. В марте тысяча девятьсот шестьдесят девятого был пограничный конфликт на Даманском. Про остров такой слышал? Это все-таки не Луна, поближе будет.

— Ну, слышал, — пожал плечами Виктор.

— И где он находится?

Платонов молча пожал плечами еще раз, но потом решил добавить:

— Где-то на границе, что логично.

— Недалеко от Лучегорска, — уточнил дед. — Теперь представил?

Виктор кивнул.

— Так вот, — продолжил дед. — Тогда народу погибло — человек двести с обеих сторон. Причем нам постоянно говорили, что у китайцев больше, и я, знаешь, склонен этому верить. Тогда ведь, чтобы их с острова выбить, чуть ли не впервые применили «Град» — а он тогда еще засекречен был. Представляешь, что там на острове творилось? У одной ракетной установки площадь поражения больше площади самого острова. А она там не одна была. Но это, так сказать, лирическое отступление и историческая справка. Надеюсь, ты потом пробелы в своем образовании заполнишь.

— Заполню, — ответил Платонов. Деваться ему было некуда — дед потом обязательно проверит.

— А веду я вот к чему. После событий на Даманском китайцев тут сильно невзлюбили и постоянно от них каких-то пакостей ожидали. По всей границе. И, как выяснилось, нашлись люди, которые решили этим воспользоваться. Служил на этой самой N-ской заставе один рядовой, у него был конфликт с командиром отделения. Откуда взялся этот конфликт, я не знаю, но факт остается фактом — однажды этот рядовой своего нелюбимого командира где-то в тайге застрелил в спину.

— Знакомая ситуация, — Платонов вспомнил, как им однажды привезли на Девятое мая труп — один солдат застрелил другого при смене караула. Как сам сказал потом, «из личной неприязни». Выстрелил прямо в сердце одиночным, положил автомат рядышком, руки вверх поднял и сдался. Именно поэтому командиры частей так боятся караульной службы — это единственное место, за исключением стрельбища, где оружие и патроны к нему встречаются и попадают в руки совершенно непредсказуемым солдатам…

— После того, как он офицера своего убил, ему бы бежать — в тайгу, в Китай, еще куда-нибудь. Но он решил это дело замаскировать. Пришел на заставу — а там в клубе комсомольское собрание шло. Весь состав части, не задействованный в охране государственной границы, на нем присутствовал. Он прокрался к клубу и пару гранат в окна бросил, а потом там бегал и орал, что это китайцы, что он их видел своими собственными глазами. Надеялся, что после такого инцидента застреленного командира отделения тоже на китайцев спишут. В общем, навел там в первые минуты панику своей дезинформацией.

Платонов слушал, вернувшись на диван. Дед иногда откидывался в кресле, чтобы немного подумать, потом наклонялся вперед, когда продолжал.

— Могу сразу сказать, что в клубе там всем повезло. В рубашке родились. Или в бронежилете. Раненых много, а погибших нет. Те, что в президиуме сидели, увидев гранаты, сразу под стол упали, остальные кто куда. Очень сильно досталось двоим — осколочные проникающие в живот. Медик их в клубе на столы положил, какие-то повязки сделал и занялся теми, кто полегче. Начальник заставы связался по рации по своему ведомству, доложил. Сказал, что диверсия, что китайцы, что двое тяжелораненых.

Дед замолчал ненадолго, потом сказал:

— Водички мне налей.

Платонов сбегал на кухню, плеснул воды из графина в чашку, принес. Продолжения хотелось так, словно эпизод сериала закончился на самом интересном месте. Дед отхлебнул воды, прищурился, вспоминая, и продолжил:

— Госпиталь наш был тогда километрах в сорока от них на полевом выходе. Нормальная практика для тех времен — два раза в год разворачиваться на учениях. Проверяли технику, укомплектованность. В общем, полезное дело, зря сейчас от этого отказались…

— Ага, пришли как-то на медсклады, где техника стоит для полевых выездов, капоты у «ЗиЛов» пооткрывали, а там даже двигателей нет, — сказал Виктор. — Думаю, что в отношении всего остального не лучше.

Дед покачал головой — то ли рассерженно, то ли разочарованно.

— Ну, тут у кого как с совестью. У нашего командира в шестьдесят девятом все было нормально. И вот ему звонят и сообщают, что в сорока километрах на заставе есть двое тяжелораненых. Эвакуировать их вряд ли получится, поэтому надо что-то придумать на месте. Меня, тогда начальника травматологического отделения и временно исполняющего обязанности ведущего хирурга, сажают в командирский ГАЗик и, как твоих американцев на Луну, запускают куда-то в тайгу. У водителя карта — очень приблизительная. Плюс мы знаем, что по лесам вооружённые китайцы бродят. Едем быстро, иногда останавливаемся, чтобы с картой свериться.

— А с собой у тебя что? — удивился Виктор

— Следом за нами должна была передвижная операционная тронуться. Так что мне не надо было много брать — только набор для интенсивной терапии, и то ненадолго.

Он опять задумался на минуту, еще выпил воды, усмехнулся.

— Вот этим мы, тогдашние, войну прошедшие, от вас и отличались, — посмотрел он на внука. — Вы сейчас сначала тысячу вопросов зададите — а что взять, а как делать, а сколько ждать… Мы просто садились в машину и ехали. Шины из веток, жгуты из ремней, промедол в бедро, палку в зубы. Военно-полевая хирургия — ее принципы кардинально не меняются с годами… Так вот, приехали быстро — по меркам таежных дорог. Наверное, не больше полутора часов прошло после взрывов. Парни те, на столах, уже серенькие, дыхание поверхностное. Хороший такой травматический шок… посмотрел я их и понимаю, что там льется где-то, в животах у обоих, что не только перитонит развивается. Умирают они от острой анемии. Медик, правда, капельницы им поставил, но запасы были у него маленькие — что такое тысяча двести физраствора при кровопотере в два литра?

Платонов кивнул.

— Он их, конечно, обезболил, как мог. Облегчил, так сказать, страдания. Но надо бы и побороться за каждого. И знаешь, что мне помогло?

Дед выдержал паузу, потом ответил:

— Они все знали свою группу крови. Вся застава. В военниках штамп стоял. Быстро сориентировались, выяснили у кого какая, взяли с их фельдшером шприцы Жане, пару систем, которые я привез… Ну и без совмещения, без антикоагулянтов, на удачу. У одного брали не больше четырехсот миллилитров, как бы они не просили взять больше. Брали и тут же вливали раненым. Я понимаю, что пока дырка есть, вливать бессмысленно — но мне ведь и не надо было долго. В общем, хватило мне и солдат, и крови, и времени тютелька в тютельку до приезда операционной. А там два стола. Быстро наркоз дали, зашли в животы, зажимы кинули на сосуды, растворы ливанули — и так с раскрытыми животами и поехали в госпиталь. Ремнями привязали к столам, чтоб не свалились.

— Жесть, — только и мог сказать Платонов. — Просто кино какое-то.

— Да, — согласился дед. — Они живые остались, эти парни. А потом, спустя две недели, пока мы с выезда еще не убыли, к нам приехал командир заставы и мне эту грамоту перед строем вручил. Я от него и узнал, что нашли они этого гада — прямо в тот же день. Вычислили. Он, когда гранаты кинул, кольца машинально в карман спрятал. Особисты приехали, всех допрашивали и обыскивали. И поймали его.

Платонов смотрел на деда каким-то удивленным взглядом, открыв для себя еще одну необыкновенную историю. Он двум раненым почти час кровь переливал чуть ли не подручными средствами, жизни им спас — и ему за это грамоту. Странное поколение ту войну выиграло, загадочное. Сильное…

Дед покрутил грамоту в руках, потом протянул обратно Виктору.

— Убери на место. Может, еще пригодится правнукам своим рассказывать. Когда они появятся наконец-то.

Платонов улыбнулся и убрал грамоты в кладовую, кинув взгляд на томик «Детской хирургии». Вздохнул, выключил свет.

— Я вот подумал, если бы сейчас такое случилось, а врачи в частях почти все гражданские — поехал бы кто спасать тех парней на заставу или нет? Ведь информация была, что диверсанты в тайге.

Он сам подумал над своими словами и понял, что эта тема гораздо серьезней, чем кажется на первый взгляд. Потому что он знал ответ — не хотел в него верить.

— Когда своего ожогового брать собираешься? — сменил тему дед.

— Примерно через неделю, — подхватил ее Платонов. — Поговорил с ним и с его отцом. Вроде доступно объяснил, они согласны. Ты обещал на операции быть, помнишь?

— Конечно, помню. И от своих слов не отказываюсь, — решительно сказал дед. — За день до нее придешь, мы еще раз все нарисуем, обговорим. Можешь даже на мне чертить.

— Так и сделаем, — согласился Виктор. — Ладно, пойду я. Меня эта поездка в бригаду вымотала как-то, сбила все графики сна и отдыха. Ночь там не спали, потом полдня отчеты с Мазур писали. Суть же простая — кто первый доложил по форме, тот и прав. А остальным разгребать.

Дед опять усмехнулся одними глазами, но ничего не сказал — про армию он знал все и даже немного больше.

9

Спустя неделю Терентьев был готов к операции. Виктор неплохо поработал над раной; грануляции активизировались и своим сочным розовым видом словно говорили, что уже пора. Михаил и сам понимал, что процесс идет в нужную сторону, даже несколько повеселел — настолько, насколько вообще может выглядеть веселым девятнадцатилетний парень, потерявший руку.

Рыков поприсутствовал на паре перевязок, они обсудили ход операции, а потом начальник неожиданно поставил Платонова в известность, что уезжает в округ, везет туда свою работу на высшую категорию.

— Не отвезу сейчас — еще три месяца ждать, — пояснил он Виктору. — А за три месяца в армии все может измениться. Я эту работу два раза переписывал — потому что они то ширину полей изменят, то шрифт. Такое впечатление, что комиссия это ради шутки делает, что ли.

Платонов развел руками.

— Поезжайте, что я могу сказать. Придется ассистента искать.

— Зачем искать? Пусть Владимир Николаевич и поможет, — подмигнул Рыков. — В протоколе напишете меня, а на самом деле…

— Сначала спросить надо, а не перед фактом ставить, — сказал Виктор и чуть не добавил: «…вот как вы меня сейчас», но решил, что лучше промолчит. А когда Рыков ушел домой, Платонов включил его компьютер, нашел папку с текстом работы, пролистал ее и среди нескольких описанных в ней сложных случаев не без удивления обнаружил один случай «итальянской пластики» у рядового Т. после электротравмы.

В тексте это звучало как «первый за последние двадцать пять лет в истории госпиталя».

— Да ты просто первопроходец, Николай Иванович, — покачал головой Платонов. — Я думаю, стоит полистать еще.

Он примерно знал, что найдет там. И Ильяса Магомедова, и девочку Олю с туберкулезом, и салфетку… Все это сделал Рыков, сам, без подсказок, только благодаря своему клиническому мышлению и большому практическому опыту.

— А ведь как стыдно тебе было чужие выводы в историю болезни вносить, — вздохнул Виктор. — Чуть ли не до слез. Лицемер, каких поискать. «Пусть еще поработает…»

Платонов прекрасно понимал, что минимум половина текста в этих работах пишется с потолка — только, чтобы уложиться в определенные нормативы, спущенные из Главного военно-медицинского управления. Число выполненных операций, число ассистенций, пролеченных больных, написанных свидетельств о болезни — десятки показателей бесконечно улучшаются, потому что никто и никогда проверять их не будет. Категории вообще подписываются по принципу «Нравится — не нравится». Нравишься ты командиру окружного госпиталя, занес ему ящик коньяка — будет тебе высшая категория. Не нравишься — либо задробят совсем, либо вместо присвоения высшей подтвердят первую. Ну, а если совсем на тебя зуб точат, то могут и лишить всего.

Но вот эти сложные случаи, интересные больные — именно этот раздел работы иногда просматривают очень заинтересованно. Кто-то просто из любопытства, а главные специалисты — чтобы хоть примерно представлять себе реальный уровень мастерства своих подчиненных на периферии. Рыков беззастенчиво присвоил себе все лавры — и Виктор ничего не мог с этим поделать. Разве что только стереть пару страниц текста из этой работы — но ее копия по электронной почте была заранее отправлена в окружную комиссию, так что это ничего бы не изменило.

Платонов достал из кармана флешку, скопировал на нее работу, выключил компьютер.

— Имею полное право воспользоваться, — одобрил он свои действия. Потом Виктор зашел в палату к Терентьеву и напомнил о завтрашней операции.

— Как ты и хотел, — он обратился к Михаилу, — тот, кто операцию предложил, будет мне ассистировать. Считай, звезды так встали. Повезло тебе.

Петр Афанасьевич, перестилающий сыну постель, замер, услышав, кто будет помогать завтра Платонову.

— Спасибо вам, — спустя несколько секунд сказал он Виктору.

— Пока не за что, — отмахнулся Платонов. — Завтра перед операцией Владимир Николаевич к вам сюда зайдет, я уверен. Что скажет, не знаю. Может, что-то спросит. Он из тех докторов, кто мимо пациента сразу в операционную никогда не проходил. Только по неотложке, но там случай особый — были такие ранения, что только шинель успевали снять в коридоре. Вы, — он обратился к отцу, — приходите завтра после операции. Это примерно после одиннадцати часов. Я думаю, мы за час или полтора управимся. Беру с запасом, потому что более точного хронометража в голове пока нет.

Он на прощанье пожал руку Петру Афанасьевичу и легким движением дал понять, что приглашает его выйти из палаты в коридор. Сын проводил их хмурым взглядом.

— Что с Липатовым? — спросил Виктор.

— Я попробовал, — опустив глаза в пол, сказал Терентьев-старший. — Причем решил подстраховаться, позвонил следователю и попросил поприсутствовать в качестве свидетеля на этой встрече. Чтоб комар носа не подточил, как говорится. Он приезжал три дня назад. Мы сходили в стоматологическое отделение, следователь объяснил цель визита, отошел в сторону, но так, чтобы все слышать. Сказал мне говорить разборчиво и никакие предметы Липатову не передавать. Думал, наверное, я ему конверт суну с деньгами. Или письмо с угрозами…

Он замолчал, прикусив губу. Платонов терпеливо ждал. Петр Афанасьевич отвел глаза в сторону и продолжил:

— Я ему рассказал, что с Мишей случилось. И про побег, и про травму… Попросил помочь. И знаете, когда он услышал… Про руки… У него так глаза заблестели. Зло и радостно одновременно. И он сказал: «Я из-за вашего сына скоро три недели кашку через трубочку ем. Хотите примирения сторон? Хрен вам!» И дулю мне в нос. А я ведь пожилой человек, между прочим, Мишка у меня поздний ребенок, а мне какая-то шпана…

Дыхание его стало прерывистым, он замолчал, но быстро отдышался, взял себя в руки и закончил:

— В общем, я ему предложил пятьдесят тысяч, чтобы он написал ходатайство о прекращении дела. В ответ — дуля. Может, он больше хотел. Но думаю, он не денег, он мести хочет. А я понимаю, что его челюсть заживет, а у сына моего рука не вырастет.

— Вот сука, — сквозь зубы сказал Платонов. Он успел забыть, что именно из-за Михаила Терентьева в его жизни случились большие неприятности — он смотрел на дрожащие губы Петра Афанасьевича, и что-то начинало бурлить в груди, что-то, взывающее к справедливости. — Может, больше предложить? Продать что-то, занять, кредит взять?

— А нет ничего, — поднял глаза на Виктора Терентьев. — Жена моя в прошлом месяце развестись со мной надумала. Ей за пятьдесят, а нашла ведь себе кого-то. Конечно, я все время на работе…

— А вы кто по специальности? — спросил Платонов, скорее машинально, чем из реального интереса.

— Электрик я. В жилищной конторе. Один на двадцать кварталов почти. Меня с утра до вечера нет, и еще могут и ночью вызвать. Вот сейчас уехал — и думаю, что там прокляли меня все. Но сын у меня один, уж извините… Ну и вот, привела хахаля какого-то и выперла меня из квартиры. А там на нее все записано — и жилплощадь, и гараж, и машина. Черт его знает, как так получилось… Любил сильно, потакал во всем. А она взяла и… Короче, нет у меня ничего. Пятьдесят тысяч — все, что смог в конторе перед отъездом занять. Жил я, пока с Мишкой все это не случилось, прямо в домоуправлении на диване. Вы думаете, он зачем в окно полез? Девушка его, Марина, письмо ему написала. Про меня, про мать. Вот он и… Разобраться хотел. Матери в глаза посмотреть.

Платонов прислонился к стене коридора спиной. Сложил руки на груди, вздохнул.

— Да уж, — спустя пару минут молчания, прокомментировал он ситуацию. — Даже и сказать нечего.

— Вы простите его, что с вами тоже неприятности из-за той драки вышли, — Петр Афанасьевич говорил куда-то вбок, Платонов чувствовал, что ему крайне стыдно и неловко за сына. — С Академией я вам точно не помогу.

— Да бог с ней, с этой ординатурой, — отмахнулся Виктор. — Через год снова рапорт напишу, не откажут. Ладно, до завтра, — он протянул руку для прощания. — Надо еще к деду зайти за последними, так сказать, штрихами к портрету.

И он пошел по коридору на выход, чувствуя какое-то опустошение и бессилие во всей этой ситуации…

Наутро они вместе приехали с дедом на такси. Виктор сбегал на утреннюю офицерскую планерку, а Владимир Николаевич подождал его в ординаторской. Около половины десятого пришел анестезиолог.

Виктор с дедом, как и было обещано, зашли сначала в палату. Михаил дремал, положив левую руку поверх одеяла. Владимир Николаевич прикоснулся к ней, пошевелил. Терентьев открыл глаза, первые несколько секунд не понимал, где он, но постепенно сориентировался и сел.

— Что вы мне такого с вечера дали? — он помотал головой.

— Феназепам, — сказал Виктор. –- Совсем чуть-чуть. Сейчас еще премедикацию сделают, и ты опять отрубишься. Но прежде у нас есть несколько вопросов.

— Ты понимаешь суть операции, которую Виктор Сергеевич будет делать? — спросил дед.

— Да. Мне ж все показали, нарисовали.

— Операция очень тонкая, сложная, — медленно произнес Владимир Николаевич. — И потом придется три недели в гипсе ходить, руку беречь. По лестнице не бегать, в коридорах не толкаться, от предложенного алкоголя отказываться…

— Откуда здесь алкоголь? — усмехнулся Михаил.

— Здесь все бывает, — сурово сказал дед. — За всем не уследишь, лучше предупредить. Понимаешь, я всегда говорю в таких случаях — умные операции делаются умным людям. Тем, кто в состоянии оценить труд хирурга, выполнить все назначения и предписания и сохранить результаты этого труда. И я перед такими операциями хочу всегда разобраться, кому и зачем я ее делаю.

Он внимательно смотрел в глаза Терентьева, ожидая какой-то одному ему известной реакции. Спустя несколько секунд он похлопал его по плечу и сказал:

— Ну вот и хорошо.

Он повернулся к сестре, что стояла все это время в дверях со шприцем в руках.

— Колите и подавайте. Мы через пятнадцать минут мыться пойдем.

…В операционной было тихо. Все знали, кто у Платонова сегодня ассистент.

Виктор нарисовал «зеленкой» на животе слева от пупка перевернутую букву «П», взял скальпель, сделал разрез.

— Глубже, на всю подкожку, — шепнул ему дед. После чего взял острые крючки и стал аккуратно переступать ими в ране, поднимая края для удобства Виктора. Юля сушила тупфером там, куда Владимир Николаевич смотрел, хмуря брови, и временами вытирала ему пот со лба.

Лоскут они выкроили быстро, настала пора работать с рукой. Санитарка разбинтовала рану, Виктор обработал ее на приставном столике, потом согнул в локте, приложил к животу. Вышло идеально — совпадение краев на сто процентов, ничего лишнего.

— Сейчас аккуратно, — предупредил дед. — Лоскут толстый, а вот на самой руке может прорезаться. Берем пожирней, затягиваем нежно, до сопоставления.

Первую лигатуру Платонов порвал. Владимир Николаевич покачал головой и протянул медсестре раскрытую ладонь. Юля вложила в нее заряженный иглодержатель. Дед наложил мастерский первый шов.

— Теперь точно так же — по углам. Потом периметр укрепишь.

Виктор продолжил. Он шил, дед завязывал. Его сильные пальцы в перчатках вертели узлы, а сам он смотрел на Виктора. Один раз пальцем подвинул иглодержатель в руке внука, немного изменив шаг между лигатурами — это было единственное замечание. Больше Виктор ничего не порвал.

Когда лоскут был пришит к руке, дед очень медленно приподнял ее над животом и показал на донорское место.

— Сейчас тут максимально сведи. Сколько получится. Края вряд ли сойдутся, но направление тканям мы показать должны.

Виктор зашил и там.

— Молодец, — похвалил Владимир Николаевич. — Неплохо вышло.

— Ну ты тоже поучаствовал. Да, собственно, и спланировал, — настала очередь Виктора говорить комплименты.

— Ты же знаешь прописную истину: «Хороший хирург достоин хорошего ассистента, плохой хирург в нём нуждается»… Перекись на салфетке, потом просушить и хлоргексидин, — скомандовал Владимир Николаевич операционной сестре. — Повязка тут сложной формы выходит, дели ее на две части, рука и живот.

Юля принялась закрывать раны так, как рекомендовал Владимир Николаевич.

— Помнишь, как Дезо накладывать через больную руку? — глядя на внука, хитро прищурился дед.

— Я вчера справочник по десмургии проштудировал, но попробовать было не на ком, — покачал головой Виктор.

— Надо было на мне, — выговорил ему Владимир Николаевич. — Или на самом пациенте. После операции обсудим. Выводите из наркоза, — попросил он у анестезиолога. — А руку придерживаем, придерживаем, — указал он санитарке.

В итоге он никому не доверил это и сам встал у стола, уперев локоть левой руки Терентьева себе в живот. Через несколько минут после прекращения введения пропофола Михаил открыл глаза и что-то промычал.

— Еще минут десять, — сказал анестезиолог, — и можно будет посадить, но с поддержкой.

Дед кивнул. Он собирался наложить сначала простую бинтовую повязку, крепко зафиксировав руку, а когда Михаил полностью придет в себя и сможет постоять — тогда поверх простого бинта пройти гипсовым.

— Не забываем валик из ваты под мышку, — напомнил он Юле.

— Обижаете, Владимир Николаевич, — и она показала ему на подоконник. Дед прищурился, увидел, кивнул.

Когда Михаил окончательно проснулся, его усадили на операционном столе. Владимир Николаевич не отпускал руку и командовал действиями накладывающего повязку Виктора.

— Сначала двумя турами плечо прихватываем и прижимаем… Теперь спереди проводим через ключицу назад и по спине выходим на левый локоть… Опять под мышку уходим направо, по спине наверх и опять локоть подхватываем… Теперь повтори еще раз всю конструкцию.

По второму кругу все получилось быстрей. Виктор наконец-то ухватил не понятую им еще в институте логику повязки Дезо и сделал все удачно.

Дед медленно отпустил левую руку, которую держал все это время, проверил, ходит ли плечо в стороны, нет ли провисания у предплечья. Все было крепко и надежно.

— Закончили, Миша, — он посмотрел снизу на сидящего на столе пациента. — Ложись теперь и жди каталку, отвезут в палату.

— Да я сам дойду, — не очень внятно, но смело сказал Терентьев.

— Нет уж, — запретил Владимир Николаевич. — Я тебе говорил про умные операции. Завалишься где-то в коридоре. А мы, между прочим, почти два часа тебя оперировали. Переделывать как-то не хочется.

Михаил понимающе кивнул и лег.

Деду помогли развязать халат. Он в дверях обернулся и сказал:

— Всем спасибо.

И все, кто был в операционной, на секунду оторвались от своих дел и синхронно ответили:

— И вам, Владимир Николаевич.

В ординаторской дед жёстко объяснил ему необходимость готовиться к операции в полном объеме, а не надеяться на то, что сестра знает технику всех повязок. Виктор виновато слушал его и понимал, что если бы сегодня вместо деда в операционной был Рыков, то бинтовать им пришлось, скорее всего, попросив санитарку раскрыть им перед глазами учебник по сестринском делу. И это было бы чертовски стыдно.

— Больше не повторится, — ответил он, когда дед закончил. — Одного твоего замечания мне всегда хватало, чтобы сделать выводы.

— То-то же, — дед накинул пиджак, висящий на кресле. — А где твой начальник? Ты вчера что-то на эту тему не распространялся.

— Категорию в округ повез, — вздохнул Виктор. — И знаешь, я эту работу читал. Так уж получилось.

— И там что-то такое, что тебе сильно не понравилось?

— Да ладно, дед, не хочу об этом говорить…

— Судя по всему, ты в тексте увидел плоды своих трудов, — дед покачал головой. — Даже и не знаю, что сказать. Илизаров тоже идеи у Гудушаури подсмотрел. Это не помешало ему аппарат своей фамилией называть, хотя он только перекрест спиц запатентовал, все остальное до него уже было. В медицине сложно запретить пользоваться чужим опытом — хоть на практике, хоть на бумаге. Иногда, конечно, хочется, чтоб о тебе вспомнили, как об авторе методики или об исполнителе операции, но чаще смотришь на это абсолютно равнодушно. Ведь главное результат, ты же понимаешь. Вот пересадили мы твоему солдату кожу — и хорошо. А кто об этом в работе напишет… Я, кстати, в свое время на высшую категорию даже и не претендовал. У офицеров разница в зарплате между первой и высшей категорией была в пять рублей, что ли. Может, чуть больше. Так я плюнул на это дело. Овчинка выделки не стоит. Ладно, вызывай мне такси, да поеду я. В гараже надо прибраться. Захочешь присоединиться — заходи после работы.

Когда он ушел, Виктор немного подумал над его словами, согласился с ними, но поступком Рыкова все равно остался недоволен.

Неожиданно в дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, открыли ее. На пороге показался Петр Афанасьевич с большими тяжелыми и почему-то круглыми пакетами в каждой руке.

— Добрый день, Виктор Сергеевич, — отдышавшись (а одышка у него была приличная), сказал Терентьев-старший. — Я так понимаю, вы закончили… А дед ваш?..

— Ушел, — ответил Платонов. — Мавр сделал свое дело, так сказать…

— Эх, не успел. Я вам тут арбузов купил, у вас прям напротив госпиталя рыночек маленький, иду, смотрю, красавцы такие лежат. Не удержался. Вам с дедом по одному, ну и сыну. Ему же можно?

Он поставил один пакет на пол — тот, где угадывались сразу два больших шара. Второй он продолжал держать в руке.

— Можно, часа через полтора-два, — согласился Виктор. — Мы ему еще поверх простого бинта гипсовый должны кинуть. Он сейчас гораздо более беспомощным станет — левая рука фактически будет выключена на три недели. А вы ему арбуз — ему ж в туалет надо будет не раз и не два с такой нагрузкой на почки.

— А я здесь на что? — усмехнулся Петр Афанасьевич. — В детстве пеленки менял, сейчас штаны помогу снять. Может, и он меня в старости не забудет. К нему уже можно?

— Запросто, — сказал Виктор. — Сейчас операцию запишу, оформлю все, и приду гипсовать.

Петр Афанасьевич вышел и тихо прикрыл за собой дверь. Платонов подошел, заглянул в пакет. Огромные полосатые арбузы с высохшими хвостиками выглядели аппетитно, килограммов по пять-шесть каждый. Виктор никогда не был силен в правильном выборе арбуза, предпочитая поэтому дыни, но тут он почему-то был уверен, что внутри его ждет сочная зрелая мякоть. Платонов достал один арбуз, позвал санитарку и попросил помыть его в большой раковине на пищеблоке. Через десять минут он уже одной рукой тыкал в клавиши ноутбука, набирая текст операции, а другой закидывал в рот куски сладкого арбуза, вытирая подбородок маской.

Когда с работой было покончено, он умылся, критически посмотрел на себя в зеркало, остался доволен.

— Ну что, пойдем гипсовать?..

В палате Михаил стоял у окна и пытался разглядеть под повязкой, как там все устроено. Петр Афанасьевич лежал на своей кровати, прикрыв глаза и положив руку на сердце.

— Случилось что? — спросил Платонов. Терентьев-старший, не открывая глаза, сказал:

— Да что-то сердечко прихватило. У меня так бывает иногда.

— Давление давайте измерим, — и Платонов позвал медсестру с поста. Через пару минут он уже знал, что оно немного понижено — сто пятнадцать на семьдесят. Немного, но не критично. Пульс был хороший, но частый.

— Как боль, не уходит?

— Да полегче немного, но еще пока не в норме, — Петр Афанасьевич убрал руку с груди, посмотрел на Виктора. — Не переживайте за меня.

— Михаил, давай иди в перевязочную, для тебя все готово, пусть воду подогреют, я подойду минут через пять, — дал указания Платонов. — А мы тут с отцом твоим разберемся. И арбуз попросите кого-то помыть, а то видел я на днях одну дизентерию…

Когда Михаил вышел, Виктор позвонил Елене.

— Приветствую… Извини, что беспокою… У меня тут есть один человек в отделении… Неучтенный, я бы так сказал. Отец одного пациента, помогает ухаживать… У него что-то с сердцем. На вид вроде сохранный, но, если можешь — посмотри. Или Наташу пришли, если сама… Через полчаса? Хорошо. Да, мы успеем ЭКГ снять.

Он отключился, посмотрел на Петра Афанасьевича.

— Что-то мне ваш цвет лица не нравится, — хмуро сказал Платонов. — Через полчаса вас посмотрит лучший кардиолог нашего госпиталя Елена Ивановна Мазур. А пока я буду Михаила гипсовать, вам ЭКГ снимут. Хуже не становится?

Петр Афанасьевич отрицательно покачал головой на подушке.

— Вы идите, занимайтесь. Я уж тут как-нибудь…

Платонов вышел следом за Михаилом, оглянувшись в дверях. Что-то ему во всем этом не нравилось…

Гипсовал он всегда так же, как и дед — без перчаток, не боясь испачкаться. Так он лучше чувствовал каждый слой бинта, каждую крупную крошку, которую надо было убрать или тщательно раскатать. Михаил по его команде поворачивался в нужную сторону; Виктор разглаживал каждый тур бинта, чувствуя себя каким-то Микеланджело. Вместе с Юлей они сделали все не быстро, но аккуратно.

К этому времени Мазур уже пришла в палату к Петру Афанасьевичу. Виктор застал ее за чтением электрокардиограммы на столе у окна. Михаил тоже вошел следом за Платоновым, но тот указал ему на дверь:

— Погуляй пока, посохни. Разрешаю в беседку выйти. А мы тут пока пообщаемся.

— Странно все это, — тихо сказала Елена, придерживая ленту пальцем. — Такое впечатление, что у него начинающийся инфаркт задней стенки, но не все отведения на это указывают…

— Инфаркт? — озабоченно спросил Платонов. — Так его надо в реанимацию? — шепнул он.

— По-хорошему, наблюдать его надо именно там. И лечить начинать, как от инфаркта, — покачала головой Мазур. — Но он же не наш.

— Он не просто не наш, он еще и не местный, из Сибири откуда-то, — уточнил Платонов. — Надо командира в известность поставить, у нас есть трое суток на диагностику и лечение любых неотложных пациентов.

— Ну давай, дерзай, — сказала Мазур. — А лечить его должна буду я, конечно же?

— Может Гвоздева, — развел руками Платонов. — Я же сразу сказал — как вам в вашем хозяйстве удобней. А я пока ведущему терапевту доложу…

— Можешь не спешить, — жестом остановила она Виктора. — Он в курсе.

— В смысле? — не понял Платонов.

— Я ведущий терапевт, — усмехнулась Елена. — Со вчерашнего дня и на три недели. На время учебы полковника Высотина в Питере. Работы ж у меня мало, вот решили еще наградить красными революционными шароварами. Так что с тебя транспортировка — с меня доклад командиру. Время на арбуз не трать, — она указала острым носом туфли на пакет под столом, — с инфарктами не шутят.

И она ушла, оставив в палате запах каких-то сладких духов.

Петр Афанасьевич все это время молчал, слушая их тихий разговор где-то за головой. А когда закрылась дверь, спросил:

— Не все так хорошо, как хотелось бы? А как же Миша? Если это инфаркт… Он же…

— Ему помогут, — успокоил Платонов. — Организуем персональный пост. Ложку ко рту поднесут, спать уложат. Вы только не нервничайте.

Петр Афанасьевич поморщился от боли и сказал:

— Если честно, как-то похуже стало. Под лопатку отдает.

Платонов быстро вышел в коридор и приказал вызвать санитарную машину к отделению. Когда отца вынесли на носилках из дверей отделения, Михаил сразу же подошел, чтобы узнать, что происходит.

— С сердечком у Петра Афанасьевича не очень хорошо, — ответил Виктор. — Приняли решение положить его под наблюдение. Возможно, все и обойдется.

— Миша, ты тут все делай, что тебе доктора скажут, — Терентьев-старший приподнял голову на подушке. — Я вернусь скоро. Подлечат и отпустят.

Виктор слышал его одышку и легкое подкашливание и думал, что «скоро» вряд ли получится. Задние дверцы громко хлопнули, машина медленно поползла в реанимацию. Михаил стоял и смотрел ей вслед, а потом вдруг спросил:

— Он умрет?

И, не дожидаясь ответа, добавил:

— Это все я, дурак. И мать стерва…

Он махнул пустым рукавом и ушел в отделение. Платонов следом за ним поднялся в ординаторскую, немного поработал с историями болезни, позвонил в реанимацию. Трубку взял начальник:

— Да смотрим мы твоего Терентьева, — ответил Медведев на вопрос о самочувствии нового пациента. — Где там Мазур инфаркт увидела?

— В третьем отведении и в а-вэ-Эф. Там зубец Т отрицательный.

В трубке зашелестела лента ЭКГ, Медведев помолчал, потом сказал:

— В общем, пусть она думает. Терентьев пока идет как «начинающийся инфаркт миокарда», но что-то здесь не так. Это чутье мое многолетнее, уж не обессудь. Я и ей об этом уже сказал.

Платонов положил трубку. Ему тоже показалось, что дело там не в сердце, но более предметно он ничего сказать не мог.

День прошел относительно спокойно. Виктор отдал все истории на пост, проверил назначения, взял пакет с арбузом для деда и пошел на автобус.

Они навели порядок в гараже не очень быстро. Надо было разложить все по одной только деду понятной логике, развесить все тряпочки, рассортировать болтики, разобрать, наконец-то, «загон для картошки», как называл его Виктор. За уборкой они обсудили еще раз операцию, Платонов отчитался о том, что наложил гипс и рассказал, как поплохело внезапно Петру Афанасьевичу. Дед внимательно выслушал его, напоследок сам прошелся веником по дощатому полу, проверил, насколько хорошо закрыт люк подвала и загнал машину.

Виктор едва не забыл арбуз в гараже.

— Пойдем, по дольке отрежем, — подмигнул он деду. — Терентьев-старший сегодня этими арбузами взятку нам дал. Припер с рынка тебе, мне и сыну. И выбирать их он мастер оказался — я попробовал, чуть пальцы вместе с арбузом не откусил.

Они поднялись в квартиру, Виктор занялся мойкой и нарезанием арбуза, а дед полил цветы на подоконнике. Потом они вместе сели к столу; Платонов протянул деду вилку, и они налегли на кусочки арбуза, на которые Виктор нарезал его, освободив полностью от корки.

— Все-таки дыня в этом отношении удобнее, — сказал через пару минут Платонов, устав выковыривать косточки. — Разделывается идеально, все в центре, выгреб и ешь, не глядя.

— А ты возьми в одну руку вилку, в другую нож — удаляй косточки, тренируй мелкую моторику, — возразил дед. — Ищи во всем что-то полезное. Шикарный арбуз, — после очередного куска подытожил он и откинулся в кресле. Платонов собирался продолжать, но зазвонил телефон в кармане.

Это была Мазур. Виктор откашлялся, вытер губы от сладкого сока и ответил:

— Да, слушаю.

— Помирает твой Терентьев Петр Афанасьевич, — без предисловий сказала Елена. — И мы вот тут как-то все понять не можем, от чего. Решили тебя поставить в известность, раз ты нам такую загадку подкинул.

— Как помирает? — удивленно спросил Платонов. — Что у него по клинике?

— Постоянно давление валил, — прокомментировала Мазур. — Медведев его на инотропную поддержку перевел. Боль то есть, то нет, но как-то больше сзади, по спине, у лопаток. Мы тут на панкреатит грешили, но в анализах все нормально, альфа-амилаза в норме. А тут вдруг полчаса назад — рвота с кровью, очень обильно.

— Язва, что ли? — нетерпеливо перебил ее Виктор.

— Вызвали эндоскописта, отмыли желудок, посмотрели. Язвы нет. Есть диффузное кровотечение, отовсюду, по всей поверхности желудка.

— Так это же симптом ДВС, — даже встал за столом Платонов. — У него течет где-то. Может, все-таки проглядели язву? Или колит какой-то хитрый?

— Не нашли ничего. Нигде. У нас тут консилиум. Кого только не позвали. Тромбоэмболию исключили, эндокринные нарушения, инсульт. Мочи нет пару часов по катетеру. Где ты взял его, Платонов?

— Да, собственно, я… — хотел оправдаться Виктор, но не знал, что сказать.

— Вот именно, — непонятно что хотела сказать этими словами Мазур. — Ты. А разгребать нам.

И она отключилась. Платонов отрешенно смотрел на телефон и медленно опускался обратно на стул. Дед ждал объяснений.

— Терентьев-старший умирает, — сказал Виктор. — И без диагноза. В реанимации консилиум собрали.

Дед сложил руки на груди и спросил:

— Подробности есть?

Платонов выложил всю информацию, полученную от Мазур. Дед задумчиво шевелил губами, ничего не говоря вслух, словно пробовал каждый факт из анамнеза на вкус. Виктор тем временем наколол еще один кусок арбуза на вилку, посмотрел на него и произнес:

— Вкусный ты нам подарок сделал, Петр Афанасьевич…

— А сколько арбузов было? — неожиданно спросил дед.

— Три. Этот, потом мой — в холодильнике остался, и еще один для сына.

— Они примерно одинаковые были?

— Да, как этот. Килограммов пять-шесть.

Дед задумался на минуту, потом сказал:

— Боли в области сердца, спины, лопаток… Постоянные падения давления… Кашель… ДВС-синдром… И перед всем этим он три арбуза с рынка приволок, почти пятнадцать килограммов, а то и больше… Тебе ничего в голову не приходит?

Платонов напряг все свои извилины, но сложить два и два у него не получилось.

— Набери-ка мне Мазур, — попросил дед. Виктор позвонил Елене:

— Слушай, тут с тобой дед мой хочет поговорить… да, вот передаю трубку.

Дед взял телефон в левую руку и поднес к тому уху, которое лучше слышало.

— Леночка, тут вот какая мысль возникла у меня… Я думаю, что у вашего подопечного в реанимации расслаивающая аневризма аорты… Да, в картину заболевания укладывается все, если вспомнить, что за некоторое время до манифестации пациент принес с рынка большие и тяжелые арбузы. Это могло спровоцировать… Да, вот именно… Да не за что.

Он протянул телефон обратно внуку. Платонов услышал в трубке:

— Еще раз спасибо, Владимир Николаевич…

— Лена, это я уже, — сказал Виктор. — Если честно, инициатива позвонить тебе была дедова…

— Так, заканчиваем, Платонов, нам теперь решать надо, как с ним поступить.

— Ты хотя бы потом скажи, что… — но она отключилась.

Виктор помолчал немного, а потом спросил деда:

— Как ты это делаешь?

— Что?

— Диагнозы вот так ставишь. Как будто знаешь их заранее.

Дед пожал плечами.

— Каждый следующий этап опирается на предыдущий — иначе к чему преемственность в диагностике? Возможно, что часов пять назад я бы тоже не смог поставить этот диагноз из-за малого количества данных, но сейчас… Сейчас всего хватает. Я надеюсь, они его успеют куда-нибудь доставить для протезирования. Вы же такое не выполняете?

Виктор отрицательно покачал головой и подумал, что, если бы дед мог этому в свое время научиться, он бы такое делал.

Вне всяких сомнений.

10

На следующее утро Виктор узнал, что с Петром Афанасьевичем обошлось — командир вызвал на себя бригаду ангиохирургов, вертолет прибыл из Центра медицины катастроф уже через час. Терентьева отправили с ними после быстрого, но детального осмотра. Ещё спустя три часа он уже был прооперирован.

Обо всем этом Платонов рассказал Михаилу на первой перевязке. Парень был чертовски взволнован, потому что никакой информации об отце в течение суток он не получал, а в реанимацию его не пустили.

— Конечно, сейчас он в тяжелом состоянии, но все уже позади, — успокоил Виктор Терентьева-младшего. — Хорошо, что все это с ним случилось на кровати в госпитале, а не где-то на улице или дома. Потому что с таким заболеванием, если оно себя проявило подобным образом, долго не живут.

Михаил немного успокоился. Ему наконец-то стала понятна причина, по которой отца прооперировали. Тем временем Виктор осмотрел раны живота и руки, обработал их, наложил повязки. Края лоскута держались хорошо, но о сращении говорить еще было, конечно же, преждевременно.

Еще через день вернулся из командировки Рыков. Ему утвердили высшую категорию, с чем Платонов его и поздравил. Они вместе посмотрели результаты операции Терентьева — Николай Иванович был впечатлен тем, что увидел, заглянул со всех сторон под повязки, сфотографировал. Потом узнал историю Петра Афанасьевича и не удержался, спросил:

— Я смотрю, ты забыл, из-за кого в академию не попал? Возишься с ними обоими, как будто они родственники твои.

Платонов не нашелся, что ответить. За то время, что прошло с момента злосчастной драки, он в какой-то степени привык к Терентьеву и его отцу. Работать с Михаилом было интересно и поучительно — если бы не он, то вряд ли бы нашелся повод взять деда в ассистенты. Помочь его отцу — ну а куда тут денешься, если у тебя перед носом человеку плохо стало? Все вышло как-то само.

— Ладно, я домой, у меня после командировки два дня отгулов положено, — проинформировал ординатора начальник. — Не скажу, что я там сильно устал, но если по приказу можно службу прогулять, то это ж святое дело.

Сам Платонов не раз был в округе по всяким делам — и пациентов сопровождал, и документы возил, — и точно помнил, что устать в этой поездке было практически нереально. Все дела занимали от силы час, а потом — хочешь гуляй, хочешь — в кино, хочешь — по друзьям и знакомым до самого вечернего поезда. Главное не забывать патрулям воинское приветствие отдавать, потому что запросто могли забрать в комендатуру.

В общем, Рыков ушел на два дня, и это никак не сказалось на работе отделения. Начальник силен своими заместителями, как любили говорить в армии, и Платонов этот принцип полностью оправдывал. Больные поступали, оперировались, выписывались; выполнялись перевязки, писались свидетельства о болезни. На третий день отец Терентьева позвонил сыну из той клиники, где находился — его перевели из реанимации на палатный режим. Михаил рассказал об этом Платонову на очередной перевязке. Известия о том, что отец выздоравливает, обрадовали его; правда, скорого возвращения ждать не стоило, реабилитация после таких операций занимает не одну неделю. Но сам факт того, что отец жив, что его спасли, вселял в парня бодрость. Он стал чаще улыбаться, подружился с рядовым Моргуновым, которого дали ему, образно говоря, в няньки. Они оказались не то, чтобы земляками — между их городами было почти четыреста километров, — но даже этого хватило для дружбы. Они называли друг друга «зёма», вместе курили (Моргунов держал ему сигарету), Терентьев даже вступился за него как-то перед одним старослужащим из другого отделения, чем снискал уважение от друга и от соседей по отделению.

Культи своей он стесняться перестал. Рукав был закатан всегда выше локтя, во время разговоров на улице в курилке он оживленно жестикулировал остатком предплечья, рассказывая какие-то байки из жизни артиллерийской бригады, где служил до госпиталя.

Приближалось время снятия швов и начала тренировки лоскута. На десятый день Платонов пригласил Михаила в перевязочную, внимательно осмотрел лоскут и рану под ним, помял живот возле ушитого донорского места, весело посмотрел в глаза Терентьеву и попросил у Юли ножницы и пинцет.

Несколько минут — и все швы были сняты. Виктор взял со стола широкий мягкий кишечный зажим, подвел его под гипс (что было несложно благодаря изогнутой форме бранш) и медленно защелкнул его у основания лоскута.

— Не больно, — сказал Михаил. — Сегодня минуту?

— Да, начнем с минуты, — не отрывая глаз от лоскута, ответил Платонов. — Посмотрим, побледнеет ли он за минуту.

Терентьев тоже смотрел. И операционная сестра. Так они втроем и простояли, пока песок в часах сыпал свою минуту.

— Снимаем, — скомандовал сам себе Виктор и аккуратно убрал зажим. След от него, был, конечно белесоватым, но вот сам лоскут остался розовым. — Обработать все, наложить повязки.

Он похлопал Мишу по плечу и добавил:

— Завтра две минуты. И так до десяти. Потом под местной анестезией отрезаем от живота, подшиваем край к руке, снимаем гипс.

По сути, это была победа уже сейчас. Лоскут пережил первые десять дней, не почернел, не высох по краям. Платонов был уверен, что капиллярная сеть формировалась быстрыми темпами, и еще десяти дней хватит для окончательного приживления. В случае сомнений всегда можно было продлить срок еще дней на пять — но у Виктора этих сомнений не было.

Очень хотелось кому-нибудь похвастаться, и он едва не пошел в кардиологическое отделение, как делал последний год, когда делился своими успехами и неудачами с Еленой. Вовремя одернув себя от необдуманных поступков, он решил после работы зайти к деду и рассказать ему о промежуточных результатах.

Вечером у деда в гостях оказался их давний друг, ученик Владимира Николаевича, травматолог Демьянов, которого здесь называли просто Петя (для Виктора он был, конечно же, Петр Васильевич). Когда очень давно дед сумел вытащить Демьянова, тогда еще старшего лейтенанта, из какого-то захолустного медпункта и сделать из него отличного травматолога, поделившись с ним опытом, секретами и интересными пациентами. Петр Васильевич давно уволился из армии, немного поработал в госпитале, но не смог сработаться с постоянно меняющимся начальством и ушел в городскую больницу. Один лишь только аргумент «Я почти тридцать лет с Озеровым в одной операционной бок о бок проработал» подействовал на главврача магически, и для Демьянова тут же нашлась ставка. Но своего учителя Петр Васильевич не забыл — заходил к нему обязательно раз в неделю, иногда просто так, а чаще со снимками, чтобы получить совет или напутствие.

Сегодня это был тот самый случай, когда на окне в деревянную раму были воткнуты три снимка ложного сустава предплечья, а дед и Демьянов сидели за столом и рисовали какие-то схемы будущей операции. Виктор зашел молча, посмотрел снимки, потом заглянул поверх голов на рисунки и какие-то скрученные из газет трубочки и только потом поздоровался.

Владимир Николаевич оторвался от рисования, поднял голову и сказал без предисловий:

— Поставь-ка нам чайник.

Платонов прошел на кухню. Через пять минут он вынес в комнату две больших чашки — деду, как всегда, с молоком, Петру Васильевичу обычный черный.

— Мне позволено будет узнать, из-за чего сыр-бор? — спросил Виктор, взяв в руки один из снимков.

— Ложный сустав двухлетней давности надо брать завтра, — повернулся к нему Демьянов, — а все никак понять не могу, как лучше это сделать.

— Я ему костную пластику по Хахутову третий раз объясняю, как студенту, — возмущенно констатировал дед.

— Ну не попадалась она мне в жизни, — сокрушался Петр Васильевич. — Все, что угодно делал — а это нет. Все, я понял, давайте сам повторю.

Он вырезал из бумаги длинную полоску, имитирующую кость. Потом разрезал ее пополам примерно посредине.

— Это у нас типа щель ложного сустава, — объяснил он. — А теперь вырезаем из каждого конца по кусочку — из одного короткий, из другого длинный… И меняем их местами. В итоге длинный фрагмент ляжет через линию сустава, а короткий его подопрет. Но там все сложней, Владимир Николаевич, потому что сломаны обе кости. И они же обе вовлечены в этот ложный сустав.

— А никто не говорил, что травматология — это просто вкручивание винтов и накладывание гипса, — усмехнулся дед. — Это творчество. Вот завтра ты этого творчества и наешься на операции. Измерь здоровую руку. Абсолютную длину, относительную. Следи за этим на операции. Подгоняй. Ведь надо не только сустав убрать — там дефект будет не в миллиметрах исчисляться, — а еще и добиться того, чтобы укорочения не было. Возьми у внуков линейку металлическую — сейчас лето, им в школу не надо. Придешь на операцию, кинь ее в таз с первомуром.

Петр Васильевич молча кивал, соглашаясь с учителем. И Виктор понимал, что завтра у него все получится.

Тем временем дед сделал несколько глотков чая и спросил у внука:

— Как там дела у нашего пациента? Сегодня швы снимать должен был.

— Ты считал, что ли? — улыбнулся Виктор.

— Что за пациент? — спросил Демьянов, собирая снимки с подоконника в пакет.

— Да был тут один, с электротравмой. Виктор Сергеевич ему пластику итальянским способом выполняет, — похвастался дед. — В процессе еще, так сказать.

— И процесс этот вполне успешный, — добавил Виктор. — Швы снял, тренировку начал. Лоскут жизнеспособный.

— Откуда и куда? — уточнил Петр Васильевич.

— С живота на предплечье, — показал Платонов. Он никогда не поддавался суеверию «На себе не показывают» — нет ничего проще, чем объяснить что-то другому врачу, показав это на самом доступном тебе материале. Демьянов примерил свою руку в такое положение, хмыкнул.

— Интересно было бы посмотреть.

Виктор полез в карман за телефоном, чтобы продемонстрировать фотографии, но увидел, что тот полностью разрядился, а проводов у него с собой не было.

— Ну, значит, в следующий раз, — развел он руками. — Техника подвела.

Петр Васильевич раздосадованно махнул рукой.

— Слишком вы доверяете этой своей технике.

— И не говорите. Тут на днях испытали в полный рост, как оно бывает, когда связь нужна, а ее нет, — вспомнил Платонов их попытки связаться с командованием, когда они находились на полигоне около двух недель назад. — Беспомощным просто каким-то становишься. Пришлось по старинке — по рации.

Он не стал распространяться о том, что проблему со связью решил не он, а Елена.

В это время в дверь позвонили.

— Ждем кого-то? — поднял голову Петр Васильевич.

Дед пожал плечами и попросил внука открыть. На пороге обнаружился дневальный из приемного отделения.

— Капитан Платонов…

— Я, — кивнул Виктор. — А что случилось?

— Дежурный врач приказал вас доставить в госпиталь. Говорят, у вас телефон недоступен, а там что-то срочное.

— Что случилось?

— Не могу знать, товарищ капитан. Машина у подъезда. Мы и так много времени потеряли, пока сначала к вам домой съездили, а потом по этому адресу, нам его дали на всякий случай.

Он попытался отдать воинское приветствие, но вспомнил, что не по форме одет, удержался, развернулся и побежал вниз по лестнице. Платонов немного напрягся — он очень не любил такие сюрпризы, о чем и сказал, вернувшись в комнату.

— А кто ж их любит? — усмехнулся Петр Васильевич. — Вызвали, не сказали, зачем. А ты, пока едешь, о чем только не передумаешь…

— Вот именно, — задумчиво ответил Платонов. — Ладно, дед, я поеду. Удачной операции завтра, — он пожал руку Демьянову, потом Владимиру Николаевичу, и спустился следом за дневальным.

Водитель тоже был не в курсе того, что случилось, молча крутил баранку и курил в окно. Доехали они быстро, Платонов чуть ли не на ходу выпрыгнул из автомобиля и забежал в приемное отделение. Дежурный врач был на ужине, но медсестра оказалась в курсе. Она дала ему рапорт, доставленный из его отделения. Виктор прочитал его практически молниеносно. Потом выдохнул, успокоился, перечитал. Опустился на стул рядом с медсестрой, снял фуражку, прикоснулся затылком к кафельной стене, задумался.

Молчал он долго. Временами он приглаживал свои волосы, шевелил губами, постукивал пальцами по фуражке. Потом встал, подошел к окну, еще раз заглянул в рапорт.

— Сделай копию, — неожиданно попросил он у медсестры. Через минуту у него в руках было два рапорта. Копию он сложил в карман, оригинал отдал медсестре:

— Ну что ж, раз все так обернулось… Или пан, или пропал, — сказал он вслух. Надел фуражку, выровнял ее и отправился в отделение, не надеясь сегодня вернуться домой.

Его встретила дежурная медсестра Светлана. Девушка молодая, впечатлительная, исполнительная. Рапорт в ее изложении звучал, словно песня.

— Сделала все по приказу, — доложила она Платонову. — Начальник трубку не взял, тогда позвонила дежурному врачу и пригласила вас и дежурного хирурга.

— И что хирург? — Платонов вошел в ординаторскую, достал из шкафа костюм и собрался переодеваться. Светлана остановилась в дверях и немного добавила голоса, чтобы ее было слышно.

— А хирург сегодня — Макаров, — сказала она. — Надеюсь, вы поняли.

Платонов на секунду замер с ногой в штанине, потом продолжил одеваться. Макаров, начальник ЛОР-отделения, на дежурстве частенько напивался и уходил в зону недоступности, превращаясь в совершенно бесполезное создание. Примерно, как севший телефон Виктора — только от телефона не было запаха перегара. Видимо, сегодня был именно тот случай.

— Я сама справилась, как могла, — добавила Света, и это немного напрягло Платонова. Он не очень поощрял самодеятельность сестер в отношении своей работы.

Облачившись в хирургический костюм, Платонов подошел к медсестре и спросил:

— А свидетели есть?

— Уверена, что есть, — кивнула Света. — Они ж по одному никогда не ходят. Поспрашивать?

— Обязательно, — сказал Виктор. — Хотя я лучше пока сам. Он где, в палате?

— А где ж ему быть. За повязку только сильно не ругайте, я в перевязочной последний раз работала года два назад.

Платонов отмахнулся от нее рукой, отодвинул в сторону и решительно прошел в палату к Терентьеву по пустому коридору — сестра всех разогнала по кроватям, хотя до отбоя было еще два часа.

Решительно открыв дверь, он вошел. Михаил сидел на кровати у окна и смотрел куда-то в одну точку. Моргунов наводил на столе порядок, собирал тарелки и стаканы на поднос — недавно был ужин. Охранник лежал на своей кровати у двери, закинув ногу на ногу, и играл в телефоне. На вошедшего доктора он даже не прореагировал, продолжая нажимать кнопки.

Платонов на миг остолбенел от такого хамства, а потом крикнул:

— Встать!

Охранник едва не выронил телефон, вскочил с кровати и замер по стойке «смирно».

— Ты его охранять должен был! Охранять!

— Я…

— Рот закрой, — Виктор с трудом сдерживался, чтобы не врезать этому бездельнику. Он хорошо понимал, что это может усугубить ситуацию и развалить весь его план, поэтому старался контролировать себя. — Рапорт напишу твоему начальству. Отвечать будешь за случившееся.

— Но это же не я… — попытался вставить слово охранник, но Платонов его не слушал.

— Моргунов, я знаю, вы друзья, — обратился он к помощнику Терентьева. — Ты видел все?

— Да. Я рядом был. Просто все так быстро произошло. Я не успел помешать. И тем более, я не знал, кто это…

— Ну вот, — снова заговорил охранник. — Говорят же, все быстро…

— Заткнись, — не оборачиваясь, сказал Платонов. — Ты все сделал, что мог. Моргунов, твоя задача — написать объяснительную. Подробную. Может, детали разговора вспомнишь. Время, место, фамилии — чтобы все было. Понял?

Моргунов кивнул.

— Так. Теперь Терентьев.

Михаил услышал свое имя, повернулся. Виктор увидел в глазах у парня слезы.

— Вот только ныть не надо, — подошел Платонов поближе. — Посмотрим, что тут Света навертела. Хотя нет, давай сразу в перевязочную. Причем не в нашу. В дежурную, в неотложке. Там операционная сестра есть. Будем сразу думать, что делать.

Говоря все это, Платонов, не отрываясь, смотрел на повязку на животе Михаила. Смотрел и понимал, что вся работа насмарку. Рука была забинтована отдельно, лоскут обернут салфеткой и прижат к животу. И на руке, и на животе сквозь повязки проступали следы крови.

Михаил встал.

— Мне с вами идти? — спросил Моргунов. — Или вот этот пойдет?

Платонов оглянулся.

— Вот этот — мне там совсем не нужен, — указал он на охранника. — А ты — собирайся. Пока не знаю, зачем, но можешь пригодиться.

Когда они вышли из палаты, Виктор увидел, что у стола медсестры сидят двое пациентов и что-то пишут. Света нашла свидетелей.

— Расскажешь все в процессе, — на ходу бросил Терентьеву Платонов. — Плохо, что ты сам ничего написать не можешь…

— Надо видео на телефон снять, — сказал Моргунов.

— Неплохо, — согласился Платонов. — Вот ты для чего нам понадобишься — будешь снимать. Операцию, разговор. Телефон я тебе дам… Хотя нет, мой же сел. У операционной сестры попросим. Ты тоже можешь на видео пару слов вставить, но написать объяснительную все равно придется.

Они пришли в неотложку, Виктор усадил парней на стулья возле поста, а сам вошел в операционную. Стоя в дверях, позвал кого-нибудь из девочек. Из автоклавной показалась Таня Климчук, что сразу же порадовало Платонова — работать с ней было одно удовольствие. Он описал вкратце ситуацию, предложил работать в перевязочной и заодно попросил телефон для съемки.

Спустя пять минут они расположили Михаила на столе. Платонов взял ножницы для гипса, с огромным разочарованием разрезал участок возле раны, чтобы получить лучший доступ, разломал остальное и снял всю повязку Дезо.

— Пока сестра накрывается, руку разомни, — Платонов своими пальцами помял Михаилу плечо, согнул-разогнул в локтевом суставе. — Все-таки десять дней уже.

Когда все было готово, Моргунов взял телефон Тани, включил камеру.

— Начинай снимать, — сказал Виктор, натянул маску, надел перчатки и убрал повязки. Увидев, что стало с раной на руке, он покачал головой.

— Будем много шить. И медленно. И, как ты понимаешь, сегодня без наркоза, под местной анестезией.

Края раны были наполнены сочными, проросшими в лоскут грануляциями. Держаться в грануляциях нитки будут плохо, придется брать шире…

Он взял в руки шприц с новокаином, начал работать.

— Ты пока рассказывай в телефон, что случилось, не теряй времени.

Михаил немного морщился, когда чувствовал очередной укол, но говорил отчетливо:

— Сегодня после полдника вышли в беседку. Как обычно, где-то полшестого было. Всем отделением почти. Мы с Моргуновым в беседке курили. Погода хорошая, сидели долго. Минут сорок, наверное. Я на перилах сидел в углу — привык так…

Моргунов, не отрываясь от экрана, снимал. Иногда он переводил камеру на хирурга — тот обкалывал новокаином руку и лоскут на животе.

— И ближе к половине седьмого они пришли…

— Подробно, — попросил Платонов. — Кто, откуда, кого знаешь, кого не знаешь, но можешь описать. Таня, дай салфетку с перекисью…

— Какие-то парни по «гражданке». Четыре человека. И с ними Липатов.

— Тот самый Липатов, — уточнил Виктор, — с которым у тебя не так давно вышел инцидент?

— Да, — ответил Терентьев, — тот самый. Он тоже был не в госпитальной форме. Выписался, наверное. Они подошли — не вплотную, даже в беседку не зашли поначалу. Липатов на меня посмотрел и засмеялся. Говорит своим друзьям: «Вот что бывает с уродами, если они на меня руку поднимают». Они тоже поржали вместе с ним, а он им еще: «Папа его ко мне приходил, в ногах валялся. Заберите, говорит, пожалуйста, заявление. Я его послал подальше…» Он прям матом сказал, куда послал, я так в камеру говорить не буду…

— Лучше, конечно, оригинальный текст, — Платонов зарядил иглу. — Сейчас шить начну. Если что-то где-то кольнет — уж не обессудь, но добавлять не буду. Потерпи.

Михаил кивнул одними глазами и продолжил:

— Я помню, мне отец говорил — с Липатовым в разговоры не вступать, чтобы не усугубить. Я сижу молчу. А он опять: «Что, скотина, хреново без руки? Даже и не знаю, зачем тебе вторую оставили. Я б не оставил». Потом к своим повернулся и говорит: «Я, когда от папаши его про руки узнал — так у меня аж челюсть быстрей срослась. Стоматолог еще удивлялся, что шину почти на неделю раньше срока можно снять, на снимках все идеально». Тут кто-то из наших их послал подальше — а Липатова это только завело. «Кто тут такой смелый? Выйди из толпы». И один из них аккуратно так из кармана нам всем ножик показал. Ну никто и не вышел.

Платонов наложил два шва, прикинул, сколько надо еще.

— Таня, тут понадобится еще минимум штук десять атравматики.

— У меня хватит, — деловито сказала Климчук. — Шейте, сколько надо.

Михаил тем временем собрался с мыслями:

— Липатов этому, с ножиком, на меня показал и что-то шепнул. Амбал через всю беседку ко мне подошел, ножик достал и стал мне гипс ковырять напротив сердца. Мне страшно стало, вы не представляете…

Платонов вспомнил автомат командира десантной бригады, направленный ему в грудь, но ничего не сказал, сосредоточившись на работе.

— А потом Липатов сам поближе подошел. И в беседке все расступались перед ним, словно он бессмертный какой-то и непобедимый. Подошел, посмотрел на меня и говорит: «Представляешь, если сейчас я его немного подтолкну?» Амбал с ножом заржал и ему в ответ: «Да я сам его сейчас подтолкну!», и меня в грудь левой рукой со всей дури… А я же на перилах сидел. Ну и полетел вверх ногами в траву за беседкой. Ударился об землю и чувствую — кровь на живот потекла. Моргунов перепрыгнул перила, помог встать. Я смотрю на повязку, а там рука отдельно, а лоскут отдельно. Липатов обошел беседку, посмотрел на это и говорит: «Ну вот это уже лучше. Еще помучаешься, а может, и второй руки лишишься. Желаю тебе и папе твоему сдохнуть в корчах». И еще раз меня толкнул — и я обратно в траву. Моргунов ударить его хотел, но парни липатовские подбежали, ножики повытаскивали все.

— Я не рискнул, — добавил Моргунов в камеру. — Они какие-то отмороженные были. Запросто могли полоснуть.

— Точно, — подтвердил Михаил. — Там на лбу у каждого по две ходки. Откуда у Липатова такие друзья? Я как-то боком, боком, вдоль беседки — и в отделение. Они нам вслед засвистели, опять заржали. Медсестра посмотрела, перевязку сделала и с моих слов рапорт написала дежурному врачу. Ну, а потом вас вызвали.

— Липатов с компанией еще долго в беседке сидели, — уточнил Моргунов. — Я точно знаю, что из третьей палаты их кто-то сфотографировал.

— Это еще лучше, — не отрываясь от работы, сказал Платонов. — Нормально все? Осталось минут двадцать, не больше.

— Нормально, — ответил Михаил. — Вообще не больно.

Когда Виктор закончил шить, то почувствовал, как у него затекла шея. Он распрямился, потянулся, отдал Тане инструменты. А потом безо всяких подсказок и долгих раздумий быстро наложил повязку Дезо.

— Загипсуем у нас, — сказал он Михаилу. — Не будем лишней грязи тут развозить.

Моргунов помог подняться со стола Терентьеву, потом спросил:

— А с кино этим что делать? Его перекинуть бы куда-то, да пару копий сделать для гарантии.

— Таня, я возьму на несколько минут, солью на ноутбук? — попросил Платонов. — Это все-таки очень серьезное доказательство. И рассказ, и сама операция.

— Берите, — собирая инструменты в раковину, сказала Таня. — Только мне надо потом сыну позвонить с дежурства, вы уж не забудьте вернуть.

Придя в ординаторскую, он позвал Свету, дал указания приготовить гипс, а сам быстро переписал видео с Терентьевым на ноутбук и тут же сделал две копии — одну себе на телефон, вторую на флешку, после чего отправил телефон Тане обратно с дневальным.

Наложив гипс, он позвонил в приемное и уточнил, во сколько обычно утром приезжает на службу командир. Ему было необходимо встретиться с ним как можно раньше.

К этому времени Света принесла все объяснительные, включая написанную Моргуновым. Пациенты третьей палаты нашли, на чьем телефоне есть фотография компании Липатова, переслали Виктору. Домой идти Платонову уже не хотелось. Он сложил объяснительные на стол и записал в историю Терентьева обо всем случившемся, в том числе и про восстановительную операцию.

— Было бы неплохо ксерокопию двух последних страниц сделать, — отметил про себя Платонов, кинул на диван подушку и включил на ноутбуке недосмотренный сериал.

11

Утро выдалось серое и по-осеннему мрачное. Легкая морось заставила Платонова стоять вплотную к стене штаба, чуть поодаль от дежурного по части, пока тот докладывал командиру о прошедших сутках. Зубарев заметил его, едва вышел из УАЗика, но виду не подал. Дежурный коротко отчитался по форме, не забыв упомянуть про «небольшое происшествие в гнойной хирургии, решено силами старшего ординатора, рапорта все у вас в папке». Командир зыркнул в сторону Платонова из-под козырька и, когда офицер отошел, махнул ему рукой.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — вытянулся перед Зубаревым Виктор. –- Разрешите обратиться к вам с разъяснениями по поводу вчерашнего происшествия. Это очень важно.

Свою речь он готовил еще с вечера, глядя куда-то поверх идущего на экране фильма. Проговорил несколько вариантов, вспомнил и про то, что надо коротко и по существу обратиться сразу у дверей — не успеешь и всё, считай, провалил мероприятие.

Зубарев выслушал его, прищурился и сквозь зубы бросил:

— Поднимайся.

Они прошли лестницей и длинным коридором по ковровой дорожке. Войдя в кабинет, Платонов замер на пороге. Зубарев бросил в кресло фуражку, вытер лоб платком, повернулся и молча указал на диванчик. Сам сел в свое кресло и оперся на стол, наклонившись вперед.

— Ну давай, капитан, — прищурившись, сказал он. — Удиви меня.

Платонов не принял приглашения присесть, а встал напротив стола.

— Вчера в моем отделении произошел инцидент. Квалифицировать его будет военный следователь, но на мой взгляд — хулиганская выходка. Несколько человек во главе с выписанным из госпиталя два дня назад рядовым Липатовым совершили хулиганское нападение на моего пациента, Михаила Терентьева, и нанесли ему телесные повреждения, связанные с выполненной ему операцией. Свои хулиганские действия они производили, угрожая холодным оружием. Рядовой Терентьев был мной вчера повторно прооперирован. Все, что касается данного инцидента, описано в объяснительных свидетелей — дежурной медсестры и нескольких пациентов. Также имеется видеозапись операции и рассказа рядового Терентьева — сам он написать ничего не может, потому что после полученной электротравмы одна рука у него ампутирована, а вторая находится в процессе кожной пластики полноценным лоскутом с передней брюшной стенки.

Платонов замолчал на секунду, вдохнул поглубже и продолжил:

— Фамилии Липатов и Терентьев вам должны быть знакомы — это участники драки, случившейся в гнойной хирургии три недели назад. Считаю, что пострадавший в той драке Липатов совершил хулиганскую выходку осознанно, из мести, и должен понести заслуженное наказание.

Зубарев слушал молча, постукивая по столу шариковой ручкой, словно отмечал ей точки во фразах Платонова.

— Сержант Терентьев готов обратиться в правоохранительные органы с заявлением на рядового Липатова. В свою очередь я готов поддержать его в этом начинании, поскольку ущерб нанесен не только здоровью Терентьева, но и результатам моего труда, что отодвинуло выздоровление пациента еще на три недели. Если хотите, я могу включить вам видео, где во время восстановительной операции сержант Терентьев дает показания.

Зубарев поджал губы, взгляд его стал еще более пронзительным. Он бросил ручку на стол и сквозь зубы сказал:

— Давай.

Платонов достал телефон, нашел нужный файл, включил, сделал погромче и положил на стол перед командиром. Зубарев, не притрагиваясь к телефону, смотрел и слушал первые четыре минуты, где Терентьеву было, что сказать. Когда стало ясно, что дальше Платонов шьет просто в тишине, он поднял глаза на капитана.

— Ты чего хочешь-то, Платонов?

Виктор очень сильно постарался не отвести глаза от совершенно убийственного взгляда Зубарева и тихо, но твердо сказал:

— Справедливости.

Зубарев откинулся в кресле и уточнил:

— А она есть вообще — эта самая справедливость?

— Надеюсь, — решительно кивнул Платонов. — И поэтому предлагаю — либо Липатов забирает заявление, либо он идет с Терентьевым по одной статье, а у папы его будут проблемы с предвыборной компанией.

Командир покачал головой:

— А ты не так прост, капитан, как на первый взгляд кажется… Где нахватался таких идеалов и убеждений? У деда своего? Потому что сейчас в армии таких, как он, днем с огнем не найти. Одни алкаши и «шланги».

Платонов молчал и ждал какого-то более значимого ответа или встречного предложения. Зубарев встал из-за стола, прошел в дальний конец кабинета и открыл дверь в еще одну комнату. Вернулся через минуту с бутылкой коньяка в одной руке и бокалами, зажатыми между пальцами другой.

— Не думал я, что с утра пить придется, — покачал он головой, — но ты меня просто вынуждаешь. И не первый раз уже, заметь.

Он налил примерно треть каждого бокала, поставил бутылку, протянул один Платонову, второй поднял и большим глотком осушил. Виктор не решался последовать его примеру и так и стоял с бокалом в руке.

— Ох уж этот Липатов… — глядя куда-то в окно, задумчиво сказал Зубарев. — Смотри, — и он показал Платонову журнал принятых звонков на экране своего телефона. На экран уместилось около десяти строчек с фамилией «Липатов Г. В.» Полковник двинул пальцем — выехало еще столько же.

— Мне медслужба округа столько не звонит, сколько этот папаша ненормальный. Я ему телефон Кузнецова подсунул, чтоб он напрямую в стоматологии интересовался — нет, он все равно мне названивает. Это, капитан, болезнь такая у номенклатурных работников — они из всех возможных контактов выбирают обязательно самый высокий, считая, что только так можно повлиять на ситуацию. Хороший коньяк, ты чего? — спросил он у Платонова, обернувшись. — Или тебе в операционную сегодня?

— Никак нет, — ответил Виктор.

— Ладно, не заставляю, — он присел на диван, — не хочешь, не пей. Дай мне еще раз посмотреть твое кино.

Платонов поставил бокал, взял телефон со стола, вернул файл на начало, включил. Зубарев посмотрел на этот раз, как показалось Виктору, более внимательно. Потом взял со стола папку с рапортами, которую ему вручил дежурный по части, прочитал их, откладывая рядом с собой на диван. В конце Виктор показал ему фотографию, сделанную из окна отделения, где компания Липатова сидела в беседке после ухода пациентов.

— Липатов — вот этот, второй справа, — показал Платонов. Командир кивнул, разглядывая фотографию.

— Итак, что мы имеем, капитан? Видеозапись, четыре рапорта свидетелей, фотографию из окна. С одной стороны, негусто, — скептически сказал Зубарев, — если для уголовного дела. А с другой — если папочку напугать, — то просто завались.

Платонов не очень понимал, к чему все идет. Полковник играл с ним, словно кошка с мышкой — с одной стороны, анализируя ситуацию, а с другой, не принимая пока окончательно ничью сторону.

— Знаешь, почему Липатов был не по форме? — внезапно спросил он Виктора и, не дожидаясь реакции, объяснил. — Потому что папа сейчас здесь. После выписки забрал его из госпиталя, у командира части выбил ему отпуск, и живут они в люксовом номере какой-то гостиницы у моря. Папаша отдыхает, а сынок куролесит. Я это от нашего особиста знаю, который госпиталь курирует. Они там свой хлеб не зря едят, держат руку на пульсе. Но, думаю, даже для них твое видео сюрпризом будет…

Он встал, вернулся за стол. Не садясь в кресло, переложил несколько бумажек, потом поднял взгляд на Платонова:

— Так уж получилось, что ты, капитан, сейчас в моем лице получил неожиданного союзника. Этот самый Липатов Гэ Вэ сына своего к нам оформил через главного хирурга округа. Друзья они, блин. Школьные. Думаешь, это первый такой припрятанный мажор, которому не по плечу тяготы и лишения военной службы? Раз или два в месяц звонят, просят подержать у себя… Так вот этот главный хирург в округе нажаловался на меня начмеду и командиру. Знаю, вы тут все думаете, какой я зверь, а я, между прочим, пытался вас всех отмазать. Как мог. Не буду в подробности вдаваться, у нас, у командиров, своя жизнь — но кое-что они за попытку сопротивления со мной сделали. Чтобы я впредь был более сговорчивым и более внимательным к сыновьям политиков. И рапорт твой в Академию, что я в помойку отправил, в сравнении с этим — детские игрушки просто.

Он тяжело вздохнул, а потом подытожил:

— Сейчас иди в отделение. В десять часов будь у меня с этим вот видео и заявлением в прокуратуру на Липатова. Для начала от тебя лично. В десять часов. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Секретаршу предупрежу, пропустит без слов.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — Платонов развернулся, сделал пару строевых шагов и вышел из кабинета командира. На часах над креслом секретарши было семь с четвертью. Надо было занять себя чем-то до начала рабочего времени, потом быстро сделать перевязки и вернуться сюда.

Смотреть кино его хватило чуть больше, чем на полчаса. Потом он написал заявление на Липатова и попытался раскладывать пасьянс, играть в «Зуму», листал какие-то фотографии из богатого госпитального архива дней рождения и присвоения очередных званий. Время тянулось очень медленно. Без двадцати девять пришел Рыков, переоделся и тут же убежал на утреннее совещание начальников отделений — они даже не перекинулись парой слов. Еще через полчаса мучительного ожидания Платонов накинул халат поверх капитанской формы, прошел в перевязочную, дал указания Юле, после чего заглянул к Терентьеву.

— Все нормально, — сказал Михаил, глядя на повязку. — Жаль, что все с начала, конечно, но спасибо вам. Я отцу ничего говорить не стал — он мне звонил недавно. Решил не беспокоить. В случае чего скажу, что вы решили немного продлить лечение — он все равно не проверит.

— Привет ему от меня передавай, — сказал напоследок Виктор, посмотрел на часы и решил, что больше ждать он не может. Лучше он эти последние двадцать минут посидит на скамейке у приемного отделения, чем в своем кресле. Скинув халат, Платонов положил во внутренний карман написанное заявление и максимально медленно, как только мог, направился в сторону штаба.

Погода несколько улучшилась. Морось прекратилась, асфальт на аллеях подсох. Проходя мимо госпитального магазинчика, он с удивлением увидел на нем надпись «Закрыто» — буквы даже немного выцвели, то есть висело это объявление не первый день. Платонов поинтересовался, что случилось с магазином, у начальника приемного отделения, который курил на крыльце.

— А ты не в курсе? — Кулешов выпустил дым в сторону, скривив рот. — Комиссия пару недель назад приезжала. Из прокуратуры. Что-то по бумагам прошерстили и выяснили, что следы этого магазинчика в карман нашего командира ведут. За ним прокуратура давно наблюдает — у него и на прежнем месте службы было, за что зацепиться. Он то ли заносит, кому надо, то ли прячет очень умело. Вот с этим магазином не повезло — закрыли. И еще зуб точат на киоск «Союзпечати» — но это совсем смешно. Если его уберут, нам даже ручку купить среди рабочего дня негде будет.

Платонов выслушал Кулешова и понял, что имел в виду Зубарев, когда говорил: «Кое-что они со мной сделали». Виктор не очень представлял себе, что собирался предпринять в ответ командир — но он почему-то решил поддержать Платонова в его поисках справедливости. А то, что справедливость у каждого своя, Виктор не сомневался. Как не сомневался ни на секунду и в том, что, идя к своей цели, он может невольно стать оружием в руках Зубарева. Но это Платонова мало беспокоило.

Ровно в десять часов он прошел по коридору мимо секретарши и каких-то двух гражданских, ожидающих приема, постучался и тут же вошел. Анжела даже не посмотрела в его сторону, чем вызвала — Платонов это слышал, — справедливое негодование в приемной.

— Пришел? — поднял голову от бумаг Зубарев. — Проходи на диван. Заявление где?

— Вот, — Платонов достал его и положил перед командиром. Тот бегло просмотрел текст, буркнул: «Сойдет» и нажал кнопку селектора.

— Анжела, позови гостей.

Те двое, что сидели в приемной, появились в дверях спустя пару секунд. Один высокий, седоватый, подтянутый, в дорогом костюме; второй — помоложе, поскромней, в свитере и джинсах, с блокнотом в руках. Зубарев встал, подошел, пожал вошедшему первым руку, второму коротко кивнул и указал на два кресла у стены напротив его стола. Места вроде бы почетные — но уж очень далеко от хозяина кабинета. Платонов на диване оказался словно меж двух огней.

— Сначала я познакомлю всех, кто друг друга впервые видит, — сказал Зубарев, не торопясь возвращаться за стол. — На диване у нас сидит капитан медицинской службы Платонов Виктор Сергеевич, ординатор отделения гнойной хирургии. В кресле слева — кандидат в депутаты областной Думы Липатов Герман Владимирович. В кресле справа, если честно, понятия не имею, кто. Надеюсь, вы сами представитесь и объясните, с какой целью находитесь.

Липатов жестом остановил своего спутника и хорошо поставленным голосом ответил Зубареву:

— Это руководитель моего предвыборного штаба Геннадий Сильченко. Между адвокатом и ним я выбрал именно Сильченко. Он в состоянии оценить все то, что вы можете здесь сказать, с точки зрения предвыборной компании. А адвокат — еще успеет, если понадобится.

Платонов с интересом разглядывал собеседников. Он понял, что Зубарев каким-то образом проинформировал Германа Владимировича о тематике предстоящей беседы и понимал, что ему придется сейчас выступить еще раз — с не меньшим напором, нежели утром. Но командир его опередил.

— Не буду затягивать нашу беседу, все мы люди занятые. Герман Владимирович, есть очень серьезные основания для того, чтобы вот это заявление, — и он постучал пальцем по листу, написанному Виктором, — было направлено в прокуратуру и следственные органы. У нас есть масса свидетельских показаний — вплоть до видео, — которые очень недвусмысленно дают понять, что ваш сын совершил хулиганскую выходку и нанес телесные повреждения сержанту Терентьеву, угрожая ему при этом холодным оружием и делая все это в составе организованной группы лиц…

Ни единой эмоции не отразилось на лице Липатова. Платонову показалось, что он даже не моргал все то время, что Зубарев излагал свои мысли.

— Заявление написано капитаном Платоновым, он хочет по закону добиться справедливости в отношении результатов своего труда. Сам пострадавший тоже сейчас пишет заявление — но уже от своего лица, как человек, получивший телесные повреждения. Я все понятно изложил?

Липатов кивнул, а потом что-то шепнул своему помощнику.

— Я могу ознакомиться с теми материалами, что есть у вас?

— Пожалуйста, — пригласил его Зубарев. Сильченко встал, подошел к столу, прочитал заявление, потом взглянул на объяснительные и в заключение попросил посмотреть видео. Взяв телефон, он вернулся в кресло, наклонился к Липатову, и они посмотрели его вместе.

— Чего вы хотите? — совершенно не изменившимся голосом спросил Герман Владимирович.

Зубарев сделал жест, приглашающий Платонова изложить свои требования.

— Мы хотим, — где-то в глубине души он просто в шоке был от этого «мы», но, тем не менее, выбрал именно такую форму, — чтобы ваш сын написал ходатайство о прекращении уголовного дела в отношении Михаила Терентьева в связи с примирением сторон.

У Липатова слегка приподнялась одна бровь. «Он из железа, что ли?» — подумал Платонов, а потом вдруг понял, что практически не видит на лице морщин. «Ботокс», — догадался Виктор и уже по-другому смотрел на эту безэмоциональную реакцию.

— Ну, вообще-то, сломанная челюсть — это личное дело моего совершеннолетнего сына. Он сам вправе решать, как поступить. И если уж он решил наказать обидчика…

Сильченко тронул его за рукав, привлекая внимание, потом наклонился и что-то долго шептал на ухо. Зубарев заинтересованно ждал, чем же все кончится.

— Я согласен, — выслушав Сильченко, сказал Герман Владимирович. — Только не думайте, что вы меня запугали. Я исключительно из человеколюбия. Все-таки человек руку потерял из-за своей глупости и самонадеянности. И я хочу вам напомнить о договоренности между вами, мной и главным хирургом округа…

— Я прекрасно все помню, — ответил Зубарев. — А также хорошо себе представляю, какой пиар-ход вы сможете сделать, используя эту ситуацию. Завтра ваш сын идет к следователю и пишет это ходатайство. Я знаю, что заседание все равно будет, потому что следователям для галочки надо передавать дело в суд. Но главное, чтобы это ходатайство было. И тогда прямо на суде будет принято решение о закрытии дела. Со своей стороны, мы с капитаном Платоновым гарантируем, что передадим вам все объяснительные и заявления для уничтожения. Видеофайл на ваших глазах сотрем с телефона. По рукам?

Липатов встал, поправил пиджак и брюки, подошел к Зубареву и, не подавая руки, тихо сказал:

— Я такое не забываю.

— Я тоже, уважаемый, — ледяным голосом ответил полковник. — И это я еще даже не старался.

Липатов и Сильченко вышли в приемную, на ходу о чем-то советуясь. Зубарев прикрыл дверь, повернулся к Платонову и спросил:

— Теперь коньяк будешь?

— Буду, — кивнул Виктор.

Командир достал — на этот раз из стола — ту же самую бутылку, налил. Виктор медленно выдохнул и выпил, чувствуя на языке, а потом и в груди растворяющееся терпкое тепло.

— Божественно, — прищурившись, сказал Зубарев. — А сейчас я тебе кое-что скажу, а ты меня внимательно выслушаешь.

Платонов поставил бокал на стол и посмотрел на командира.

— Ты никогда и никому… Повторяю — никогда и никому не расскажешь того, что было сейчас в этом кабинете. Никому. Даже самим Терентьевым — ни сыну, ни отцу. Добавил ты мне с его аневризмой головной боли, капитан, ох, добавил. Но с другой стороны, а нахрена вообще мы здесь тогда?

— Слушаюсь, товарищ полковник, — ответил Виктор. — Разрешите идти?

— Никак нет, не разрешаю. Есть еще одно дело.

Он показал Платонову на свое кресло.

— Садись.

— В смысле?

— Я приказываю, — подтолкнул Зубарев Виктора. — Не бойся, ненадолго. Бери ручку, листок бумаги и пиши.

Платонов аккуратно опустился в мягкое кожаное кресло, протянул руку к органайзеру, взял дорогущую по ощущениям шариковую ручку, клацнул кнопкой и огляделся в поисках бумаги.

— В принтере за спиной возьми… Вот, хорошо… Приготовился? Пиши. В правом верхнем углу. С большой буквы. «Начальнику Военно-медицинской Академии имени Эс Эм Кирова генерал-лейтенанту медицинской службы Гайдару Борису Всеволодовичу…»

Платонов машинально написал пару слов, а потом поднял глаза на командира.

— Пиши-пиши, капитан, — прищурясь, усмехнулся Зубарев. — Они же тебя теперь сожрут, эти окружные крысы. Я же, в общем-то, с заявлением в прокуратуру тебя под танк бросил. Но вот видишь, сразу исправляю ситуацию, высылаю, как декабриста, отсюда куда подальше. Давай пиши — «Прошу зачислить меня в ординатуру…» На что ты там хотел поступить?

— На гнойную хирургию или ожоги.

— Вот и пиши «…на кафедру термических поражений», ну и дальше там, как у тебя в рапорте было.

Зубарев налил себе еще, выпил. Платонов тем временем закончил. Командир взял рапорт, перечитал, забрал у Виктора ручку и написал ниже: «Ходатайствую по существу данного рапорта. Полковник м\с О. Зубарев», после чего поставил витиеватую двухэтажную подпись.

— Давай, дерзай, — Платонов видел, что командир немного захмелел. — Может, еще вернешься когда. А теперь вставай с кресла, а то привыкнешь.

Виктор поднялся, уступил место Зубареву. Он держал в руках рапорт, подписанный командиром, и не верил своим глазам. В приемной остановился посреди комнаты, еще раз перечитал сам рапорт и резолюцию на нем. Потом вспомнил, как стоял утром перед командирским столом и просил справедливости.

«А она есть вообще — эта самая справедливость?», — спросил тогда Зубарев.

— Судя по всему, да, — ответил Платонов и вышел на улицу.

12

— …В период становления теории о травматической болезни в Академии было две операционных — одна над другой. Сообщались они между собой голосовой связью, — доцент Тынянкин ходил между столами и вроде бы ни к кому конкретно не обращался, но каждый курсант был уверен, что рассказывают именно ему. — При поступлении тяжелого пациента с сочетанной травмой и травматическим шоком в верхней операционной им занимались по стандартной, имеющейся на тот момент схеме. В нижней — давался наркоз животному, ему наносились аналогичные повреждения и применялись экспериментальные методы лечения. Это давало возможность молодым и пытливым умам ученых сравнивать результаты, которые в итоге вылились в создание этой самой теории.

— Вот суки, — шепнул сзади капитан Малышев. — Собак, небось, мучали.

— Скорее, свиней, — слегка повернув голову, ответил Платонов. — Ну а как ты хотел…

— Тем временем нам пора бы перейти от исторической справки к тому, ради чего вы пришли на мой курс, — Тынянкин вернулся за свой стол. — К предмету, вокруг которого вертится вся гнойная хирургия. Но для начала хотелось бы договориться по терминологии и классификации. Давайте отношения между макро- и микрорганизмом в ране мы с вами назовем инфекционным процессом…

— Вообще-то, Николай Александрович, все так считают, — ехидно сказал кто-то из дальнего угла.

Тынянкин оглянулся на голос, усмехнулся:

— Старик, поверь — это не так. Коллектив кафедры — это как областной драматический театр. Все хотят играть Гамлета…

Большинство курсантов улыбнулись. Слово «старик», произносимое доцентом с лёгкой долей иронии, всегда всех радовало. На лекциях у Тынянкина было интересней всего — настолько глубоко, но одновременно понятно и поучительно давал он материал. Платонов почитал про него в Интернете и знал, что Николай Александрович был советником главного хирурга армии Афганистана последние три года перед выводом войск. Это сильно поднимало и его самого, и уровень доверия к лекциям в глазах аудитории, а сам Виктор часто сравнивал его со своим дедом — и внешне, и по манере разговора они были очень похожи. После лекций у Тынянкина Виктор всегда звонил деду по «Скайпу» — Владимир Николаевич перед его отъездом сумел освоить эту нехитрую программу.

Платонов жил в Питере почти полгода, вспоминая добрым словом и командира госпиталя, и Мишу Терентьева с его отцом. По сути, благодаря той ситуации с Липатовым, он сумел вскочить практически в последний вагон. И Академия приняла его в свои ряды. Лекции, патрули, операции… Операции, лекции, патрули… Он вел больных, дежурил два раза в неделю по шоку вместе с преподавателями, писал работу по сложным видам кожной пластики и надеялся остаться на кафедре. В свободное время, а его за всеми этими делами выпадало не так уж много, он гулял по городу, смотрел, запоминал, дышал ветром с Невы, читал таблички на домах, заходил в музеи, скверы, парки…

Примерно через два месяца после отъезда ему на новый питерский номер позвонил Петр Афанасьевич.

— Нам сделали неплохой протез, — счастливым голосом сообщил он Платонову. — Вы простите, я номер узнал через вашего деда. Сложно было, но у меня получилось. Обещаю не надоедать, но уверен, вам было бы интересно узнать, чем все с Мишей закончилось.

Виктор помнил, что во второй раз довести Терентьева до заживления удалось без всяких приключений. Через три недели он выполнил пациенту отсечение лоскута, написал переводной эпикриз в окружной госпиталь — и сам через десять дней был в Санкт-Петербурге.

— …Очень вашу работу здесь хвалили, — счастливым голосом говорил Терентьев-старший. — Сказали, что лучше, чем получилось, и не сделать. Назначили ему физкультуру, какие-то процедуры для левой руки. Он ее уже почти в кулак сжимает!

Платонов понимал, что локтевая сторона, где были сожжены сухожилия у Михаила, всегда будет отставать, четвертый и пятый пальцы вряд ли работают сейчас или будут работать потом. Если, конечно, не выполнить реконструкцию, не перекинуть части живых сухожилий на ту сторону…

— Я очень рад за вас, Петр Афанасьевич, — искренне сказал Виктор. — Надеюсь, что в дальнейшем все будет хорошо. Извините, но мне надо идти. До свиданья.

Платонов не любил долгих благодарственных разговоров. Они вводили его в какое-то потустороннее состояние — ему не нравилось, когда его хвалили, потому что порой он не понимал, за что, а иногда ему казалось, что он мог бы сделать и лучше. В таких случаях оставалось только радоваться, что пациенты об этом не знают.

…Вопрос из класса вернул Платонова из своих мыслей обратно в аудиторию. Кто-то набрался смелости и спросил:

— Николай Александрович, а что вы думаете об уровне нашей медицины в целом? У вас в академии все хорошо, даже томограф есть прямо в предоперационной. Куча всякой дорогущей аппаратуры, лучшие специалисты. Вот я вчера дежурил, поступила тупая травма живота — и так все быстро диагностировали. А как быть тем, кто работает на периферии?

Платонову казалось, что у Тынянкина всегда и на все готов ответ. Вот и сейчас он ответил быстро:

— Тупые, старик, бывают хирурги. А травма живота — она, знаешь ли, закрытая. Но это лирика… Когда-то Екатерине Второй доложили, что в русской армии ветеринаров больше, чем врачей. Вы сами прекрасно понимаете, почему. Потому что лошадь была очень дорогой и заменить ее так быстро, как можно заменить убитого или раненого солдата, не представлялось возможным. И заметьте, так было во все времена — медики, как и представители прочих профессий, старались заниматься тем, что приносило больше выгоды. За исключением, пожалуй, советского периода, но и там находились сообразительные и предприимчивые, уж поверьте старику, предмет я знаю. Вот и сейчас — автосервисов больше, чем поликлиник, а хорошие и умные доктора идут куда? Правильно — в косметологию или в диагностику. Потому что это выгодней. Так вот пока в нашей стране лечить человека будет невыгодно — только такие места, как Академия, смогут сохранить в себе научную мысль, талант, трудолюбие и творчество. Ко всеобщему, так сказать, сожалению…

В классе стало тихо. Тынянкин сообщил всем давно понятные и простые, но не произносимые вслух вещи. Николай Александрович почувствовал некоторый упадок духа в аудитории и попытался немного подкорректировать свою речь:

— Но вы здесь. Вы и есть те, кто сможет в это трудное время, так сказать… Сохранить и приумножить…

Но что-то у него не клеилось с оптимизмом. Он махнул рукой и закончил:

— Двадцать минут перерыв. Вот ноутбук — можете посмотреть презентации по текущему предмету. Копировать не запрещаю, однако, если захотите использовать где-то — пожалуйста, хотя бы упомяните Академию.

Он поправил галстук, взял со стола часы, которые всегда снимал перед началом лекции, и вышел. Часть курсантов из группы следом за ним отправилась на перекур, оставшиеся достали термокружки и бутерброды. По классу поплыл запах докторской колбасы и бергамота.

— Хорошо им тут рассуждать, — в промежутках между кусками хлеба с сыром бухтел потихоньку Малышев, лысоватый капитан из небольшого госпиталя под Мурманском. — Они в одной операционной могут собрать нейрохирурга, офтальмолога, ЛОР-врача и челюстно-лицевого хирурга, а это, между прочим, даже для Склифа или Джанелидзе задача невыполнимая. А тут — пожалуйста! Что, в таком случае, о периферии можно говорить?

Виктор согласился с ним, глотнув чаю из термокружки. С Академией по концентрации мозгов, навыков и технических возможностей мало кто мог сравниться в этой стране. Многие вернувшиеся из ординатуры врачи долго потом не могли адаптироваться на местах, потому что их знания не имели точки приложения. Какой смысл уметь оперировать огнестрельные ранения шеи с повреждениями сосудов и трахеи, если у тебя нет ассистента, способного тебе помочь? Вот и понижали себя хирурги автоматически до общих, и делали только то, что было возможно, лишь иногда при помощи заезжих «звезд» вспоминая какие-то давно забытые навыки.

— Давайте лучше глянем, что у них в ноутбуке хранится, он же кафедральный, — сказала Мирошкина, единственная женщина у них в группе, майор с госпитального судна на Черном море. — Там, наверное, архив лекций и презентаций за последние лет десять.

Платонов подошел к ноутбуку, порылся в каталогах и вывел на экран проектора на боковой стене презентацию со странным названием «ДТП. Скорпионз».

Появился заглавный кадр с текстом «Устранение разрыва мочевого пузыря после ДТП», на следующей странице пошло встроенное видео из операционной. Голосов, комментирующих происходящее, не было, а вместо них фоном заиграла песня «Send me an angel». Платонов оглядел застывшую аудиторию и сказал:

— Это самый крутой клип Скорпов, который я видел. Жаль, сами музыканты не в курсе.

Он смотрел на экран, где были видны только руки хирургов с инструментами — не очень понимая, что там к чему, но вот это совмещение картинки и музыки оказало на него какое-то магическое воздействие. Платонов даже поймал себя на мысли, что пытался подпевать.

— Хрень какая-то, — сказал Малышев. — Надо найти что-то стоящее, у меня и флешка есть.

Этот голос вывел Платонова из ступора, он отошел в сторону, предоставив возможность Малышеву самому найти интересующие его объекты.

— Мальчики, — вдруг услышал он голос Мирошкиной, — а хотите загадку?

Он посмотрел на нее и подумал, что сложно найти более неинтересную женщину, чем она. Складывалось впечатление, что она никогда не причесывалась — на голове у майора было что-то отдаленно напоминающее укладку «Эхо прошедшей войны». Мирошкина была излишне курносой и немного гнусавой, с близко посаженными глазами. Для полноты картины не хватало заикания — но с этим у нее все было в порядке. Громкий командный голос, которым она докладывала преподавателям о наличии курсантов, был единственным безупречным компонентом ее образа.

Не дождавшись интереса со стороны присутствующих, она все равно спросила:

— Что может быть зеленым, черным, синим и даже женского пола?

Напоследок она глупо хихикнула, и Платонов засомневался, что ей тридцать пять лет. Казалось, что из школьного возраста Мирошкина до сих пор не вышла.

— Это просто, — сказал Виктор. — Курсанты Академии носят разную форму по родам войск. А с некоторых пор и девочек набирать стали.

— Ну вот, — расстроилась Мирошкина, — никакой интриги.

«Какая интрига, вопросу уже несколько лет, я здесь за полгода его раз десять слышал», — подумал Платонов. Глупая Мирошкина, которая порой, стоя в операционной за спинами ассистентов, несла такую чушь, что хотелось ее придушить, заставила его вспомнить о Мазур. Перед отъездом, сдав дела и должность, он все-таки зашел в кардиологическое отделение. Не мог не зайти.

Наташа Гвоздева, пожелав ему счастливого пути, дипломатично вышла из ординаторской. Мазур подняла взгляд от историй болезни, которых, как обычно, на столе было столько, что казалось странным, почему они не падают на пол. Взгляд этот был крайне красноречив.

— Не знаю, как ты это все провернул, но рада, честно, — сказала Елена с лицом и интонацией, никоим образом не выражающими радость. — Вернешься?

— Возможно, — ответил Платонов.

— А я замуж выхожу, представляешь? — криво улыбнувшись, сказала Мазур. — Был тут один, еще до тебя, всё пороги обивал, цветы дарил, в вечной любви клялся. Ну я взяла и поверила ему. Заявление еще не подали, но за ним дело не станет.

— Желаю сурового офицерского счастья, — улыбнулся Платонов, сам не понимая цели своего визита. Вроде и не любил он Елену никогда, как ему казалось, а вот поди ж ты, резануло где-то внутри, в области сердца. Пусть и на пару секунд, но резануло.

— А я тебе желаю, Платонов, бабу там найти, — закрыла Мазур историю болезни, отодвинулась в кресле и посмотрела на Виктора снизу вверх. — Такую бабу, чтоб за нее и в огонь, и в воду… Ну, и чтоб она за тебя тоже. Найдешь — может, и возвращаться не захочешь. Подумай. Там кафедра, наука, жизнь кипит. В Питере был раньше?

— Да, доводилось, — подтвердил Платонов.

— Ну вот. Зацепись там. Я верю, у тебя получится. А сейчас, извини, работы много. Сегодня же среда, а мне надо до шестнадцати ноль ноль пару свидетельств о болезни до ума довести.

Она взяла ручку и продолжила писать с того места, где остановилась с приходом Платонова. Виктор постоял еще несколько секунд, глядя на нее, а потом развернулся и тихо вышел в коридор. Мосты были сожжены…

Тем временем Тынянкин вернулся с обеда и завел речь о диагностике инфекционного раневого процесса. Но все знали, что его лекции хороши не столько самим материалом, сколько историческими или философскими вставками. Вот и на тот раз Николай Александрович недолго уходил в дебри диагностики и переключился на своего любимого конька — историю медицины.

— Раньше с диагностикой было так, как сейчас с этим вашим ужасным «Домом два». Если бы тогда существовало телевидение, то все рейтинги были бы у шоу «Боткин и диагнозы». За его работой следил весь Санкт-Петербург — через желтую прессу. Следили за каждым проконсультированным больным. А он ставит диагноз — и не ошибается. Ставит — и не ошибается. Его гонорары за визит к пациенту на вершине славы доходили до трех с половиной тысяч рублей. Весь город читает хронику, затаив дыхание… Представляете, что у него в душе творилось? Наконец, однажды газеты выходят с ликующими заголовками: «Боткин ошибся!» Возможно, не дословно сейчас цитирую, но суть именно такая. Увидел он холеру там, где ее не было…

— С кем не бывает, — подняв брови, сказала Мирошкина.

— Это мы с вами к такому повороту событий готовы, милейшая, — указал Тынянкин на нее пальцем. — Мы — да. А он нет. Мы понимаем, что сомневаться — это нормально. Он… Черт его знает, что он думал на эту тему. Но годы спустя его жена, а к тому времени уже вдова, Екатерина Алексеевна, поставила ему памятник. Тот самый памятник, что у нас перед входом в корпус стоит. Знаете, в чем его особенность?

Он обвел всех взглядом, выжидая несколько секунд, потом ответил на свой вопрос сам:

— Боткин на нем стоит лицом к Академии. И спиной к городу.

— Логично, — сказал Малышев. — Все горазды за гениями ошибки искать. А гении из-за этого в себя уходят, работу бросают. Спиваются даже. Вон Пирогов — в пятьдесят лет бросил хирургию.

— Ну, слава богу, Пирогов с Боткиным не спились, — покачал головой Николай Александрович. — Хотя тема алкоголя в медицине всплывает порой с неожиданной стороны. Помню, как-то много лет назад была кафедральная конференция, где обсуждали, можно ли пациентам давать алкоголь. И выступил патофизиолог Шрайбер, который объяснил, что ему стыдно за своих коллег, если те не понимают, что расщепление алкоголя требует больших затрат кислорода, а шоковый пациент у нас и так в гипоксии. Казалось бы, все предельно просто. Но после него на трибуну поднялся завкафедрой генерал Беркутов и с красивым вологодским акцентом сказал: «Шрайберу — ему что, ему крепче кофе ничего пить не доводилось. А я точно знаю — водка при шоке помогает!» Как вы думаете, за чью точку зрения проголосовали после докладов?

Тынянкин вздохнул, потом добавил:

— Господи, через каких только дураков не пробивалась в этом мире научная мысль… Но хватит отступлений, у нас еще столько материала не охвачено.

И они продолжили говорить об инфекционном раневом процессе…

После занятий Платонов получил увольнительную и отправился на очередную прогулку. Февральский ветер с Невы задувал под шинель, но он старался не замечать его. Шел, глядя по сторонам, чем сразу отличался от коренных петербуржцев — им головой вертеть было незачем. Каждый дом, каждый переулок, каждое дерево здесь им было знакомо — и они порой просто не замечали всех этих красот.

В голове сама собой — после общения с Тынянкиным — всплыла напутственная беседа с дедом. Платонов пришел к нему за сутки до самолета. Дед, как всегда, сидел в своем любимом кресле, смотря новости. На столе рядом с ним лежало несколько книг.

— Собрался? — спросил Владимир Николаевич, пожав руку внуку.

— Да уж, — усмехнулся Виктор, вспомнив пару огромных чемоданов. — Все-таки на два года убываю. Одна только форма полностью один чемодан заняла, закрылся еле-еле, прыгать на нем пришлось. Из зимнего только шинель взял — она на заказ пошита. Бушлат там куплю, иначе не допру все это.

— Зимы там не очень суровые, — успокоил дед. — Замерзнуть проблематично.

— Я много наслышан о том, как в патруле чуть без ушей не оставались, — покачал головой Платонов.

— Тебе там сколько учиться, два года? — уточнил Владимир Николаевич. — Ну так это всего две зимы. Прямо как в песне.

И он встал, чтобы приготовить чай. Платонов услышал из кухни: «Солдат вернется, ты только жди…» Дед любил напевать, особенно когда был уверен, что его никто не слышит. Учитывая особенности его слуха, в этом он был уверен всегда.

Присев с чашкой за стол, дед пододвинул к Виктору книги.

— Я тут собрал кое-что для тебя. Понимаю, что тяжело, но без этого в хирургии никуда.

Платонов посмотрел на аккуратно сложенную стопку. Каждая книга — бриллиант коллекции. Справочники по ожогам, раневой инфекции и военно-полевой хирургии.

— Дед, мне их в руки брать страшно — это же раритеты, на них молиться…

— Не надо на них молиться, — нахмурился Владимир Николаевич. — Книги должны работать. Мысль врачебную направлять и сопровождать. Но повнимательней с ними будь — сопрут, и не заметишь. Там, правда, печать моя личная стоит, но кого это сейчас остановит.

— Спасибо, дед, — Виктор сложил книги в пакет, заодно прикинул, насколько станут тяжелей чемоданы и что придется выкинуть, чтобы не платить за перевес. — Скайпом не забыл, как пользоваться?

— Что ж я, совсем в маразм впал, по-твоему? — возмутился дед. — Всё, как договорились. Приезжаешь, разбираешься с распорядком лекций, патрулей и дежурств, потом назначаем один или два дня в неделю. Ты мне будешь предварительно звонить по телефону, чтобы я ноутбук включил.

— Чудесно, — порадовался Виктор. Дед к его отъезду был подготовлен. — В отпуск приеду обязательно!

— Да на кой черт тебе сюда ехать? — удивился дед. — Там, что, посмотреть не на что? Ты офицер, у тебя проездные, отпускные. За хорошую учебу — льготы по денежному довольствию. Поезжай в Европу, посмотри мир. А еще не дай бог, женишься там…

Платонов был с ним в какой-то степени согласен. Не исключено, что именно так он и поступит — но сейчас ему это казалось невозможным. Хотелось приехать, обнять деда, увидеть старых друзей, пройтись знакомыми улочками. Он еще не уехал, а его уже тянуло назад.

— В целом могу сказать тебе так, — дед посмотрел на него взглядом, каким обычно он одаривал его в школе, когда объяснял какой-то непонятный материал. — Ты, главное, живи там по совести, работай по совести. Чтоб ни тебе самому стыдно не было, ни нам за тебя. Смотри во все глаза, запоминай. Что не понял — спрашивай. Сложное — записывай. Просись на ассистенции, на дежурства. Совершенствуйся. Это тот самый случай из врачебной поговорки: «Подумай немного о себе — и больному сразу станет легче»…

Когда Платонов попрощался с дедом и вышел на улицу, то почувствовал, как из угла глаза вытекла предательская слеза. Он смахнул ее так аккуратно, словно что-то зачесалось у него на лице, медленно сделал несколько глубоких вдохов и дал себе слово обязательно приехать через год…

…Визг тормозов и толчок в бок были абсолютно непредсказуемыми. Платонов на пешеходном переходе отлетел от большого белого джипа, упал на обледенелый асфальт, посмотрел вверх. Над ним возвышалась радиаторная решетка с эмблемой «Лексуса». Водительская дверь открылась, и на дорогу выпрыгнула молодая блондинка в коротком полушубке.

Виктор ощупал себя, пошевелил ногами — вроде целый. Он встал, и блондинка, не ожидая, что он быстро поднимется, врезалась в него так же, как секунду назад это сделала ее машина. Платонов взмахнул руками, но удержался.

— Вы живой? — испуганным шепотом спросила девушка. — Ну говорите!

— Вроде да, — пожал плечами Платонов. — Шинель — она же как бронежилет.

— Ничего не сломали? Может, головой ударились? — девушка осматривала его со всех сторон. Платонов увидел, что вокруг начал собираться народ, кто-то вытащил телефон.

— Если не хотите, чтобы ваши фото были через минуту в интернете — езжайте побыстрей, — Платонов показал рукой на зевак. — И будьте впредь внимательнее.

— Меня, между прочим, Лариса зовут, — зачем-то представилась девушка. — Может, вас подвезти куда-нибудь? Так сказать, в качестве компенсации.

Платонов задумался, а потом попросил:

— А устройте мне экскурсию по городу. Если у вас время есть. Покажите то, что, по-вашему, в этом городе может быть интересно приезжему. Эрмитаж и Дворцовую площадь не надо — я там уже был.

Они сели в машину.

— Забыл представиться — капитан Виктор Платонов, ординатор Военно-медицинской академии. Хирург.

Она улыбнулась ему ангельской улыбкой, словно и не сшибала никого минуту назад своим джипом. Потом в зеркале заднего вида поправила и так идеально лежащие волосы и медленно поехала по проспекту.

Платонов смотрел на ее профиль, а в ушах стояли слова Мазур: «Найди там себе бабу… Такую, чтоб за ней в огонь и в воду…»

Они поехали по Сампсониевскому проспекту обратно в сторону здания Академии. Лариса спросила:

— Это здесь вас учат?

Виктор кивнул. Они обогнули корпус через площадь Военных медиков, Лариса аккуратно влилась в поток на Боткинской.

— Говорите, куда. Пока плетемся до светофора, можно маршрут придумать.

Платонов помолчал немного, набираясь смелости, а потом предложил:

— Да может, бог с ней, с экскурсией? Просто в кафешке посидим, отметим мое, так сказать, чудесное спасение?

Лариса улыбнулась.

— Товарищ капитан, вы ко мне подкатываете, что ли?

Платонов смутился от столь прямого вопроса, но ответил по форме:

— Так точно.

— Давайте я вас хоть по мосту провезу, — не сказав ничего определенно, повернула Лариса с Боткинской направо на улицу Академика Лебедева. — Литейный мост вас устроит в качестве экскурсии? А на той стороне я пару неплохих кафешек знаю.

«Лексус» аккуратно скользил над Невой, уходя на Литейный проспект. Десятки и сотни машин ровным потоком двигались в быстро надвигающихся сумерках. Виктор продолжал смотреть на Ларису и чувствовал, как с каждой секундой тает где-то внутри образ одной далекой женщины с автоматом в руках, и как этот заснеженный город становится ему все ближе и ближе.