Бестеневая лампа

1

— Сколько их сейчас? — спросил Андрей Лагутин, протянув руку за очередной банкой пива.

— Две. Я бы даже сказал — две с половиной, но ты вряд ли поймешь, что это за дробь.

— Половинка — это только познакомился или готовишься расстаться?

— Второе.

— И все срастается?

— Приходится.

Щелчок ключа на банке, легкое шипение.

— Мы могли бы служить в разведке, мы могли бы играть в кино — это прям про тебя, Док.

Платонов встал, подошел к подоконнику, дернул постоянно заедавшую раму, с третьего раза открыл. Стекло тревожно задребезжало, откуда-то с улицы донеслись гудки автомобилей и приглушенная далекая музыка.

— Да уж, — задумчиво покачал он головой. — Про меня… Никогда бы не поверил, расскажи мне об этом кто-нибудь лет десять назад.

— Две, значит, — Лагутин поставил банку на стол, встал, подошел к Платонову. — Вот на этом самом диване.

Они стояли у окна, сложив руки на груди, и смотрели на диван у дальней стены. Когда молчание затянулось, Андрей с усмешкой спросил, толкнув локтем в бок:

— Ты завис? Считаешь их там, что ли?

— Помнишь, есть фотография, где сидят строители небоскребов в Нью-Йорке? Высоко в небе на балке. Кто-то газету читает, кто-то курит, кто-то просто смотрит вдаль.

— Конечно, помню, — пожал плечами Андрей. — Что за неожиданное переключение?

— Просто они сейчас все на этом диване сидят, как на той фотографии, — Платонов махнул рукой, указывая на правый угол, что был ближе к шкафу. — Вот… И вот… Эта ногу на ногу закинула… Вон та что-то в сумочке ищет и никак найти не может. Как ее звали-то? Наташа?

Лагутин приподнял одну бровь, перевел взгляд на диван и скорчил гримасу.

— Сидят? Вот прямо сейчас? То есть я не зря встал. Там кому-то места не хватало. Да вы присаживайтесь, — махнул он рукой куда-то в сторону. — Вот, все поместились.

Платонов усмехнулся, но вышло невесело.

— Шесть. Или семь.

— Или восемь, — кивнул Андрей.

— Или восемь, — равнодушно согласился Платонов. — Годы-то идут.

— Тебе сейчас…

— Сорок один.

— Да ты старый, — кивнул Лагутин, вернулся к столу, взял банку, но садиться на диван пока не решился.

— Возможно, это одна из причин — в ответ пожал плечами Платонов. — Иногда задумываешься — неужели все так и пройдет? И хочется как-то разнообразить этот серый унылый мир.

— Можно бухать.

— Можно. Но страшновато, если честно. Тут такие примеры вокруг — на их место не очень хочется.

— Тебя послушать — ты один не пьешь, — покачал головой Андрей.

— Ты недалек от истины, — Платонов перевел взгляд с дивана на собеседника. — Я и еще человек пять. Дежурные врачи смотрят график на месяц и сразу понимают, с кем из хирургов и как пройдут их смены. Кого по телефону не добудишься и придется дневального слать, а кто всегда в норме. Странные люди, если уж быть до конца честным. Практически все могут себя реализовать на совершенно ином уровне, но… Ленивые, что ли. Им бы над собой работать, книжек побольше читать. Из операционной не вылезать. Лет восемь назад был на учебе в Академии, просился везде и всюду, клянчил дежурства, просил ассистенции. А многие приезжают и рассказывают, как по общагам и кабакам командировочные пропивали — но каждый уверен, что он гений. Именно он, и никто другой. И каждый второй в госпитале водку пьет именно по этой причине.

— По какой? — немного напрягся Лагутин, потому что он понимал, что Платонов сейчас рассказывает о чем-то личном, наболевшем, и может не замечать, что собеседник не очень хорошо его понимает.

— Ну как по какой? В нашей медицине через одного — униженные и оскорбленные. На каждом, мать его, шагу. Чуть только профессиональное неприятие кого-то кем-то, чуть только выговор от начальства, или премия обошла стороной — все, тут же на свет появляется бутылка водки, и начинаются разговоры о потенциалах, желаниях, попусту потраченных годах… Вместо того, чтобы чего-то добиваться, превращаются в слизняков. И что хуже всего, в самоуверенных слизняков. Некоторые, правда, умудряются бороться с действительностью, но у таких финал еще хуже. Читал где-то: «Природа чертовски умна — и, если человек гениален, он себя в конечном итоге проявит». Вот только автор не уточнил, в чем именно.

Андрей указал на пиво на столе:

— Получается, я зря все это принес?

— Ну почему зря. Пей, — Платонов взял со стола холодную банку, приложил ко лбу. — А я что-то сегодня не в форме. Хорошо, на тебя сил хватило — голова раскалывается…

Лагутин приехал к нему сегодня среди ночи с этапа их безумной игры «М-60» — гибрида квестов и пионерской игры «Зарница», щедро приправленного интернетом, автомобилями и непонятным риском. Во время поиска очередной локации он оступился, упал в канаву, где распорол себе бок каким-то штырем. Заткнули рану камуфляжем — благо, кровотечение оказалось несильным, — и по просьбе Андрея, предварительно позвонив, привезли прямиком к Доку. Перебрался он через забор рядом с закрытой задней калиткой, оставляя кровавые следы на решетке.

Платонов краем глаза взглянул на рану, разбудил операционную сестру в неотложке и пришел туда с Андреем. Обработал, покачал головой, потом попросил лидокаин и зашил рану, предварительно немного освежив края. Вышло для полтретьего ночи вполне неплохо.

— Не пиши в журнал, — тихо попросил потом в коридоре Платонов Оксану. Та, собирая инструмент в раковину, понимающе кивнула. — С меня пончик. Точней, вот с него, — он кивнул в сторону Лагутина, аккуратно надевающего окровавленный камуфляж. Тот согласился и выразил готовность организовать все хоть сейчас — он купил пиво по пути сюда в местном магазинчике, где продавцам плевать было на законы и позднее время.

Оксана посмотрела на окровавленные полотенца, инструменты в лотке и покачала головой:

— Шутите? Уже почти три часа. Какое пиво. Идите с богом, Виктор Сергеевич, и друга своего забирайте. А вы, — она с укоризной посмотрела на Андрея, — больше не шляйтесь по всяким помойкам, а то спать очень хочется.

Лагутин тогда хотел что-то сказать в свою защиту, но Платонов толкнул его в спину, и они вышли на улицу. Спать расхотелось окончательно, из пакета появилось пиво — и беседа о жизни, бабах и прочих радостях потекла как-то сама собой…

— Слушай, а сегодня был кто-то? — внезапно спросил Андрей.

— Да, — кивнул Платонов. — Хорошо, что ты позвонил с дороги, а не прямо из-за забора.

— Извини, чувак, — развел Лагутин руками. — Но у меня просто переклинило — как только кровь увидел, сразу в голове одно: «Везите к Доку!» Я ж помнил, что ты сегодня дежуришь — и так вот совпало.

— Да ладно. Мы особо не спешили. Летом одеться — дело нехитрое.

— И через забор?

— Зачем такие сложности? Ночью машину тут припарковать можно между корпусами. Села и потихоньку выехала. Тетки на проходной прикормлены — открывают без разговоров. Одна у меня панариций после маникюра лечила, у второй я мужа оперировал — так что от их графика не завишу.

— Нда, — отхлебнул пиво Андрей. — Романтика…

— Не болит? — спросил Платонов.

— Да потихоньку начинает. Куртку жалко.

— Хорошо, что курткой расплатился. Остальное заживет, не забудь швы снять через десять дней.

— У тебя?

— Да хоть сам, если сможешь. Но лучше у меня.

— Гуд, — кивнул Андрей. — А сегодня кто был? Я ее знаю?

Платонов кивнул.

— Алёна?

— Нет. Но лучше бы Алёна.

— Почему?

— Это сложно на пальцах объяснить. Навязчивости в ней меньше, наверное. Это ж очень важно — знать, что никто шашкой махать не станет, звонить, в двери стучать, скандалить. В такой ситуации — это едва ли не главное.

— Я примерно понимаю, о чем ты, — Лагутин допил банку, аккуратно пощупал бок под повязкой, поморщился. — Нужны такие, что принимают правила игры сразу, с первой секунды. И согласны с тем, что это именно игра, что все не по-настоящему.

— Это мы так хотим — чтобы они понимали. И верим в то, что понимают. Ты смотрел фильм «Осенний марафон»?

— Наш фильм?

— Наш. Басилашвили, Гундарева. Голливуд так не снимет. Посмотри. Этот фильм делит мужчин на две половины — тех, кто его смотрит совершенно спокойно, и тех, кто не может вынести этого житейского кошмара на экране. Не может, потому что он сам так живет. Я смотрел его дважды — первый раз еще до всего, что случилось со мной, второй после. И уже не смог досмотреть.

— Себя увидел, что ли?

— Скажем, я качественно изменился между этими просмотрами. И дальше я менялся только количественно — пусть это и не совсем логичная формулировка, зато точная.

— Заинтриговал, — Андрей щелкнул ключом еще на одной банке. — Будет время — гляну. Не обещаю.

— Да я и не требую.

Платонов повернулся к Лагутину спиной и стал смотреть в темноту окна. Этаж был второй, деревья немного перекрывали обзор, но аллея, освещенная прожектором на столбе, видна была хорошо. Где-то на горизонте красными отблесками бушевала гроза — воздух был плотным, душным. Скоро и здесь пойдет дождь…

«Надо позвонить, узнать — доехала или нет, — подумал Платонов. — Или уже утром?»

Расстались они со Светой не так спокойно и мило, как он описал Андрею. Она вспылила от того, что он оставит ее и пойдет оказывать помощь другу, а ведь он «мог бы и поехать в травмпункт, между прочим, а мы не так уж и часто видимся, чтобы…» Ну и так далее. Он молча кивал; она швырнула туфли в сумку, надела балетки, оторвала в спешке одну пуговицу на блузке, рассерженно подхватила ее с пола и ушла, попросив не провожать.

Платонов пожал плечами, постоял у открытой двери в ожидании звука отъезжающего автомобиля и вернулся. Решение порвать со Светой пришло к нему там, у двери, и было вполне осмысленным, а оторванная пуговица оказалась очень символичной. Может, расстаться надо было не сразу, постепенно — тут нужна осторожность, потому что никогда не знаешь, как поведет себя бывшая любовница. Но опыт у Платонова был — он мог читать курс лекций на тему «Как правильно и качественно утопить отношения». Еще пару встреч — а там можно потихоньку и соскочить…

— Может, таблетку какую дашь? — спросил Лагутин, возвращая Платонова к обычной жизни. — А то уже болит. Пиво не помогает.

Пришлось достать из стола ампулу.

— Вот, выпей, быстро отпустит, — отломил он верхушку. Андрей накапал в чайную ложку прозрачной жидкости из ампулы, выпил, быстро залил легкую горечь пивом.

— Да у тебя там целая аптека, — Лагутин понимающе покачал головой. — На все случаи жизни.

— Не на все, но от головной боли, от зубной, от давления… Спазмолитики… Ночью ведь можно до медсестры и не достучаться — спят как праведницы. Приходится все свое иметь. Сам понимаешь, мало ли что. Вот тебе понадобилось. Да и я не молодею.

Андрей посидел еще немного, допил и вторую банку, две оставшихся засунул Платонову в холодильник и собрался уходить, прихватив камуфляжную куртку.

— Ты ее только возле входа в урну не выброси, а то найдет кто-нибудь — решит, что солдаты поножовщиной занимались, — попросил Платонов.

— Я ж понятливый, — кивнул Лагутин. — Буду через забор перелезать — прям на заборе и повешу. Там же можно?

Они посмеялись, пожали друг другу руки. Спустя несколько секунд внизу громко скрипнула входная дверь. Платонов выглянул в окно — Андрей махнул ему рукой и скрылся за углом.

Телефон завибрировал.

«Поищи на диване помаду», — написала в WhatsApp Света. Первым делом он удалил чат, а потом принялся за поиски. Нашел не сразу — она упала на пол и закатилась в пыльный угол. Платонов достал ее, протер, открыл, понюхал.

— Судя по тому, что вспомнила про помаду — доехала нормально, — сказал он сам себе. — Никогда не понимал, почему запах приятный, а вот на вкус — полное дерьмо. Как они так делают?

Еще одно сообщение. От Алёны.

— Вы сговорились, что ли?

(сколько их сейчас)

«Знаю, что дежуришь. Вижу, что онлайн. Хочешь, приеду».

— Полчетвертого утра. Куда ты приедешь? Зачем? — он сел на диван, обхватил голову руками. — Лучше бы у операционного стола всю ночь простоял, честное слово.

(и все срастается)

Он смотрел в экран телефона, на аватарку Алёны и не понимал, что сказать в ответ. Прямо сказать «нет» или наплести какой-то врачебной пурги?

«Мне скоро в операционную».

«Ок», — короткий ответ.

(мы могли бы служить в разведке)

— Ну и замечательно, — Платонов поставил телефон на зарядку. Не стал раздвигать диван — он никогда этого не делал, когда ночевал на дежурстве один; бросил на жесткое покрывало сложенную вдвое простыню и заснул мгновенно, едва коснувшись подушки…

Сообщение от Ларисы пришло спустя примерно минуту — жена, как всегда, отслеживала ситуацию.

«Ты был в сети в 03—42. С кем ты там все переписываешься? Очередная дама сердца, которая не знает, что ты женат???»

Но он этого уже не видел. Он спал в счастливом и спасительном одиночестве на своем любимом диване, где только и мог быть самим собой. Во сне приходил Андрей и спрашивал: «Сколько их у тебя сейчас?», а потом, не дождавшись ответа, добавлял: «Ну и зачем тебе столько?..»

Ночью его никуда не вызывали.

2

— Я не могу сейчас говорить, — сказал Платонов в телефон и нажал отбой, понимая, что из этого не выйдет ничего хорошего. Но он действительно не мог — на кушетке рядом с его столом сидела мать одного из пациентов и пытала хирурга около получаса. — Извините… Повторю — ваш сын не первый и не последний. Так было, есть и так будет, пока существует армия и не готовые к ней пацаны…

— Что ему теперь… Его посадят? — мамаша всхлипнула и вытерла слезы рукавом, забыв, что в другой руке у нее платок.

— Я не знаю, — пожал плечами Виктор. — В военное время все было бы несколько иначе, а сейчас…

Телефон зазвонил снова. Очень хотелось выключить его совсем, но он знал, что это — не выход. Сбросив звонок, глухо откашлялся и продолжил:

— Не все так просто — он же не только членовредительством занимался, он к этому пришел, так сказать, в силу необходимости. Он совершил преступление и пытался уйти от ответственности. Так что тут где-то между дисбатом и тюрьмой.

Она зарыдала в голос. Платонов встал, налил стакан теплой воды из чайника, протянул ей. Ситуация для матери была, мягко говоря, без особых перспектив. Сынок, будучи программистом-самоучкой, быстро втерся в доверие к начальству, починил пару компов, напечатал несколько приказов, после чего сумел прослыть просто незаменимым для ленивых штабных офицеров. Его взяли в штаб — условно говоря, писарем. Он там как сыр в масле катался, отчеты составлял, документацию печатал — и все это, сидя в командирском кабинете. Виктор был уверен, что временами тот от наглости и ноги на стол закидывал, и коньячком из шкафа баловался, и селфи делал на фоне знамени части — для таких же, как он, балбесов.

Почему от наглости? Да потому что в итоге сумел он сделать ключ от командирского сейфа и добрался до проездных документов. Как он с ними мутил, понять было сложно — но несколько десятков дембелей домой вовремя уехать не смогли, а офицер, который по ним билеты на вокзале брал, в комендатуру загремел; Платонову рассказал об этом следователь, что за парнем в госпиталь приезжал.

Писарь, не будь дураком, когда запахло жареным, взял шприц, набрал в него бензин и уколол себе в голень — в лучших тюремных традициях. Спустя несколько часов уже был в госпитале с сильными болями в ноге. Виктор его принял, осмотрел, пропунктировал и даже из точки укола почувствовал запах. Спросил — тот не признался. Прооперировал — после разреза вонь стала на порядок больше.

Что ж, в армии все регламентировано. Доктор написал рапорт, потребовал объяснительную — там все было по тексту как обычно, что-то вроде «это не я, само ветром надуло». А дальше по цепочке документы ушли в ФСБ, и через два дня следователь забрал неудавшегося хитреца прямо из перевязочной, надев на него наручники и не особо обращая внимания на хромоту.

Мамаша примчалась за четыре тысячи километров через сутки. Сначала, как положено, отправилась к командиру госпиталя с претензиями, потом в отделение. «Засужу, сволочи, сына убиваете, он ни в чем не виноват, оклеветали дитятку», — опять-таки ничего нового Платонов не услышал. Пришлось повторять все еще раз — до этого излагал следователю на бумаге.

— На коже правой голени у него был обнаружен след от свежего укола… На разрезе отчетливый запах из раны… Признаки химического повреждения тканей… — подбирал он слова попонятнее. — Все, кто в операционной был, подтвердили. Да вы что, думаете, я ему сам в ногу бензин плеснул, что ли?!…

Мать то затихала и слушала, то плакала. И с одной стороны, Виктор понимал ее прекрасно — никто от своих детей таких выкрутасов не ждет. Но, с другой стороны, тут не спорить надо с врачом, а что-то предпринимать. Адвокат какой-никакой, например. Ну или попытаться возместить ущерб от проданных налево проездных. Но просто сидеть на кушетке в кабинете хирурга, лить слезы и обвинять всех вокруг — бестолковое занятие.

Опустошив стакан воды, она стала поспокойнее. Платонов рассказал ей, как найти военно-следственный комитет и к кому там можно обратиться. Сам он вспоминал эти мрачные коридоры с обшарпанными стенами не то, чтобы с содроганием, но без особой радости. Время от времени каждый второй врач оказывался там на допросе в качестве свидетеля — пояснения по жалобам пациентов и их близких ему приходилось давать время от времени. Суровые и одновременно безразличные лица следователей, изучавших твои записи в историях болезни, оптимизма в жизни не добавляли.

Вздохнув, она встала, машинально поправила на кушетке армейскую бело-синюю простыню и молча вышла, не попрощавшись и не поблагодарив. Виктор пожал плечами, взял в руку телефон — и в эту же секунду прилетела смс.

Он прочитал ее и в который раз за последние пару месяцев физически ощутил где-то в груди легкое трепетание на грани с болью — неприятное и волнительно-пугающее.

«Ты опять там с какой-то бабой?»

— Да, — ответил Платонов в пустоту ординаторской. — Вот ушла только что.

Он хотел перезвонить, но тут в дверь постучали. С некоторой долей облегчения Платонов решил сначала узнать, в чем дело, а потом разбираться со звонками и смс.

Вошла знакомая фельдшерица Вера из расположенной рядом части. Запах духов и машинного масла, наращённые ресницы из-под камуфляжной кепки, погоны прапорщика, юбка короче, чем положено по уставу, черные балетки с какими-то розочками.

— Глянете, Виктор Сергеевич? — без особых предисловий спросила она. Платонов пожал плечами — мол, почему бы и нет. — Жданов, заходи, — громко позвала она кого-то из-за двери.

Слегка прихрамывая, вошел солдат. Молодой парень в явно большом для него камуфляже мял в руке кепку и пытался стоять, вытянувшись, но больная нога не очень к этому располагала.

— В медицинских учреждениях команда «смирно» не подается, — махнул рукой Платонов. — Не напрягайся. Только прибыл?

— Да, вчера с поезда, — за Жданова ответила Вера. — Ехали почти шесть дней — а этот где-то в эшелоне умудрился берцами ногу натереть, как после марш-броска. Температурит немного, хромает. А медпункт забит больным пополнением.

Платонов кивнул, понимая. Вере хватает простывших в плацкарте новобранцев — этого проще привезти сюда.

— Ближе подойди, — подозвал он Жданова. — Рассказывай.

Солдат сделал несколько осторожных шагов, остановился у стола, положил кепку на кушетку.

— Ну… Это я еще на гражданке натер… Мы ехали, а берцы тесные… И я там еще ударился…

Пока пациент складывал слова в предложения, Платонов смотрел то на него, то на розочки на балетках каким-то отрешенным взглядом

(ты там с какой-то бабой)

и хотел оказаться где-то далеко-далеко, в лесу или на берегу моря, чтобы там не ловил телефон, чтобы никто не звонил и не писал всякую чушь, чтобы все было как лет десять назад или больше…

— А что ж ты худой такой? — не удержался от вопроса Платонов, когда вернулся с небес на землю. — Спортом не занимался на гражданке? Хотя бы для себя.

Жданов прекратил мямлить про свои натертые ноги и замолчал. И Платонов вдруг увидел, как внутри у парня что-то натянулось, словно струна, он глубоко вдохнул и с горящими глазами ответил:

— Почему не занимался? Занимался. Я чемпион Саратовской области по Каунтер-Страйку.

Платонов ожидал всего. Бег, футбол, шахматы. Фитнес какой-нибудь, наконец. Даже йогу. Но это…

Он встретился глазами с Верой и понял, что с трудом сдерживается от того, чтобы не засмеяться. Машинально прикрыв ладонью рот, он постарался изобразить на лице какую-то мыслительную работу, подвинул к себе медицинскую книжку и написал направление на госпитализацию. Вера взяла ее, толкнула Жданова в спину со словами «Ну ты чемпион, капец…» и вышла с ним за дверь.

Телефон на столе жужукнул. Смс. Платонов вздохнул, посмотрел на экран. Нет, это не жена. Это Алёна.

«Жду у ворот».

— Если сейчас позвоню Ларисе — никакого обеда не получится, — вслух сказал он сам себе. — Минимум час придется слушать. Может, потом?

Странно было спрашивать разрешения и ждать совета от самого себя, тем более, если знаешь, что день пропал, и поэтому взять надо от него все, что только возможно. Он повесил халат в шкаф и вышел на улицу.

Джип, действительно, стоял прямо у ворот, напротив шлагбаума. Платонов постоянно делал Алёне замечания на эту тему, но она вела себя, как настоящая блондинка — останавливалась, нажимала кнопку «аварийки», включала музыку погромче и делала вид, что не слышит ничего, если к ней подходила вахтерша и просила убрать автомобиль.

— По антитеррору — нельзя здесь стоять, — сказал Платонов, садясь на переднее сиденье. — Сколько раз говорил…

Алёна молча наклонилась к нему, сделала губы уточкой. Он поцеловал и продолжил:

— А если «Скорая» приедет?

— Витя! — отодвинулась она почти к самой двери. — Ну ты дурак? Я же в машине. Отъеду. Ты голодный?

«Вот как она это делает? — удивился Платонов. — И поцеловать, и дураком назвать, и поесть предложить. И все за пять секунд».

— Да, не помешало бы перекусить, — кивнул он в ответ и тут же понял, какой запах почувствовал в машине, когда садился — запах шашлыка. Оглянулся — точно, на заднем сиденье лежал пакет.

Алёна улыбнулась.

— На речку?

— На речку.

Ехать было минут семь. Она умело срезала по каким-то дворам, выехала на берег и медленно продвигалась вдоль, высматривая место почище и поспокойнее. Река, не широкая и не узкая, катила свои грязные воды под обрывистым берегом; несколько парочек в машинах попались им по пути. Алёна бурчала под нос, проклиная тех, кто занял удобные места; Платонов молчал, глядя в небо и прислушиваясь к телефону в кармане — каждую секунду он ждал звонка или сообщения с очередными проклятиями.

Тем временем Алёна включила радио. Что-то бестолковое полилось в уши, вытесняя дурные мысли. Платонов повернул голову, взглянул на освещенный профиль водителя. Суровый взгляд, тщательно уложенные волосы, пальцы с длинными ухоженными ногтями на кожаном руле; она еле слышно подпевала какой-то песне и крутила головой в поисках места. Нога в туфле на шпильке нежно, но уверенно лежала на педали газа.

«Как она водит на таких каблуках?», — подумал он и, видимо, совершенно автоматически пожал при этом плечами, потому что Алёна увидела это движение, взглянула на него и спросила:

— У тебя все нормально?

Платонов приподнял брови в немом вопросе.

— Просто ты в маске пришел.

Платонов попытался посмотреть вниз, увидел какое-то белое пятно чуть пониже подбородка, потрогал. Маска. Марлевая. С завязками на шее. Как вышел из операционной перед беседой с мамой писаря, так и не снял.

— Витя, когда у хирурга все в порядке, он в маске с работы не уходит. В бахилах из поликлиники — еще куда ни шло, но так…

Перекрутив маску узлами вперед, он развязал ее, скомкал и положил в карман. Тем временем нашлось место на берегу реки, они съехали с дороги и остановились под большим деревом. Алёна вышла и постелила на траве коврик. Платонов присел спиной к дереву, вытянул ноги, закрыл глаза.

— Ты есть хотел. Бери мясо, там еще лаваш и пара банок твоей любимой Колы. Ужас, как ты ее пьешь.

— Ртом, — не открывая глаза, ответил Платонов. — Дай посидеть немного.

— Не сиди просто так, — она взяла его руку и положила на свое колено. Он почувствовал, как Алёна ткнулась ему носом в шею. Платонов вдохнул запах ее духов

(ты опять с какой-то бабой)

открыл глаза, попытался улыбнуться — и получилось у него как-то глупо и фальшиво.

— Опять? — спросила Алёна, отодвинувшись.

Платонов кивнул, достал из кармана телефон.

— Шесть пропущенных, — усмешка вышла болезненной. — Сначала был на операции, потом с мамой одного бойца беседовал. А на закуску еще новобранца привели посмотреть — там я просто сбросил.

Достав из пакета лаваш, Алёна оторвала кусок, завернула в него кусок мяса, протянула Платонову. Он взял, откусил и принялся медленно жевать, оглядывая окрестности.

— Витя, вот только не умирай, — нахмурилась собеседница. — На тебя же смотреть невозможно — ощущение, что ты клопа с малиной сейчас ешь, а не вкуснейший шашлык «От Мирзы». Неужели в жизни радости кончились?

Платонов посмотрел на нее. Почему-то захотелось огрызнуться — так, чтобы она психанула в ответ; может, даже заплакала, бросила его здесь и уехала. Но это было из какой-то другой жизни, где не было Алёны — и он скрипнул зубами и остановил себя в тот момент, когда обидные слова были готовы сорваться с языка.

— Хочешь, про чемпиона расскажу? — спросил он и, не дожидаясь одобрения, поведал маленькую, но смешную историю про рядового Жданова, что любил играть в компьютерные игры.

Оказалось, Алёна понятия не имеет, что такое «Каунтер Страйк». И пока он ей объяснял, сначала про игру, а потом про то, почему это смешно, то как-то переключился, на пару минут позабыл обо всем и просто радовался теплому ветру, шуму реки, шашлыку и Алёшкиному, как он сам называл, смеху.

Несколько минут они просидели, привалившись к дереву и просто обнявшись. Свободной рукой Виктор подносил ко рту банку «Колы», другой прикасался к шее Алёны, к волосам, вдыхал ее запах, и она была такая своя, такая близкая и родная, что он не выдержал и сказал:

— А ведь когда все это случится — я к тебе с чемоданами приду. Пустишь? — спросил он, улыбаясь и не сомневаясь в ответе.

— Ко мне? С чемоданами? Нет, ко мне не надо. Точно не надо.

Платонов машинально допил лимонад, встал. Постарался не подать виду.

— Отвези меня обратно. Перерыв заканчивается.

— Шашлык возьмешь с собой? Тебе еще дежурить сегодня.

— Да, конечно. Война войной, а обед по расписанию.

(ко мне не надо)

Они сели в машину и через несколько минут были возле ворот госпиталя. Платонов поцеловал Алёну в щеку, хотя были подставлены губы; она протянула ему пакет, он взял его и пошел на проходную. За спиной джип свистнул резиной и умчался — она любила спецэффекты.

(точно не надо)

Возле дверей отделения он выбросил пакет в урну.

3

Прозвище у него появилось в первый день.

Ждун.

Роль сыграла не только фамилия, но и то, что он постоянно спрашивал, когда ужин.

После четвертого вопроса Сергачев — мордатый борзый сержант на койке у окна — огрызнулся в его адрес:

— Да ты достал, Жданов… Нежданчик, сука. Ждет он пожрать. Ждун.

И все. Этого хватило. Стать Ждуном в армии — дело одной минуты. Дальше только так: «Ждун, есть сигарета?», «Ждун, построение!», «Ждун, в тумбочке убрался, быстро!»

И даже дежурные сестры нет-нет, да и называли его так же, хотя фамильярность не приветствовалась начальством в лице старшей сестры.

— У них есть имена, фамилии, звания, — отчитывала она девочек по утрам. — Услышу еще раз «Ждун» в адрес Жданова — напишу рапорт начальнику, будете зачет по деонтологии сдавать. И сдадите раза с пятого, не раньше.

Сам Жданов относился к своему прозвищу вполне терпимо — ничего обидного он в нем не видел. Быть Ждуном оказалось просто — позвали, подошел. Спросили — ответил, показали, что делать — сделал. Был он покладистым, уступчивым, спорить не умел, защитить себя не старался. Про то, что у него есть имя, он и не вспоминал.

А кто везет, на том и едут.

Все, что он сумел сделать для себя лично — это пробиться на пищеблок. Блатная должность внезапно освободилась (у одного баландёра, как они называли себя, случился аппендицит, и его перевели в другое отделение). Ждун быстро метнулся к начальнику — тот в легком пьяном угаре махнул рукой, и назначение состоялось.

К этому времени Жданов почти не хромал, таскать ведра с борщом с кухни было не в тягость, и жизнь, казалось, стала налаживаться. Официантки подкармливали их с напарником тем, что не влезало в сумки перед уходом домой; на построение можно было не выходить, потому что накрыто должно быть вовремя. Да и кухня всего в ста метрах от отделения, прогулка туда и обратно была только в удовольствие.

На крыльце перед раздаткой всегда собиралось два десятка официанток и баландёры. Женщины перемывали кости начальству, мужьям и президенту, солдаты сидели на ступеньках, курили, сплевывая себе под ноги, и молчали каждый о своем. Хотелось домой, к маме, к друзьям, к девчонкам.

Маме он звонил каждый день — она так требовала, а он и не сопротивлялся. Купленная специально для армии «Нокиа» исправно держала заряд, а у военной полиции руки были коротки забирать у солдат телефоны, несмотря на имеющийся приказ командующего округом. Желание оставить солдат без связи было для начальства естественным — но генерал-лейтенант не мог придумать, как обойти тот факт, что изъятие у человека его собственности будет где-то недалеко от уголовки. Поэтому приказ зачитывали в отделении раз в неделю для вновь поступивших — кто хотел, отдавал телефон добровольно. Ждун знал, что это незаконно — и, несмотря на всю мягкотелость, остался принципиальным.

Все, что произошло с ним за день, мама внимательно выслушивала, задавала какие-то вопросы, спрашивала про ногу. А Ждун уже и забывать стал, что ссадина у него на ноге воспалилась не просто так, а потому что он всю дорогу в поезде по совету соседа по вагону втирал в нее слюну и грязь. Уж очень хотелось сразу в лазарет, а если повезет, то и в госпиталь. И чтоб надолго… Сопровождающий их фельдшер обновлял ему повязку каждый день — и постоянно удивлялся, что становится только хуже. А Жданов смотрел на расплывающееся пятно покраснения и боли — и вообще ничего не боялся, брал после перевязки кусок обшивки, оторванный в тамбуре с пола, плевал на него и аккуратно просовывал под бинт, чтобы смачный плевок достиг цели.

В госпитале, конечно, с такой проблемой справились быстро, не особо вдаваясь в подробности, откуда что взялось. На перевязке доктор промокнул салфеткой рану, зачем-то понюхал ее и со словами «Ну все понятно… еще один изобретательный…» сказал медсестре, что делать дальше. Пара капельниц, антибиотик; бинты, желтоватые от спирта с фурацилином — и к третьему дню он почти не хромал. Ну, и был не просто рядовым Ждановым, а Ждуном из второй палаты.

Маме, естественно, он про это не сказал. Она была рада слышать его голос каждый день; рада, что он пристроился на пищеблок; рада, что выздоравливает. Мамы — они такие. Им мало надо для счастья…

Не сказал он и о другом. О том, как ночью на восьмой день его пребывания в госпитале три человека из его палаты, пользуясь случаем, забрались в операционную и утащили оттуда много всего, спустив на простыне в окно — инструменты в биксах, спирт в бутылях, даже настенные часы. Ждун видел это, потому что в очередной раз обожрался на пищеблоке после ужина и встал в туалет почти сразу после отбоя. Примерно минут за тридцать до этого привезли солдата с флегмоной — сестра была занята вместе с дежурным хирургом, они быстро прооперировали его, выкатили в интенсивку, а дверь в оперблок осталась открытой.

Выйдя из туалета, он столкнулся практически нос к носу со всеми троими — тихими шагами из ярко освещенной операционной в полумрак коридора выскользнул Сергачёв, а следом за ним два его приятеля. Сержант зыркнул на него уничтожающим взглядом, но времени на разговоры не было, они быстро вбежали в палату и рухнули в свои скрипящие койки. Жданов на несколько секунд оторопел, потом посмотрел по сторонам — из палаты интенсивной терапии, где дежурная медсестра работала с поступившим пациентом, никто не выглянул — и тоже вошел внутрь.

Сел на кровать, медленно снял штаны и услышал откуда-то из темноты свистящий змеиный шепот Сергачёва:

— Только вякни, сука…

На тот момент Жданов, конечно, не знал, ради чего эти трое были в операционной — узнал только через час, когда дежурная сестра закончила со всеми своими делами и отправилась обрабатывать инструменты. Она заметила пропажу, разбудила и построила всех и вызвала дежурного по части.

Тридцать с лишним человек стояли в коридоре в трусах и майках, щурились от яркого света, зевали, ежились. Кто-то оперся о стену, кто-то присел на корточки — дежурный майор временами покрикивал на таких особо смелых, они вставали, но, стоило ему отвернуться, садились снова.

Жданов стоял примерно посредине шеренги, Сергачев через несколько человек от него перешептывался с теми, с кем его застукал Ждун. Вся эта картина с полуголыми пацанами напоминала полуночный урок физкультуры — за исключением того, что вдоль строя ходили дежурный офицер с медсестрой и пытались при помощи мата и угроз добиться правды.

Естественно, никто ничего не видел. Все заснули, едва коснувшись головой подушки, и проснулись, когда в палате включили свет и позвали строиться.

Дежурный офицер позвонил начальнику отделения, поставил в известность. Судя по ответам, тот приезжать среди ночи по такому поводу не собирался. Спустя несколько секунд он перезвонил дежурной сестре, дал какие-то указания — и всех разогнали по палатам.

— Двери не закрываем в палаты, — крикнула она всем в спины. — Поссать до утра терпим — или в карман соседу. Никто никуда не выходит. Телефоны мне на стол сложили быстро! А то завтра в рапорте напишу, кому тут средства связи понадобились после грабежа!

Стол перед ней постепенно заполнился тремя десятками телефонов.

— Все их выключили? Мне смски от ваших мамаш не нужны!

Все тридцать хозяев телефонов вернулись к столу и выключили их.

— Всё, отбой!

Со своей кровати в свете, падающем из коридора, Жданову было видно, как трое грабителей сидят рядом на кроватях и о чем-то тихо разговаривают, изредка бросая взгляды в его сторону. От этих взглядов было неуютно и хотелось спрятаться под одеяло с головой.

Сдавать он никого не собирался. По крайней мере, прямо сейчас. Но странное ощущение сидело у него в голове. Он знал по рассказам, что их всех троих лечили в этой самой операционной — у Сергачева, например, была какая-то гнойная болячка на шее, и начальник возился с ним почти полчаса; у его друзей были забинтованы пальцы на руках. И они залезли к тем, кто помог им выздороветь. Это как, будучи в гостях, стырить у хозяина ложки — тебя пустили дождь переждать, а ты «отблагодарил».

От осознания того, что эти трое ограбили врачей, на душе было очень мерзко. А от того, что он это знает и не может сказать из-за придуманного кодекса чести, из-за того, что своих не сдают, из-за того, что страшно…

Наутро их всех по одному допрашивали на пищеблоке. Два офицера ФСБ, вызванные начальником отделения, сидели за столами в разных углах, чтобы не слышно было, кто и о чем говорит, и задавали металлическим голосом штампованные вопросы. Когда позвали Жданова, он отставил в сторону поднос с грязной посудой после завтрака и подошел к офицеру в дальнем углу столовой, вытирая руки о фартук.

Капитан посмотрел на него то ли презрительно, то ли жалостливо и глазами показал на стул. Жданов присел на краешек так, будто собирался в любую секунду рвануть в дверь пищеблока.

— Видел или слышал что-нибудь? — после обязательной паспортной части спросил дознаватель, подперев голову рукой.

— Нет, — покачал головой Жданов. — Спал после отбоя и до построения. Тут работы много, устаешь за день.

— А есть у вас неформальные, так сказать, лидеры в отделении? Ну, кто у вас за старшину?

— Сержант Сергачев, — ответил Жданов, подумав несколько секунд и решив, что ничего страшного в этих словах нет. — Ему домой через два месяца… Ну и звание…

— А сам ты давно тут?

— Сегодня девятый день.

— Диагноз?

— Инфициир.. Инфицированная рана правой стопы, — запнулся на непривычном слове Жданов. — Короче, ногу натер в поезде.

— Ты себя-то слышишь? — капитан пристально посмотрел в глаза. — Ногу в поезде натер. Ты его толкал, что ли?

— Никак нет.

— И откуда вас таких… — он открыл военный билет. — Из Саратовской области… Значит, запомни, рядовой Алексей Жданов. Если ты сейчас покрываешь кого-то — у тебя будут большие проблемы. Если ты боишься — поверь, никто не узнает, что ты сдал. И в часть ты свою не вернешься, если показания дашь, так что угрозы типа «Мы знаем, где ты служишь, сообщим, и тебя там примут» не прокатят.

— Я не боюсь. Я не видел ничего. Честно.

— Дурак ты, Жданов, — грустно сказал капитан. — Я таких, как ты, десятый год допрашиваю. И я знаю — ты видел. Или слышал. Не хочется думать, но, возможно, что и участвовал.

Он обвел цифру возле фамилии Жданова в списке пациентов в кружочек, дал тому подписать протокол и махнул рукой — иди, мол. И, когда тот встал и сделал пару шагов от стола, окликнул его громко и сказал:

— Ну ты подумай, Саратов. Подумай.

И подмигнул.

Жданов вдруг понял, что в полной тишине столовки на него смотрят несколько пар глаз. Он быстро пересек пищеблок и зашел в мойку. Звуки голосов за спиной возобновились. Алексей открыл кран и долго неподвижно смотрел на струю воды, бьющую в большую кастрюлю…

Ближе к вечеру, когда все уходили с ужина, а Жданов протирал скатерти на столах, Сергачев подошел к нему вплотную, наклонился немного (он был заметно выше) и спросил:

— Слышь, Ждун, а о чем тебе следак подумать предлагал?

Он прижал руку Алексея с тряпкой к скатерти и посмотрел в глаза:

— Ты не юли, брателло. А то мало ли чего бывает в армии… Случаи всякие несчастные…

Жданов постарался освободиться, но у него не получилось.

— Да ни о чем таком… — тихо ответил он, стараясь не смотреть в глаза сержанту. — Он всех пытал, кто да что…

— Но подумать только тебе предложил.

«Сука», — вспомнил Жданов добрым словом капитана.

— Дисбатом угрожал, — ляпнул первое, что пришло в голову, Ждун. — Типа, если знаешь что, подумай. Я ничего не сказал, честно.

Сергачев прищурился, словно пытаясь разглядеть что-то в глазах Жданова, потом резко отпустил руку.

— Хрен с тобой, — процедил он сквозь зубы. — Молчи и дальше. В тряпочку. Вот в эту.

Он двумя пальцами брезгливо взял тряпку из руки Ждуна и бросил ему лицо. Тот не попытался увернуться. Дождавшись, когда шаги сержанта стихнут за спиной, он поднял тряпку с пола и опустился на стул — ноги отказывались его держать. Было страшно; хотелось набрать мамин номер и все ей рассказать. Поделиться. Мама бы придумала.

Мама бы…

Жданов оглядел пустой пищеблок, махнул рукой официантке, расставляющей посуду в шкафах, и вышел на лестницу. На площадке было две двери — в отделение и в ординаторскую. Обе были открыты.

«Наверное, кто-то дежурит, — решил Ждун. — Или сестры телевизор смотрят».

Он сделал пару шагов к двери в отделение, но внезапно услышал из ординаторской женский смех и стук каблуков по полу.

Жданов замер на пару секунд, а потом подошел к двери, встал так, чтобы его не было видно ни из отделения, ни из кабинета врача, и прислушался.

Через три минуты он точно знал, что ему надо сделать, чтобы решить проблему с Сергачевым и его друзьями. Да и со всей этой гребаной армией.

Маме звонить он больше не хотел.

4

Его позвали в отделение, когда он достал из холодильника шампанское и завернул его в полотенце, чтобы запотевшее стекло не выскальзывало из рук.

— Виктор Сергеевич, — вошла в коридор без стука Наталья, увидела в руках доктора бутылку, виновато развела руками, но успела бросить взгляд в сторону неплотно прикрытой двери в ординаторскую. — Ой. Извините. Там просто…

— Что? — Платонов тоже оглянулся на кабинет. От самого края дверного проема было видно, что на диване кто-то сидит, и у этого «кого-то» — ноги в сетчатых колготках и туфлях на шпильке.

— Послеоперационный жалуется. Болит у него. Промедол сделала — все равно болит. Посмотрите.

Наталья говорила все это, а сама потихоньку продвигалась вперед, чтобы увидеть чуть больше. Виктор заметил ее хитрый маневр и сделал решительный шаг в ее сторону. Наталье пришлось выйти за дверь на лестничную площадку.

— Я посмотрю, — кивнул Платонов. — Через три минуты. Вот все брошу — и посмотрю.

Он демонстративно протер бутылку шампанского и добавил:

— Мне же заняться нечем. Совсем.

Наталья посмотрела куда-то в пол и молча ретировалась в отделение. Виктор вернулся и закрыл за собой дверь предусмотрительно вставленным в замок ключом, которым он почему-то не воспользовался пять минут назад. «Будь внимательнее, — сказал он самому себе. — Двери для того и придумали». Он знал, что Наталья сейчас не станет звонить его жене, но то, что они будут судачить между собой в сестринской, оптимизма не добавляло. Потом он вспомнил, что проводит подобным образом время на дежурствах около четырех лет, усмехнулся и сказал вслух:

— Господи, да от кого я пытаюсь спрятаться?

Он вошел в ординаторскую, притворив, пусть и не очень плотно, внутреннюю дверь, поставил бутылку на стол и услышал за спиной голос:

— Ты опять не убрал этот ужас.

«Да, черт побери, не убрал. Потому что забыл, кто из вас его боится».

Платонов обернулся на голос и удивился той метаморфозе, что произошла буквально за минуту. Светлана распустила волосы, откровенно расстегнула блузку, села полубоком, подогнула, не снимая туфель, ноги под себя и проследила за тем, чтобы в разрез юбки попало как можно больше резинки на чулках. В руках она держала пустой высокий стакан с нарисованной на нем вишенкой.

— Фужеры ты так и не купил, — укоризненно покачала она головой. — Ох уж эти офицеры…

— Да откуда здесь фужеры, Света, — раздраженно ответил Виктор. — Тут только водку и пьют.

— Я пью шампанское. Я пью вино. Мог бы и озаботиться, Витя.

— Ты сейчас серьезно? — нахмурился Платонов.

— Как никогда. Плакатики-то снимай, — указала Света на стену. — Только шампанское сначала плесни.

Пришлось открыть бутылку, налить пенящийся напиток в стакан с вишенкой и полезть на кушетку.

На стене висели несколько плакатов, иллюстрирующих его научную работу, которой он продолжительное время гордился. Большие цветные фотографии, сделанные в операционной и перевязочной — лампасные разрезы, руки в перчатках, раздвигающие крючками раны, окровавленные инструменты. Богатейший опыт лечения анаэробной флегмоны в условиях базового госпиталя. Виктор помнил этого солдата, помнил его маму. Помнил, как этого пацана, счастливого до невозможности, отправляли в округ на протезирование. Без ноги в восемнадцать лет.

Когда Света впервые увидела эти фотографии, она чуть не выбежала на улицу. Замерев спиной к стене, она потребовала от Платонова снять плакаты на то время, что она здесь будет находиться, и впредь перед ее приходом делать так всегда. Он нашел выход — в день, когда он ждал Светлану, он переворачивал плакаты фотографиями к стене. Это несколько снижало градус недовольства. Сегодня он забыл это сделать — потому что он не помнил точно, кто сегодня приходит, Света или…

— Ох и развел ты себе баб, — шепнул он под нос, стоя на кушетке и переворачивая плакаты. — Так что не жалуйся… Нормально?

— Конечно. А лучше бы их снял совсем.

— Ты, наверное, забываешь, кто я и где ты находишься, — спрыгнул на пол Платонов, взял со стола бутылку и отпил из горлышка. — Извини, но мне надо там кого-то посмотреть, сестра звала.

— Только недолго, — поморщилась Света. — Хоть бы музыку включил. Или телевизор.

Виктор кинул ей пульт, а сам вышел в отделение. Наталья оторвалась от своего телефона, поднялась из-за стола и пошла навстречу.

— Максимов жалуется, — уточнила она. — Хотя все по листу назначений сделано.

Они вместе вошли в палату. Максимов, майор-артиллерист, прооперированный сегодня по поводу геморроя, лежал на ближайшей к двери кровати, ворочался и потихоньку стонал.

Платонов включил свет, чем вызвал недовольство всех офицеров в палате, но не обратил на это внимания. Откинув одеяло с ног, он молча осмотрел повязку, потом взял из рук Натальи историю болезни, открыл лист назначений и прочитал:

— «Убрать газоотводную трубку в шестнадцать ноль-ноль». Сейчас сколько? Двадцать два пятнадцать? Какого хрена?

Наталья втянула голову в плечи и прошептала:

— Ну это же операционники делают перед уходом с работы… Я и не в курсе.

Платонов сухо кашлянул, что в данной ситуации означало крайнюю степень недовольства и заменяло длинную тираду на русском матерном, вышел в перевязочную, вернулся в перчатках.

Процедура была для Максимова малоприятной, он несколько раз вскрикнул — но в итоге все получилось, как нельзя лучше. Виктор швырнул газоотводку, обернутую турундами с мазью Вишневского в лоток, туда же скинул и перчатки.

В коридоре он тихо сказал Наталье прямо в лицо:

— Знаешь, на войне нас, врачей, могут убить враги. Вас за такую работу расстреляют наши. Сейчас сверху салфетку с мазью — и промедол повтори. Я утром в историю допишу назначения и распишусь. И чтоб до утра не беспокоила меня.

В ординаторской Света смотрела канал «Наука». Впрочем, это было нормально. Просто иногда очень хотелось поговорить о чем-то менее глубоком — но, глядя на ее ноги, он подавлял подобные желания. Девушка с такими ногами, смотрящая в гостях у любовника канал «Наука» — что может быть ценнее?

Платонов вошел, налил себе шампанского, сел на кушетку и принялся рассматривать Светлану. Она, не поворачивая головы, перевела на пару секунд взгляд на него, улыбнулась и шепнула:

— Ты все сделал? Тут просто очень интересно… Про генно-модифицированные продукты… Да и про генетику в целом…

Он кивнул, соглашаясь. Генетика так генетика. Она смотрит телевизор, а он — красивую картинку с шикарной девушкой на старом диване с покрывалом родом из восьмидесятых. Обшарпанные подлокотники, провалившаяся середина — диван когда-то принесли из дома одной из медсестер, что купила новый гарнитур и раздавала старую мебель. В ординаторской было много таких подарков — например, пара шкафов, полностью решивших проблему посуды и медицинской литературы, были куплены у ведущего хирурга за символическую тысячу, когда он, наконец, сломал систему и получил квартиру от государства. Столик рядом с диваном когда-то стоял дома у мамы Платонова — светло-коричневая полировка пошла на нем трещинами, ножки качались, но до тех пор, пока тарелки не падали на пол и коньяк не выливался из рюмок, заменять его никто не собирался. Таким же образом здесь появились старый телевизор, подставка под него, шторы и компьютеры. Единственное, что в ординаторской было госпитального — кушетка и большие двухтумбовые столы, как у Сталина. Только лампы на них были не зеленые — вполне себе современные, дневного света; подарок сестер на двадцать третье февраля. Так и жили…

В мыслях о диване он и не заметил, как Света подошла к нему и села на колени, обхватив руками шею.

— Ты вообще со мной? — заглянула она Виктору в глаза. Он молча кивнул, включил лампу на столе и дотянулся рукой до выключателя на стене, погрузив ординаторскую в полумрак.

— Интим? — усмехнулась Света. — Хоть бы приобнял, что ли.

Платонов положил руку ей на талию, но внезапный не сильный, но неожиданный удар по голове заставил его вскочить. Света чуть не упала на пол, хотела возмутиться, но спустя секунду захохотала в голос.

— Я ж говорила — лучше бы ты их снял! — смеялась она, не замечая, как выплескивается шампанское из стакана. Платонов стоял возле кушетки и смотрел на плакат, лежащий на полу. Леска, на которой он висел на стене, все-таки порвалась, ударив деревянной рамкой по голове.

«Это ж сколько раз я его туда-сюда переворачивал? — спросил сам себя Платонов. — Леска-то не из самых тонких была…»

Прекратив смеяться, Света подошла к плакату и острым носом туфельки указала на одну из фотографий.

— Это вообще что?

— Не страшно? — приподнял бровь Платонов.

— Мерзко, — честно ответила Света, — но после такого уже не страшно. Ну и плюс алкоголь, ты ж понимаешь.

Подняв плакат с пола, Платонов уложил его на кушетку, расправил.

— Это придурок один. Призывник. Меньше месяца в армии. Еще присягу не принял. Служить боялся, плакал. Ну и взял шприц с каким-то дерьмом, вколол себе в ногу. Научил кто-то.

— И это вот так… потом? — Света, широко раскрыв глаза, посмотрела на фотографии, потом на Виктора и отхлебнула почти полстакана.

— Да, так. Лечили, как могли. Все раскрыли. Перевязывали тщательно. Каждый день чуть ли не по часу с ним возились. В реанимации лежал. Все равно на восьмые сутки ногу пришлось убрать.

— Ногу? — Света отступила на шаг.

— Вариантов не было. Или в могилу, или ноги лишиться. Мама у него с Сахалина, кажется. Медсестра. Прилетела на следующий день после операции, вот тут стояла, где ты сейчас, и орала, как она нас всех в тюрьму посадит, а там нас всех поубивают за ее сына. Мы послушали ее, а потом фотографии показали. У нее в голове — где-то очень глубоко — поверх мамы медсестра все-таки включилась. Поняла, на колени упала, благодарила, что сына спасли… Они потом вместе в округ уехали на протезирование.

— Это ж как надо не хотеть служить… — прошептала Света.

Платонов пожал плечами. Где-то на площадке очень знакомо скрипнула дверь пищеблока. «Поздновато официантка домой собирается», — подумал он, но выходить проверять не захотел и продолжил:

— Да. Боятся. Делают с собой всякое дерьмо. Гвозди глотают или иголки, например… Рассказывать или ты сейчас в обморок упадешь?

— Плакат переверни все-таки, — сказала Света и вернулась на диван. Платонов положил его на кушетку фотографиями вниз, сел рядом.

— С иголками вообще просто. В стержень от шариковой ручки запаивают и глотают. На рентгене стержень не видно — можно в госпиталь попасть, полежать дней десять, — продолжил Виктор. — Если кто хочет посерьезней проблему — те глотают хлорку, карбид, марганцовку достают где-то. Заворачивают все это в фольгу, чтобы не сильный ожог получить. Некоторые пальцы на руках отрубают. В итоге, если прокурор не прижмет — все через психиатрию увольняются. Как говорил один начальник психушки: «Непредсказуемый солдат должен быть уволен»…

— Господи, какой ужас, — Света допила шампанское. — Я помню, у тебя где-то вино было. Давай лучше красного полусладкого, чем эту газировку.

Платонов подошел к тумбочке, которую называл «волшебной». Там, внутри, в любое время дня и ночи был алкоголь. Любой. Вино, водка, коньяк. Они шутили между собой, что никто не знает, как он там появляется — но то, что он там есть всегда, сомнений не вызывало.

Бутылка грузинского вина оказалась как никогда кстати. Платонов взял в руки штопор и вдруг услышал какой-то звук со стороны двери. Поставив вино на стол, он быстро прошел к выходу, увидел, что опять оставил дверь слегка приоткрытой; распахнул широко и резко, огляделся.

Никого.

Платонов закрыл дверь, повернул ключ и вернулся. Света у стола держала в одной руке штопор, а в другой бюстгальтер.

— Я долго буду ждать? — спросила она.

— Ассистент, штопор, — властно сказал Виктор. — Будем извлекать из бутылки инородное тело…

И они приступили к операции.

5

Очень хотелось шоколадку. Очень.

Жданов прикрыл глаза и представил, как она лежит у него под матрацем и потихоньку тает. Надо было ухитриться съесть ее в течение часа — потом эту коричневую массу можно будет только слизывать с фольги. А фольга ему еще понадобится сегодня…

— …С одной стороны сопки стрельбище, а с другой — полигон для вождения, — вслушался он в монолог, звучащий в палате. — И между ними полтора километра…

Рассказывал, как всегда, Сергачев. Казалось, он знал все байки Восточного округа за последние лет двадцать — его рассказы отличались, с одной стороны, занятным сюжетом, а с другой — были очень похожи на правду, и поэтому пользовались большой популярностью.

— …На полигоне едет бэтээр, на броне сидит инструктор, командует механику-водителю, куда рулить. И вдруг падает на землю с брони и орет. Бэтээр встал, из него экипаж выскочил, потом еще парочка техников подбежала. В бушлате инструктора на боку дырочка, под бушлатом кровища. Закинули его в командирский УАЗик и в госпиталь. Слышал, что он живой остался… А с другой стороны сопки на стрельбище — отделение. Снайпер и семь автоматчиков. Кто-то из них отстрелил патрон из ствола, когда разряжал оружие. И вот к ним следак приехал и ждет, что ему из госпиталя позвонят и скажут, какую пулю извлекли. Если снайперская, то понятно, кого за жопу брать, а если автоматная, то еще семь стволов отстреливать на экспертизу.

— И что оказалось? — не выдержал кто-то у двери.

— Снайперская, — с какой-то непонятной гордостью в голосе ответил Сергачев. Алексей, несмотря на полумрак, ясно представил, как сержант качает головой и кривит рот. — А еще говорят, что у нас стрелять никто не умеет. А тут через сопку за полтора километра — точно в «контрабаса»…

«Так он же случайно», — хотел вставить свои пять копеек Жданов, но решил лучше промолчать, помня о своих с ним отношениях. Аккуратно нащупав плитку шоколада, он вытащил ее из-под матраца; с лёгким раздражением почувствовал, что она стала мягкой. Аккуратно протянул руку к синим больничным штанам — в полумраке палаты движение было почти незаметным, — медленно сел и принялся их натягивать.

— Курить, Ждун? — спросил кто-то за спиной.

Жданов молча кивнул. Он был уверен, что услышит и продолжение «Я с тобой», но его не последовало. Тогда он встал с кровати и вышел в коридор, щурясь от яркого потолочного света.

Медсестры не было на посту — она что-то делала в перевязочной, и, хотя двери туда она оставила открытыми, видно ее не было; Жданов слышал только звяканье металла и шум льющейся воды. Тихими шагами он пересек коридор, вошел в туалет и закрылся в кабинке.

Из одного кармана достал шоколадку, из другого — пачку из-под сигарет с порошком, что он быстро зачерпнул пару дней назад из банки у сестры-хозяйки, когда помогал ей переносить грязное постельное белье на «прачку». Зачерпнул, особо не задумываясь над тем, а что же это такое — просто вдохнул воздух над банкой, поперхнулся какой-то жгучей остротой до рези в глазах, сунул руку в стеклянную неплотно прикрытую емкость и набрал примерно половину ладони. Деваться было некуда — и он сыпанул просто так в карман; пачку нашел потом, в урне, когда у кого-то из офицерской палаты кончились сигареты.

Алексей, помня злые прищуренные глаза Сергачева, в своем решении не сомневался и лишь надеялся, что у него все удачно сложится. Из того, что он услышал под дверью ординаторской, самым доступным вариантом было глотать что-то типа хлорки, завернув ее в фольгу. С марганцовкой или таблетками аспирина у него не вышло — достать нигде не сумел, — а вот с этим порошком, украденным в банно-прачечном комбинате, должно было получиться. Перележит немного, а там глядишь, и Сергачев дембельнется.

Он развернул шоколадку, стараясь не шелестеть фольгой. Слегка подтаявшая сладкая коричневая масса с орехами чмокала во рту; он прищурил глаза и наслаждался этими мгновеньями. Вчера прапорщик из соседней палаты сунул ему пару сотен и отправил в магазин за едой, в обмен на эту услугу предложив забрать сдачу. Ее хватило на маленькую плитку шоколада.

Скрипнула дверь. Несколько человек, шаркая тапками, вошли в туалет. Кто-то откашлялся, чиркнула зажигалка, потянуло дымком.

— …Он огромный был, метра два ростом, — опять услышал Жданов голос Сергачева, рассказывающего очередную историю. — Говорят, с Кавказа откуда-то. Их тогда еще призывали. Старались, чтоб служили подальше от дома. А они, конечно же, сразу в кучки сбивались, своих подтягивали, защищали. Вот он приехал в часть из учебки — а тут его земляки по полтора года отслужили. Они его сразу к себе поближе…

Алексей стал жевать медленней и аккуратней, чтобы случайно не привлечь внимание.

— …А он, между прочим, по боксу то ли мастер, то ли кандидат. И стал у молодых деньги забирать, сигареты, еду. Где-то сам кулаками мог, где-то земляки ему помогали. И так достал всех, что однажды сержант и парочка рядовых, когда в карауле были, решили ему «темную» сделать. Им для охраны складов давали дубинки, как у ментов — они его позвали типа поговорить, мешок на голову накинули и этими дубинками башку пробили. Он как-то до казармы дополз, земляки пару дней его прятали, а он все в себя не приходит и не приходит, только шевелится и иногда стонет. Ну, короче, они к медикам, а те его в госпиталь. Прооперировали, но он потом в реанимации умер, через день или два — потому что дебилы эти поздно слишком решили в медпункт обратиться…

Жданов проглотил остатки шоколада. Ему было интересно, чем закончится эта история, и он на пару минут забыл, для чего у него в руке сигаретная пачка с отравой.

— …Как только он умер — на следующий день к воротам части приехали несколько джипов с кавказской братвой из города. С автоматами. Искали этого сержанта и друзей его. Батяня-комбат сам к воротам выходил и приказал часовым стрелять без вариантов, если они к шлагбауму подойдут. А следователь лично сержанта забрал и спрятал в камере в комендатуре…

— Так чем кончилось-то? — спросил кто-то. Алексей узнал Гусева, рядового из артиллерийской части, попавшего в гнойную хирургию, потому что чайник на себя перевернул в столовой — и казалось Жданову, что не просто так литр кипятка ноги ему ошпарил…

— Да кто ж его знает, чем кончилось. Судили, наверное, сержанта. Он тогда на себя все взял, пацанов рядовых отмазал.

Кто-то смачно сплюнул. Полилась вода из крана на несколько секунд, потом мимо кабинки Жданова прошаркали ноги, хлопнула дверь — и стало опять тихо.

Он подождал минуту, а потом принялся аккуратно разрывать фольгу на кусочки, сыпать в них порошок и заворачивать так, как учили — не наглухо, а легко, без давления, чтоб хоть немного попало в кишки. За несколько минут он сделал тринадцать шариков — все они вышли разные по размеру, немного порошка просыпалось на пол. Алексей посмотрел в пачку, потом на шарики, лежащие на ладони, высыпал оставшийся порошок в унитаз, а пустую пачку бросил в урну.

Потом он вышел из кабинки к раковине, открыл кран, положил один шарик на язык, набрал воды в ладонь и запил. Было ощущение, что он проглотил какую-то большую блестящую таблетку. После каждого шарика он на пару секунд застывал, прислушиваясь к ощущениям, но ничего не происходило; он проглотил еще девять, потом с сожалением посмотрел на оставшиеся три и решил, что хватит. Бросив их в урну рядом с раковиной, он собрался в палату, как вдруг услышал, как рядом кто-то шмыгнул носом.

Жданов вздрогнул и оглянулся. В углу стоял Гусев, докуривая сигарету за Сергачевым. Стоял тихо, незаметно и глядя на глотающего шарики Жданова.

Взгляды их встретились. Они молчали; сердце Жданова колотилось так, словно его сейчас расстреляют.

— Я никому не скажу, — вдруг сказал Гусев. — Лёха, ты иди, а я через пару минут. Как будто мы не вместе.

Жданов кивнул, стал отступать спиной к двери, споткнулся и чуть не упал. Собравшись с духом, он вышел в коридор, быстро пробежал в палату, лег в постель и накрылся с головой. В животе было спокойно — только немного прохладно от выпитой воды…

Гусев услышал, как в палате хлопнула дверь, досчитал про себя до ста и пошел на выход. Проходя возле урны, он внезапно остановился, взглянул в нее и аккуратно вытащил шарики, положив их себе в карман. Войдя в палату, он услышал очередную байку Сергачева, но даже не стал прислушиваться, просто лег и закрыл глаза. Перед ним стояла картина — Жданов кладет на язык серебристые шарики и запивает их водой из-под крана, как витаминки.

А сам Алексей потихоньку начал засыпать. Ничего не происходило — и он решил, что зря все это затеял, что не получится, не сработает, что обманул его земляк в части, когда рассказывал про всякие такие штуки…

Ему снились мама, сестра, какой-то большой парк с аттракционами, где он ест мороженое. Ему снилась «гражданка» — и он был счастлив.

6

Дверь, как всегда, была открыта. Платонов поднимался по лестнице и примерно представлял себе, что же застанет в кабинете.

Так и вышло — несмотря на раннее утро, из маленького коридорчика-предбанника в его сторону донесся запах корейских салатов, слышались голоса (громче всех, конечно же, разговаривал Рогачев). Виктор открыл дверь, вошел и положил сумку с ноутбуком на свой стол.

— Опаньки, Виктор Сергеич! — качнувшись, подскочил из-за маленького столика, придвинутого к дивану, начальник — Рогачев Дмитрий Степанович собственной персоной. — Чего так поздно? Да ладно, ладно, не оправдывайся, знаю, что вчера переработал два часа. Возьмешь к отпуску…

Платонов слушал его и удивлялся, как начальник еще стоял на ногах.

— Не хочешь к отпуску? — так решил трактовать молчание Виктора Рогачев. — Тогда давай как сейчас — мелкими опозданиями на работу. Договорились?

Платонов кивнул.

— Ну вот… — Дмитрий Степанович развел руки в стороны, словно намереваясь обнять Виктора, но тот почувствовал это и сделал вид, что ему срочно понадобилось что-то в ящике стола. Он наклонился, выдвинул ящик и принялся усиленно в нем рыться, доставая на стол какие-то папки, книжки, диски и прочую ерунду, что складировалась там не первый год.

Он очень не любил этих пьяных объятий, а их в последнее время стало просто очень много — Рогачев, готовясь к увольнению в запас, отрывался по полной.

— Степаныч, давайте оба к нам! — позвали от стола. — Кому чего? Есть водка, есть коньяк…

Платонов посмотрел на тех, кого принимал сегодня начальник. Один, в погонах полковника, был командиром артиллерийской бригады. Рогачев прооперировал его жену — и вовремя, и очень удачно. Второй был его начальником штаба — приезжали они всегда вместе, на служебной машине, ставили ее прямо под окнами отделения и периодически отправляли водителя то за очередной бутылкой, то в пиццерию, то за сигаретами.

Рогачев подтолкнул Виктора к столу. Пришлось взять свой стул, присесть. Начальник быстро достал из шкафа тарелку с приборами, рюмку.

— Решил, что будешь?

— Чего-то не хочется, — отмахнулся Платонов.

— Не хочешь пить — не пей. Давай тогда на еду налегай. Сейчас пельмешки поспеют, майонез в холодильнике, принеси, будь ласка…

Платонов встал, вышел в коридор. Майонез действительно оказался в холодильнике — значит, основательно запаслись, сидеть будут долго, до вечера. Еще на полках оказались окорочка, палка копченой колбасы, в морозилке — три литровых бутылки какой-то нерусской водки, судя по всему, дорогой.

Нижние две полки были завалены овощами. Платонов подумал, что от салата из свежих помидоров он бы точно не отказался; вытащил несколько штук, вышел в отделение и попросил старшую сестру помыть и приготовить так, как он любил — чтобы много масла, а сверху луковица, порезанная аккуратными толстыми кругами. Ольга выслушала, кивнула и сказала, что до пельменей осталось минут пять, не больше.

— Я думаю, не помрут они там без закуски, — вздохнула она. — Раньше ведь не померли…

— Нет, еще ни разу, — согласился Платонов. — А что за праздник-то?

— Рогачев вчера ургентный был, — Ольга перемешивала помидоры в тарелке и объясняла ситуацию. — Вызвали среди ночи. А он пьяный…

— Что-то много в последнее время.

— Да не то слово! — Ольга всплеснула руками. — Приехал, узнал, в чем дело. Оказалось — ранение в живот. Полез с каким-то прикомандированным мальчишкой. А там — печень.

— Зашил? — Виктор присел на скамью в сестринской.

— Говорит, что зашил. А потом зачем-то взял и ведущего вызвал. Мол, мы тут не спим, на печени оперируем, а ведущий хирург об этом только утром узнает.

Тарелка с помидорами была отодвинута в сторону. Ольга взяла поварешку и принялась наливать в большую миску бульон с пельменями.

— Представляете, хватило же ума — сам на ногах стоит только потому, что на операционный стол опирается. И ведущего пригласил…

— Ты же понимаешь, — улыбнулся Виктор. — Ему надо было показать, кто в доме хозяин…

Ольга выключила плиту, вылила остатки воды в раковину.

— Ну конечно, — согласилась она. — Показать, что вот я — могу, а ты приди и посмотри, что без тебя делается.

— И нужен ли ты здесь, — добавил от себя окончание фразы Платонов.

— И я о том же… Виктор Сергеевич, помогите отнести.

Платонов взял со стола полотенце, обмотал горячую миску и только собрался нести пельмени в кабинет, как вдруг спросил:

— А ты-то все это откуда знаешь?

— Ночная операционная сестра рассказала. Они Шаронова у раскрытого живота сорок минут ждали, за ним далеко ехать. Он заходит — а там это чудо с заплетающимся языком. Да это ладно, так еще и анестезиолог такой же. Чуть лучше, правда, но радости мало. Шаронов им обоим и выдал. Заставил пропустить к столу, выполнил ревизию и развалил там что-то тампоном, потом еще полтора часа восстанавливали. А как они до утра в кабинете ведущего ругались — слышно было на всю неотложку.

— Победителей не судят… — пожал плечами Платонов. Это была любимая поговорка Шаронова, но понять, подходит ли она к этой ситуации, было сложно.

Начальник встретил их с Ольгой громкими аплодисментами, восклицая:

— Закуска прибыла, прошу любить и жаловать! Какие у нас сегодня планы? — спросил он у Виктора.

— Да никаких, в общем-то, — пожал тот плечами. — Так, по мелочи. Если не поступит никто.

— Сегодня — никто не должен, — полковник отмахнулся от этих мыслей, как от назойливой мухи. — Сегодня — все должно быть хорошо…

— Достигаем состояния нирваны, — криво усмехнулся Рогачев. — Да… Так о чем это я?

— О том, как ты сюда приехал, — подсказал начштаба, макая пельмень в майонез.

— Точно, — кивнул Рогачев. — Значит, захожу я в кабинет к генералу — начальнику факультета. Сидит, курит, рядом чашечка кофе. Сытый, сами понимаете, голодного не разумеет.

— Знаю, в штабе армии частенько бываю, — согласно кивнул полковник. Платонов протянул руку, подвинул к себе тарелку с салатом, нехотя ткнул вилкой.

— Говорю все, как положено, мол, здравия желаю и прочая, и прочая… Он мне рукой — садись, нечего стоять. Сел и спрашиваю: «Товарищ генерал-майор, еду я в Приморский край. Говорят, вы там начинали… Расскажите, как там в целом?» Он посмотрел на меня, потом в окно, задумался. Видать, неплохо послужил здесь. А вдруг говорит: «Ты у меня, Рогачев, в кабинете не первый раз… Карту на стене видишь?» А у него во всю стену карта России. От края и до края, от пола до потолка — широкоформатная такая, мелкая… вижу, говорю. «Ну, тогда смотри. Вот тут у нас европейская граница… Калининград… Вот Москва… Потом взглядом потихоньку ползем на восток. Вот и до Урала добрались, а потом Сибирь, Байкал, Якутия. А дальше?» Я за его пальцем, как за указкой, и отвечаю: «А дальше, товарищ генерал-майор, шкаф с документами».

Платонов знал эту историю наизусть, поэтому больше уделял внимания салату.

— «Вот и подошли мы к самому главному. Служил я в Приморье шесть с половиной лет. Там получил подполковника, потом рванул в Академию. Знай, Рогачев — Приморский край — он за шкафом. И служить тебе за этим шкафом лет десять, пока не решишь на замену рапорт писать». Я, признаться, обалдел от такой откровенности, прямо скажу. А он продолжает: «Знаешь, подполковник, ведь я мог этот шкаф в любое место кабинета поставить. А поставил туда, где он есть сейчас. Подумай…» А думать-то нечего было. Приказ есть, распределен в госпиталь. Вопрос решенный. И стало мне чего-то так страшно… У меня жена, сын — маленький тогда еще был. Куда я попал, думаю? Тут генерал меня снова спрашивает: «Что-то я запамятовал, куда тебя Родина отправила?». «В N-ск», — говорю. «Ну, тут все просто. Там посреди города протекает китайская река Суйфун. На одной стороне реки живут солдаты, на другой — зэки. И раз в год они местами меняются, чтоб не скучно было. Так что ты, когда приедешь, сразу определись, на каком берегу тебе обретаться. А то потом не докажешь, что ты не верблюд…» Вышел я из кабинета, полный оптимизма.

Платонов пододвинул к себе пакет сока, налил полстакана. В кабинете после монолога Рогачева повисла пауза. Ольга, присев на краешек дивана, украдкой поглядывала на часы. Рогачев молча налил себе рюмку водки, застыл с протянутой над столом рукой, думая о чем-то своем.

— Не понял, — подал в тишине голос начальник штаба. — А мы? Нам нальет кто-нибудь?

Виктор отхлебнул сок, тоже посмотрел на часы, встал и молча вышел в коридор отделения. На сегодня по плану несколько перевязок, выполнить их было просто необходимо — требующие к себе внимания больные никогда не оставались у него без присмотра.

Разрезая бинты, он все думал о том, что слишком часто его начальник стал употреблять алкоголь в рабочее время. Слишком часто и слишком много. На операциях это уже бросается в глаза — особенно когда в обеих руках по инструменту. Стучат они друг о друга, он это понимает, но ничего поделать не может. Стучит — и режет, стучит — и шьет. Пару раз даже операцию заканчивал побыстрее — знал, что в кабинете стол накрыт. Платонов потом за него оба раза переделывал, но ничего не сказал. Не мог.

Он помнил, как пять лет назад Рогачев пришел сюда на смену Рыкову, уволившемуся по предельному возрасту, и в госпитале все переменилось. Он был самым общительным, самым решительным и самым грамотным хирургом из всех, кого Платонову довелось видеть за последнее время. В госпитале возник неформальный центр общения — у них в отделении. Рогачев объединил вокруг себя массу людей — хирургов, терапевтов. К нему тянулись все — и потому, что у него всегда было время на друзей, и потому, что он мог дать совет в любой ситуации, помочь в лечении, в жизни… Как-то незаметно его авторитет стал перевешивать уважение к ведущему хирургу. Шаронов, который был не чета своему предшественнику Кравцову (и на войне не был, и по уровню подготовки уступал), это почувствовал, стал к Рогачеву строже — не терпел конкуренции. Они несколько раз вступали в серьезные принципиальные конфликты на профессиональной почве — поначалу тет-а-тет, потом на глазах у коллектива. Соперничество было не на жизнь, а на смерть. Шаронов шаг за шагом сдавал позиции…

И в этот момент Рогачев начал пить. Никто не мог сказать, что послужило толчком к этой жуткой алкогольной эпопее. Просто неожиданно те бутылки, что приносили благодарные пациенты, стали идти не на нужды отделения в качестве оплаты за труд слесарей, электриков и маляров, а напрямую в желудок Рогачева. Платонов и сам иногда выпивал с ним — жизнь по принципу «с утра выпил — весь день свободен» была временами приятной.

Потом Рогачев закружил, особо не скрывая, роман с Ольгой. Виктор этому, честно говоря, не удивился нисколько, можно сказать, даже был готов к этому. Она стала частым гостем в их кабинете. Чересчур частым. Она ходила за пивом, она накрывала стол, она мыла посуду, плюс все остальное, что бывает нужно мужчине от женщины.

Процесс продолжался медленно и неуклонно. О профессиональной деградации Рогачева говорить было рановато, а вот в вопросах морали сдвиги появились. Для него ничего не стоило в пьяном виде осмотреть больного, нахамить старшим по званию, на дежурстве выпить литр водки с компанией друзей…

Тогда же появилась и поговорка «сходить в шкаф».

— Ну что, — говорил Рогачев, — сходим в шкаф — и на операцию?

Он открывал дверцу старого слегка перекошенного серванта, наливал себе рюмку до краев, занюхивал кусочком лимона, переодевался в операционный костюм, и они шли работать. В такие моменты руки у Рогачева не тряслись, что говорило о далеко зашедшем процессе…

Несмотря на это, они очень удачно сосуществовали как бригада хирургов. «Хороший хирург достоин хорошего ассистента; плохой хирург в нем нуждается», — вспоминал в таких случаях Виктор слова деда. Вдвоем они могли все. Если у Платонова не хватало решительности или умений, на помощь приходил Рогачев. Если начальник допускал пьяный огрех, Платонов указывал ему на него, ничуть не стесняясь реакции, или исправлял его самостоятельно.

… — Что делать с Коваленко? — спросила Татьяна, перевязочная медсестра. Больной давно лежал на столе, а Виктор все стоял, упершись лбом в оконное стекло, и думал, думал…

— Спирт с левосином, Танюша, — ответил он, не сразу придя в себя. — Завтра Коваленко опять со мной, лучше с утра.

Он вышел в коридор, на ходу развязал маску и вдруг понял, что не хочет возвращаться в кабинет.

— Когда же это все кончится… — спросил он сам себя и ответил. — Да никогда. Кончится одно — начнется другое.

Он вошел, принялся бесцельно перебирать истории болезни, стараясь не смотреть в сторону шумной компании. Тарелка с пельменями к тому времени опустела; на столе появилась еще одна бутылка водки. Ольга куда-то исчезла — по-видимому, посчитала свою роль на сегодня полностью выполненной. Вот и хорошо — не будет пошлости с поцелуями в предбаннике, задранными халатами и помадой на небритых щеках…

И тут зазвонил телефон. Пришлось взять трубку:

— Хирургия, Платонов.

— Приветствую, Виктор Сергеевич, это Шаронов.

Машинально приложив палец к губам, чтобы никакие пьяные выкрики не достигли ушей ведущего хирурга, Платонов поприветствовал его в ответ.

— Как обстановка в отделении?

— Все спокойно, тяжелых нет, — ответил Виктор.

— Начальник на месте?

— А куда же он денется… В перевязочную вышел, — сказал Платонов, посмотрев на Рогачева. Тот благодарно кивнул.

— Суть проблемы — везут вам обожженного. Тут недалеко, скоро будут, минут через пять. Если исходить из того, о чем мне доложили, — место ему в реанимации. Будь готов принять больного, ты ж у нас по комбустиологии «академик». Если начальник при памяти — пусть тоже подходит. Но тебе я тут доверяю. У нас тех, кто по ожогам проучился в Питере, лет двадцать не было. Посмотришь — перезвонишь. Нужна будет моя консультация — подойду.

— Понял, выхожу. Если все плохо, будем просить эвакуацию в округ или в краевой ожоговый центр?

— Если все плохо, то он никуда не долетит, ты же знаешь… Хватит рассуждать, выполняй.

Гудки. Виктор задумчиво смотрел перед собой, собираясь с мыслями.

— Чего там случилось? — Рогачев пытался аккуратно отрезать кусок сала, но у него плохо получалось.

— Нам ожог везут…

— Ожог? Кто?

— Непонятно. Ведущий не сказал. Вы тут особо не дергайтесь — я схожу, посмотрю сам. Будет нужна операционная сестра — вызову, все сделаю. Потом только подпись поставите.

Взяв со стола ключи и сотовый телефон, Платонов вышел из здания. Идти было далеко, госпиталь старый, со столетней историей, барачного типа. Каждое отделение занимало свой корпус, что создавало определенные неудобства — не набегаешься на консультации, а зимой и подавно. Но порой в этом находились свои плюсы — шагая от корпуса к корпусу, Виктор успевал подумать, взвесить шансы свои и больных, вспомнить учебники и лекции, сделать какие-то предварительные выводы и надиктовать самому себе диагностическую программу-минимум.

Вот и сейчас — перед ним вставали таблицы определения глубины ожогов, схемы переливания крови и растворов, он видел сразу многих своих пациентов — и тех, кто скончался, и тех, кому удалось выкарабкаться с того света. Все они в эти минуты смотрели на него и ждали — сможет ли…

Возле входа в реанимацию стоял медицинский УАЗик с распахнутыми задними дверцами. Внутри никого не было; водитель курил в сторонке.

— Привезли? — зачем-то спросил Виктор, хотя все и так было понятно.

— Привезли, — кивнул водитель. — Теперь машину проветривать неделю…

Платонов и сам чувствовал запах горелого мяса, свойственный только человеческому телу. К нему примешивались другие запахи — то ли пластмассы, то ли еще чего-то, сразу разобрать было невозможно, да и незачем. Понимающе кивнув шоферу, он вошел внутрь.

Возле входной двери лежала какая-то куча тряпок. Виктор перешагнул ее и понял, что это куски одежды, снятой или срезанной с обожженного. Посреди этого пахнущего свежепотушенным костром вороха светилась офицерская звездочка.

В отделении вовсю царила рабочая суета; реанимация в такие минуты напоминала Платонову муравейник. Сестры и санитарки мелькали у него перед глазами, заставляя порой путать, с кем поздоровался, а кого видит впервые. Он заглянул в реанимационный зал, заметил своего подопечного на дальней от двери кровати и прошел к начальнику отделения.

Борисов рисовал карту.

— Здорово, — протянул Платонов руку. Они поприветствовали друг друга, склонившись над листом с расписанным на нем лечением. — Ты быстро…

— А чего тут думать? — пожал плечами Борисов. — Майор Никитин. Секретчик из штаба армии. Не жилец. Но надо все сделать так, чтобы не было мучительно больно.

— Не жилец, говоришь? — Виктор присел на диван. — А что там с обстоятельствами?

— Не знаю. Мне вот привезли — будь любезен, лечи. Ты смотреть-то его будешь?

— Буду, конечно, — Платонов встал, надел маску, бахилы и вошел в зал. Тот же запах, что был в машине, наполнил и реанимацию.

На белоснежных, но местами испачканных копотью простынях лежал совершенно голый человек. Его грудь и лицо были ровного светло-коричневого цвета, напоминая кожу дубленки. Руки обуглены до черноты, пальцы сжаты в кулаки; даже стоя в дверях, Виктор видел вскрывшиеся суставы пальцев. Еще через несколько секунд он определил, что у майора вывихнуто плечо, и откуда-то потихоньку натекает лужица крови — похоже, на ногах были какие-то раны. Подойдя ближе, он машинально отметил сильную одышку, прикоснулся пальцем к груди…

— Надо делать разрезы, дышать он не сможет даже на аппарате, — сказал Платонов. — Звоните в неотложку, пусть сестра подойдет. Скажите — ожоговые раны обработать…

Дыхание раненого было свистящим.

— Внутри тоже все сгорело, — покачал Виктор головой. — А Борисов не так уж неправ…

Вернувшись в кабинет начальника, он вновь сел на диван, закинул ногу на ногу и спросил:

— Руки сгорели, грудь тоже. Лицо — не восстановить. Легкие — скорее, всего, бульон. Наваристый… Как его лечить? Ладно, сейчас сделаю послабляющие разрезы, задышит лучше. Ты в него трубу засунешь…

— Даю ему сутки, — прокомментировал ход мыслей хирурга Борисов. — Шок — три. Процент поражения — свыше шестидесяти. Основные ожоги -…

— … Третьей бэ степени; есть, правда, кое-где четвертой, — закончил Виктор. — У нас таких было мало. Помнишь, прапорщик, которого вольтовой дугой долбануло в локаторной чаше? Тот трое суток протянул, причем в полном сознании.

— А на четвертые… — Борисов развел руками.

— И у него не было ожога дыхательных путей. В принципе, с твоим прогнозом согласен. А кто его привез? С кем поговорить о случившемся? Сейчас ведь нагрянут и из части, и из прокуратуры, и из округа. Мне надо будет всем отвечать.

— Я — не в курсе, –- открестился Борисов. — Мое дело — сам знаешь, какое…

Платонов кивнул.

— Виктор Сергеевич! — позвали из зала через несколько минут. — Сестра готова. Вас ждут.

Он вернулся к кровати, надел протянутые перчатки, протер их спиртом

— Скальпель, — сказал, не оборачиваясь. В руку вложили лезвие. Он наклонился к майору, кинул взгляд на системы для переливания, через которые в вены ног капала плазма, спросил: «Обезболили?» и, получив положительный ответ, приложил скальпель к обожженной груди.

Ему показалось, что он режет старый футбольный мяч.

7

С жарой бороться было нечем — японский кондиционер, врезанный в оконную раму кустарным способом, умудрялся сжигать один трансформатор за другим, за что был предан анафеме еще в прошлом году. Вентилятор уныло гонял теплый воздух по ординаторской, временами потрескивая от прикосновений к помятой защитной решетке, но это лишь напоминало ветер в пустыне.

Платонов сидел в одних зеленых операционных штанах, сбросив верх от костюма на спинку стула; это не спасало, капельки пота периодически сбегали по шее и груди, он вытирал их ненужной уже маской, что держал в левой руке; в правой была ручка, ей Платонов медленно записывал в историю болезни, взятую к себе из реанимации, результаты сегодняшней перевязки Никитина, временами прищуриваясь и вспоминая состояние ран.

Было около часа ночи. Очередное дежурство, шестое; последнее в июле. Он любил, когда их много — четыре или больше. Месяц, в котором их было три, он считал неудачным; месяц с одним или двумя дежурствами он просто вычеркивал из жизни.

«…На передне-внутренних и задних поверхностях обоих бедер определяются участки глубокого ожога мертвенно-бледной окраски, без волосяного покрова и с отрицательной спиртовой пробой…», — написал он, тихо проговаривая каждое слово. На последних буквах чернильная ручка отказалась написать черточку в букве «й». Платонов встряхнул ее, как термометр, постучал аккуратно кончиком пера о перекидной календарь, попробовал — ничего.

— Час назад только заправил, — покачал он головой, открыл ящик стола и достал футляр от ручки. Лист бумаги из принтера он положил перед собой, открыл футляр — там лежал инсулиновый шприц с испачканным чернилами павильоном. Флакон с «Паркером», наполовину пустой, стоял прямо перед ним. Он взял шприц, набрал кубик чернил, раскрутил ручку и принялся аккуратно наполнять картридж, что был когда-то одноразовым.

— Кольщик… Наколи мне купола… — тихонько пропел он, понимая, как выглядит его чернильно-заправочная станция со стороны. — Аккуратненько…

Заправил, закрутил, положил перед собой. Писать истории постепенно становилось каким-то анахронизмом — но иногда очень хотелось. Брать аккуратно из стопки, открывать, перелистать через анализы к последнему дневнику, отвести глаза в сторону, вспоминая раны, поставить дату и начать со слов «Общее состояние ближе к средней степени тяжести…»

Ноутбук, конечно, решал все проблемы с бесконечным повторением одних и тех же фрагментов текста — но сейчас он был занят. На разложенном диване, на простынях с клеймом Министерства Обороны на животе лежала обнаженная женщина и, болтая ногами в туфлях на шпильке, смотрела на нем в наушниках кино. Руками она подгребла под себя подушку, на поясницу кинула уголок одеяла, чтобы создать некое подобие целомудрия.

Светящийся экран бросал на лицо бледные цветные блики; она накрутила на один из пальцев провод от наушников и была крайне заинтересована происходящим. Пару раз приподняла брови, улыбнулась, потом нахмурилась. Платонов откинулся в кресле, закинул руки за голову, потянулся. Атмосфера была близка к домашней; он на несколько секунд забыл, что находится на работе.

Инна приходила к нему почти два месяца. В госпитальном быту ее не смущало ничего — ни плакаты со страшными фотографиями, ни разговоры об операциях, ни пристально наблюдающие за всем медсестры. Она воспринимала себя в его ординаторской как неотъемлемую часть атмосферы, как ту самую важную деталь, без которой дежурный хирург просто не в состоянии приступить к работе. Приходила всегда в такой одежде, в какой не сложно перелезть через забор у закрытой калитки — рваные джинсы, камуфляжная куртка, кроссовки. То, что она практически никогда не просила Платонова встретить ее, ставило Инну сразу на несколько ступеней выше всех остальных его женщин.

Приходила, открывала кабинет своим ключом, если хозяин был где-то занят; доставала из рюкзака «костюм женщины», переодевалась и ждала на диване, попивая кофе и глядя или в смартфон, или в телевизор.

Для Виктора всегда было сюрпризом, в чем он увидит ее, когда вернется с обхода или операции. Казалось, арсенал платьев, юбок, чулок и туфель не знает предела; каждый раз новая прическа, новые серьги. В свободные дежурства он был этому рад; если же приходилось уходить в операционную, это раздражало. Стоя на крючках, он бросал взгляды на часы над дверью и понимал — драгоценное время уходит, а женщина, что в состоянии утолить его душевный и фетишный голод, наверное, уже заснула.

Да, два раза так и выходило — по закону парных случаев, на перфоративных язвах, доставленных по «Скорой» за полночь. Пока посмотришь, пока обследуешь, пока приедет на помощь ургентный хирург, а потом еще оперировать… возвращался он, усталый и взмокший, ближе к четырем утра. Инна, разобравшись с тем, как раскладывается диван и где лежит постель, спала детским сном, сунув кулачок под щеку.

Платонов заходил в кабинет как можно тише, садился в кресло и, не включая настольную лампу, смотрел на спящую женщину.

(«Самое главное для женщины — чувствовать себя в безопасности…»)

Она спала, как большой красивый ребенок. Побеспокоить ее было бы кощунством; Виктор в таких случаях бросал себе под голову на кушетку бушлат, ложился и, глядя в потолок, медленно засыпал, прокручивая в мыслях детали прошедшей операции…

Если же, как сегодня, никто из приемного отделения Платонова не тревожил, Инна проводила ночь по своему сценарию — каждый раз по-разному. Сегодня она, выпив немного вина, молча разделась, взяла, цокая каблуками, со стола ноутбук, легла и включила фильм. Виктор провожал ее глазами, не очень понимая, что происходит. Тусклый свет настольной лампы, который хорошо освещал лишь стол хирурга, раскрыл ее как-то по-другому. Он смотрел на линии ее тела и не узнавал — а она, как Платонов понял, предлагала сегодня именно смотреть.

Откинув в сторону один наушник, Инна взглянула на него и сказала:

— Фильм идет час сорок, а у тебя истории, наверное, не писаны. Поработай, если хочешь.

Он молча согласился, но после каждого написанного дневника примерно пару минут смотрел на Инну. Просто смотрел…

Последней в стопке была история из реанимации, куда он собирался вдумчиво внести сегодняшний обход и перевязку обгоревшего майора. К исходу второй страницы ручка отказалась писать — и он вышел из этого состояния фиксации на пациенте, поняв, что совершенно забыл о лежащей на диване женщине. Словно стараясь исправиться, он заправил ручку и смотрел на нее дольше обычного, понимая, что не готов отвести глаз и вернуться к работе.

Внезапно Инна отпустила провод. На экране пошли титры. Виктор понял, что работал с историями больше полутора часов, а дописать историю Никитина так и не успел. Диван скрипнул — Инна опустила крышку ноутбука и, не убирая подушки от груди, повернулась набок. Они встретились глазами.

— Закончил?

Он отрицательно покачал головой.

— Вот, последняя. Сложный случай.

— Что там?

— Ожоги. Глубокие. Много.

— И как?

— Никак, — пожал плечами Платонов.

— Почему? — Инна немного подалась вперед, челка упала на глаза, она недовольно дернула головой и поправила ее.

— Я не волшебник. Мы не волшебники. Слишком все грустно по диагнозу. Такие периодически выживают, конечно, но не в наших условиях — а отправить его мы никуда не в состоянии, — он развел руками. — Ближайший ожоговый центр — в ста километрах, но мы его туда просто не довезем. Да там и мест никогда не бывает.

— Жаль, — Инна опустила голову на подушку. — А что с ним случилось?

— Его подожгли.

— Подожгли? — она присела на диване, обнажив грудь, но не заметила этого. — Как? Кто?

Виктор нашел в себе силы поднять глаза чуть выше привлекательного места, усмехнулся (то ли самому себе, то ли тому, что собирался сказать) и ответил:

— Жена.

— Высокие отношения, — покачала головой Инна. — А есть подробности?

— Да, — кивнул Платонов в ответ. — Вчера приходил военный следователь, а сразу после него и обычный, гражданский. Наш был словоохотливее, рассказал. Жена его подожгла, прямо в машине. Плеснула какого-то розжига, а сама выскочила. Судя по всему, готовилась, потому что, по данным экспертизы, у него был сломан замок на ремне — на неизвлекаемость. Они сели в машину, о чем-то говорили; она дождалась, когда он пристегнется, и подожгла.

— Она дура, что ли? — широко открыв глаза, смотрела на Платонова Инна.

Виктор пожал плечами:

— Причины у нее были, как сказал следователь. Какие-то свои причины. Он успел и соседей опросить — подожгла она машину прям во дворе. Говорят, жили, как кошка с собакой, ругань по ночам до утра сутки через двое.

— Пил? Гулял?

— Да какой там пил. Он секретчик из штаба армии. Лишний раз на свой день рожденья не выпьешь. Так что, наверное, или деньги, или бабы.

Виктор сказал это и закрыл глаза, благо, Инна смотрела куда-то в окно, осмысливая услышанное. Ему казалось, что он сейчас рассказывает историю своей жизни. Осталось только сгореть до головешек…

— Ну раз сломала ему замок — значит, готовилась? — внезапно спросила Инна. — Значит, умысел?

Платонов развел руками.

— Хотел бы я узнать, как это бывает…

Он сейчас не соврал ни на грамм. Он действительно хотел бы знать, как это бывает. Где та грань, что отделяет умысел от аффекта — или наоборот…

(кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось)

— А выбрался он как?

— Помогли. Гаражи рядом. Пока он орал в машине, кто-то прибежал с ножом, дверь открыли, дунули огнетушителем, ремень отрезали. Но на нем вся одежда практически сгорела, ну и сиденье водительское. А там же еще химии всякой полно, надышался. Короче, мы в реанимации ставки сделали — кто на завтра, кто на послезавтра.

— На смерть?

— Нет, на второе пришествие, — несколько грубовато ответил Платонов. — Ну конечно, на летальный исход. Аппарат не вывозит. Я удивился, что сегодня пришел на работу — а он живой.

— Вот вы уроды, — Инна с трудом сдержалась, чтоб не кинуть в него подушкой. — Лучше бы подумали, как…

— Никак. Инна, просто поверь. Никак. Это в ожоговом центре на специальных кроватях спасают до девяноста процентов по площади. У нас предел — тридцать по глубоким. Ну, дай бог, тридцать пять.

— А у него?

— Не меньше семидесяти. Мы сейчас просто в него вливаем все аптечные запасы — гуманность, черт бы ее побрал. В никуда, по факту. А я там что-то перевязываю с умным видом — чисто для прокурора. Чтоб потом можно было сказать — мы сделали все, что могли. Извините нас, конечно, но братья Гримм все придумали. Чудес не бывает.

Инна поджала колени, не замечая, как острые шпильки втыкаются в простыни. Длинные серьги с камушками подрагивали в ушах — Виктору казалось, что она что-то шепчет, но он не мог расслышать ни слова.

— Высокие отношения, говоришь? — хмыкнул он, намереваясь разбить тишину и немного увести разговор в сторону от умирающего майора. — Я много знаю о высоких отношениях. Помнишь, у нас в городе училище было военное? Его лет пять, как сократили и под школу прапорщиков приспособили. Перед выпуском один пятикурсник жене говорит — мол, вот и диплом наконец-то, я парень перспективный, надо карьеру делать где-то на западе, ты местная, нафиг ты мне там нужна? Пора разводиться. А она в это время картошку чистила своему ненаглядному на ужин. И как услышала этот монолог, так сразу ножиком ему в грудь, без рассуждений и угрызений совести. И не один раз, между прочим.

Платонов остановился, вспоминая, как принимал раненого курсанта, как рядом в «Скорой» сидела угрюмая жена с окровавленными руками, как потом приехала полиция. Ведущий хирург тогда сделал что мог и что не мог…

— Живой? — только и спросила Инна.

— Да, — кивнул Виктор. — Естественно, в армии с последствиями такого ранения не задержался. Жена просидела в СИЗО несколько дней, он пришел в себя, написал собственноручный отказ от претензий — чуть ли не «я сам на тот нож два раза упал». Начальник училища сумел дело замять, чтоб на все вооруженные силы не прогреметь.

— Ну и к чему ты это вспомнил? — Инна слегка прищурилась и сложила руки на груди.

— Да к тому, что надо осторожнее с женщинами. Добрее, я бы сказал. Тебе не холодно?

— Нет. Лето на дворе, не забыл? И если надо, в одеяло завернусь. Если я никому в таком виде не нужна…

Платонов засмеялся.

— Мне нравится перемена темы. Открывается новая грань высоких отношений.

— А у нас они — высокие?

— Бывают и выше, — ответил Платонов.

— Ах вот как, — нахмурилась Инна.

— Да. Я читал.

Спустя пару секунд она рассмеялась. Напряжение стало спадать. Платонов встал и хотел подойти к ней, но внезапно в дверь постучали. Громко и настойчиво.

— Виктор Сергеевич, это Наташа.

Платонов пристально посмотрел в глаза Инне и сказал:

— А ведь они у меня заинструктированы идеально. Какого, спрашивается, черта? Накинь одеяло.

Он подошел к столу, направил свет лампы на дверь, чтобы в темноте скрылось все, что в кабинете, потом накинул операционную рубашку и открыл.

— Извините, но там Жданов… Упал. В туалете. Кровотечение какое-то.

— Откуда?

— Непонятно. Он в луже крови лежал. Парни его в процедурную занесли, а там с куртки госпитальной капает все равно. Я думаю, что его ножом ударили…

— Ставь вену срочно. Я через две секунды, — он аккуратно, но жестко выставил Наташу за дверь, закрыл на ключ, вернулся к Инне. — Так. Я занят. Возможно, долго. Ты или спи, или, уж извини, домой. У меня там случилось что-то… Нехорошее.

Он сделал пару шагов к дивану, наклонился, быстро поцеловал в щеку и выбежал на площадку. Дверь в отделение была открыта.

Платонов сразу увидел кровавую дорожку из туалета в процедурную. Красная неширокая петля была словно нарисована кривыми мазками на старом линолеуме. Вытащив из кармана телефон, он набрал номер дежурного реаниматолога:

— Роман, быстро ко мне… С анестезисткой, да. У меня, похоже, ножевое в отделении. Надо определиться на месте.

На последних словах он положил телефон в карман и вошел в процедурную.

8

Из реанимации, куда пришлось перевести Жданова, он вернулся почти в шесть часов утра. Инна не спала. Она смотрела фильм, изредка поглядывая в экран смартфона. Антураж несколько изменился, обнаженная натура была упакована в одежду для ухода. Из всей модельной красоты остались только красивые серьги, которые не мешали перелезать через забор.

Открыв ключом предусмотрительно закрытую Инной дверь, он медленно вошел, сел в кресло и неожиданно увидел на темно-зеленых штанах несколько пятен крови. Открыл ящик стола, достал флакон с перекисью, полил на пятна. На пару секунд появилась пена, быстро опала. Платонов хотел протереть, но не нашел в ящике ничего, напоминающее салфетку или тряпочку, махнул рукой — хозяйка потом отстирает.

Они встретились взглядами. Платонов подмигнул, ничего не говоря.

— Все нормально?

— Я не знаю.

— То есть? — Инна села ровно, закинула ногу на ногу. — Ну ты же там что-то делал. Что случилось?

Платонов усмехнулся, но вышло очень невесело.

— Есть у меня один пациент. Жданов Алексей, рядовой. Из Саратова. Вот с ним это и случилось. Зашел в туалет, упал. Нашел его приятель в луже крови. Откуда текло, было непонятно, и штаны, и куртка пропитались. Затащили они его в процедурку, потом меня позвали — ну, это ты в курсе.

Инна кивнула, выключила с пульта телевизор.

— А вот потом началось интересное. Со стороны так выглядело, как будто его ножом в спину или чуть пониже ударили, да так хорошо, что повредили какую-то артерию большую. Мы куртку с него скинули, салфетками прошлись, а ран нет.

— Откуда же кровь? — искренне удивилась Инна.

— Тебе реально интересно? — спросил в ответ Платонов. — Потому что не самые веселые подробности.

Инна встала, подошла поближе и наклонилась, опершись на стол; он почувствовал, как немного оживился пульс.

— У тебя проблемы. Ты мне человек не чужой, так уж вышло. Далеко не чужой.

— Спасибо, — кивнул Платонов.

— Да что мне твое «спасибо», — Инна отступила на пару шагов и сложила руки на груди. — Думаешь, я не в курсе, что не первая на твоем диване? Что, возможно, далеко не последняя, и что — я уверена — даже сейчас не единственная? Но, знаешь — пока я здесь, с тобой, я хочу знать, что происходит и чем тебе помочь, если это в моих силах.

— Хорошо, — смирился Платонов. Эта краткая, но чувственная речь была очень вовремя. Он и сам видел в Инне что-то такое, что отличало ее от всех его предыдущих женщин в лучшую сторону. На несколько секунд ему стало стыдно за то, что она угадала про «сейчас не единственная», но стыд этот он тут же запихал куда подальше и заставил себя не думать об этом.

— Я был уверен, что его ножом ударили, — начал он. — У нас много дебилов с ножами в армии служит. Каждый тувинец или якут ходит с заточкой — чуть что не так, в ход пускают, они ж охотники. Недавно на дежурстве этажом ниже (Платонов показал в пол) в дерматологии что-то там не поделили — и якут на русского запрыгнул с ногами, как на медведя, и в спину заточку воткнул. Неплохой пневмоторакс получился… Ну да это я в сторону куда-то ушел. Так вот. Не было у него ранений никаких. А кровь, Инночка, была у него из задницы. Много. Ручьем просто.

— Так бывает? — собеседница удивленно подняла бровь.

— В медицине все случается. Сразу понять, в чем дело, было нельзя — он без сознания. Наташа вену поставила, я ему большую салфетку с перекисью запихал — думал, геморрой у мальчишки открылся с казенной пищи. Роман Ефремов подошел с анестезисткой, давление ему немного подняли. Кровотечение тем временем остановилось, я осторожно турунду убрал — не течет…

— …Рома, ты ж видишь, он примерно литр потерял. Надо бы его к вам сейчас, водички подлить немного, в сознание привести и узнать, что и почему. Потом я ему трубу засуну, поищу источник.

Роман, дежурный анестезиолог-реаниматолог, был не против. Кроме Никитина, ему на ночь никого не оставили, и, хотя майор требовал тщательного ухода, на его возвращение к полноценной жизни уже не рассчитывали. В случае чего реанимировать Рома его не собирался, поэтому взять непонятного мальчишку, хоть и посреди ночи, проблемой не было.

Платонов вызвал санитарную машину, известил дежурного врача о появлении тяжелого непонятного пациента в отделении и о его перемещении в реанимацию. Выбрав пару человек из числа разбуженных всей этой суетой солдат, спустил Жданова со второго этажа на носилках. До реанимации было примерно триста метров по раздолбанному асфальту; Платонов сидел рядом с пациентом, держал в руке капельницу с флаконом физраствора и думал о том, что будет делать.

Жданов периодически, когда машину подбрасывало на кочках, открывал глаза и туманным взглядом проводил по потолку. Платонов не пытался у него ничего спрашивать — видно было, что сознание солдата пока серьезно нарушено.

Кровать в реанимации к их приезду выкатили в коридор, застелили на всякий непонятный случай клеенками, что очень пригодилось — и ждали. Вторая анестезистка и санитарка — одна со штативом для капельницы, другая сразу с ведром и шваброй. Солдаты внесли носилки, поставили на пол.

— Команды опускать не было! — крикнул Платонов. — Поднимаем и держим на уровне. Можно двумя ножками на раму поставить.

Солдаты послушно подняли Жданова, оперли ножки носилок одной стороной на железную раму функциональной кровати; Платонов с Романом быстро перекинули его клеенку.

— Нас никого не ждать, машина вам не нужна, носилки в отделение пешком, — на ходу скомандовал Виктор, закатывая кровать в зал. Бутылку он передал анестезистке; Роман тем временем включил монитор, прицепил на палец Жданову пульс-оксиметр и стал смотреть на экран.

Спустя несколько секунд что-то запикало, появились показатели пульса и давления.

— Да уж, низковато, — покачал головой Ефремов. — И сатурация так себе.

Он подозвал к себе сестру, присел за столик в зале, взял карту и принялся быстро что-то там писать. Платонов тем временем подошел к Жданову, присел рядом на кровать, положив руку ему на грудь.

— Алексей… Жданов… — слегка похлопал он солдата. Тот открыл глаза и тут же закрыл. Губы его слегка зашевелились. Платонов наклонился и отчетливо услышал: «Я не видел. Ничего не видел».

Медсестра подошла, ввела что-то во флакон, капающий в вену. Спустя секунд тридцать Жданов шумно вдохнул и сказал, не открывая глаз:

— Суки.

— Спасибо, — похлопал его по груди Платонов. — Побольше бы деталей узнать.

Он позвонил в отделение и попросил принести осветитель и ректоскоп — надо было взглянуть, что же там внутри, и найти источник кровотечения. Это бы определило дальнейшую тактику, и что-то подсказывало Виктору, что они с Ефремовым только что вляпались в какую-то нехорошую историю.

… — Ты посмотрел? — спросила Инна.

— Да. Быстро аппарат принесли, чуть ли не бегом. Собрал, включил. Неудобно было смотреть очень, он же вроде бы и в сознании, а в позу для осмотра не поставить. Но, в общем, извернулся я, как мог. До сих пор шея болит.

— И что там было?

— Инна, ты так спрашиваешь, как будто ты начмед, — немного попытался возмутиться Платонов, но нахмуренные брови остановили его. — Ну, как тебе объяснить… Как будто он себе клизму кислотой сделал. Есть такое понятие — острое химическое коррозионное повреждение. Что такое коррозия, из школьного курса помнишь?

— Я сейчас тебя ударю, — сквозь зубы ответила Инна. — Ты вот такой дурой меня представляешь? Я, между прочим, по первому образованию инженер-технолог автомобильных двигателей.

— Вот сейчас неожиданно было, — Платонов покачал головой. — А как же салон красоты?

— Жизнь заставила. Плюнула на все и ушла через пару лет из конструкторского бюро, куда меня по блату папа устроил. Но движок я и сейчас переберу, если придется. А салон красоты — это, Витенька, для души. Считай косметические процедуры аналогом технического обслуживания. Так откуда там коррозия?

— Да тут прям детективная история, — ответил Платонов…

…Посмотрел он, хоть и согнувшись в три погибели, стоя на коленях у кровати, но очень осторожно. Увидел картину замазанного кровью хорошего химического ожога с многочисленными тромбами, подозвал Романа, предложил заглянуть, чтобы был свидетель. Ефремов сначала попробовал просто нагнуться, не вышло.

— Слушай, как ты это делаешь, — риторически спросил он, опускаясь рядом на пол. — Ого, — сказал он через пару секунд осмотра. — Я так понимаю, все должно быть ровное, розовое, чистое. А оно какое-то серо-коричневое, словно оплавленное. А вон там текло. И, судя по тому, что я видел у тебя в отделении, текло прям струей.

Платонов и сам понял, что источников кровотечения несколько и что пока оно прекратилось.

— Дицинон сделал, — на немой вопрос ответил Ефремов. — Плазмы сейчас еще капнем. Но тебе разбираться, что с этим делать. Может, там и выше что-то есть.

— Я и сам понимаю, — встал с пола Платонов, отложив тубус на предусмотрительно положенную рядом впитывающую пеленку. — Узнать бы у него, что он с собой сделал…

— Думаешь, сам?

— Уверен. Не первый год в госпитале.

Они вдвоем положили Жданова ровно, тот что-то безвольно шептал себе под нос. Платонову послышалось что-то вроде «Саратов», «подумал» и еще раз «суки». В кармане завибрировал телефон. Высветился номер Шаронова.

«И откуда узнал?», — чертыхнулся Платонов. Понятно, что он должен был первым доложить, но бить в колокола, пока не ясно вообще ничего, ему никогда не нравилось. Хоть какое-то представление о пациенте надо было составить.

— Слушаю, Василий Петрович, — ответил Платонов на звонок, собравшись с мыслями.

— Доложи, — без предисловий начал тот.

— Рядовой Алексей Жданов, на лечении четырнадцатые сутки по поводу инфицированной раны стопы, к выписке не готовили, ибо работал на пищеблоке, безотказный, исполнительный, найден медсестрой в туалете на полу около часа назад. Осмотрен мной, телесных повреждений нет, кровотечение прямокишечное, до литра. Переведен в реанимацию, проводится интенсивная терапия…

— Смотрел? — перебил Шаронов.

— Конечно, смотрел, — кивнул Платонов. — Картина химического ожога сигмовидной и прямой кишки. Кровотечение аррозивное из подслизистых сосудов, в настоящий момент прекратилось. Сам он все еще в оглушении, понять, что с ним произошло, невозможно.

В телефоне стало тихо; было слышно, как ведущий хирург сопит в трубку.

— Колоноскопия?

— Не помешает. Я уверен, там и выше — то же самое. Думаю, он что-то выпил. Материт кого-то в бреду, говорит, что не видел чего-то.

— Так. Значит, слушай. С сестры объяснительную. С соседей по палате — тоже. Колоноскопия ему, по логике вещей, противопоказана из-за возможности перфорации, но вариантов у нас нет. Помрет до утра — нас всех повесят. Вызывай. По результату — перезвони. Я пока командиру доложу.

Разговор прервался.

«Умеет ведущий настроение поднять», — покачал Платонов головой, взял трубку местного телефона и распорядился вызвать эндоскописта. Через пару минут ему сообщили, что раньше утра никто не приедет.

— Она одна в графике, не может же человек месяц дома сидеть, привязанный к телефону и ждать. Сегодня пятница, предупредила, что уедет куда-то в район, на дачу, а там то ли связи нет, то ли она сама телефон отключила, — разъяснил дежурный врач. Осталось только кивнуть, вздохнуть и ждать утра.

Платонов подошел к Жданову, спустил одеяло до колен, согнул ему ноги. Колени разъезжались в стороны, но он оперся на них и положил руки на живот. Под пальцами было мягко, но в левых отделах живота, когда Платонов надавил чуть сильней, Жданову стало больно, он застонал и, как грудной ребенок при осмотре, хотел оттолкнуть руку Платонова.

— Что ж ты такого сделал с собой, Жданов?

Вопрос остался без ответа. Виктор встал возле головы, открыл пациенту рот, вытащил рукой в перчатке язык — чисто. В горле — тоже спокойно.

«Что бы там ни было, либо он это сразу в кишку пихал, либо во что-то заворачивал».

Представить себе солдата, делающего в одиночку ночью в туалете клизму кислотой, было сложно. Виктор перезвонил в отделение, поинтересовался тем, что написали в объяснительных. Всё было предсказуемо, как и при всех ЧП — свидетели видели, как Жданов, минут за пятнадцать до случившегося, вышел из палаты. В санузле вместе с ним никого не было.

— Наташа, я надеюсь, это не ты ему помогала? — спросил Платонов и тут же пожалел об этом. Медсестра возмутилась так, что пришлось отодвинуть трубку от уха. Ефремов, сидя в метре от него, оторвался от рисования карты, прислушался к тому, что доносилось из динамика, усмехнулся.

— Понял, извини. Не забудь все то, что ты мне сейчас говорила, в свою объяснительную записать. В приличной форме, если можно, — сказал Виктор в телефон, когда Наташа закончила возмущаться. — Утром чтобы все было у меня на столе. Стоп, нет, — вспомнил он про то, что в кабинете может все еще быть Инна, — на столе не надо. Отправь с дневальным в приемное отделение, пригодится мне на сдаче смены.

Он опустился на диван рядом со столом Ефремова, запрокинул голову на мягкую спинку, прикрыл глаза и вытянул ноги. Сбоку тихонько бубнил телевизор. В ординаторскую вошла анестезистка, положила на стол экстренные анализы с фамилией «Жданов». Платонов скосил под прикрытыми веками глаза и увидел, как она легонько коснулась плеча Романа. Тот в ответ, не прекращая писать, свободной рукой погладил ее пальцы — буквально секунду, не больше; затем она вышла.

«Это везде, — подумал Виктор. — Везде и всюду…»

Платонов попытался посчитать, сколько служебных романов, кроме своего собственного десять лет назад с Мазур, он видел за все время работы, и понял, что где-то на втором десятке начал путаться. Лучше всех запомнилась история одного из ординаторов хирургии и операционной сестры, просто потому что именно она олицетворяла собой всю кажущуюся ценность этих отношений.

Сергей, будучи одним из лучших хирургов госпиталя — и одновременно женатым человеком — обратил внимание на красивую длинноногую Галину, операционную сестру, строгую, неприступную, обжегшуюся в первом браке. Обратил внимание — и как-то сумел завоевать ее сердце на период с девяти утра до половины седьмого вечера каждый рабочий день и на все ночи на совместных дежурствах. Тайной это перестало быть примерно через пару месяцев, когда Галя попросила у старшей операционной сестры немного исправить график этих самых дежурств. Та внесла изменения, а потом посмотрела, с кем Галине так хотелось идти в ночь. Молчать удавалось около двух месяцев, но, когда стало ясно, что фамилия дежурного хирурга все время одна — сохранить это в секрете в коллективе, состоящем на восемьдесят процентов из таких же наблюдательных женщин, было очень сложно.

Продолжалось все примерно год. Любовь-морковь, диван в ординаторской, цветочки, подарки. А потом он что-то нащупал у нее в груди. В ее шикарной груди третьего размера, стремящегося к четвертому, как она сама любила говорить. Спасибо, конечно, Сергею за внимательность…

Надо было оперироваться. И Галя захотела, чтобы он… Вот такой уровень доверия у них был. Сергей все сделал, удалил, отправил на гистологическое исследование. В итоге поехала она в Москву, в госпиталь Бурденко, потому что в заключении гистолога было все грустно.

Сергей через какие-то свои каналы пробил ей там местечко, ее прооперировали, назначили химию. Вернулась она с одной грудью, абсолютно лысая, как Брюс Уиллис. И любовнику более оказалась не нужна. Сергей спустя полгода написал рапорт на замену и уехал на запад. С семьей. Галя оправилась от химии, сделала силиконовую грудь. И нашла себе другого любовника. Круговорот служебных романов продолжился…

— Не спи, — сказал Ефремов, стукнув ручкой по столу. — Размечтался. Живот смотрел?

— Да, — встряхнулся Платонов. — Перфорации нет. Пока. Я вот что думаю… Пока не ясно, что с ним случилось, будем считать, что он сам что-то с собой сотворил. И это «что-то» где-то у него в кишечнике. Давай клизмочку ему очистительную, пока нет колоноскопии. Может, выйдет из него это дерьмо…

— Ага. А если там карбид какой-нибудь?

— Если там карбид, Рома, хуже не будет… Представляешь, Никитин обгорел два дня назад, а дымом у вас потихоньку до сих пор пахнет. Или вы тут где-то одежду его храните?

— Какая одежда, следователь забрал все в первый же день… Да чуть ли не в первый же час. Исследовать собирались на горючие жидкости. Смотреть не будешь его? Все равно ж здесь.

Платонов отрицательно покачал головой. Он его днем еще перевязал — пусть сегодня начальник повозится, не все ж ему бухать. Виктор встал, потянулся, посмотрел на часы. Чуть больше шести утра. Через час придет ведущий, надо было подготовить документы на перевод Жданова в общую хирургию — судя по всему, к нему в гнойную он уже не вернется.

На крыльце реанимации курили санитарка и медсестра. Платонов вышел, кивнул им. Свежий воздух оказался изрядно приправлен табачным дымом. Задержав дыхание, он прошел мимо, за углом выдохнул и жадно вдохнул…

— И вот я здесь, дорогая моя, — закончил Платонов свой рассказ. — А теперь мне надо писать. Много писать. Для прокурора. Часа на полтора.

Инна кивнула, взяла вещи, подошла и поцеловала в щеку.

— Когда теперь? График есть?

Платонов пристально посмотрел ей в глаза, потом перевел взгляд на грудь и вспомнил историю Сергея и Гали.

— График… Есть, конечно. Теперь через три дня.

Инна посмотрела в календарь на стене.

— Понедельник? Постараюсь, но не обещаю, у меня в салоне учеба будет пару дней, выездной цикл. Надо развлекать одного профессора…

Платонов поднял бровь, улыбнулся.

— Да не в этом смысле, Витя! — уточнила Инна. — В «этом» смысле — у тебя конкурентов нет, не сомневайся. Короче, я напишу.

— В рабочее время, — напомнил Платонов.

— Точно. Ну как я могла забыть. Все, пока.

Она ушла, оставив после себя запах сладких духов. Виктор открыл историю болезни Жданова и приступил к изложению ночной драмы.

9

— Дайте, пожалуйста, ножницы тканевые… Да, вот эти, с золотыми ручками.

— С золотыми ручками здесь только операционная медсестра. Все остальное с напылением.

Эту свою шутку Шаронов произносил примерно два раза в год, и людей, что ее не знали, практически не осталось. Попадались только прикомандированные или новенькие хирурги, оказавшиеся в штате госпиталя аккурат между теми самыми двумя разами.

Никто не улыбнулся, хотя ведущий обвел глазами всех за столом, ожидая реакции — лишь Кульков, молодой лейтенант, и попросивший эти ножницы, смутился и покраснел, чего не смогла скрыть маска.

Операция шла третий час. Виктор ассистировал Шаронову. На столе перед ними лежал Жданов, чей химический ожог не оставил никаких шансов спасти нижний отдел кишечника — пришлось идти на резекцию.

Он, конечно же, ни в чем не признался — даже когда ему чуть ли не в нос ткнули двумя кусочками фольги. Не признался ни в том, что в них было, ни сколько таких бандеролей он отправил в кишечник. Его поставили перед фактом — придется расстаться с частью кишечника из-за угрозы спаечного процесса. Предстояла резекция сигмовидной кишки и нисходящего отдела ободочной с выводом противоестественного ануса.

— Какать набок будешь, придурок, — безэмоционально сказал в глаза Жданову Шаронов вчера на обходе. — Как ежик резиновый, который шел и насвистывал. Той самой дырочкой в правом боку. Только у тебя в левом будет. Вот здесь, — и он ткнул пальцем Жданову в живот.

— Когда? — спросил солдат.

— Завтра, — уточнил Шаронов. — Чего тянуть? Перфорации ждать или нового эпизода кровотечения? А через пару дней все там слипаться начнет. Если бы ты уксус выпил, мы бы пищевод спасти постарались. Но то, что у тебя в кишечнике бахнуло — уксус и рядом не стоял…

— А потом? — Жданов не выглядел испуганным — скорее, заинтересованным.

— Потом, недели через три или через месяц, восстановим кишечник. Соединим, я имею в виду. Новый не получится сделать, чтоб как в детстве… Если ты, конечно, захочешь, — Шаронов усмехнулся. — Потому что был такой человек — Марк Бернес. Слышал когда-нибудь?

Жданов пожал плечами.

— Да что вы сейчас знаете… Бернес — актер такой, в кино снимался. «Темная ночь», «Журавли» — нет?

В глазах у Алексея ничего не добавилось.

— Ну и ладно, — махнул рукой Шаронов. — Я к тому, что Бернес всю свою жизнь с колостомой прожил — не хотел операции. Боялся, наверное. Но поверь, Жданов, сложно из себя мачо изображать, когда у тебя на животе мешочек с говном прицеплен. Поэтому лучше восстановить.

— А служить я больше не буду?

— А хочется?

Жданов отрицательно замотал головой на подушке.

— Нет, с таким в армии не оставят, — успокоил Шаронов. — Домой поедешь. Это сто процентов, не переживай. И поэтому предупредить тебя хочу — ты больше с собой не делай ничего, договорились? Уже все сделано, что нужно — свидетельство о болезни у тебя в кармане. В округе подпишут — и на свободу с чистой совестью. Месяца через два будешь у мамки под крылом. Без метра кишечника.

Платонов стоял рядом, слушал и отказывался понимать, зачем они это делают. Они — вот эти солдаты, которые идут на все, чтобы вернутся домой как можно быстрей. Оставляя в ненавистной им армии свои ноги, руки, глаза, селезенки… Этот вот — кишки.

Один решил топором палец себе отрубить — махнул разок, оттяпал самый кончик с половиной ногтя. Показалось мало — прицелился получше, рубанул до средней фаланги, тряпкой культю замотал, прибежал в медпункт, мол спасите-помогите, рубил дрова, получил травму… Так прокурор отрубленные пальцы внимательно изучил и впаял ему за два удара — мало не показалось. Пришлось признаваться, что никакой случайности, что оба раза бил с умыслом. В итоге — остался без пальца плюс уклонение от службы. А уж сколько было «случайных» выстрелов из автомата, «случайно» разорванных крестообразных связок, «случайно» проглоченных иголок и гвоздей — Платонов давно сбился со счета.

— …В сознание приди, — толкнул его локтем Шаронов. — Суши вот здесь, и потом показывай… Палочку Виноградова мне, — повернулся он к операционной сестре. — Глубоко слишком закопались.

Платонов придержал в глубине раны тупфер, медленно отодвинул его в сторону. Шаронов аккуратно приподнял кишку пинцетом и начал накладывать первый ряд швов на культю прямой кишки.

Вчера пришлось тщательным образом почитать операцию Хартманна — конечно, вся надежда была на умения Шаронова, он был единственным, кто выполнял такие вмешательства в ординатуре и в госпитале, но понимать суть происходящего было крайне необходимо. Лариса, к счастью, ушла на какую-то очередную службу в местном храме и оставила мужа наедине с учебниками. Платонов нарисовал себе схему кровоснабжения кишечника, отметил артерии, которые они будут пересекать, а также запомнил, какие из них в обязательном порядке должны быть оставлены. Осталось применить это все на практике…

— Пинцет хирургический… — не оборачиваясь, буркнул Шаронов. В протянутую вбок руку медсестра вложила то, что он просил. — Длинный, Оксана. Мы ж в таком колодце работаем.

Он бросил ненужный пинцет на простыню, медсестра шепнула себе в маску «Извините…» и подала правильный.

— Кульков, — обратился Шаронов к лейтенанту, который всем своим видом показывал, как ему интересно, но Платонов давно заметил, что временами тот висит на крючках и смотрит на анестезистку. Он скосил глаза по направлению взгляда ассистента и понял, что Марина сегодня явно погорячилась, надев какое-то цветное белье под белый халат. — Кульков, ты тут?

— Да, товарищ полковник!

— Нет здесь полковников, — покачал головой ведущий. — Имя, отчество — этого хватит за столом. Про звание мое вспомнишь, когда увидишь, кто тебе выговор подписал.

— За что? — лейтенант был молодой, шуток не понимал, а тут еще Марина, чтоб ей…

— Какой следующий этап операции? — спросил Шаронов. — Учебный процесс пока никто не отменял.

Кульков замешкался с ответом и вопросительно посмотрел на Виктора, словно надеясь на подсказку.

— У меня еще тут три или четыре шва осталось, — прищурился Шаронов. — Если за это время не вспомнишь, то с тобой точно полковник будет разговаривать.

Лейтенант сник, поняв, что так просто не отделается, и что Платонов его выручать не собирался. Розовые трусы Марины, склонившейся над столиком и вносящей данные в карту, его перестали интересовать.

С одной стороны, подсказать хотелось — все мы в душе студенты, — но шевеление губ сквозь маску не увидишь, а косить глазами, как придурок, не было никакого желания. Платонов вспомнил, что сам готовился вчера к операции, которую делать должен был не он, и немного рассердился на Кулькова.

Шаронов попросил ножницы, отсек лигатуры и поднял глаза.

— Три секунды.

— Дальше, в принципе, выводить будем…

— Глубокая мысль, — разочарованно прокомментировал ведущий, глядя на Платонова. — Дальше восстанавливаем тазовую брюшину над культей прямой кишки. Выводить чуть позже будем. После операции к вечеру предоставить мне реферат по операции Хартманна — от показаний до реабилитации. Ферштейн?

— Так точно, товарищ полковник, — Кульков вздохнул.

— Молодец, лейтенант. Вот тут полковник к месту. Продолжаем…

Они работали вместе еще примерно полтора часа, потом Шаронов бросил перчатки в таз и оставил их вдвоем зашивать лапаротомную рану. Они молча делали свое дело, Виктор шил, перебрасывая нитку на сторону ассистента, Кульков вязал — быстро и качественно, на автопилоте. Выведенная и подшитая петля ободочной кишки смотрела на них с брюшной стенки как перекошенный рот Маши Распутиной.

После выхода из наркоза Жданова забрали в реанимацию. Он уже не был пациентом Платонова, но чувствовалась какая-то ответственность за него. Все-таки именно у него в отделении случилась эта непонятная история — и, хотя прямой вины Платонова не было и быть не могло, он оставался непосредственным участником всех этих событий.

Они писали с Шароновым операцию — ведущий в историю, Платонов под диктовку в журнал, — когда за окном хлопнули двери санитарной машины. Жданов уехал.

— Заберем через два дня, — поднял голову от истории болезни ведущий. — Максимум через три. Как раз выходные пройдут. Кульков, сделай кофе, — попросил Шаронов. — И про реферат не забудь.

Лейтенант, метнувшийся к чайнику, на полпути замер, кивнул и пошел дальше. Спустя несколько секунд чайник зашумел, Шаронову пришлось немного повысить голос, чтобы Виктор слышал его диктовку. Когда они дошли в тексте до момента пересечения сигмовидных артерий, ведущий на несколько секунд замолчал, потом положил ручку, помассировал пальцы и сказал Платонову:

— Помню, в Академии, когда в ординатуре учился, привезли нам сапера одного. Множественные осколочные ранения в живот. Что-то у них на занятиях пошло не так, учебный боеприпас оказался не совсем учебным. Бывает в нашей армии всякое, чего уж греха таить.

Кульков замер с ложкой кофе над чашкой, Виктор откинулся на спинку стула, слушая очередную историю из жизни полковника Шаронова.

— Мы ему то же самое практически сделали. Ну как мы… Я, тогда еще майор, и наш преподаватель, Суворов — мы ассистировали вот такому молодому гению, — он кивнул в сторону Кулькова. — Не скрою, талантливый парень был, мы и не претендовали. Ему доверяли половину всего того, что на кафедре делалось в дни дежурств по шоку. Вот он и делал — а мы смотрели, запоминали. И как раз к сосудистому этапу, когда надо было четко артерии разложить, какую пересекаем, какую оставляем — привезли мальчишку. Городского альпиниста, как потом выяснилось. Он и его напарник на каком-то небоскребе окна мыли, а из окна несколькими этажами выше женщина высунулась и трос перерезала. У нее не все с головой в порядке было. В общем, он упал, привезли в Академию, кинули на стол рядом, и Суворов отошел, потому что его попросили что-то там оценить. Медсестра нам помогла, придержала, где надо, ну и плюс расширители Сигала вверху — тоже руки заменяли. Не было Суворова минут двадцать, если не больше — с альпинистом все очень серьезно оказалось, он потом все равно умер, часов через пять. А когда подошел обратно, мы зажимы на кишку наложили, ну и дальше все сделали. Зашили, в реанимацию отправили. И он благополучно скончался чуть позже альпиниста — на повторной операции.

— Почему? — не сдержался Кульков, очень тихо наливая кипяток.

— Потому что талант талантом, а книги надо читать! — повысил голос Шаронов. — Готовиться надо к операции! Ход ее знать! И не только тому, кто оперирует, но и ассистентам, всем без исключения! Я с медсестры не требую, чтоб она сигмовидные артерии от верхней прямокишечной отличала — но ты должен! Должен! А не вот это: «Ну, наверное, сейчас выводить будем…» Почему умер сапер? Да потому что перевязано было не то и не там. А я тогда на него понадеялся, как вот ты на нас сегодня. На него и на преподавателя, который тоже потом подошел и не заметил, потому что особо и не смотрел. Вы тут привыкли, черти, что ведущий хирург семи пядей во лбу и ошибок не делает. Все ошибаются! Кофе где?!

— Несу, — быстрым шагом, едва не расплескав, подошел к столу Кульков, поставил Шаронову под правую руку.

— Стало хуже ему через пару часов, вечером, — отхлебнув, сказал Шаронов. — Мы тогда все уже ушли. Другая бригада его взяла. Подробностей не знаю, но утром пятиминутки не было, Суворова к начальнику кафедры вызывали. Мы потом объяснительные строчили по ходу операции. Со мной как-то обошлось — я ж все-таки ассистентом был записан.

Платонов с интересом слушал — такие истории всегда у Шаронова были поучительными.

— Поэтому — готовьтесь к операции. Ваш пациент — тут само собой. Вы ассистент — все равно готовьтесь. Мало ли, вдруг у меня инфаркт — а доделать надо. Если вы вообще сегодня в операционную не идете — будьте готовы к тому, что позовут. А вы пришли — и что делать, не представляете. Нахрена такие хирурги, спрашивается? Кульков, реферат чтоб развернутый был. Чтобы я читал и плакал от того, насколько ты все понял и осознал. Чтобы за душу брало.

Платонов с трудом сдержал улыбку. Так Василий Петрович говорил про все — про консилиумы, про свидетельства о болезни, про рапорты и доклады. «Чтобы я читал и плакал…»

Он вспомнил, как Шаронов однажды предложил показать Платонову высший пилотаж и прооперировать аппендицит. Они встали за стол, ведущий хирург виртуозно вошел в брюшную полость, но после двадцати минут поиска отростка рассердился, сказал, что последний раз аппендицит он оперировал года четыре назад, попросил позвать ему на смену кого-нибудь другого, «кто чаще с этой фигней сталкивается, а я все больше по резекциям желудка да панкреонекрозам». Платонов молча выслушал эту комичную тираду; оставшись один, сам нашел аппендикс, и к появлению ассистента за столом непосредственно аппендэктомия была выполнена. Они зашили рану, сказали друг другу «Спасибо» и разошлись по своим делам, решив больше не вспоминать этот маленький инцидент. Потому что упрекать Шаронова было не в чем — и диагност, и техник он был шикарный. Эндоскопист мог после операции четко сказать, кто из хирургов шил анастомоз — потому что у ведущего хирурга все получалось просто идеально. Он работал с тканями так, как никто другой в госпитале, и минутная, абсолютно не критичная, а, скорее, забавная слабость на одной маленькой операции никак на его репутации отразиться не могла, напоминая больше анекдот, чем серьезную проблему.

Кульков, сделав кофе для ведущего, открыл крышку ноутбука и погрузился куда-то в дебри Гугла — реферат предстояло делать подробный. Платонов одобрительно кивнул, они с Шароновым дописали операцию.

— Может, по маленькой? — поставив подпись на бланке гистологического исследования, спросил Шаронов. — Я, безусловно, против, но мы сегодня заслужили… А ты ищи давай, готовься! — сурово посмотрел он на Кулькова. — Ишь, встрепенулся сразу, орел. Тебе до орла еще расти и расти. Ты пока что у нас… Кто он у нас? — спросил Шаронов.

— Поползень, — первое, что пришло в голову, ответил Платонов. — Или удод.

— Выбирай, — развел руками ведущий хирург, глядя на Кулькова. — Скажи спасибо, что не дятел.

Кульков вздохнул и начал печатать реферат. Шаронов открыл холодильник, оценивающе посмотрел на содержимое.

— Нда… Негусто у вас тут. Вы как не в армии служите. Всегда надо быть готовым к встрече с начальством.

Он вынул из холодильника не внушающую доверия початую бутылку то ли коньяка, то ли настойки, взболтал для чего-то, вопросительно повернулся к Виктору.

— Сегодня я не могу, товарищ полковник, — включил официоз Платонов. — Мне еще ехать…

— А ты знаешь, что, если два офицера выпивают, и после третьей рюмки у них нет общих знакомых, то один из них — американский шпион? Кто не пьет, тот Родину продаст, Виктор Сергеевич, — отрицательно покачал головой Шаронов.

— Я точно не продам, — не согласился Платонов. — Я никаких секретов не знаю. Разве что рецепт мази Вишневского. Но за него много не дадут.

— Что характерно, за него много не дадут ни наши, ни враги, — согласился Шаронов. — Пойдем ко мне в кабинет, там посерьезней все, — он поставил бутылку с непонятной жидкостью обратно. — А ты пиши, пиши. Может, умней станешь, — погрозил он Кулькову.

— Василий Петрович, я, пожалуй, пойду, — Платонов виновато склонил голову. — Ну не мой сегодня день…

В кармане раздалось жужжание. На экране — фотография Ларисы. Первый раз, наверное, за целый год он был рад, что она позвонила. Показав фотографию Шаронову, он проскользнул мимо него в коридор, а оттуда на улицу, поднес телефон к уху.

— Домой ты не торопишься, — без предисловий произнесла Лариса.

— Я только из операционной вышел, — пожал плечами Платонов, как будто жена могла его видеть. — Ассистировал ведущему на резекции. Помнишь, я рассказывал про парня, что какого-то дерьма наелся на дежурстве?

— А ты помнишь, о чем мы договорились?

Он на секунду замер, вспоминая, что он мог забыть из их многочисленных договоренностей, но так и не припомнил ничего. Но Лариса не дала ему размышлять долго.

— Мы договорились, что ты не будешь мне врать! — почти крикнула она. — С каких это пор ты ассистируешь Шаронову в другом отделении вместо того, чтобы приехать домой на обед?

Платонов закрыл глаза и постарался медленно вдохнуть и не сорваться на ответный крик.

— Мне как-нибудь приехать и посмотреть, чем ты там занимаешься?

— Да пожалуйста, — резко ответил он жене. — Приезжай. Инспектируй. Можешь во все шкафы заглянуть. Под диван. В холодильник. Только не забудь в перевязочной посмотреть и в операционной — вдруг я делом занят?! Мне что, селфи тебе слать постоянно — я в ординаторской, я мою руки, я на крючках, я в реанимации на обходе?

— Всегда, — коротко и сухо ответила она.

— Что «всегда»? — не понял Платонов. — Всегда слать?

— Всегда, когда ты кричишь и оправдываешься — я уверена, ты мне врешь, — подытожила Лариса. — Я была вчера у батюшки, так вот он…

— Давай без этого, Лариса, пожалуйста, — взмолился Платонов. — Только без проповедей. Без цитат, без заламывания рук, без проклятий.

Это оказалось выше его сил — когда Лариса внезапно открыла для себя религию. Нет, она и раньше носила крестик и раз в год ездила за крещенской водой. Виктор, еще будучи в Академии, видел, как она ходила с семьей по праздникам на службы в Казанский собор, но с какого-то момента это превратилось в манию. Семейный психолог, которого ей посоветовали, показался Ларисе крайне некомпетентным — и тогда она нашла себе духовника. Начала ходить на службы в один из местных храмов, время от времени занималась какими-то сборами одежды для малоимущих, обложилась книгами религиозного толка, с отвращением стала относиться к увлечению мужа Стивеном Кингом, называя его «дьявольским глашатаем». Ее рвение было вознаграждено — во время крестного хода ей доверяли какие-то иконы и ставили впереди всех. Платонов знал все потому, что часто это происходило по ночам, и он был вынужден отвозить ее туда и ждать в машине с книгой или фильмом. Церковный календарь за последние пару лет он изучил очень хорошо — именно благодаря своей жене.

Его на службы ей затащить не удавалось — в какой-то момент она сделала вид, что сдалась, но продолжала вести с ним дома и по телефону беседы гнетущего содержания, от которых хотелось взвыть и сбежать. Стивена Кинга пришлось сложить в мешок и отнести в гараж — откуда он потихоньку перетаскал его к себе на работу и поставил рядом с «Большой медицинской энциклопедией». Следом за ним в помойку отправились — то есть, были стерты с жесткого диска, — сериал «Ходячие мертвецы» и вся подборка «Пилы». Ни смотреть, ни хранить такое дома было нельзя. C компьютера стерли «Left for Dead» и еще парочку шутеров про зомби. Это были какие-то тотальные зачистки — Виктор не успевал отслеживать ни их логику, ни принцип принятия решения. На все у Ларисы было обоснование — правда, если попытаться, то разбить при помощи знания первоисточников можно было любое из них. Однако вступать в споры оказалось очень дорогим удовольствием — особенно, когда после одной из истеричных ссор он, придя с работы, обнаружил дома батюшку. Тот по всей церковной науке освящал квартиру и изгонял из нее бесов. Запах ладана потом долго не выветривался…

— Вот-вот… — тем временем продолжила Лариса. — Именно об этом мне батюшка и толковал. Как только с тобой разговоры заводишь на подобные темы, так в тебе бесы начинают говорить.

— Мы же вроде их выгнали, — уточнил Платонов. — Правда, это давно было, полгода назад. Думаешь, опять набежали?

— Выгнали мы их из квартиры. Из твоей души их выгонять никто не собирался, это твое дело и только твое. Ты придурок, Платонов, — жестко сказала Лариса. Это был мощный сигнал о том, что разговор не заладился — она называла его по фамилии только в преддверии грандиозных скандалов. — Радуйся, что я на себе этот крест тащу. На службах, на праздниках молюсь за тебя…

«Когда это все произошло? — постоянно спрашивал себя Платонов. — Как я мог не заметить такой трансформации? Когда она из той девочки, что меня на „Лексусе“ сбила, в какую-то сектантку превратилась? Она же вроде нормальная баба была, готовила неплохо, порядок в доме был всегда идеальный… Как сейчас помню — мы и „Звонок“ с ней вместе смотрели, и „Адвоката дьявола“. И никаких предпосылок…»

— Ладно, не хочу себе настроение портить, — неожиданно сказала Лариса. — Мне сегодня еще к отцу Александру вечером ехать, они меня с матушкой пригласили. Просто так, посидеть, поговорить.

— Ну что я могу сказать…

— Вот ничего и не говори, — отрезала Лариса. В телефоне раздались гудки. Как разговор начался, внезапно и бессмысленно, так он и закончился.

— Скоро дежурство, — сам себе сказал Виктор, успокаиваясь. — Проведу противошоковую терапию…

Следующие два дня подряд перед работой он заглядывал в реанимацию — Жданов был в сознании, колостома работала. У них все получилось. А потом Шаронов забрал пациента к себе в отделение.

10

— За что тебя бабы любят?

Андрей всегда был мастером задавать неудобные вопросы, ответ на которые найти было сложней, чем активированный уголь в темной комнате. Особенно если его кто-то съел.

— Не поверишь, — усмехнулся Платонов. — Одна, например, за то, что, когда к ней подкатывал в Фейсбуке, грамотно писал. Говорит, именно это зацепило сильней всего. Слишком много в ее жизни было мужчин — и только один писал «езжай» вместо «ехай» и запятые правильно расставлял. Хочешь верь, хочешь — не верь.

— А другие? — Лагутин сидел на подоконнике с большой пивной кружкой в руке, поставив ноги на батарею. — Она ж не одна была.

Платонов взял свое пиво со стола, подошел поближе к Андрею, выглянул на улицу.

— А другие за что любили — тут все по-разному, — сказал он, глядя в окно. — Наверное, каждой из них я какую-то надежду давал. Каждой — свою собственную. Точней сказать, они ее сами находили, потому что — какая тут может быть надежда?

— Они все знали?

— Конечно. Я не скрывал ни от кого. Да, женат. Да, все не очень гладко. Да, уходить не собираюсь.

«Как будто горжусь сейчас этим», — неожиданно подумал Виктор. Он отхлебнул пива, поставил кружку обратно на стол и сложил руки на груди.

— Я их даже помню не всех, — пожал он плечами после небольшой паузы. — Кого-то хватало на один раз, кого-то на полтора года… Это был бесконечный круговорот. И ведь всё ради эмоций, которых просто не было в моей жизни. Положительных эмоций, я имею в виду.

— Полтора года? А сам-то ты за эти полтора года — привыкал же, наверное?

— Да. Но не очень. Не глубоко. И не потому что как-то боролся с этим, чтоб не увязнуть. Изначально понимал, что это все просто приключение. И оно когда-нибудь кончится.

Платонов усмехнулся.

— Вспомнил сейчас. Когда в Выборгском ЗАГСе стоял, весь в парадной форме, в комнате жениха со свидетелем, то смотрел в зеркало и сам себе говорил — тогда уже! — что это все не может быть навсегда. И похоже, такая философия меня сгрызла изнутри.

— Тогда-то почему? — Андрей немного прищурился. — Ты ж не мог на тот момент всего предвидеть.

— Интуитивно, — развел руками Платонов. — Я думаю, что, если бы она в Питере не залетела, я бы сюда один вернулся. Было в ней что-то такое… Выдернуть Ларису из большого города оказалось очень серьезной ошибкой. И я понимал, что происходит нечто очень неправильное, а внутри меня какой-то маленький человечек пытался крикнуть «Беги, парень!». Пытался, пыжился — но получался только писк один. А потом Лариса здесь своими истериками по лучшим потерянным годам его напрочь заглушила. И человечек этот то ли в кому впал, то ли в эмиграцию уехал. Пару раз мне какие-то знаки подавал, но я не среагировал. Года три назад он вернулся, и сразу с плакатом: «Привет, парень! До сих пор не сбежал? Хочешь, помогу топтаться на месте?» И я ему в ответ: «Конечно, хочу!» К тому времени я окончательно созрел. А тут еще и Лариса зачастила то к психологу, то к батюшке. Психолог ей книжек умных насовала, но как-то ничего не зашло. Не в коня корм, уж извините. А вот отец Александр — тот преуспел. Это и понятно — чем хуже ты в школе физику учишь, тем больше в жизни чудес…

Андрей хотел что-то спросить, но зазвонил телефон внутренней связи. Обычно это означало, что вызывают в приемное посмотреть поступающего пациента. В этот раз было не так.

— Платонов, — ответил он. — Да, подойду, конечно. Сейчас двадцать три десять… Дежурному врачу я сам позвоню.

Он нажал «отбой» и воткнул трубку в зарядную станцию.

— В приемник? — спросил Андрей.

Виктор покачал головой.

— Никитин умер.

— Это кто?

— А, ты ж не в курсе… Это я Инне рассказывал. Майор один, из штаба армии. С тяжелыми ожогами. Странная история…

— Поделишься? Или у тебя только Инна на доверии?

— Поделюсь. Не сегодня. Сегодня мы и так с тобой хорошо посидели.

— Понял, — Андрей залпом опорожнил кружку, достал из пакета на столе еще одну банку пива, протянул руку Платонову.

— С тебя история про майора, который умер. Привет Инне.

Виктор пожал руку, кивнул. Вместе вышли на улицу, и каждый двинулся своей дорогой — Андрей в сторону госпитального забора, а хирург к реанимации.

Задняя аллея была похуже центральной. Асфальт на ней еще лет десять назад раскрошился, пошел волнами; Платонов шагал, подсвечивая себе телефоном. Дежурный по части, судя по всему, забыл включить свет на территории. Или двадцать с лишним ламп одновременно перегорели, что было, конечно, из области фантастики.

— Давно мы не собирались большой компанией, — вслух сам себе сказал Платонов. Где-то рядом с ним в бетонном коробе для труб с горячей водой глухим ворчанием отозвалась собака — там обычно пряталось целое семейство дворняг. — Да-да, давно, и не спорьте…

Они, действительно, не виделись больше двух месяцев. Они — это его друзья, которых он имел возможность видеть только на дежурствах. Те, от кого, если рядом была Лариса, в городе он отворачивался, и ни взглядом, ни жестом не давал понять, что знает этих людей, потому что объяснить их присутствие в своей жизни он бы просто не смог. А они понимали и не обижались, встречаясь с ним только глазами. Это был его мир, и делиться им он не собирался.

Продолжалось такое положение дел больше четырех лет. Началось, как сейчас водится, с интернета и социальных сетей. Платонов на очередном дежурстве после долгого и тягучего, как жвачка, телефонного разговора с женой предложил своим сетевым друзьям заглянуть к нему на огонек — и они неожиданно отозвались. С тех пор практически каждое дежурство к нему приходили гости, сначала по одному, потом все больше и больше. Кого-то он знал раньше, кто-то впервые появился в его реальной жизни — но всем им находилось место в ординаторской.

Вечера проходили по обычной схеме — приносилось пиво, закуска, друзья рассаживались по любимым местам (на диване, подоконнике, креслах), и начиналась неторопливая беседа о жизни, работе, женщинах. Все это шло вперемешку с упоминаниями постов в Живом Журнале и Фейсбуке, комментариев, сетевых псевдонимов; вдрызг никто не напивался, сам Виктор не пил, лишь изредка прикладываясь к баночке пива за компанию; для него персонально покупали сок или какой-нибудь лимонад. Если работа требовала его присутствия в приемном отделении или на операции — вечер без него не затихал. Это был такой своеобразный закрытый клуб, организованный изначально, конечно, ради него и его одиночества, но постепенно это переросло в чуть ли не еженедельное мероприятие, которому было дано название «hospital party». Медсестры быстро привыкли к тому, что на дежурствах у Платонова бывает шумновато, ничего не имели против и, судя по всему, особо об этом не распространялись.

Чаще всего приходили два-три человека — получались наиболее комфортные, не очень шумные, вдумчивые разговоры. Иногда случались большие встречи — как-то раз на его день рождения пришло тринадцать человек (он специально попросил себе дежурство на следующий день после официальной даты, друзья не заставили себя ждать и прибыли расширенным составом).

— Так и жил, — еще раз сказал вслух Платонов и вдруг понял, что все это время, всю дорогу до реанимации, рассказывал себе историю «hospital party» вслух. — В параллельном мире.

Из-под ног в темноту метнулась кошка. Живности на территории госпиталя хватало; Виктор вздрогнул от неожиданности, посветил телефоном ей вслед, не увидел ничего.

— Осталось в полночь бабу с пустыми ведрами встретить для полного комплекта, — покачал он головой. Суеверным хирург никогда не был, к приметам относился наплевательски, хотя иногда следовал медицинским ритуалам — типа «пропустить на прием дежурства женщину вперед, иначе работы будет много» или стараться не меняться сменами, чтоб не работать всю ночь. На постоянный вопрос дежурной бригады «Это кто у нас сегодня нагрешил?», возникающий при появлении больного среди ночи, он всегда отвечал сам себе: «Книги надо читать, практиковаться, мозги тренировать — тогда и грешить не страшно, ко всему готов».

Над крыльцом реанимации тускло светила лампочка. Поодаль от входа, на лавочке, угадывались человеческие фигуры в белых костюмах, время от времени вспыхивали огоньки сигарет. Платонов хотел подойти, но телефон дал о себе знать вибрацией; он, не выключив фонарик, нажал на ответ.

— Ты не позвонил. Так сильно занят?

(твою мать)

— А как ты думаешь?

— Ну вот ты мне сейчас и расскажешь.

Платонов всегда удивлялся умению Ларисы звонить в самый неподходящий момент. Телефон разрывался, как только он надевал перчатки в перевязочной или мыл руки перед операцией; телефон заходился в истерике, когда он был у начальства или общался с родственниками пациентов. Ей постоянно было дело до того, где он, с кем и почему — хотя девяносто девять процентов ответов на эти вопросы были обусловлены его профессией.

Санитарки в перевязочной были в курсе — если на телефоне играет определенная мелодия, а доктор в перчатках, надо вынуть телефон из кармана и приложить к уху Платонова. Это обходилось ему намного дешевле, чем перезвонить потом из кабинета.

(как я мог забыть)

— Я, наверное, тебя удивлю, но я хирург, и у меня была работа.

— Да? А почему я не верю?

(потому что ты дура)

— Придется поверить.

— Судя по голосу, работа была так себе. Ты свеж и бодр.

— Работа как работа. А сейчас я в реанимации, и у меня умер пациент. Так что все эти выяснения отношений очень не к месту.

— А почему ты так со мной разговариваешь при всех в этой своей реанимации?

— Я на крыльце стою. Не зашел еще.

(я знаю, что ты сейчас скажешь)

— На крыльце? Ну тогда давай, заходи. Чтоб я слышала. И потом закончим. Дома поговорим.

(заходи, чтоб я слышала)

Платонов на секунду закрыл глаза, выдохнул и вдруг понял, как выглядит со стороны — человек, у которого из уха светит фонарик. Стало ужасно смешно, он неосторожно хмыкнул.

— Что там происходит? — немедленно раздалось в телефоне. — Там кто-то с тобой? Ты же на крыльце.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — внезапно из темноты вынырнули две закончившие курить анестезистки. — Что не заходите?

— Буквально минуту, — кивнул им Платонов. — Тут люди на крыльце курят, — пояснил он Ларисе.

— Бесят эти ваши курящие сестры, — прокомментировала она, и Платонов слегка выдохнул — Лариса, наконец, поверила. — А кто умер? У тебя ж в отделении не умирают.

— Еще как умирают, — покачал он головой в ответ. — Ожоговый. Из штаба армии.

— Умер все-таки? Я слышала, что его жена подожгла в машине.

Виктор не рассказывал ей обстоятельств, но не удивился — люди в их маленьком городе горят не каждый день, обязательно найдется кто-то, у кого будет информация на этот счет.

— У меня есть знакомая одна…

(которая все знает)

…так она говорит, что этот твой из штаба армии гулял, как хотел и сколько хотел. Перетрахал там у себя всяких прапорщиц-связисток. И особо не скрывался. Она и не выдержала.

— А другого способа не было? — зачем-то спросил Платонов, хотя понимал, что теперь этот разговор может закончиться, только если у кого-то из них сядет телефон. — Что-то более гуманное. Развестись, например.

Он знал всю историю от военного следователя, которому давал на днях пояснения по состоянию Никитина. Тот после своего первого визита приходил еще раз, позавчера. Он и рассказал Виктору, что жена у майора была на учете у психиатра, Никитин с ней не разводился, чтобы большую квартиру при увольнении получить — но жить с ней нормально он не мог, не умел и не хотел. Любовница у него в штабе, со слов следователя, была всего одна — старший сержант Оля Сапунова. Она приходила навещать его, но начальник реанимации не пустил — смотреть там было не на что, да и за руку не подержать. Платонов ее неплохо знал — лечил и саму Олю, и ее сына от первого брака, взрослого парня, через пару лет школу заканчивать. Нормальная баба. Симпатичная. Так что — по совокупности — понять Никитина было можно. По крайней мере, Платонову.

— Жить надо по-человечески, чтоб разводиться не приходилось. Хотя бы — по-человечески. А лучше — по-божески. Не так уж и много заповедей…

(только не в эту сторону)

— Да, я понимаю. Возможно, все так и было, — кивнул Платонов. — Но человек умер. Несоизмеримая цена, тебе не кажется?

— Нет, — ледяным голосом ответила Лариса. — Если так случилось — значит, заслужил. Значит…

— А как же заповеди? — перебил ее Платонов. — Как же «не убий»?

Он понимал, что, вступая с ней сейчас в спор, зарабатывал себе большие минусы, но не мог отказать себе в этом. Однако ему не дали поупражняться в полемике.

— Ты там шел куда-то? Вот и иди. А заповеди не тебе обсуждать.

— Хорошо. Так и поступим. Пока.

Он нажал отбой, выключил, наконец-то, фонарик и вошел в реанимацию.

Кровать с телом Никитина, накрытого с головой, стояла в коридоре. Откинул простыню, проверил. Челюсть подвязана, катетер на месте. На пальце ноги — бирка с временем смерти. Повязки, которые он поменял сегодня утром, промокли и приобрели синеватый цвет.

— Чуть больше четырех суток, — услышал он за спиной голос начальника. Борисов вышел к нему из зала, услышав, как хлопнула дверь. — Я проспорил.

Виктор махнул рукой, не отрывая взгляда от того, что видел перед собой на кровати. Женщина, сделавшая это, сидела сейчас в СИЗО и еще была не в курсе, что вот уже почти двадцать минут ее преступление называется «убийство».

— Надо было в военно-следственный комитет сообщить, — сказал Платонов и не узнал свой голос, какой-то глухой и прерывистый. — Жена теперь совсем по другой статье пойдет.

— Наше дело в приемное позвонить дежурному врачу. А у того все телефоны под рукой. История на столе, я свои мысли и действия там изложил. Можешь забрать.

Виктор опустил простыню на лицо Никитина, взял историю болезни, за это время ставшую толстой от вклеенных в нее реанимационных карт, протоколов переливания крови, анализов, лент ЭКГ, и вышел на улицу. Стоя на крыльце, сделал пару коротких звонков своему начальнику и ведущему хирургу. Доложил о случившемся, получил и так понятные ему указания, свернул историю, насколько смог, в толстую трубку и вышел на аллею.

Кто-то в частных домах за госпитальным забором включил прожектор — пусть и не в сторону Платонова, но света хватало для того, чтобы не спотыкаться и представлять, куда идти. В голове отдельные фразы начали складываться в посмертный эпикриз; он шептал себе их под нос, чтобы не забыть. Потом представил, сколько времени может уйти на это в бесконечно пустой ординаторской — и решение пришло само.

Номер он помнил наизусть — такие контакты в телефоне не хранятся.

— Привет… Не спишь?.. Ну, как сказать. Да, случилось. Майор умер, которого жена… Да… Ну я помню, что у тебя там какие-то иностранцы, так что… Вот, собираюсь писаниной до утра заниматься. Ты все правильно поняла, да… Жду.

Отключившись, он стер вызов из журнала звонков и пошел дальше в туманном свете далекого прожектора. Деревья бросали огромные полупрозрачные тени на стены госпитальных корпусов. В хирургии фиолетовым кварцевым светом изнутри была залита операционная; рядом в маленьком окне за настольной лампой он увидел медсестру, заполнявшую какой-то журнал.

Неожиданно стало светлее. Фары санитарного автомобиля выхватили его в темноте, заставили отступить в сторону. УАЗик медленно проехал мимо, водитель махнул рукой. Платонов кивнул в ответ. В машине на специальных носилках, которые не использовались в реанимации ни для каких других целей, мотался из стороны в сторону на каждой кочке труп майора Никитина.

Когда машина остановилась возле морга и загремели ключи и дверь, Платонов пошел дальше. Сейчас два солдата из пульмонологии, чье отделение располагалось рядом с реанимацией, вынесут носилки и поставят их на пол в большом холодильнике, проверят защелку на двери, температуру на градуснике, потом водитель с парнями покурят на улице, поговорят о жизни и смерти, закроют морг и поедут обратно…

Он вошел в кабинет, включил настольную лампу, положил историю болезни перед собой, опустился в кресло и несколько минут просто на нее смотрел. Подчеркивать слово «умер» в списке исходов ему доводилось нечасто. Примерно пару раз в год. Каждый раз это было неприятно и непросто — поставить дату смерти в истории болезни. Это означало «Ему, конечно, не повезло, но и ты не смог».

Начать без чашки кофе не получалось. Чайник немного пошумел, и спустя некоторое время аромат самого простого растворимого кофе наполнил ординаторскую. Платонов включил компьютер и нашел в документах образцы посмертных эпикризов, разделенных на три папки — «Сепсис», «Ожоги» и «Прочие». Открыл что-то похожее на диагноз Никитина, заполнил паспортную часть, остановился на анамнезе.

— «Был подожжен собственной женой в автомобиле при помощи легковоспламеняющейся смеси. На момент получения травмы был в синтетическом камуфляжном костюме…» Да, от того костюма только звездочки оплавленные и могли остаться, весь по телу растекся…

Отхлебнув кофе, он продолжил печатать.

Инна приехала через сорок минут.

11

Платонов взглянул на экран ноутбука, перечитал:

— «Майор Никитин поступил в реанимационный центр, минуя приёмное отделение. При первичном осмотре — состояние крайне тяжёлое, близкое к агональному…» Так, здесь скопировал правильно из истории болезни, всё до местного статуса… Вот примерно так… Дальше пишем то, что сегодня было на перевязке…

Виктор закрыл глаза, сосредоточился.

Он видел, как майор Никитин лежал в холодильнике с тарахтящим мотором, который было временами слышно даже на улице. Лежал с подвязанным подбородком, в бинтах, проросших насквозь колониями синегнойной палочки. Завтра судебный медик после всех посевов из ран смоет их раствором антисептика из шланга в сливное отверстие в ногах у покойника…

Чашка кофе к этому времени дважды опустела, теперь хотелось чего-то холодного. Налив стакан сока, принесённого Инной, он прикоснулся к нему губами, отпил немного, прислушался к кисло-сладкому вкусу, покрутил уставшей шеей, не отрывая глаз от напечатанного.

— Здесь мы напишем вот так… Чтобы по-умному…

Инна сидела на диване, держа в руках электронную книгу. Очередное произведение Акунина было несколько увлекательней, чем посмертный эпикриз майора Никитина, которого, как в лучшие времена нацизма, сожгли, превратив его машину в крематорий. Платонов периодически кидал на неё быстрые взгляды — то ли чтобы дать ей понять, что помнит о том, что она здесь, то ли стимулируя себя работать быстрей. Инна знала, что он смотрит, и пару раз поймала его за этим занятием — Платонов едва не бросил всё к чертовой матери и не шагнул к ней с кресла, но сумел вовремя остановить себя и продолжить печатать.

Сегодня она ничем его не удивляла — приехала в самой обычной джинсе, кроссовках и без косметики. И было это все как-то… По-домашнему. И никуда отсюда не хотелось, потому что казалось, что дом — это здесь и сейчас.

Виктор зажмурился, встряхнул головой, отгоняя наваждение — но чем сильней он это делал, тем навязчивей оно становилось. Спустя несколько секунд он поймал себя на том, что смотрит неотрывно на Инну — почти не моргая. Эта картинка его поглощала, не давая двигаться дальше… Вообще не давая шевелиться.

Она почувствовала, что он смотрит. Отложила книгу, повернулась.

— Ты же не закончил, — уверенно сказала она. — Или?..

— Не закончил, — покачал головой Платонов.

— Тогда что, Витя?

— Ты красивая. Очень.

И она поняла, что он сказал не то, что думал. И он понял, что она тоже поняла.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Красивая, милая, добрая. И я знаю, зачем я сегодня здесь. Несмотря на то, что мне завтра на работу, я постараюсь составить тебе вот такую незримую компанию, пока ты занят своими неприятными делами — и тебе так будет легче пережить их. Правда, если я все-таки засну, значит, не смогла.

Она засмеялась очень звонко для того, чтобы Платонов поднес палец к губам и показал на стену сбоку от дивана — там была солдатская палата. Инна прикрыла рот ладонью, закрыла глаза.

— Да, извини, — шепнула она. — Я все понимаю. Солдатики, у них режим. Да и мы тут шифруемся.

Платонов согласно кивнул, прекрасно понимая, что она может смеяться сколь угодно тихо — но в другие минуты звуки, вырывающиеся из нее, были слишком откровенны не только для солдат за стеной, но и для медсестры на посту. Это был, пожалуй, единственный недостаток их отношений — но недостаток ли?

Она встала с дивана и подошла к Платонову, села на стол рядом с ним.

— Витя, понимаешь, я не всегда прихожу потому, что я одинокая баба, которая скучно живет и поэтому ищет плотских утех с женатым военным хирургом. Иногда я здесь для того, чтобы ты почувствовал, что есть женщина, которой не просто надо знать, когда зарплата и во сколько ты придешь, а понимать, чем ты занимаешься в этой своей хирургии, что при этом чувствуешь и как тебе во всем этом помочь. Помочь не в смысле, как ты говоришь, «повисеть на крючках» — для этого у тебя есть ассистенты и медсестры. Помочь в смысле тепла.

Она взяла его руку в свою и легонько сжала. Виктор прикрыл глаза и жадно глубоко вдохнул.

— Тебе сейчас спокойно?

Он кивнул.

— Ты сможешь закончить свою работу?

— Да, — тихо ответил Платонов, не открывая глаз.

— Вот для этого я здесь.

Она медленно отпустила его руку — а когда его рука рефлекторно потянулась за ней, соскочила со стола и оказалась в зоне недосягаемости.

— Это тебе сейчас не нужно, — сказала она из полумрака, оказавшись за настольной лампой. — Я рядом, этого достаточно.

Через пару секунд скрипнул диван. Платонов не сразу разглядел ее, открыв глаза — но потом понял, что она сидит в точно такой же позе, как и до их разговора, и читает. Он улыбнулся и вспомнил…

Было начало лета. Виктор шел на работу, нацепив наушники и слушая далеко не первый раз сборник старого русского рока. Вчера прошел дождь, но с утра чувствовалось, что надвигается жара. Над асфальтом парило, лужи уменьшались чуть ли не на глазах.

Впереди уверенной походкой Мерилин Монро, той самой походкой, при которой кажется, что «у них там моторчик», шла женщина среднего роста. Шла, аккуратно обходя лужи на высоченных каблуках. Легкий бежевый плащ был расстегнут, пояс весело болтался с обеих сторон на ветру.

После паузы в наушниках заиграло «Кино». «Вместо тепла зелень стекла…»

В этот момент женщина перепрыгнула через очередную лужу, и Платонов заметил у нее на подошве наклейку из мастерской — судя по всему, дама недавно делала какой-то ремонт своим лабутенам. И эта наклейка с номером так портила ее воздушный образ, что он просто обязан был вмешаться.

(перемен мы ждем перемен)

Когда он поравнялся с ней, то слегка приподнял один наушник, чтобы четко слышать свой голос, и тихо сказал:

— Бумажку уберите с подошвы…

Она повернула к нему голову, и Платонов машинально остановился и понял, что просто не может сделать шаг. Женщина тем временем тоже замерла, прищурилась то ли зло, то ли недоверчиво, оперлась о Платонова рукой и нелепо подняла ногу, чтобы посмотреть на подошву.

— Действительно, — вздохнула она. — Поможете?

И она, не отпуская локоть Платонова, сняла другой рукой туфлю и решительно протянула ее, держа за каблук.

— Я? — более нелепый вопрос было сложно придумать. Он убрал наушники с головы на шею, не выключив звук. Из них тихо, но настойчиво просился на свободу Цой.

— Вроде тут нет больше никого, — оглянулась женщина по сторонам. Действительно, улица была пустынна; все, кому надо было на работу, либо уже дошли, либо еще только собирались.

Платонов взял у нее туфлю; она слегка покачнулась на одной ноге и крепче вцепилась ему в руку. Бумажка с номером отклеилась с первого раза, не оставив следа на подошве. Он протянул туфлю назад и сказал:

— Меня зовут Виктор.

— Инна, — новая знакомая быстро обулась, постучала каблуком по асфальту и улыбнулась. — Нам по пути?..

Им оказалось по пути. Во всех смыслах. Ее салон красоты, где она была хозяйкой, директором и одним из мастеров, находился примерно в километре от госпиталя. За то время, что они шли вместе, Инна рассказала ему о том, что обычно она ездит на машине, но буквально пару дней назад «какая-то блондинка ободрала левое крыло», и поэтому автомобиль сейчас в ремонте. Еще спустя несколько минут он знал, что она не замужем, детей нет, любит активный образ жизни, море, отдых «дикарем» и много еще чего — Инна была в тот день особенно разговорчива.

Платонов потом вспоминал их знакомство и понимал, что она никогда больше не вела себя с ним так легкомысленно, не говорила столько всего о себе. Ему казалось, она почувствовала то же самое, что и он — надо вцепиться в руку в первые же секунды, крепко-крепко, и не отпускать. Он как-то спросил ее об этом дне — мол, как она так сумела откровенничать с совершенно посторонним мужчиной. И получил ответ:

— Такое время сейчас, Витенька. Стремительное. Все надо делать быстро. А уж упустить того, кто смотрел на мои ноги и разглядел этикетку на подошве, было бы глупо.

(…перемен требуют наши сердца…)

Она засмеялась чему-то в книге — негромко, но он услышал. Этот смех вернул его в реальность, он посмотрел на экран компьютера и сосредоточился на работе. Дальше пошло веселей. Примерно через сорок минут он все закончил, принтер выплюнул несколько листов описания смерти Никитина.

Платонов не заметил, что Инна задремала — шум принтера ее разбудил, он встряхнула головой, потянулась.

— Дело сделано? — спросила она.

— Да. Надеюсь, прокурор будет доволен.

— А адвокат? — неожиданно спросила Инна. — У нее ведь будет адвокат.

— Она человека убила. Из ревности. Хладнокровно, — совсем без эмоций прокомментировал Виктор. — В истории болезни адвокату ничего смягчающего не найти, пусть в их личной жизни ковыряется.

Инна пожала плечами.

— А как мальчишка, с которым ты в реанимации возился несколько дней назад? Я помню, тогда ты тоже прокурора упоминал перед моим уходом.

Платонов невесело усмехнулся.

— Мы скоро прокурора чаще мамы вспоминать будем. На каждом совещании командир говорит, по поводу и без: «Все ли мы сделали вот для этого пациента? Не придерется ли прокурор, не будет задавать вопросы? Где у меня начальник аптеки, где начальник реанимации?» Понимаешь, все пропускается через призму закона. Дознаватели, следователи, прокуроры — мы их порой больше видим, чем родственников больных. Приходят, пишут какие-то бумаги, опрашивают всех, и нас в том числе. Раньше аж пульс зашкаливал, когда слышал, что вызывают в военно-следственный отдел. Очень неприятно было — вроде и не виноват ни в чем, а как в том анекдоте, когда всем депутатам Госдумы отправили эсэмску с текстом «Они все знают. Беги». И на утро в городе ни одного депутата. Идешь туда и думаешь — а вдруг?..

— А у них есть основания? — спросила Инна. — Ведь дыма без огня, ты же сам понимаешь…

— Основание чаще всего одно — чья-то жалоба. Ты думаешь, я их не читал? Следователи дают ознакомиться. Там все по принципу «Доказать не докажу, но грязью измажу». Вот и тут, — Платонов постучал пальцем по истории болезни Никитина, — вроде бы все ясно, но… Осудят жену, срок дадут, адвокат скостит сколько-нибудь — у них ведь дети, да и она, наверняка, не привлекалась раньше…

(и на учете у психиатра состоит)

…короче, я примерно знаю, откуда потом претензии прилетят. От его родителей. Поймут, что жена когда-нибудь из тюрьмы выйдет, а сына не вернуть — и начнут в наш адрес писать. Что, мол, не уберегли эскулапы.

— Думаешь, такое возможно?

— Не сомневайся. Был показательный случай в прошлом году — офицер один умер в госпитале Бурденко. Онкологический. Там-то он был на заключительном этапе, а просмотрели это дело у нас. То есть не у нас, а в подчиненном нам госпитале на периферии. Аппендицит ему прооперировали, отросток убрали, а на гистологическое исследование не отправили. И не спрашивай, я не знаю, почему, — покачал он головой, видя вопросительный взгляд Инны. — А у него все болит и болит, болит и болит. Направили к нам, мы заподозрили опухоль слепой кишки и перевели его в Бурденко. Все подтвердилось, его там полечили, как могли, но безрезультатно — умер парень. И тридцати лет ему еще не было, между прочим.

Инна заинтересованно слушала; Платонову это всегда нравилось — ее внимание заставляло его рассказывать максимально доступно, без сленга и специальной терминологии.

— После смерти отец написал жалобу в прокуратуру — наказать того доктора в первой инстанции. Это вполне логично — когда мы что-то из человека достаем, то отправляем на исследование, это закон непреложный. А тут… Не знаю, как и чем объяснить.

— А он объяснил?

— А он не мог, — развел руками Платонов. — Он примерно за месяц до смерти этого офицера застрелился. Прямо у себя в кабинете из охотничьего ружья. От него жена ушла к его коллеге — есть в военных городках такая проблема… Нервы и не выдержали.

— Ого, — выдохнула Инна. — То есть виноватых нет?

— Дело не было возбуждено в связи со смертью хирурга. Но отец написал вторую жалобу — наказать всех, кто принимал участие в лечении сына, вплоть до хирургов в Бурденко, что ему химиотерапию проводили. И вот мы все, чьи автографы в истории болезни остались, — а мой там тоже был, я на дежурстве один дневник в ней написал, — мы все ходили к следователям, свои почерки расшифровывали и объясняли, что ничего сделать было нельзя.

— Чем кончилось?

— Чем это может кончиться? — махнул Виктор рукой. — Отказом. Никаких нарушений выявлено не было. Его отец, получив окончательное официальное письмо из прокуратуры, приезжал к нашему ведущему хирургу — они за закрытыми дверями один на один почти час разговаривали, Шаронов потом полстакана водки себе налил и плановую операцию отменил. О чем говорили, никто не знает.

— Весело тут у вас, — Инна подошла к Платонову, обняла его за шею. — Отвлечься не хочешь?

Она заглянула ему в глаза, улыбнулась, приподняла бровь.

(она человека убила из ревности)

— Спать хочу, — честно признался Виктор. — Прости. Не очень быстро у меня сегодня получилось дела закончить.

Инна прикоснулась щекой к его волосам, провела ладонью по щетине.

— Тогда ложись. Я поеду.

— Не останешься?

— У тебя сейчас в голосе только сонные остатки вежливости, — укоризненно сказала Инна. — Что-то вроде «Ну куда ты сейчас одна по темноте?» У меня машина за забором. Дорогу найду, можешь не провожать. Вставать завтра рано — продолжать учебу с заморскими гостями.

— Так уж и с заморскими?

— У нас все, что дальше тысячи километров — уже заморские. А эти вообще из Питера. Как из другой галактики. Надо выспаться. Ты же понимаешь, хозяйка салона красоты не может выглядеть хуже своих моделей.

Она поцеловала его — сильно, но очень коротко, как-то скупо.

— Тяжелая у тебя работа, — сказала она, облизнув губы. — Береги себя.

Скрип двери в ординаторскую, шуршание шагов по лестнице, металлический хлопок входной двери. Платонов потянулся, встал, скинул хирургическую рубашку, налил себе противной теплой воды из чайника, выпил. Посмотрел в зеркало над раковиной.

Какой-то усталый, небритый и хмурый мужик взглянул на него в ответ.

— Что ты там в ЗАГСе говорил? «Это же не может быть навсегда?»

Мужик в зеркале пожал плечами.

— Говорил-говорил. И каждый день своей жизни ты пытался сомневаться, пытался оспорить это «навсегда». Пытался бороться с обстоятельствами. А помнишь, как мы в школе подчеркивали в предложении обстоятельство? Точка-тире-точка. И ты начал жить так же. Жена — баба — жена. Потому что обстоятельства…

Мужик в зеркале кивнул, соглашаясь.

— Тяжелая у тебя работа. Впрочем, не только работа.

Он открыл воду и жадно умылся ледяной водой. Лицо, шея, грудь. Постоял с закрытыми глазами, почувствовал, как капли текут по телу, охлаждая и щекоча одновременно. Протянул руку в сторону полотенца, безошибочно ухватил, приложил к лицу…

Спать расхотелось окончательно. Ворох мыслей разрывал ему голову; он присел на диван — туда, где все это время сидела Инна, и почувствовал под рукой какой-то шарик. Это оказалась маленькая золотая серьга без застежки. Пошарив немного ладонью, Платонов нашел и застежку, навинтил.

Они все у него что-то забывали или теряли. Помаду, серьги, ключи, заколки, телефоны. Диван обладал каким-то природным магнетизмом, заставляя ронять на себя все эти вещи — словно хотел, чтобы Платонов помнил о своих женщинах и после их ухода.

Но он и так помнил. Андрею он, конечно же, соврал о том, что забывает некоторых их них — это невозможно забыть. Об этом можно просто не вспоминать, чему он благополучно научился за последние годы. С каждой новой женщиной он закрывал дверь в прошлое — такую герметичную, тяжелую, с большим колесом на ней, как в подводных лодках (именно так он это себе представлял); закрывал тщательно, закручивал до боли в ладонях. Они порой продолжали стучать оттуда, из отсеков памяти — и он оглядывался на секунду, чтобы вспомнить лицо, голос. Но впереди были другие, кто пока не знал, что и перед ними спустя некоторое время закроется глухая толстая дверь…

Он поймал себя на том, что поглаживает шрам на правом предплечье. Ровная линия, на ней до сих пор видны поперечные следы от лигатур. Швы Виктор снял себе сам, левой рукой, закрывшись в перевязочной; медсестра предложила помощь, но он категорическим жестом отправил ее в коридор. И только потом понял, что она, конечно же, догадается — по набору инструментов. Первое время он стеснялся рубца, заклеивая его пластырем, потому что производил впечатление человека после неудачного суицида. Примерно недели через три это, по сути глупое, ощущение прошло, он перестал прятать шрам — и вдруг понял, что его никто не спрашивает. Ни о чем. Ни начальник, ни медсестры, ни кто-либо еще.

Потому что это, как оказалось, перестало быть тайной в первый же день. И когда он это узнал, то сразу успокоился и больше об этом и не вспоминал.

А вот сейчас вспомнил…

12

Это случилось почти пять лет назад.

Платонов сидел в предбаннике приемного отделения, смотрел на большую елку в углу и слушал бубнящий и очень плохо показывающий телевизор. Рядом с ним на мягких дерматиновых диванчиках расположились дежурный врач Дима Ерохин, медсестра Катя и водитель «санитарки» Сергей Павлович, которого все звали просто Палыч. Скоро должен был случиться Новый год, а им всем довелось стоять в наряде.

Постоянная рябь на экране раздражала; Дима встал, подошел к нише с телевизором, пошевелил, не отпуская, антенну. На пару секунд стало лучше, Палыч встрепенулся и сказал:

— Вот так и держи.

Ерохин показал ему кукиш, вздохнул, вынул из кармана телефон, посмотрел время.

— Двадцать один сорок. Где эти уроды?

Уродами он называл тех, кто еще в одиннадцать утра собрался выслать к ним машину с пациентом и до сих пор этого не сделал, хотя между госпиталями было не больше восьмидесяти километров. Снег не выпадал давно, поэтому непогоду в причину возможного опоздания записать было нельзя.

— Их дежурный офицер позвонил примерно три часа назад — долго не могли найти исправную машину, — ответила ему Катя. — Сказал, что вот-вот, и поедут.

— Не машину они не могли найти, а трезвого водителя, — усмехнулся Палыч. Собственного говоря, это понимали все, но надеялись, как всегда, на лучшее. — Если бы они сразу в одиннадцать такси заказали — приехали бы давно.

— Ну это тысячи три, — пожал плечами Платонов. — Хотя в Новый год можно и больше отдать, чтоб от проблемы избавиться. Скинулись бы там всей дежурной сменой.

— Я бы сейчас и пять отдала, только бы они завтра приехали, — поправила волосы Катя и посмотрела на Ерохина. Виктор сделал вид, что не заметил, но понимал, что Новый год они собирались встречать в кабинете у Димы, и пациент в полночь оптимизма им не добавлял.

«Я бы больше отдал, — подумал Платонов, — только бы Лариса передумала приезжать».

До нового года оставалось чуть больше двух часов; примерно через час должна была приехать Лариса, чтобы провести у него несколько часов. По ее словам, они давно не отмечали Новый год вдвоем, отдавая должное визитам к родственникам. По мнению Платонова, приехать она хотела совсем с другой целью.

Дежурил он на Новый год впервые. Раньше ему выпадали и тридцатое декабря, и первое января, но вот сама праздничная ночь — никогда. И Платонов был уверен, что едет она сюда не с праздником его поздравлять, а проверять, с кем он тут дежурит, и нет ли рядом с ним каких-то баб. Сомневаться в этом, учитывая параноидальную ревность жены, не приходилось.

Откуда-то с улицы донесся приглушенный гудок автомобиля, грохнули ворота, приводимые в действие подмерзшим мотором.

— Началось, — разочарованно протянула Катя, встала с диванчика и пошла за компьютер. Ей предстояло заняться оформлением истории болезни, но мысленно она уже брала в руку фужер с шампанским, сидя в кабинете дежурного врача, и это ее сильно угнетало. Дама она была одинокая, как сейчас принято говорить, «в поиске», и любую возможность произвести впечатление на мужчину старалась использовать на всю катушку. Платонов полчаса назад заметил у нее под столом в регистратуре туфли на высоком каблуке, а когда она смотрела телевизор, закинув ногу на ногу, стало понятно, что она в чулках. Вряд ли она пришла в них из дома, учитывая почти тридцатиградусный мороз — и оставалось только догадываться, какую суперпрограмму Катя подготовила для Ерохина.

В приемное вошел майор с портфелем. Он явно устал от этой, хоть и не дальней, но утомительной поездки; лицо его выражало ужасное неудовольствие происходящим.

— Патруль не спит? — спросил он у Платонова.

— Да вроде рано. Они ж тоже люди, ждут, когда полночь наступит.

— Вот именно, — пробурчал майор. — Люди. А мы, блин, как крепостные. Из-за стола буквально подняли — езжай, мол, Баранов, доверяем тебе судьбу человека. Обратно не успею до нового года.

Честно говоря, Платонова абсолютно не интересовало душевное состояние сопровождающего. Он отправил двух парней из патруля вынести носилки из прибывшей машины, а сам принялся изучать переводные документы.

Собственно говоря, он знал о пациенте много ещё с момента первого звонка. Фамилия, звание, диагноз, проведённые мероприятия — ничего особенного, кроме того, что всё происходило за два часа до боя курантов.

Суеверная мысль «Как новый год встретишь, так его и проведешь» не давала покоя всей дежурной смене. Встретить новый год у операционного стола было не самой лучшей затеей, несмотря на кажущуюся романтичность. Можно, конечно, в дальнейшем использовать этот аргумент в разговорах «о тяготах и лишениях военной службы», можно будет выторговать себе лет пять без дежурств в новогодние каникулы — но сейчас надо было слегка повысить темп, чтобы постараться успеть до полуночи.

Носилки внесли, поставили на каталку. Катя подошла с историей болезни, принялась задавать вопросы. Пациент бодро отвечал и не выглядел человеком, которому в ближайший час сделают резекцию двенадцатиперстной кишки по Микуличу. Платонов тем временем посмотрел заключение эндоскописта о двух осмотрах, вчерашнем и сегодняшнем; добиться прекращения кровотечения из язвы при помощи орошения ее капрофером не удалось, гемостаз неустойчивый, «по согласованию с главным хирургом округа переводится в N-ский госпиталь для оперативного лечения».

Баранов тем временем заполнял строчки в журнале переводных пациентов, Ерохин стоял за спиной Кати и делал вид, что слушает все, что она спрашивает у пациента, а сам рисовал у нее пальцем на спине какие-то фигуры. Палыч продолжал смотреть телевизор и ждал распоряжений.

Платонов позвонил в хирургию, обрадовал операционную сестру. Она прекрасно знала о том, что их ждет работа, но сквозь зубы выругалась, не сдержав своего негодования.

— Вы с кем будете? — спросила Оксана, смирившись с происходящим.

— У вас там в отделении в люксовой палате прикомандированный живет, капитан из гарнизонного госпиталя… Барсуков, кажется. Я от ведущего знаю, что его никуда не отпустили. Разбудите, пусть готовится. Машина с пациентом скоро придет.

Он положил трубку, вышел в коридор.

— Палыч, подгоняй к среднему крыльцу, — кивнул он водителю. — И в неотложную.

— Подождать немного придется. Мороз, я машину в бокс загнал.

— Сказать, что мы не очень-то и торопимся, не могу, Палыч, извини. Хотелось бы поспешить.

Тем временем Катя выполнила свою работу; Платонов увидел сквозь стекло регистратуры, как Ерохин пишет свою часть истории болезни, а перед ним стоит стакан чего-то светло-желтого и пузырящегося. Он периодически отхлебывал эту жидкость, не отвлекаясь от писанины. Катя легонько постучала ручкой по столу рядом с собой — очень тихо, но Платонов услышал. Ерохин посмотрел на нее; она подала ему какие-то знаки и подняла брови в немом вопросе. Дима вздохнул, показал руку с растопыренными пальцами — мол, пять минут, вынул ключи из кармана и положил рядом с собой на стол. Платонов отвернулся от стекла на несколько секунд, чтобы проконтролировать пациента, а когда снова посмотрел на Ерохина, то ключей рядом с ним не было. Как, впрочем, и Кати на своем рабочем месте.

Мужчина на носилках тем временем разговаривал с кем-то по телефону. Призывы не волноваться звучали в каждой второй фразе.

— Жена? — спросил Платонов.

— Дочь. Старшая. Позвонила поздравить с новым годом, — прикрыв телефон рукой, ответил пациент. — А я взял, да и сказал, что приболел… Маша, все будет хорошо. Привет там твоему… А, вы расстались? И теперь?.. Хорошо, хорошо, не лезу. Все, целую.

Он вздохнул, отключился и положил телефон под подушку.

— Я так понимаю, мне операция предстоит? — спросил он у Платонова. — Ведь именно поэтому они меня сюда перекинули.

— Вас как зовут?

— Николай.

— Послушайте, Николай… — начал было Платонов, но на этот раз телефонный звонок отвлек его самого. — Секунду, — шепнул он и ответил. — Да, Лариса.

— Что-то ты долго трубку не берешь, — услышал он без всяких предисловий ледяной голос жены.

— Да побойся бога, — усмехнулся Платонов. — Пару звонков всего было.

— Я уже минуту жду.

(целую минуту)

— Наверное, связь так устроена, — пожал он плечами. — Давай ближе к делу, у меня работа сейчас.

— Куда ты так торопишься? — она не меняла тон разговора. — Я, кстати, знаю, кто у тебя в смене сегодня. Мымра эта молодая, Елизарова.

Платонов сначала не понял, о ком речь, но потом вспомнил фамилию Кати.

— И при чем тут она?

— А что ты засуетился сразу? — как-то хрипло и зло спросила Лариса. — И как-то тише говорить стал. Она что, рядом?

Платонов закрыл глаза, досчитал до пяти, открыл их и медленно отошел от каталки с пациентом в сторону зала с телевизором.

— Так. Ты приехать собиралась? Приезжай. Но помни — у меня сейчас будет операция. Вероятность закончить ее до полуночи нулевая. Твою машину пропустят, я договорился на проходной. Ключ от ординаторской у сестры на посту. Скандалы мне твои телефонные сейчас не нужны, я лучше книжку лишний раз почитаю, этапы операции освежу.

Он вдруг понял, что к концу своей тирады не просто говорит, а скрежещет зубами. Видимо, этот звук, эти интонации несколько отрезвили Ларису от развития разговора в сторону накала. Платонов, конечно, сильно рисковал, вступая с ней практически в конфликт, но цель оправдала средства — она слова ему поперек не сказала.

— И что же там за операция так вовремя у тебя? — спросила она, но уже без льда в голосе. — Раньше не могли обратиться?

— Могли, — ровно задышал Платонов. — Они и обратились в одиннадцать дня. Но транспорт прибыл лишь полчаса назад, и от меня тут мало что зависело.

— Я буду в полдвенадцатого, — коротко проинформировала Лариса и отключилась. Одновременно с этим с улицы просигналил Палыч. Платонов махнул двум дневальным по приемному, которые смотрели телевизор — мол, вперед. Парни с неохотой встали и пошли к каталке, а он накинул бушлат поверх халата и вышел следом. В машине носилки поставили на пол, Платонов сел сбоку и взялся рукой за брезентовую петлю.

— Вы не договорили, — в машине решил продолжить разговор Николай. — Хотелось бы подробностей.

— Все просто, — посмотрев сверху вниз, ответил хирург. — В вашем случае эндоскопические методы остановки кровотечения оказались несостоятельными. В связи с этим вам будет выполнена операция — резекция двенадцатиперстной кишки по Гейнеке-Микуличу. То есть участок с вашей язвой откроем специальным разрезом; сосуд, что кровит, будет найден и прошит, после чего кишку зашьем таким образом, чтобы исключить образование язв в этом месте в будущем. Собственно, все.

Их подбросило на кочке, Платонов качнулся из стороны в сторону. Николай смотрел на него снизу вполне спокойным взглядом.

— Сколько времени идет операция?

— Очень надеюсь на час. Максимум полтора.

— То есть новый год мы с вами встретим в операционной? А я еще и во сне? — усмехнулся Николай. — Обидно, черт побери. Особенно за вас.

— А с нами-то что? Такая работа, — пожал плечами Платонов. — Подъезжаем.

Он спрыгнул в снег у входа в отделение; дежурная медсестра в одном халате выглядывала из приоткрытой двери, переминаясь с ноги на ногу.

— Ни раньше, ни позже, — шепнула она хирургу, когда тот проходил мимо.

— Люся, иди работай, — отмахнулся Платонов. — Вот история, ставь вену, брей живот, капни восемьсот физраствора быстренько и делай премедикацию. Стандартную. Промедол, димедрол, атропин.

— Атропина сколько?

Платонов посмотрел на Николая, прикидывая на глазок вес.

— Ноль семь. И ключ мне дай от ординаторской.

— Там открыто. Там Барсуков, — ответила Люся и принялась командовать дневальными. Платонов кивнул и повернул в другой коридор.

Через открытую дверь в ординаторскую громко было слышно одно из многочисленных новогодних шоу — каждый канал считал своим долгом создать что-то доселе неповторимое, но получалось из рук вон плохо. Платонов вошел, снял бушлат, кинул на диван. Где-то за спиной хлопнул и затарахтел холодильник.

Он обернулся и увидел Барсукова в зеленом хирургическом костюме с какими-то жирными пятнами на животе; капитан неаккуратно намазывал красную икру на кусок хлеба. На холодильнике, что был Барсукову по грудь, стояла початая бутылка водки и полная, до краев, рюмка.

— С наступающим! — подмигнул он вошедшему хирургу, опрокинул в себя водку раньше, чем Платонов успел отреагировать, и жадно откусил бутерброд. Часть икринок упала на пол ему под ноги, но он не заметил. Стало понятно, откуда у него пятна на костюме — бутерброд был далеко не первый. И похоже, что не только он.

— И тебе не хворать, — медленно ответил Платонов, понимая, что он Барсукову не начальник. — Минут через двадцать можно было бы и в операционную.

— Я в курсе, — весело кивнул капитан. — Резекция? Запросто. Интересно до жути. Ну и романтика — новый год все-таки.

Он протянул руку к бутылке, но Платонов его остановил вопросом:

— Какая рюмка по счету?

Барсуков замер на мгновенье, и стало понятно, что он считает.

— Третья. Вот сейчас была. Да я в порядке, не переживайте. Тонус великолепный. И икорка замечательная. Вам сделать?

— От бутерброда не откажусь. А с водкой, Леха, завязывай, — Платонов присел за стол, включил настольную лампу, хотя в ординаторской было светло. — Это ты сейчас такой бодрый, а через пару часов за столом будешь спать на крючках. Мне такие ассистенты не нужны.

Барсуков с сожалением посмотрел на налитую рюмку, положил свой кусок хлеба на холодильник, аккуратно перелил водку обратно в бутылку и убрал в морозилку. Платонов услышал глубокой вздох сожаления.

Капитан был, в принципе, неплохим хирургом. Уже не начинающим, эдаким крепким середнячком. Время от времени окружное начальство направляло его на рабочее прикомандирование сюда, чаще всего летом, в период отпусков. Затыкать дырки дежурств и ассистенций врачом, проживающим в госпитале, удавалось очень неплохо, и начальство закрывало глаза на его своеобразный образ жизни — одинокий Барсуков никуда в город не уходил, проводя большую часть времени в палате или госпитальном парке. И чаще всего с бутылкой пива или водки. Учитывая тот факт, что нужен он был обычно не больше трех недель в году, ему это все сходило с рук — но однажды он здорово влип в историю и мог быть из-за нее уволен.

Платонов помнил тот случай, потому что произошел он у него в гнойной хирургии, где Барсуков был на своем самом первом прикомандировании, еще в звании лейтенанта. Лет восемь назад или больше. Леха тогда пил, не просыхая — благо, работы для него в отделении было мало. Из палаты утром шел в офицерский магазин, приходил с пивом, садился на диван, включал телевизор — и к обеду ему было на все наплевать. Платонов на тот момент был за начальника, ушедшего в отпуск; на пьяницу в отделении смотрел отстраненно, до работы не допускал, помощи не просил.

Однажды позвонил начмед и предупредил, что скоро к ним в отделение придет заместитель командующего армией с какими-то жалобами — надо принять, внимательно выслушать и осмотреть, назначить лечение, и вообще — произвести наилучшее впечатление. Особенно учитывая тот факт, что генерал-майор везде ходит с женой — она у него и за секретаря, и за личного врача, будет все спрашивать сама, записывать. Платонов понял, что визит предстоит серьезный, предложил Лехе привести себя в порядок, банки с пивом убрать, присесть в уголке на диван и сделать умное лицо. Лучше бы, конечно, вообще свалить куда-нибудь, но начмед собирался лично привести генеральскую чету за руку в отделение и мог поинтересоваться, где лейтенант и чем он занят. Поэтому лучше пусть будет на виду, но никуда не лезет.

Леха выслушал диспозицию, кивнул, сел на диван, положил на колени какую-то раскрытую книгу, взятую наугад из шкафа — и они стали ждать.

Генеральская «Волга» подъехала прямо к дверям. Начмед выпрыгнул с переднего пассажирского сиденья, ловко открыл заднюю дверь и помог выйти жене генерала — высокой стройной женщине лет сорока. Замкомандующего выбрался из машины сам, стряхнул какие-то невидимые пылинки с рукава, посмотрел на окна второго этажа и направился к дверям. Группа поддержки шагнула следом.

Встретил их Платонов по всем правилам, генерал пожал ему руку, прошел в кабинет. Жена сразу села на диван и достала из сумочки ручку и блокнот. Спустя секунду она заметила Леху, но он не шевелился и ничем не обозначил своего интереса к происходящему — смотрел в книгу, как кукла из музея мадам Тюссо.

Тем временем генерал вкратце описал свою проблему — оказалось, на подведении итогов очередных учений он немного злоупотребил алкоголем (жена в этот момент сухо кашлянула, генерал вздрогнул, но продолжил свой рассказ), после чего у него обострился «ну, этот… прям там… и болит, причем иногда сильно…»

Платонов выслушал, кивнул, поставил у кушетки ширму, попросил генерала снять брюки, посмотрел. Все было предельно понятно. Находясь за ширмой, он услышал голос жены:

— Вы там не ему рассказывайте, а мне. Я все запишу.

Генерал, застегивая ремень, посмотрел Платонову в глаза и вздохнул. И столько было в этом взгляде и вздохе, что ему захотелось похлопать генерала по плечу и понимающе кивнуть, но он сдержался, потому что звезды на погонах и лампасы на брюках не давали ни малейшего повода для панибратства.

Сложив ширму, он продиктовал лечение. Генеральша с серьезным лицом все записывала, а ее муж тем временем прошелся по кабинету и увидел на стене большой рекламный плакат мази от геморроя в виде схемы прямой кишки в разрезе с разъяснениями, где там и что находится — все слои, анастомозы, места формирования узлов. Глядя на рекламу, он неожиданно задал вопрос, не обращаясь конкретно ни к кому:

— Интересно, эта штука мне поможет?

И в этот момент Платонов услышал скрип дивана и понял, что это встал Леха. Громко хлопнула закрытая книга. Барсуков преодолел несколько шагов, разделяющих его и генерала, за какое-то мгновенье, встал рядом и, тоже глядя на плакат, произнес:

— Товарищ генерал-майор, да мы вам эту хрень даже подарить можем, повесите в штабе где-нибудь. Но только вряд ли поможет — не заговоренная икона-то…

После этого монолога стало так тихо, что было слышно, как жужжит под потолком муха. Платонов вдруг понял, что, если бы у генерала был с собой пистолет, Леху бы сейчас застрелили. Он встретился глазами с начмедом, который все это время в благостном состоянии духа простоял у подоконника — и вдруг получил такой подарок от Барсукова. Судя по всему, если бы пистолет был сейчас у начмеда, то он бы выбрал в качестве мишени Платонова…

Кончилось это все тем, что Леху вызвали в штаб через полчаса. Платонов пытался отмазать его хотя бы до завтра, но начмед был непреклонен. Барсукова заставили сдать кровь на алкоголь и отправили обратно в свой маленький госпиталь, доложив его командиру о случившемся. И только тотальное отсутствие врачей в штате позволило Лехе остаться на должности и продлить контракт. С тех пор он стал более осторожен — но новый год его, похоже, расслабил…

— Позвони в реанимацию, вызывай бригаду, — приказал ему Платонов. — Надо бы до полуночи хотя бы начать.

Телефон в кармане коротко завибрировал.

«Пришла ваша жена», — прочитал он смску от дежурной сестры. Значит, Лариса у него в кабинете. Странно, но лишь на десять минут раньше. Обычно она любила внести элемент неожиданности в свое появление, и Платонов привык делать получасовой зазор в ожидании жены.

Он еще раз, прикрыв глаза, вспомнил, нет ли в кабинете какого-то криминала. «Криминалом» считалось все, что было способно вызвать у Ларисы вопросы типа «Откуда это?», «Это кто-то подарил?», «У тебя на компьютере пароль?», «Почему медсестра как-то странно на меня смотрела?» Таких вопросов могло быть очень много, и никогда нельзя было угадать, что именно их вызовет. Пароль на компьютер он никогда не ставил — потому что, по логике Ларисы, пароль означал желание что-то спрятать на компьютере, причем спрятать именно от нее. Проще было создать скрытые папки — на таком уровне она не разбиралась. Туда Платонов убрал номера телефонов, что нельзя было хранить в его списке контактов, и несколько десятков фотографий, каждая из них могла стать шикарным поводом для скандала. А ведь это были самые обыкновенные фотографии с дня рождения начальника и с празднования Дня медика. Просто рядом с Платоновым на этих фотографиях были женщины.

«Если в ближайшие десять минут она ничего не напишет и не позвонит, значит, ничто не привлекло ее внимания», — сам себе сказал Платонов. Ждать было сложно, но он заставил себя, хоть и с трудом, отвлечься от этого мерзкого и липкого ощущения страха и вины за то, что он не делал. Открыл историю болезни и принялся писать — и с каждым написанным словом потихоньку освобождался от этого ожидания. Спустя десять минут взглянул на часы, кивнул сам себе и продолжил…

Начали они без четверти двенадцать. Все шло хорошо только первые полчаса. За это время Платонов сделал доступ, вышел на кишку, через пятнадцать минут от начала операции анестезиолог произнес: «Всех присутствующих — с новым годом!», медсестра напротив вздохнула, а Барсуков решил рассказать какой-то глупый анекдот, но Платонов его оборвал на полуслове.

Еще спустя двадцать минут кишка была рассечена, источник кровотечения найден и прошит, и тут неожиданно на пол упал крючок. Один из тех, что держал Барсуков. Платонов удивленно понял глаза на ассистента — а тот потихоньку заваливался куда-то в сторону подоконника. Медсестра машинально уперлась ему в спину отставленным локтем, но ее сил не хватило, Барсуков сел на пол, а потом упал на бок.

Спустя пару минут, когда анестезиолог сумел достучаться до Лехи, сунув ему нашатырь, стало ясно, что рюмок было все-таки не три. Ему было очень плохо, кружилось голова, тряслись руки. Санитарка вывела ассистента из операционной, и спустя пару секунд все услышали, как его тошнит в раковину. Медсестра встала на место напротив оперирующего хирурга, но такого рода ассистенция была крайне неудобна.

— Вызовите дежурного врача или терапевта, срочно, — потребовал Платонов, а сам пока принялся ушивать продольный разрез в поперечном направлении, как того требовал Гейнеке. Или Микулич. Или оба вместе. И ему были очень нужны еще руки.

Еще через минуту стало известно, что дежурный терапевт не сможет подойти, потому что ему тоже не повезло со встречей нового года — десантная бригада, как профессиональная кукушка, подбросила в госпиталь сразу три пневмонии. Оставался дежурный врач. Помня о том, что он видел в приемном отделении, Платонов Ерохина быстро не ждал и был уверен, что, когда тот придет, будет ненамного лучше Барсукова.

До появления ассистента, с одной медсестрой, которая постоянно отвлекалась от крючков на то, чтобы зарядить иглы, удалось наложить два ряда швов на кишку. Без пяти час Ерохин заглянул в операционную и поинтересовался, нужен ли он еще.

Вопрос не просто разозлил Платонова. Он был готов наорать на Диму, кинуть в него инструментами. Но просто выдохнул и сказал:

— Иди мойся, поможешь ушиваться.

Мылся Дима еще минут десять, постоянно спрашивая у санитарки, что, где и как тут устроено. Анестезиолог выразительно поглядывал на часы; анестезистка сидела в углу, привалившись к баллону с азотом и дремала, подложив на холодный металл вафельное полотенце.

Ерохин подошел к столу, заглянул в рану, вопросительно посмотрел на Платонова. Тот молча дал ему большие крючки, знаком показал — приподнимай, мол, — а сам принялся зашивать лапаротомную рану с верхнего угла.

Для простого дерматолога, коим был Дима, внезапная хирургическая ассистенция оказалась занятием непростым. Это было видно по тому, как часто гуляли крючки по краям раны, как он пытался переложить на них быстро затекающие пальцы и громко сопел сквозь маску.

— Я потом объясню, Дима, — видя всю эту внутреннюю борьбу, сказал Платонов. — Потерпи немного, еще минут двадцать.

Шов за швом они продвигались к завершению операции. Медсестра подавала инструменты безошибочно, хотя было около половины второго ночи — вот что значит профессионализм. Санитарка спросила:

— Пить никто не хочет?

Платонов на секунду поднял руку с иглодержателем. Она подала ему под маску кончик отрезанной от капельницы трубочки, вставленной в банку с пятипроцентной глюкозой. Жидкость явно отдавала вкусом резины от пробки, но Платонов не обращал на это внимания, втянул максимально много на несколько глотков. Дима от воды отказался.

— Конец операции, — сказал Платонов спустя пятнадцать минут. Кинул ножницы в таз, снял перчатки. Не дожидаясь, когда санитарка развяжет ему веревочки на спине, сделал пару шагов от стола на свободное место, закинул руки назад, с наслаждением разорвал завязки и стянул ужасный одноразовый голубой халат. Вся его хирургическая рубашка была под ним равномерно мокрая.

— Всем спасибо, — он вышел в предоперационную. На кушетке рядом в автоклавной храпел Барсуков. Платонов с наслаждением умылся в холодной воде, переоделся, нашел в кармане часы и только в этот момент рискнул посмотреть на них. Без десяти два.

— А ведь еще надо операцию записать, — покачал он головой, взял журнал, историю болезни и пошел в ординаторскую.

— А что с Барсуковым делать? — прилетел ему в спину вопрос. Он оглянулся, увидел Оксану, спрятавшую руки на груди операционного костюма и выглядывающую в коридор. — Он мне тут не нужен, у меня на этой кушетке санитарка спит.

— Закончишь уборку, растолкай его и выкинь за дверь операционной, — кивнул Платонов. — До своей палаты доползет.

Оксана кивнула и ногой закрыла дверь.

Войдя в кабинет, Платонов взял в руки телефон, посмотрел. Шесть пропущенных от Ларисы, последний две минуты назад. И еще двенадцать смсок с примерно одинаковым содержанием. Он сел за стол, обхватил голову руками и понял, что хотел бы сейчас поменяться с Барсуковым местами. Лежать пьяным на кушетке в операционной, видеть цветные беспокойные сны, пускать слюни, стонать — но только не идти в отделение, не объясняться с Ларисой и не встречать с ней этот чертов новый год. Только бы не быть сразу, от дверей, виноватым во всех смертных грехах. Только бы не…

Пока он писал, пришли еще две смски. Она почему-то принципиально не пользовалась в таких случаях мессенджерами типа WhatsApp, а отправляла именно смс, как какой-то банк или госслужба.

«Это перестало быть смешно час назад», — гласила первая. Учитывая, что примерно в это время Платонов внезапно остался посреди сложной операции без ассистента — то да, именно тогда никакого смеха не было.

«Ты заигрался со своими бабами, дорогой», — прочитал он через несколько минут во второй. Это примерно обрисовало ему список тем, что придется обсуждать по приходу к себе.

— Господи, хоть бы еще кого привезли, — покачал он головой, дописал последние строчки, поставил автограф и понял, что на переписывание операции в журнал его не хватит. Он накинул на плечи бушлат, дожидавшийся его все это время на диване, передал историю болезни постовой сестре и вышел на улицу.

Палыч курил возле «санитарки» в ожидании — анестезиолог забирал пациента до утра к себе.

— У тебя свет горит, — сказал водитель между затяжками. — Я по кругу поехал, так мне с поворота было видно.

— Я знаю. Там гости у меня.

Палыч понимающе кивнул, но Платонов махнул рукой и уточнил:

— Не в том смысле. Жена пришла поздравить с новым годом.

— Новый год уж два с половиной часа как наступил.

Комментировать очевидное не хотелось. Платонов на несколько секунд пожалел, что не курит. «Перед смертью не надышишься», — подумал он и пошел к своему корпусу.

У окна второго этажа в ординаторской за тюлевой занавеской стояла Лариса с бокалом шампанского в руке. Ее губы шевелились в каком-то монологе; Платонов пригляделся и увидел гарнитуру в ухе.

«То ли кого-то с новым годом поздравляет, то ли на жизнь жалуется», — прикинул Платонов. Лариса любила телефонные разговоры любой тематики, но больше всего те, где можно было поделиться своей тяжелой женской долей, попутно выведав у собеседников и собеседниц подробности их личной жизни. Говорить она могла долго, вплоть до севшей батареи в телефоне; это умение было у нее в ДНК. Платонов порой поражался, как она умудрялась рассказывать одно и то же, но разными словами, удерживая его на линии минут по сорок — он вынужденно поддакивал, покашливал, но в какой-то момент забывал и начинал просто кивать, а в телефонном разговоре это бессмысленно. Лариса, не получая обратной связи, начинала повышать голос, интересоваться, на что это он отвлекся, и разговор автоматически продлялся еще на неопределённый срок.

Он попытался тихо приоткрыть входную дверь, но она оказалась заперта изнутри. Попытка проникнуть в отделение, как ниндзя, не удалась — а он очень хотел подойти к двери, послушать, о чем она говорит, и понять, на каком уровне готовности к конфликту находится сейчас Лариса. Платонов разочарованно нажал кнопку звонка. Далеко наверху блямкнул громкий звонок; в окне шевельнулась штора. Спустя минуту он услышал, как цокает каблуками по ступенькам медсестра. Замок загрохотал в петлях, дверь отворилась.

Это была не медсестра.

Дверь открыла Лариса. Открыла и оперлась на ручку двери, не стараясь сразу же пустить его внутрь, несмотря на то, что была в одном лишь тонком полупрозрачном платье и белых босоножках. В образовавшийся проем дунул ветерок, сбросив откуда-то сверху немного снега. Жена вздрогнула, просверлила Платонова ненавидящим взглядом и пошла наверх; на последних ступеньках она почти бежала. Дверь в кабинет закрылась с громким хлопком.

Подниматься наверх вообще расхотелось. Этот мини-скандал без слов был очень информативен — в кабинете его не ждало ничего хорошего. А ведь хотелось просто сесть в кресло и выпить чашку кофе, закинув ноги на стол и включив что-то тихое, медленное и усыпляющее на компьютере.

Поднимаясь следом за ней по лестнице, он чувствовал себя, как Джордано Бруно, идущий на костер. Внутри него бушевали и рвались наружу десятки оправдательных речей, он шептал их себе под нос, идя по ступенькам с прикрытыми глазами. За почти шестнадцать лет работы он выучил эту лестницу наизусть и не боялся на ней споткнуться.

Послышался осторожный кашель. Платонов открыл глаза и остановился. Из дверей отделения выглядывала медсестра и делала ему какие-то знаки. Он подошел почти на цыпочках и вопросительно кивнул. Та прошептала:

— Она просто орала тут в телефон кому-то. Я не поняла, что именно — но слышно было на посту…

«Все ты поняла», — подумал Платонов.

— …Если надо, Виктор Сергеевич, я могу позвонить. Минут через двадцать. Типа из приемного. Вызвать вас куда-нибудь.

Платонов машинально посмотрел на часы, прикидывая, куда он мог бы пойти через двадцать минут, но вдруг понял, что медсестра как-то уж сильно хочет быть в курсе происходящего.

— Так, Наташа, спокойно, — остановил он ее тоже шепотом. — Я все еще жив. Всякое случалось. И это переживем. Ну, я надеюсь.

Он знаком показал ей, чтобы она закрывала двери — и входную, и в отделение. Наташа пожала плечами и пошла вниз — настолько тихо, насколько могла. Платонов постоял немного у кабинета — и вошел.

Лариса мерила пространство от дивана до окна широкими шагами, несмотря на то, что ей сильно мешало узкое платье. Судя по всему, на прическу у нее ушел не один час, длинные завитые локоны свисали с обеих сторон, прикрывая поблескивающие серьги. Когда она поворачивала у окна в его сторону, то из-под накрашенных век в него летели не просто взгляды, а какие-то шаровые молнии. От них хотелось уворачиваться, и было одновременно и смешно, и как-то страшновато.

Виктор сел на кушетку, не снимая бушлата, и никак не мог понять, кто должен сказать хоть что-то первым. Взгляд его упал на стол рядом с диваном. Тот самый стол, где обычно стояло пиво, принесенное на «hospital party», нынче был заставлен всякими вкусностями. Большая тарелка с салатом, рядом нарезка, кастрюлька, накрытая, полотенцем, бутылка вина (закрытая) и бутылка шампанского, которую Лариса все-таки открыла сама. Два бокала, один пустой на столе, другой, с пузырящейся жидкостью, на подоконнике — завершали композицию под названием «Жена приехала на работу встретить новый год с мужем, но он, скотина, этого не оценил».

— Может, ты остановишься, — наконец, произнес Платонов. — Ты своими каблуками внизу всех разбудила.

— Плевать, кого я там разбудила, — она замерла на полпути к дивану. — Ты шутки со мной вздумал шутить?

— Какие уж тут шутки, Лариса. Два часа за операционным столом. Да еще с половины операции без нормального ассистента, — Виктор, не вставая, освободился от бушлата, но оставил его за спиной, чтобы не опираться на холодную стену. — Я вон мокрый весь, — он взъерошил свои волосы, но выглядело это не очень убедительно, потому что прошло около часа, как он снял шапочку.

— Ты меня за дуру держишь? — она как-то очень неприятно сморщилась, и Платонову вдруг стало очень хорошо видно, что ей действительно за сорок. Несмотря на тушь, тени, помаду и какие-то процедуры у косметолога, куда она исправно ходит каждые пару месяцев. — Я знаю, где ты был.

В такие мгновенья Виктору действительно становилось интересно, какую же версию она выдаст. Правда, это его чистое любопытство потом разбивалось о полную невозможность доказать свой вариант — но она его просто интриговала своей фантазией.

Он хотел что-то сказать, но лишь устало махнул рукой.

— Вы там в хирургии отмечали с сестрами, я видела.

Виктор был готов к чему угодно, но слова «я видела» поставили его в тупик.

— Вот с этого места поподробней, — Платонов закинул ногу на ногу и сцепил на коленке пальцы в крепкий замок. — Хочется детализации.

Лариса в ответ прищурилась и скрипнула зубами, после чего махнула куда-то в сторону окна рукой:

— Я спрашивала у медсестры, где ты. Ну она же не идиотка, сказала, что ты на операции в неотложной хирургии. Уверена, ты ее заранее проинструктировал.

— Конечно, — кивнул Платонов, не размыкая пальцев. Внутренне он сильно напрягся, ожидая продолжения. Это состояние ему очень не нравилось, но далеко не первый раз в разговоре с Ларисой он чувствовал себя виноватым в том, чего не было и быть не могло.

— Не перебивай, — указала ему холеным пальцем с ярко-красным маникюром жена. — Я не стала ждать. Я сходила туда.

— В хирургию?

— Да, в эту вашу хирургию, — кивнула Лариса. Зайчики от камней в серьгах метнулись по стенам. — Представляешь? Сходила, не поленилась.

— Прямо вот так? — измерил ее глазами Виктор. — Да по сугробам?

— Ну зачем же так, — ядовито ответила она. — Это я опять переоделась, все для тебя стараюсь.

«Она заходила в отделение? И мне об этом не сказала медсестра?» — удивление, судя по всему, отразилось у него на лице, потому что Лариса его разглядела и посчитала признаком того, что она на верном пути.

— Даже заходить не пришлось, — ответила жена, сама того не подозревая, на его немой вопрос. — В окно с улицы все было прекрасно видно. Бутылка на холодильнике, тарелки, какие-то бутерброды недоеденные. На стенах гирлянды висят, на паре столов елочки — атмосфера вполне себе праздничная.

— А я-то? Я-то где был? И вообще — хоть кто-то? — поднял брови Платонов.

— Тебя не разглядела, а вот какая-то девка в халате сидела у мужика на коленях. Телевизор смотрели и целовались.

Пришлось закрыть глаза, чтобы понять все и осознать. Похоже, Люся, пока они были в операционной, времени даром не теряла. Уединилась с кем-то в кабинете и встречала свой новый год под докторскую икорку, водочку и концерты по ТВ.

— То есть меня там не было, — кивнул Виктор, понимая, что Лариса сейчас, как опытный следователь, «качает на косвенных доказательствах». — А напротив не видно было свет в операционной? Не видно, что там люди стоят? Стекла хоть и матовые, но фигуры угадываются.

— Да мало ли что там происходит, — хмыкнула Лариса. — Уборка генеральная.

— В Новый год?

— Да хоть на Восьмое марта. В вашей медицине все по графику.

Она отступила к подоконнику, взяла бокал в руку.

— Давно пора все прекращать, — сказано это было куда-то вбок, как будто не Платонову, а самой себе, но из расчета, что он, конечно же, услышит. — Я себя не на помойке нашла, чтобы какая-то сволочь мне с медсестрами изменяла. Я не для того за тобой из Питера — из Питера! — приехала, чтобы ты так со мной обращался. Лучше бы я тебя тогда насмерть на переходе сбила; папа, царство ему небесное, отмазал бы.

— Я так понимаю, мы разводимся? — театрально всплеснул руками Платонов. — Неожиданно, конечно. Можно, я хотя бы поем в честь такого события?

И, не дожидаясь ответа, он пересел на диван, взял пустую тарелку и принялся накладывать себе салат, нарезанную колбасу и сыр, потом открыл кастрюлю, увидел в ней пюре с котлетами, кивнул и запустил туда ложку.

Он опоздал с реакцией буквально на полсекунды. Лариса кинула в него бокал и попала в плечо. Дорогое стекло ножки хрустнуло, остальное разбилось от удара об пол. Виктор замер, глядя ей в глаза и оценивая ситуацию. Лариса медленно подходила к нему, лицо ее наливалось багрянцем, он слышал шумное дыхание и щелканье суставов в пальцах рук — она перебирала ими, постепенно сжимая в кулаки.

— Разводиться собрался? — каким-то чужим лающим голосом спросила она, подойдя ближе. — Значит, я права была? Нашел себе там кого-то, скотина?

Платонов попытался встать с дивана, но сидел он слишком низко и потерял в скорости по сравнению с Ларисой. Она оказалась быстрей.

Нож, самый обыкновенный волнистый нож для нарезки овощей, оказался у нее в руке со скоростью молнии. Она сделала какое-то движение в сторону Платонова, словно отмахивалась от мух, и коротко вскрикнула.

Спустя пар секунд Платонов понял, что по руке в тарелку с салатом бежит струйка крови. Он отвел глаза от совершенно дикой Ларисы и посмотрел вниз. Потом машинально пошевелил пальцами правой руки — все они двигались.

Тем временем лужица крови увеличивалась.

— В моем столе, в верхнем ящике. Бинт найди, — коротко сказал он жене. Та продолжала смотреть на него ненавидящим взглядом, но постепенно эта злоба выветривалась из ее глаз, уступая место то ли страху, то ли волнению. — Побыстрей!

Она очнулась, отошла к столу, достала бинт, резким движением разорвала упаковку. Платонов обхватил правое плечо левой рукой и постарался хоть как-то уменьшить кровотечение. У него получилось, струя превратилась в частую кровавую капель. Лариса трясущимися руками накинула бинт на рану.

— Не до красоты, — сквозь зубы сказал Платонов, удивляясь, что ему не больно. — Задавить надо. И зашить.

— Может, сестру позвать? — спросила Лариса, глядя на то, как бинт пропитывается кровью.

— Маму свою позови, — огрызнулся Платонов. — Бинтуй давай, стерва ревнивая.

Он вдруг понял, что сейчас не сможет сдержаться и ударит ее. Лариса, конечно, была ревнивой всегда, с самого начала их знакомства, но сегодня в ординаторской она перешла какую-то границу, ударив его ножом. Платонов понимал, что мир не будет прежним, но сейчас его больше волновала рана.

Вид собственной крови не то чтобы бодрил, особенно после сложной операции посреди ночи. Хотелось присесть и не смотреть на то, как сквозь повязку пропотевают крупные капли. Несколько их попало на платье Ларисы и босоножки, но она не замечала, накладывая кривые, но крепкие туры повязки.

— Не завязывай бантики, — покачал головой Платонов, — просто край засунь под повязку. Все равно ее скоро снимать.

Он вытащил из кармана телефон, нашел номер Барсукова, позвонил. Тот взял далеко не сразу.

— Да… Что? Капитан…

— Помолчи, — оборвал его Платонов. — Ты в себя пришел?

— Частично, — ответил Барсуков. — Как в палате оказался, не помню, голова болит, но не тошнит уже.

— Замечательно. Ты мне нужен. Прямо сейчас. Мне лично, — короткими фразами говорил Платонов, чтобы точно донести информацию до коллеги. — Слушай внимательно…

Барсуков пришел минут через пятнадцать. Он собрал в перевязочной лоток с инструментами, взял несколько лигатур, бутылку водки из холодильника — и зашил Платонову руку без анестезии, предварительно перевязав в ране какую-то подкожную вену. Пока он шил, Лариса сидела на корточках в углу ординаторской и плакала, беззвучно, сотрясаясь только плечами и локонами волос…

Он смотрел на нее, временами морщась от боли, смотрел на ее руки, волосы, на колени, выглядывающие из-под платья, на красные капли на туфлях, на салат, политый его кровью, на тарелки с ненужной никому едой, слушал ее всхлипывания — и хотел, чтобы она просто исчезла. Чтобы ее никогда не было, и он не встретил ее много лет назад и не решил, что настало время сыграть в любовь. Хотел, чтобы он зажмурился на мгновенье, а когда открыл глаза — угол у окна был пуст.

В ту новогоднюю ночь что-то окончательно сломалось между ними. С каждым швом Барсукова он уходил от нее все дальше и дальше, сжав зубы. Словно с той кровью вылилось из него последнее, что было какими-то чувствами к Ларисе. Платонов понимал, что отношения между мужчиной и женщиной должны гореть в костре эмоций, а иначе все это превращается в какой-то несладкий водянистый кисель. Его и пить противно, и выплеснуть жалко — но, черт побери, не до такой же степени разводить этот костер. Особенно когда эмоций осталось не так много, и почти все они негативные.

Когда Барсуков отрезал последнюю нитку и наклеил на рану пластырь, Платонов поблагодарил его и попросил никому не рассказывать о случившемся. Капитан кивнул, сложил все в лоток и молча ушел.

— Такси вызови себе.

Лариса подняла голову.

— Провожать не пойду. Кастрюлю с котлетами оставь. Жрать охота.

— Ты придешь домой завтра? — спросила она сквозь потекшую тушь. — Тебя ждать?

Он криво усмехнулся, вытащил руками котлету и стал есть. Лариса встала, подошла и хотела взять его за руку, но он отдернул ее, не глядя в сторону жены.

— Холодная, — разочарованно покачал он головой. — Завтра дома чтоб горячие были.

Она кивнула, вызвала такси, переобулась и тихо вышла.

Барсуков, конечно, не смог сберечь эту тайну. Ему нужно было восстанавливать свою репутацию любым способом — и он выбрал возможность поделиться секретом. Так в госпитале узнали, что случилось в новогоднюю ночь с Платоновым и его женой. От него, через операционную медсестру, и дальше по большому кругу. К тому времени, как он решил не прятать свой рубец, всем вокруг было уже неинтересно.

На Барсукова не было смысла обижаться. Спустя столько лет он был ему в некоторой степени благодарен. Да и рубец получился неплохой — по крайней мере, шить капитан умел в любом состоянии.

Но вот что самое главное… Именно в тот день, глядя на капли крови в салате, он и принял решение изменить свою жизнь так, чтобы костер эмоций загорелся снова. Но горючее для этого костра он решил искать не дома.

13

Морозов катался по кабинету в кресле начальника и громко матерился.

— Док, это были новые джинсы!

— Ну ты не первый раз через тот забор перелезал, — укоризненно покачал головой Платонов. — Каждый сантиметр там знаешь.

— Да уж, не первый. Со счета уже сбился.

Сергей Морозов пришел сегодня первым, около девяти вечера, и, перелезая через решетку госпитального забора, присел там на какой-то штырь задним карманом — потому что в руках у него был пакет с вискарем и закуской. Треск рвущихся джинсов привел его в состояние душевного трепета, о чем он сразу же сообщил матом всей округе, идя от забора к отделению гнойной хирургии.

— Давай я тебе налью, — чувствуя себя немного виноватым, сказал Платонов и залез в пакет. — «Джек» тебя успокоит.

Все те же стаканы с цветочками, что и для любого другого напитка, идеально подошли для виски. Платонов достал из холодильника пластиковую форму для льда, выломал несколько кусочков, бросил в коричневую жидкость, протянул Сергею. Тот поднял на него глаза, нахмурился, но взял протянутый стакан.

— А знаешь, почему все вот так? Почему я джинсы порвал?

Он встал с кресла, повернулся к Платонову спиной и похлопал себя по оторванному карману.

— Потому что надо не через забор лазать. Надо, чтобы ты был с нами. В кино, в парке, в ресторане, на море. На машине, на велике. Ну хоть как-то. Понимаешь?

Платонов пожал плечами.

— Да я вроде же…

— Да какое «вроде». Тебя с нами нет, — Морозов подошел почти вплотную, немного наклонился вперед, нарушая все мыслимые и немыслимые зоны комфорта. — Тебя нигде нет.

Платонов все-таки отступил назад на один шаг, спустя пару секунд кивнул.

— Есть предложения на этот счет? — спросил он у Сергея. Тот развел руками, чуть не выплеснув полстакана, и удивленно поднял брови:

— А то ты не знаешь? Блин, да мы никак понять не можем, почему ты до сих пор не ушел? Почему ты после этого, — Морозов ткнул пальцем в рубец на руке, — все еще дома?!

— Ну, знаешь… Этот вопрос я сам себе частенько задаю, — Платонов отошел к дивану, сел, закинул ногу на ногу. — Я точно знаю, что тогда, в тот самый день почти пять лет назад, у меня были ответы — но я их просто боялся вслух произнести. Их слишком много было, и каждый, по сути, самый важный и определяющий. Я, наверное, только сейчас могу сформулировать то, что было у меня тогда в голове.

— Ну давай, удиви меня, — отхлебнул Морозов, опять сел в кресло, подкатился к столу и поставил на него стакан. — Только ты ж понимаешь, я молчать не буду. Если врешь — сразу увижу и скажу.

— Сначала самый простой аргумент. Во-первых, уйти было реально некуда. Соглашусь, так себе отмазка, но вариант с мамой отпадал как-то сам собой — не по возрасту было мне это делать.

— Принимаю. Но принимаю как аргумент для тебя четырехлетней давности. Тогда могло сработать — тогда, но не сейчас. Сколько дверей в этом городе сейчас для тебя открыты?

(ко мне точно не надо)

— Оказывается, меньше, чем я думал, — ответил Платонов. — Как выяснилось, часть этих дверей установлены в воздушных замках. Или в песочных. Постучался тут в одну — так все рассыпалось в пыль за мгновенье.

— Ты не рассказывал, — протянул Сергей руку за стаканом. — Это кто ж так с тобой?

— Алёна, — отмахнулся Платонов. — Что интересно — мне это казалось абсолютно беспроигрышным вариантом. Возможно, даже единственно выполнимым. И вот.

— Да ладно, — Морозов поднес стакан к губам, но, услышав имя, замер. — И в какой форме отказала? Чем мотивировала?

— Сергей, ты считаешь, я перед тобой вообще сейчас все сниму, вплоть до трусов? — Платонов немного разозлился. — Скажем так — не было конкретной мотивировки. Было желание оставить все как есть. Ты же понимаешь, сколько ей лет. Человек свою жизнь годами строил в том виде, в каком мы ее знаем. Я копнул чуть глубже, и вот сейчас, вспоминая наш с ней последний разговор, в какой-то степени готов начать ее оправдывать. Потому что она, как Женя Лукашин из «Иронии судьбы», только без мамы. Просто одна — и никого не хочет пускать в свой мир, даже по любви. Даже ценой этой любви, возможно.

Морозов почесал затылок, скорчил недоверчивую гримасу, всем своим видом показывая, как он относится с тому, что могла сказать Лена Платонову, из чего тот сделал вывод о дверях в воздушных замках.

— Дело твое, Док. По крайней мере, ты не получил проблему, понадеявшись на нее. Остальные как? Ты спрашивал? Вообще эта тема поднималась?

Платонов замолчал, вспоминая. И вдруг он понял, что, собственно, никому из тех женщин, что оказывались у него в кабинете, в его объятиях, в его жизни, и дела не было до того, чем это все должно было закончиться. Что для него, что для них — все это было некими эпизодами сериала без начала и без конца. Он их втягивал ради эмоций, ради ощущений, ради адреналина — почему он думал, что они будут делать то же самое ради практических целей, ради любви, ради него самого?

В итоге он не нашел, что ответить Морозову.

— Давай лучше дальше пойдем по списку причин, — отмахнулся он от вопроса. — Немного разовьем тему «некуда». Вариант со съемной квартирой — его я рассматривал тоже, но в карманах гулял ветер. Никаких накоплений, сбережений и заначек. Так, случайные заработки, копеечные.

— Я бы занял, — привстал в кресле Морозов. — Вообще без вопросов.

Платонов усмехнулся.

— Ты? Да я тогда и не помнил о тебе. Я вообще ни о ком не помнил, жил в каком-то вакууме, без друзей. К нам гости не ходили, потому что общаться с Ларисой не хотел никто. Все, кто хоть раз с ней виделся, разговаривал, слушал ее бред — к повторной встрече были не расположены. Ладно, можем считать, что я тогда был не готов к каким-то решительным действиям, поэтому искал причину. Второй причиной — хотя ты сейчас, наверное, скажешь, что она первая — был ребенок. Я не очень понимал, как могу остаться без дочери, а Лариса это умело использовала. Слезы, сопли. «Если ты уйдешь, я не смогу ее воспитывать, кем она вырастет» и прочее, и прочее. Вплоть до намеков на суицид.

— Господи, на манипуляции с ребенком реагировать вообще глупость какая-то, — Морозов налил себе в опустевший стакан еще виски. — Лед еще есть?

Платонов кивнул в сторону холодильника.

— Глупость не глупость, а у меня она кнопку нашла. Как у Электроника. Давила на нее по поводу и без. И в итоге получилась третья причина. Понимаешь, было что-то во всем этом тоскливо-жалостливое. В этой сидящей в окровавленном платье в углу кабинета Ларисе, в этих слезах… Жалость плохой советчик, но я понял это спустя много лет, после тысячного скандала — для которого на тот момент уже была реальная почва.

Платонов достал из пакета банку пива, щелкнул ключом — да так и замер с ней в руке, задумавшись над своими словами.

Да, он не умел сопротивляться обстоятельствам. По крайней мере, тем, что создала вокруг него Лариса. Создала с его молчаливого согласия. Отсюда, из этого неумения, и выстрелило его одиночество дробью вечеринок «hospital party», отсюда и стали подбрасываться дрова в этот жизненно необходимый «костер эмоций». Женщины на первых порах долго не задерживались, уж больно специфическими были условия, а он торопился, спешил, не очень понимая, кому и что предлагает. Именно поэтому поначалу стало только хуже — казалось, что на нем какое-то проклятие, что найти человека, способного играть на его поле, просто невозможно. Раз за разом он ошибался, пытаясь выбрать что-то в ближайшем окружении — но помог ему спустя несколько месяцев интернет.

Это оказалось значительно проще — встречаться с женщинами из других городов и быть не отягощенным свиданиями с ними в другие дни, кроме своих дежурств.

Постепенно выстроилась сложная, но очень действенная система конспирации, потому что телефон стал, с одной стороны, центром коммуникации всей этой системы, а с другой — самым уязвимым ее местом. Он выработал ряд непреложных правил, им стоило следовать и ему, и той, что оказывалась в определенный момент времени на его диване. Они никогда не писали и не звонили ему первыми, они никогда не отвечали на его сообщения, если не успели этого сделать в течение пяти минут, они никогда не называли его по имени, пока не слышали его голос в трубке. И уж тем более — не присылали никаких фотографий.

И так получалось, что женщины, с которыми у него возникали близкие отношения, были совсем не против этих правил — на его запросы реагировал вполне определенный контингент, расположенный именно к подобным отношениям. К игре. К секретам и тайнам.

Спустя примерно год он перестал врать себе и понял, что во всем этом ему нравятся не просто женщины как объекты увлечения и страсти, но и тот адреналин, что он получал. Жизнь оказывалась наполненной не только поездками по магазинам, не только похожими друг на друга сериалами и пациентами — появилось то, о чем он давно стал забывать.

Появился вкус к этой самой жизни. Появилась интрига. Появилось ожидание чего-то неизвестного. Появилось ощущение нужности кому-то — не прямой зависимости в нем, какая была, например, у дочери, а именно нужности. Его ждали, его хотели, его любили.

Просто время от времени это были разные женщины.

Раньше жизнь была чертовски предсказуема. Дом, работа, дом. На работе тупой и скучный служебный флирт с вымученными улыбками, сотни однотипных операций, тысячи раз повторенные вызубренными словами консультации, какие-то унылые совещания, где все только и делали, что пересылали друг другу дебильные картинки из «Одноклассников». Дома — уроки, скандалы, телевизор, какой-то фальшивый секс раз в две-три недели.

Собственно, чему удивляться, что на фоне этого безудержного веселья происходили вспышки какого-то феерического гнева, ревности, безрассудства — всего того, что можно было бы сложить в клинику паранойи, если бы не знать, что ты сам, своими руками, в этом поучаствовал. Именно так и происходит в семейной жизни, если со словами «Я тебя не люблю» ты опаздываешь примерно на десять лет. Жизнь, полностью состоящая из ритуалов, начинает напоминать монастырское служение — ты всегда знаешь, когда и что произойдет, какими словами будет задан вопрос и как на него надо ответить, какими жестами будет сопровождаться рассказ о соседке, а какими — ругань из-за денег. Ты точно знаешь, чем вы займетесь в выходные — вплоть до минут, абсолютно уверен в каждом своем буднем вечере. Ты знаешь, чем вызвать слезы и чем их успокоить. Ты ходишь одной и той же дорогой, через одни и те же магазины, говоришь в них дежурные фразы, складывая в бездонные пакеты с годами не меняющейся рекламой одни и те же продукты — и это все копится, копится, как заряд в конденсаторе. Каждый его поступок, жест, слово — все сверялось с каким-то невидимым, одной только Ларисе известным кодексом семейной жизни, заглянув куда, она сообщала Платонову, что так не говорят с женой, так не поступают, так не делают, так нельзя, на работе просто так не задерживаются, из трубки телефона может доноситься только мужской голос, к маме можно зайти на пять минут, и надо домой, домой, домой, домой…

Кульминацией праздника жизни стал тот самый нож в руках Ларисы на новый год. Конденсатор разрядился — и у него, и у нее. Только у нее на время, а у Платонова совсем. Окончательно и бесповоротно. Он просто придумал себе оправдание — идти некуда, надо остаться с Ларисой, пока дочь не закончит школу и не определится с поступлением. Держа в голове эту временную отсечку, жить стало немного легче…

— Ты тут, Док? — услышал он голос Морозова. — Рука не замерзла? Банка-то из холодильника была.

— Нет, — машинально ответил Платонов, но потом понял, что по ладони потихоньку бегут капельки росы. Пальцам, действительно, было холодно. Он взял банку в другую руку, а эту, мокрую, приложил ко лбу. — Переосмыслил заново твои вопросы и мои ответы. Ощущение такое, будто в грязь лицом упал.

— Надеюсь, на меня зла не держишь? — усмехнулся Сергей. — Можешь считать, что ты на сеансе у психоаналитика. Причем не только платить не надо, но и он тебя еще и пивом угощает. У них ведь так — ты только наводящие вопросы задаешь, а пациент сам причину находит.

— Да какое зло, — Платонов отмахнулся. — У каждого свой алтарь, Серега. У меня — вот этот диван. Я на нем никому не вру. Даже себе.

— Никому? — недоверчиво склонил голову Морозов.

— Я пробовал. Поначалу так выходило, что ложь была и во спасение, и в награду, и вообще — все на ней построено. Самая первая пару раз приехала, потом, на третий, вроде в пути была… Вдруг звонит. «Знаешь, — говорит, — я разворачиваюсь. Я поняла, что ты мне врешь». А мы, что самое интересное, практически не разговаривали, ни в сети, ни в реале. Черт его знает, как оно вообще у нас склеилось тогда. Что-то на уровне «привет-привет», какое-то притяжение, и сразу: «Говори, куда ехать». Я тогда испугался маленько.

— Да, — засмеялся Морозов. — Мы в том возрасте, когда согласие пугает больше, чем отказ.

— Ну и это тоже, — улыбнулся Виктор. — Но я просто не поверил сначала. Не поверил, что вообще могу оказаться кому-то интересным — спустя столько лет строгого режима.

— Ты это так называл?

— Я это так чувствовал, — наклонился к столу Платонов. — Вышел тогда на дежурстве, встретил ее у ворот. Это потом они заезжать стали, как к себе домой, а первый раз — пришлось сказать, что родственница пациента приехала поговорить. Дошли до ординаторской молча, я все смотрел на нее украдкой — ничего так, красивая. Высокая. Хоть и на каблуках, но шагала широко, уверенно, как будто знала, куда идти. Только один раз спросила, когда мы к развилке тропинок подошли — и все.

Морозов молча плеснул себе виски и, слушая Платонова, забыл про лед.

— Зашла в кабинет, сумочку на стол поставила, а сама к подоконнику отошла, развернулась. Я стою в дверях и не знаю, что делать. Долго смотрели друг на друга, минуты две. Потому она словно махнула кому-то невидимому, мол, чего терять-то. Подошла и сама обняла… Потом еще раз приехала. А на третий раз — вот так.

— А что ты врал-то? — Сергей откинулся на спинку, кресло угрожающе заскрипело.

— Да не врал я. Но правды всей не говорил. В том числе и о Ларисе. А она почувствовала, что ли… Причем жена, как специально, во время ее визитов не звонила ни разу.

Морозов засмеялся, допил одним глотком стакан и спросил:

— Сегодня будет кто-то еще?

— Да, — ответил Платонов, вспоминая. — Лагутин придет.

— По работе как сегодня?

— Ты ж сам видишь — тишина. В реанимации только двое под наблюдением. Как обычно, к одиннадцати схожу туда, по дороге Ларисе позвоню — ритуал надо соблюдать.

Звонил он домой всегда в одиннадцать вечера и обязательно с улицы. Если было необходимо, медленно шел на обход в реанимацию; если же там было пусто — то просто шагал туда-сюда по аллее в тусклом свете фонарей. Он не мог звонить из кабинета, где были друзья — не дай бог, Лариса что-то услышала, век бы не оправдался. И как-то так получилось, что полуночный ритуал не вызывал у нее никаких подозрений — муж работает, идет в реанимацию, жизнь прекрасна. Когда разговор заканчивался (а длился он обычно не меньше тридцати минут, потому что ему надо было поинтересоваться вообще всем, что могло случиться в ее жизни за прошедший день, в противном случае тема «Тебе наплевать, как я тут без тебя живу?» могла затянуться гораздо дольше) — он мог смело возвращаться к себе. После звонка она больше ничем не могла ему помешать…

Платонов задумчиво сделал несколько глотков из банки. Скрипнула дверь, вошел Андрей. Пожав руки хозяину кабинета и Морозову, он достал из своего пакета сок и чипсы, разложил все это на столе у начальника и дал понять, что сегодня он — трезвенник.

— У нас через полтора часа начало, — объяснил он. — Очередной этап.

— Опять будешь по всяким канализациям на время плавать? — спросил Сергей. — Как это называется? Все время забываю.

— «Эм-шестьдесят», — разорвал Андрей пакет с чипсами. — И почему сразу «по канализациям»?

— В прошлый раз ты ко мне не из театра приехал, — вспомнил Платонов. — Я вот сейчас подумал — вы там не специально под мои дежурства свои игрища планируете?

— Да ладно тебе, — отмахнулся Андрей. — У нас травматизма нет никакого. Я тогда первый раз за год попал. Максимум, что можно — под дождем промокнуть. Ну, или поцарапаться где-нибудь.

— Или ногу подвернуть, — продолжил Платонов.

— Или собака покусает, — добавил Сергей. — Я ж так понимаю, вы и в частный сектор забираетесь.

— Волков бояться… — Андрей плеснул себе в стакан сок, набрал полный рот чипсов и захрустел ими.

— Чем дольше какое-то событие не случается, тем выше вероятность, что оно в конце концов случится, — напутственным тоном сказал Платонов.

— Мне, конечно, приятно, что вы тут все за меня переживаете, — кивнул Лагутин. — Но не помолчать ли, вам, господа?

Платонов посмотрел на Морозова, развел руками.

— И вот так всегда, — прокомментировал он. — Приходит и хамит.

— Молодежь, — кивнул Сергей. — Давай, плесни мне «Джека». Надо успокоиться, а то руки затряслись. Не каждый день тебе какие-то школьники заткнуться предлагают.

Ничего удивительном в этом диалоге не было — в этом кабинете существовал некий негласный кодекс, по которому можно было многое. В общении, в поступках. Они все дружили очень давно (например, Платонов с Сергеем знали друг друга около двадцати лет), но любили при случае саркастически, без тени улыбки на лице, как Ширвиндт и Державин, подшутить друг над другом.

Платонов любил их всех — каждого по-своему. Кто-то появился в его жизни давно, еще с институтских времен, и встречи на дежурствах позволили ему вернуть этих друзей. С кем-то познакомился в интернете, потом в реале — и эти люди тоже стали частью его жизни. Временами Платонов задумывался над тем, что не знает, как поступить — пригласить на дежурство друзей или провести вечер с женщиной. Совмещать это оказалось трудной задачей.

Он вспомнил, как еще в институте просто вихрем ворвался в студенческий театр, где царили, в основном, старшекурсники. Быстро зарекомендовал себя хорошим автором и актером, стал частым и желанным гостем на вечеринках в общежитии. На одной из таких вечеринок Виктор познакомился с женщиной, которая оказалась там случайно (в общаге много чего происходило случайно, так что удивляться не приходилось). Она была старше его лет на пять-семь, в тот момент разводилась с мужем и искала какого-то утешения в алкоголе и шумных компаниях. Платонов сидел рядом с ней, смотрел, как она потихоньку напивалась, потом навязался проводить… Их отношения развивались стремительно. Татьяна сняла квартиру рядом с общежитием, они прожили пару недель вместе — и Платонов быстро понял, что находится в «золотой клетке». Таня была против его визитов в общежитие, требовала бесконечного к себе внимания — а его тянуло к друзьям. Он немного удивился тому, как быстро подобные отношения могут прийти к логическому финалу. Уже на третьей неделе он собрал все свои студенческие пожитки и вернулся в общежитие — через свой первый в жизни серьезный скандал с женщиной. Его он запомнил надолго, но сказать, что эти отношения хоть чему-то его тогда научили, будет неправдой, иначе не появилась бы потом Лариса…

Дежурства напоминали ему вечеринки в общаге — и каждая женщина, что появлялась в его жизни, хотела увеличить время общения с ним за счет сокращения «hospital party». Он всячески старался быть дипломатом — но с одной пришлось расстаться именно из-за этого…

— Док, ты так и не рассказал про того майора, который у тебя умер, — внезапно вспомнил Лагутин. — А обещал, между прочим.

— Неожиданно, — заинтересовался Морозов. — Что за майор?

— Да что рассказывать, — пожал плечами Платонов. — Самый обыкновенный майор… Хотя нет, какой же он обыкновенный. Начальник секретной части из нашего штаба армии. Умер от ожоговой болезни.

— Курил на заправке? — решил уточнить Андрей. — Это я пошутить пытаюсь, ты же сейчас как выдашь подробности, так мы ещё и в обмороки попадаем.

— Нет, не курил. Он вообще не курил, — начал Платонов. — Его подожгли в машине…

— Секреты не выдал? — глядя поверх стакана, спросил Морозов.

— Никому его секреты нахрен не сдались. Жена подожгла. За баб. Из ревности.

Сергей присвистнул. Лагутин встал из-за стола, ухватил пакет чипсов и пересел к Платонову на диван.

— Интересно, — кивнул он. — Продолжай.

— Да нечего рассказывать. Приревновала. Плеснула какой-то горючки. Подожгла. Он на пятые сутки умер. Она в СИЗО. Вот и вся история.

— Я, конечно, не ждал каких-то суперподробностей — с кем он спал, сколько раз, и прочее, — рука Андрея замерла в пакете с чипсами. — Но можно было и покрасочнее рассказать.

Они замолчали. В пакете слегка прошуршали чипсы — Лагутин шевелил там пальцем, думая о чем-то своем. Сергей вздохнул и вдруг спросил:

— Док, тебя это ни на какие мысли не натолкнуло?

Вместо ответа Платонов допил пиво, смял банку и выбросил ее в урну под раковиной.

— Вижу, натолкнуло, — понимающе произнес Сергей. — Я просто к тому, что сам начальник секретной части тайны как-то хреново хранил, раз о них его жена узнала. Я бы такого хранителя, будь он жив, уволил к чертовой матери — никакой на него надежды в случае чего.

— Стараюсь, как могу, — серьезно ответил Платонов. — Телефон и компьютер под контролем. Год назад статью написал в один компьютерный журнал — как шифроваться, если твой телефон постоянно пробивает жена. Так меня в комментариях благодарили. Один написал: «Чувак, где ты был, когда моя семейная жизнь разваливалась?» Проблема такого рода многих беспокоит.

— Только вот сжигают не всех, — Андрей опять набил чипсами рот, понять его было сложно, но можно. — Помнишь, ты мне сказал три минуты назад: «Чем дольше что-то там не происходит…»? Ты смотри, Док, береги себя.

Платонов посмотрел на Лагутина — и не увидел в его глазах ни иронии, ни сарказма.

— Я серьезно, — добавил тот, глядя Платонову в глаза. — Чтобы мы потом на последнем «hospital party» твои поминки не организовывали.

— Да ты оптимист, — усмехнулся Морозов. — Док, а у майора совсем было без шансов?

Платонов вспомнил запах обгоревшей одежды в коридоре реанимации и ответил:

— Насчет шансов у меня другой пример есть. Более показательный. Вот человек умирать собрался; к нему вызывают реанимационную бригаду, доктор начинает интубировать, чтобы помочь дышать, вводит в трахею клинок — ну, такая штука металлическая, по которой трубку заводят. Многие мои знакомые посмеялись, когда в последнем сезоне «Склифа» один доктор интубировал клинком к себе…

— В чем прикол? — перебил Лагутин.

— Реаниматолог при этом стоит за головой. И клинком к себе — это в мозг, грубо говоря. Короче, он начинает — и в клинке гаснет лампочка. Батарейки сели. Он берет запасной клинок, вводит повторно, и в нем тоже гаснет лампочка. Тогда он звонит в реанимацию, и ему срочно, за минуту, бегом! — приносят третий. И в нем — не поверите, — в очередной раз гаснет лампа. А больному тем временем все хуже, он задыхается. Все это время врач попутно пытался интубировать вслепую, и ему в итоге удалось; если честно, это не такой ж и высший пилотаж. Но пациент к тому времени уже умер. Вот это называется «нет шансов» — когда все против тебя. И это не выдуманный пример — я стоял рядом с кроватью, где творилось все это действо. Это был мой больной. И он бы все равно умер, как потом выяснилось на вскрытии — тромбоэмболия… Насчет Никитина — шансы были. Но не у нас. В краевом ожоговом центре вытаскивают больных с процентом «девяносто». Правда, я их ни разу не видел. У нас он просто обязан был умереть.

— То есть жена — она знала, что убивает? — спросил Морозов. — Это я к тому, что, может, она просто попугать хотела и не понимала, чем все это может кончиться?

— Горючка — раз. В машине заблокировала — два, — загнул пальцы Виктор. — Не думаю, что все просто так.

— Нда, — Андрей встал, отошел к окну и закурил. — Месть — штука опасная. Месть обманутой бабы — опасная вдвойне.

Они помолчали, оценивая эту глубокую философскую мысль, а потом Лагутин внезапно добавил:

— А у тебя она не одна. У тебя их восемь, Док. И счесть себя обманутой может каждая.

— Ну нет, — не согласился Платонов. — Во-первых, они все в прошлом, кроме… Кроме трех. Плюс Лариса.

— Аргумент, — покачал головой Морозов. — Тебя будут приносить в жертву не восемь ведьм, а всего четыре.

— А во-вторых, — продолжил Виктор, — они все никаких обязательств от меня не получали.

— То есть анекдот про «Сама придумала, сама обиделась» ты никогда не слышал? — Андрей выбросил окурок в окно. — И не надо на меня сейчас смотреть так, будто я весь ваш госпитальный парк изуродовал своим «бычком», там возле урны их пара сотен лежит.

Он выглянул в окно почти по пояс, посмотрел вдоль здания:

— Под офицерской палатой вообще полторашки пустые из-под пива валяются. Но мы ушли от темы. При чем здесь обязательства? Ты с ними был? Был. Спал? Спал. А сейчас спишь с другой. Какие вопросы? Идеальный повод для убийства с точки зрения женщины.

— Нет среди них ни одной мстительной натуры, — отмахнулся Платонов. — Передергиваешь.

— А я тебе так скажу, — щелкнув по пустому стакану ногтем, сказал Морозов. — Среди них нет ни одной мстительной натуры в сравнении с твоей женой. Я понимаю, что она любую Олимпиаду по мести выиграет — но ты попробуй ее за скобки вынести. Может, тогда что-то прояснится.

— Он прав, — показал пальцем на Морозова Андрей. — Твоя Лариса — она как Марадона в «Луче». На его фоне все там дети. Но убери Марадону — и можно сравнивать. Ты ж понимаешь — когда-нибудь в твоей жизни не будет Ларисы… Я надеюсь, — он сделал ударение на последнем слове и пошел от подоконника к дивану. — Когда-нибудь эта веревочка все-таки довьется до логического конца. И тогда из твоей жизни исчезнет эталон стервозности. Тебе придется прекратить сравнивать всех с ней — хотя она, конечно, в памяти навсегда останется. Такую татуировку, как говорится, ничем с задницы не сведешь.

Он запустил руку в пачку чипсов и захрустел ими. Его речь была окончена. Морозов тихо, с большими паузами, принялся аплодировать. Андрей встал, поклонился, сел обратно.

— Клоуны, — покачал головой Платонов.

Но стоило признать, что они были правы — и про Ларису, и в целом. Он вез на себе такой груз конспирации, что проколоться в мелочах или получить порцию ненависти от кого-то было делом буквально пары минут.

— Да-да, клоуны, — Морозов взял из тумбочки нож, порезал сыр на тарелку, хотел поставить на стол, но передумал и взял с собой в кресло. — Все равно ж никто виски не пьет, что вы так смотрите, как на врага?

— Почему же сразу клоуны? — спросил Андрей. — По-моему, неплохой детальный разбор получился. Предупрежден — значит, вооружен, ведь так?

Платонов хотел ответить, что все это он не раз говорил себе сам, но в кармане халата коротко завибрировал телефон. Он достал его, прочитал сообщение, слегка приподнял брови.

— Она чувствует, что мы ей тут кости перемываем? — спросил Морозов.

— Это не Лариса, — Виктор покачал головой. — Один гость зайти хочет. Не совсем по графику, я бы сказал.

Он посмотрел на часы и вскочил с дивана.

— Твою мать, — сквозь зубы выругался он. — Десять минут двенадцатого. Так, меня примерно полчаса не будет. Ведите себя прилично.

Платонов быстрым шагом вышел из кабинета на лестницу, сбежал по ней на улицу и громко хлопнул металлической входной дверью, не особо заботясь о тишине после отбоя. Пройдя по тропинке метров двадцать и постепенно успокаивая дыхание, он набрал Ларису и медленно пошел в сторону реанимации.

Она ответила не сразу. Голос показался Платонову недовольным и немного раздраженным.

— Как дела? — спросила она.

— Все спокойно, — ответил Платонов, рассматривая тени от деревьев на хирургическом корпусе. Прожектор над котельной лупил сегодня во всю силу, освещая всю аллею. — Иду на обход.

— Замечательно, — холодно прокомментировала Лариса. — Слушай, тут по «Спасу» передача интересная, давай завтра поговорим. Или что-то срочное?

— Нет, просто звоню, — пожал плечами Платонов. — Завтра так завтра.

— Ну и хорошо.

Разговор закончился, фактически не начавшись. Платонов, который был заряжен на то, чтобы бродить по парку в полумраке минут тридцать, остановился посреди аллеи, опустил руки и вопросительно посмотрел куда-то в бесконечность.

— Лучше погулять минут пять, — сказал он сам себе. — Вдруг что-то вспомнит и решит перезвонить.

Так бывало неоднократно, поэтому после звонков жене он никогда сразу не шел обратно, а немного сидел на лавочке под окном отделения или делал круг по аллеям, вдыхая прохладный хвойный воздух госпитального парка. На этот раз было время подумать над сообщением, что написала ему Алёна.

«Еду с дачи. Примерно через час буду возле госпиталя. Выйдешь к воротам? Хочу увидеть».

К этому времени друзья, конечно, уйдут — можно и уделить время. Но зачем? После той знаменательной фразы «Ко мне не надо…» Платонов не особо стремился к общению с Леной — хотя в чем он мог ее обвинять? В том, что она прекрасно понимает, кто кому и с какой целью в их дуэте нужен? Не об этом ли они с Лагутиным говорили не так давно и сошлись во мнении, что именно это и есть единственно возможная схема?

До знакомства с Инной Платонов был уверен, что Алёна — это вариант, что подходит ему просто идеально. Не для последующей женитьбы — не дай бог. Она просто могла легким движением руки расколоть крепкий орешек его семейной жизни и при этом не задеть его самого. С появлением Инны весы очень сильно качнулись в другую сторону.

«Что она хочет? — подумал Платонов. — Неужели поняла, что после таких формулировок отношения обычно заканчиваются, и решила отыграть назад? Да что гадать, приедет и сама все скажет».

Сделав круг, а если быть геометрически точным, то квадрат по аллеям госпиталя, он вернулся в ординаторскую. Морозов с Андреем что-то обсуждали, глядя в телефон Сергея — спор ушел вглубь темы «Андроид против айфона» и мог не кончиться никогда, если бы не приход хозяина кабинета.

— А ты сегодня быстро, — Морозов оторвался от экрана, на котором что-то показывал Андрею. — Не дозвонился?

Платонов махнул рукой и сел на диван.

— Встреча одна намечается. Примерно минут через сорок.

— Мы приглашены? — уточнил Андрей.

— Это вряд ли, — ответил ему Сергей. — Ты же видишь, Док опять не с нами.

— Да с вами я, — попытался оправдаться Платонов, но вышло фальшиво — он действительно в голове прокручивал несколько вариантов разговора с Алёной, и ни один из них ему не нравился. Он подумывал о том, чтобы не выходить к ней, когда она приедет, придумав несуществующую операцию — в конце концов, проверить у нее все равно не получится. Но где-то в глубине души ему было чертовски интересно, зачем она ищет с ним встречи в час ночи.

Они все вместе вышли на улицу. Друзья попрощались и завернули за угол, направляясь к забору. Платонов медленно пошел в сторону приемного отделения по извилистой дорожке, срезающей большой угол центральной аллеи, под гудящими проводами. Этот ровный тихий звук был единственным, что нарушало тишину — складывалось ощущение, что район полностью вымер, ни голосов, ни сигналов машин, ни музыки. Недалеко от госпиталя было озеро, и все эти звуки летом обычно присутствовали до самого рассвета — кто-то кричал, прыгая в холодную воду, кто-то врубал на всю катушку долбящую попсу, кто-то пускал шипящие и свистящие фейерверки. Виктор давно привык к такому соседству и практически не замечал его, но сегодняшняя тишина производила впечатление гробовой.

Он сошел с тропинки на центральную аллею, присел на одну из скамеек, закрыл глаза…

Госпиталь был его домом. Он знал здесь каждое дерево, каждую тропинку, каждую ямку на аллеях. Знал скрип каждой двери и запах каждого отделения. Здесь была его первая практика, первая капельница, первый разрез. Первый выговор… Когда-то был и свой первый Никитин. Пенсионер, лет семидесяти. На даче укололся ногой о колючую проволоку. Умер через три дня от молниеносного анаэробного сепсиса, ампутированная нога не помогла. Платонов спустя несколько лет понял, что его первый начальник подполковник Карнаухов специально дал ему, молодому врачу, заниматься этим пациентом. Слишком уж все было ясно по прогнозу. Платонов оперировал его, пытался лечить под негласным присмотром Карнаухова — но в таком возрасте из подобных состояний выходят нечасто. В итоге удалось попрактиковаться в лампасных разрезах, ампутации бедра и в написании посмертных эпикризов.

Потом были еще, и еще, и еще… Молодые, старые. Не так чтобы каждый день, нет. Несколько человек в год. Он привык, дергался и переживал гораздо меньше. К тому времени сильно сократили армию, а за ней и госпиталь. Пациентов становилось все меньше. Умирали в основном пенсионеры в кардиологии, но попадались к ним в компанию и кандидаты на премию Дарвина — одни взрывали ворованные боеприпасы, другие курили в промасленных робах, третьи просто по глупости или по злому умыслу умудрялись делать с собой такое…

Следом была Академия. Два года учебы и работы под руководством лучших умов российской медицины. Он помнил их всех по именам. Кто как шутил, где любил стоять за операционным столом, кто какими узлами шил. Он стоял в операционных, ходил в патруле, докладывал после дежурств лично начальнику факультета. На два года Академия почти заменила ему дом. Почти, но не насовсем. И он предпочел вернуться.

Перед глазами Платонова мелькали какие-то лица из прошлого, из его длинного послужного хирургического списка. Страницы из учебников, дневники из историй болезни — как фотографии из дембельского альбома. Он видел, как дерматом снимает тонкий слой кожи для пересадки; как ложатся зажимы на артерии; как ловко пальцы заплетают концы лигатур в узлы…

«Я на месте», — прочитал он сообщение, которое вывело его из транса. Он вздохнул и ощутил, что желание встретиться и поговорить с Алёной тает буквально на глазах.

— Самолеты задним ходом не летают, — сказал Платонов и заставил себя встать. — Иди. Уж она точно тебя в своем джипе не сожжет.

14

На проходной было, естественно, закрыто. Пришлось разбудить вахтершу — она встала, недовольная, выглянула из своей каморки, прищурилась, пытаясь разглядеть через стекло пластиковой двери, кто ее поднял. Виктор развел руками в извинительном жесте.

За забором был слышен тихий шум двигателя. Ключ в двери повернулся, вахтерша укоризненно покачала головой.

— Я минут на двадцать, в машине буду у двери, не закрывайте, — попытался оправдаться Платонов.

— Да понятно, — она уходила обратно к себе, особо не заботясь о причинах столь поздней встречи у ворот. — Обратно пойдешь — шпингалет вставишь на место.

Шпингалетом называли огромную металлическую изогнутую палку, что вставляли изнутри в петли на наружной двери — выломать такой «шпингалет» можно было только танком. А уж то, что к нему обращались здесь на «ты», его давно не раздражало — как говорится, если хочешь, чтобы за тобой выносили бутылки, дружи с санитарками. Вот он и дружил.

Джип стоял через дорогу от ворот прямо под большим фонарем, но предусмотрительно запаской к проходной. Виктор подошел, открыл дверь, заглянул внутрь.

Алёна сидела за рулем полубоком, повернувшись к нему лицом и опираясь спиной на дверь. В руках у нее была открытая бутылка вина, между креслами в держателе стоял большой пластиковый стакан с темно-красной жидкостью.

Платонов покачал головой и молча указал на стакан.

— Не переживай, — ухмыльнулась она. — Ехала я трезвая.

Алёна открыла бардачок, достала из него штопор с пробкой.

— Только что открыла. Не могла терпеть. Да залезай, что ты там стоишь. Комары сейчас налетят.

Он сел, закрыл дверь и машинально принял такую же позу, что и Алёна. Она это заметила, улыбнулась уголком рта, кивнула.

— Не бойся. Солдат ребенка не обидит.

— Замечательно, — ответил он. — По какому поводу праздник? И ты в курсе, что тебе еще домой ехать? Я бы не советовал налегать…

— Это не праздник, Витя, — пожала плечами Алёна. Она явно была еще ни грамма не пьяна, но вела себя так, как будто выпила бутылку целиком. — Правда, горем это тоже не назовешь…

— Да что случилось-то? — немного раздраженно спросил Платонов.

— А что ты нервничаешь? — вопросом на вопрос ответила Алёна. — Ты сейчас ради меня кого-то там бросил? — и она кивнула в сторону проходной.

Виктор понял, что она имела в виду под словом «там» — и она поняла, что он понял.

— Нет, — ответил он. Это в какой-то степени говорило, что вероятность такого варианта все-таки была, потому он добавил:

— Были парни сегодня, Андрей с Сергеем. Ушли.

— Ушли… — она сделала несколько больших глотков, совершенно не производя впечатления гурмана, пьющего дорогое французское вино. — Сергей — это Морозов, что ли?

Платонов кивнул.

— Знаю я его. Давно. Не очень близко, правда, но знаю. И жену его знаю, — она кивнула сама себе.

— Мы сейчас будем семью Морозова обсуждать?

— Нет, — как-то дурашливо ответила Алёна и засмеялась. Было видно, что она быстро пьянеет. — Ты не подумай чего, я просто сегодня не ужинала и к вину ничего не купила… Почти. Там на заднем сиденье виноград должен быть, достань.

Когда он протянул руку назад и нащупал пакет, Алёна положила ему ладонь на колено. Виктор замер на полпути с виноградом в руке.

— Очень не вовремя, — отрицательно покачал он головой, дождался, когда она уберет руку, и протянул ей виноград. — Ешь. А то придется машину тут оставить, а тебя на «санитарке» домой везти.

— Заботливый, — дурашливая и одновременно милая улыбка. — Волнуется. Домой меня отвезет.

Она допила стакан, облизнула губы. И вдруг в голос засмеялась.

— Сколько… Это… Будет продолжаться? — сквозь смех спросила Алёна. — Платонов! Ну сделай же что-нибудь! Ну хоть что-то!

Он непонимающе смотрел на нее, нахмурив брови — ему казалось, что она смеется не над какой-то ситуацией, а конкретно над ним. Внезапно смех прекратился — так же резко, как и начался. Алёна налила еще полстакана, надергала с грозди несколько ягод.

— Ты не видишь, что ли? — она отхлебнула вина. — Ты слепой?

— Что я должен видеть? — пожал плечами Виктор, машинально нащупав ручку на двери.

— Я же люблю тебя, идиот! — крикнула она и кинула в него те ягоды, что были у нее в руке. — Люблю! Господи, я все делала, чтобы этого не случилось. Честно — я старалась. Я держала тебя на расстоянии, но ты каждый раз преодолевал это расстояние, даже не зная о том, что оно было.

Платонов посмотрел на халат — не остались ли на нем следы от ягод, потом снова на Алёну.

— Я понимала, что ты сам никогда мне этого не скажешь. Даже если будешь чувствовать то же самое. Потому что это разрушит твою картину мира. Потому что после таких слов надо будет что-то делать.

Она трясущейся рукой поставила стакан в подставку между креслами и неподвижно уставилась куда-то в пол.

— Я отталкивала тебя, как могла, — услышал Платонов тихий сдавленный голос. — Но ты всегда делал что-то такое, отчего я оказывалась еще ближе, чем была. И я не понимаю, как ты это делаешь. Честно. И с какого-то момента и не хочу понимать. Это просто капитуляция, Витя. Безоговорочная.

Она снова взяла стакан, сделала глоток, посмотрела в глаза Платонову и криво улыбнулась сквозь слезы:

— Вот такие мы бабы дуры. Ты там только виноград не раздави. И прости, что кинула — помутнение какое-то.

За спинами промчался полуночный мотоциклист. Алёна вздрогнула и словно вышла из какого-то транса.

— Видишь, как получилось? Ты так ничего и не сказал. Поэтому ты по-прежнему свободен в своих поступках. А я… Может, я проснусь завтра и решу, что ничего не было.

Платонов кивнул.

— Думаешь, так лучше? — спросила Алёна. — Не отвечай.

Она ткнула пальцем в кнопку на панели. Тихо заиграло радио. Пара диджеев проводила конкурс для тех, кто не спит. Призом в конкурсе были два билета на концерт «Бутырки».

— Господи, где мы живем, — обхватила она голову. — Кому могут понадобиться два билета на тюремный шансон посреди ночи?

Хотелось пожать плечами в ответ на вопрос, но Виктор сдержался. Ему казалось, что, если он останется неподвижным и безучастным, разговор утихнет сам собой. Алёна тоже окончательно замолчала и безэмоционально отправляла в рот одну виноградину за другой.

— Ты можешь идти, если тебе надо, — внезапно сказала она. — Собственно, миссия окончена. Если бы я не призналась тебе сегодня, меня бы просто разорвало нахрен. У меня голова пополам раскалывалась — и как-то сейчас легче стало. Не знаю, правда, надолго ли.

Внезапно в кармане халата завибрировал телефон — коротко и требовательно. Два легких толчка в ногу — уведомление от WhatsApp. Виктор хотел оставить это незамеченным, но в полной тишине такой звук был слышен очень хорошо. И тот факт, что Платонов пытался сделать вид, будто ничего не произошло, не укрылся от Алёны. Она посмотрела на него с лёгким удивлением и, как показалось Виктору, с некоторым разочарованием.

— Явно не по работе, — констатировала Алёна. — И не жена — ты бы уже читал. Значит… Собственно, мы оба знаем, что это значит. Разобрался бы ты с бабами своими. А то тебе одна в любви объясняется, другая сообщения шлет, третья дома спит, четвертая… Ведь есть четвертая?

Платонов едва не кивнул, но сдержался и никак не отреагировал на ее слова. Ситуация была неприятная, но вполне предсказуемая — как для него, так и для Алёны. Оставалось решить — уйти или попытаться что-то объяснить. Он выбрал первый вариант.

Открыл дверь, вышел, обернулся. Алёна смотрела на него так, будто видела в последний раз.

— Будь, пожалуйста, аккуратней, — Платонов указал на бутылку вина. — Из дома напиши. Или хотя бы со стоянки.

— Да пошел ты, — она отвернулась в другую сторону. — Дверь закрой.

Он выполнил просьбу и направился к проходной, едва не достав на ходу телефон из кармана. Но это было бы чересчур, потому что Виктор чувствовал взгляд на своей спине. Только когда дверь закрылась, и он вставил «шпингалет» в петли — лишь тогда он достал телефон и прочитал сообщение.

«Ку-ку».

От Инны.

— Охренеть, — легонько стукнул кулаком в стену Платонов. Потом услышал, как взревел двигатель за дверями, и по звуку понял, что машина умчалась в сторону озера. — Из-за какого-то «ку-ку» сейчас оба чуть с ума не сошли. Надеюсь, если она напьется, то вырубится прямо в машине…

Он отправил Инне в ответном сообщении просто знак вопроса. Сетевая культура позволяла нынче близким людям общаться такими жестами.

«Соседи сверху затопили салон. Разгребала последствия, наводила порядок».

«Обошлось малой кровью?» — спросил Виктор, примерно представляя себя эту картину.

«Да. Сунули мне десятку. Не уверена, что хватит, но считать убыток буду завтра. Хочется вина и на твой диван. Ты занят?»

«Нет».

«Двадцать минут. Вино привезу».

Платонов свернул чат и вышел из проходной на улицу. Что ж, это был неплохой вариант для сегодняшней ночи…

Сверкнули огни «Скорой». Короткий отвратительный гудок. Грохот ворот, отползающих в сторону. Платонов разочарованно опустил руки — неужели все так прозаически сегодня закончится? У Инны, конечно, был ключ от кабинета…

Дверь «Скорой» открылась, выпрыгнул фельдшер с лентой ЭКГ в руках. Увидел Платонова, узнал его, отрицательно покачал головой:

— Затянувшийся приступ астмы. Сегодня кто терапевт?

Платонов на секунду задумался, кого он утром видел на смене.

— Прохорова.

— Баба Валя? — покачал головой фельдшер. — Чувствую, весело будет.

Валентина Петровна, или «баба Валя», как звали ее за глаза (впрочем, она прекрасно об этом знала), по негласной статистике имела максимальный процент отказов в госпитализации. Она заворачивала всех домой или в лазареты легким росчерком чернильной ручки — и то ли везло ей феноменально, то ли рука за ней стояла «волосатая», но все залёты Прохоровой заканчивались для нее благополучно.

Как будет на этот раз, Виктору не особо хотелось знать. Он проводил взглядом пенсионера, которого под руки вывела из «Скорой» молодая женщина. Следом в приемное вошел старший смены. Водитель остался курить на крыльце.

— Пойду и я, — кивнул сам себе Платонов и пошел в отделение. Под ногами у него несколько лягушек пытались перебраться через асфальтовую пустошь с клумбы на клумбу, он едва не раздавил парочку. В это время года надо было по ночам смотреть под ноги — квакающее племя устраивало настоящее паломничество в какую-то свою лягушачью Мекку. Их боялись даже госпитальные собаки, живущие возле столовой — облаивали, но приближаться не стремились. А лягушкам было все равно — они вели себя так, словно вокруг и нет никого. Шлеп… Шлеп… Шлеп…

Дверь в отделение была открыта. Он поднялся по лестнице и увидел у дверей солдата в госпитальной «синьке», что стоял в углу, привалившись спиной к пожарному гидранту и не обращая внимания на лавочку.

— Ты откуда тут взялся? — удивился Виктор.

— Мне поговорить надо с вами, — ответил солдат, не прояснив ситуацию. — Сестра разрешила подождать здесь.

— С сестрой будет отдельный разговор, — доставая ключи, пробурчал Платонов. — Заходи, — он открыл дверь, но вдруг вспомнил, что там на столе стоят бутылка и стаканы и остановил полуночного гостя. — Хотя нет, подожди минуту. Я позову.

Он вошел, быстро убрал «Джека» за диван, где его не будет видно, все остальное спрятал в шкаф, смахнул со столика крошки, огляделся.

— Теперь точно заходи, — громко позвал он. Солдат вошел в коридор и нерешительно остановился в дверном проеме ординаторской.

— На кушетку, — указал Виктор. — В ногах правда нет. И напомни, как тебя зовут.

— Рядовой Гусев, товарищ подполковник.

— Имя у рядового Гусева есть?

— Тимофей, — ответил тот, присаживаясь на самый край кушетки. Платонов встал у открытого окна и жестом показал солдату, что тот может излагать свою проблему.

— Я знаю, почему Ждун… почему Жданов оказался в реанимации. Но я скажу вам, если вы меня еще подержите в отделении месяц, — не моргая, выпалил Гусев. — Можно в рабочую команду. Хоть куда. Лишь бы месяц. Если можно больше — то больше. Мама деньги вам переведет, сколько скажете, вы только номер телефона дайте.

И он замолчал, сам испугавшись всего того, что наговорил. Платонов приподнял брови от услышанного, но особо не удивился той части, в которой Гусев просил остаться в госпитале — это он слышал постоянно. А вот насчет Жданова… Это было интересно и, пожалуй, стоило того, чтобы дать Тимофею обещание.

— Три недели, — кивнул он Гусеву. — Максимум. Но только если информация действительно ценная.

— Сколько вам надо денег?

— Нисколько, — ответил Платонов. — Я с солдатами в товарно-денежные отношения не вступаю. Рассказывай, а там посмотрим.

Гусев опустил глаза в пол; складывалось впечатление, что он сейчас даст задний ход и не будет ничего говорить.

— Помните, две недели назад кража была в операционной?

Платонов кивнул. Он не ожидал развития ситуации в эту сторону. Если Жданов как-то связан…

— Я знаю, кто это сделал. И Ждун знает. Только он знал с самого начала, а я недавно.

Платонов посмотрел на повязку на левой стопе у Гусева, вспомнил — это тот, что якобы чайник себе на ногу в каптерке опрокинул. Неплохие такие ожоги получил. И без свидетелей.

— Подробности будут? — спросил он у солдата.

— Вы же меня не выдадите?

— Если ты сейчас правду расскажешь, и мы воров поймаем — то со следователями тебе придется подружиться, — Платонов от подоконника перешел на диван, сел, закинул ногу на ногу. Дежурство переставало быть скучным окончательно. — Они, скорее всего, переведут тебя в другую часть. Если надо — подержат у себя… Не переживай, в нормальных человеческих условиях. Было такое, и не раз, когда свидетелей прятали. Только ты ж еще толком ничего не сказал — так что я не могу оценить все масштабы.

Гусев вздохнул и продолжил:

— В ту ночь, когда они операционную обнесли, Жданов их видел. Не скажу точно, где и как именно, это я с их слов знаю…

— Кто «они»? — уточнил Платонов.

— Сергачев, Павлов и Ахутин. И был еще кто-то, кто все у них принимал и прятал, потому что они сами не успели бы никак, — ответил Тимофей таким тоном, будто это было само собой, что именно они, и никто другой. — Просто Сергачева вчера забрали, у него проездные домой оформлены, а Павлов завтра уходит.

— И поэтому ты их бояться перестал?

Гусев кивнул.

— Ахутин, когда он один, чмо полное, — немного оживился он. — Он только рядом с Сергачевым ничего не боялся.

— И как ты узнал про них и про Жданова?

Гусев сел поудобнее, оперся спиной о стену и почувствовал себя гораздо спокойнее, когда произнес фамилии воров и оценил свои перспективы.

— Я часто в библиотеку ходил, а там же в клубе еще комната есть с тренажерами всякими, теннисным столом. Эти трое часто там бывали. И я случайно услышал, как они с кем-то договорились и что-то будут продавать. За забор, бабке одной. Я сразу не очень понял, но решил получше узнать. Смотрел днем, где и с кем они тусуются. И увидел, как они типа в магазин сходили, купили там чего-то по мелочи, потом по задней аллее прошли, где короб бетонный с трубами от котельной, присели на него. Двое закурили, а Сергачев оттуда, из короба, достал какой-то сверток белый, вроде простыни, и быстро в пакет спрятал. Я далеко был, в беседке, но видно было все как на ладони, только не понятно, тяжелый сверток или нет. Пакет его выдержал…

Платонов заинтересованно слушал.

— Потом они пошли за столярный цех, к забору. Я за ними, чуть поодаль. Сергачев позвонил, за забором лестницу приставили, тетка какая-то поднялась. Сверток ей бросили, она поймала, потрясла, заглянула, потом им что-то маленькое в ответ кинула. Я думаю, деньги. Они взяли и ушли.

— И как ты понял, что это вообще? И кто операционную ограбил? — спросил Платонов, хотя ему было понятно, что Гусев не ошибся.

— Я вечером напросился сводку в приемное отнести после того, как дверь в отделение закрыли, а обратно пошел мимо того места. Присел закурить, заглянул… Там две бутыли темных было со спиртом, часы настенные, несколько простыней и бикс с инструментами. Сверху все мешком грязным прикрыто. Если не знаешь, куда смотреть, то и не заметишь. Только спиртом пахнет — не сильно, но чувствуется. Поэтому, наверное, собаки и не растащили все.

— А Жданов тут при чем? — не понял Платонов. — Тем более, что все это ты видел тогда, когда Ждун в реанимации лежал — правильно я понимаю?

— Да, — кивнул Гусев. — Но я видел кое-что. Через три дня после кражи. Или через четыре… Да, через четыре. Видел, как Жданов какие-то штуки глотал в туалете. Шарики из фольги.

— Какие шарики? — не понял Платонов.

— Из фольги от шоколадки, — пояснил Гусев таким голосом, словно все вокруг эти шарики каждый день делают. — Штук десять таких шариков проглотил. В туалете после отбоя. Я тогда почему-то решил, что никому не скажу — думал, обойдется. А когда ему плохо стало и его всего в крови отсюда увезли — тогда точно решил, что промолчу…

Внизу грохнула дверь, Платонов услышал легкий стук каблуков.

— Сейчас сюда женщина зайдет — при ней можешь говорить все, что угодно, не бойся, — подготовил он Гусева. — Она человек от наших дел далекий, но может что-то дельное посоветовать. Считай ее моим первым помощником.

Тимофей недоверчиво кивнул, но смирился — он слишком далеко зашел в беседе с подполковником, чтобы на полпути сворачивать. Тем временем звук шагов был все ближе — и через мгновенье в ординаторскую вошла Инна.

Платонов встретил ее в дверях. Без макияжа она выглядела сразу на свои тридцать восемь — судя по всему, после борьбы с потопом на работе Инна не заезжала никуда, направившись сразу в госпиталь.

— Не смотри на меня, я ужасна, — подставила она щеку для поцелуя. — Вот, возьми вино — было у меня в холодильнике в салоне.

В этот момент она увидела Гусева. Тот встал, не зная, что сказать и как себя вести. Платонов, нахмурив брови, еле заметным жестом усадил его обратно.

— Познакомься, Инна. Это Тимофей, и он мне рассказывает изумительную детективную историю.

Инна прошла мимо, молча кивнула солдату и села как можно дальше от него на диван, скинув туфли и поджав под себя ноги. Платонов достал из тумбочки штопор, открыл вино и, наполнив стакан, протянул его даме.

— Продолжай, Гусев, — махнул рукой Платонов, когда Инна сделала первый глоток. Тот глухо откашлялся и с трудом отвел взгляд от женских ног.

— Я потом ходил проведать Жданова в хирургию… Когда его перевели из реанимации… Отнес ему пакет с вещами, мыльно-рыльные принадлежности…

— Речь о том парне, который кровью исходил на одном из моих дежурств, — тихо сказал Платонов Инне. — Ты должна помнить.

— …И я его спросил в палате, зачем он эти свои шарики ел.

«Шарики?» — шепнула Инна, но Платонов поднял вверх указательный палец, прося не прерывать солдата.

— Он тогда молчал сначала, потом вроде сказал, что хотел от армии откосить… Я ему говорю — нашел я то, что Сергачев из операционной спер. А он сразу к стене отвернулся. Спрашиваю: «Ты помогал, что ли?» А он зашипел на меня, как змея: «Ты чо, дебил? Я в своем доме не ворую!» Короче, он их просто застукал. Случайно. Они из оперблока выбегали, а он из гальюна вышел. И Сергачев ему потом угрожал. Вот Ждун и решил — спрятаться от них.

— Так это он сам сделал? — удивленно спросила Инна.

— Ну я же расск… — начал было Платонов, но вовремя прикусил язык, потому что вспомнил, что о членовредительстве он рассказывал не Инне, а Светлане. И ему еще тогда показалось, что за дверью кто-то стоит…

«Нет, не придумывай! — отмел эту версию Платонов. — Нечего себя тут виноватым делать. Лучше за языком следи».

— Так, — решил подытожить Платонов. — Что мы имеем. Три урода обокрали операционную две недели назад. Жданов это видел и через четыре дня съел какие-то шарики из фольги с неизвестным порошком. А когда Сергачев сверток свой продал?

— Дня через три после того, как Жданова забрали в реанимацию, — уточнил Гусев.

— Ты хочешь сказать, что там, где ты все это нашел, еще что-то осталось? Они же не могли успеть все продать или с собой забрать. Сергачев вчера ушел, и я видел, что он только в камуфляже был и с пакетиком.

— Нет там ничего, — отрицательно покачал головой Гусев. Он полностью освоился с ролью рассказчика криминальной истории и хотел произвести максимальное впечатление на слушателей — особенно на Инну, это было очень заметно, потому что фокус его внимания полностью переместился на нее. Он даже на вопросы доктора отвечал ей, что несколько раздражало Платонова.

— Все-таки успели? — непонимающе спросил Виктор. Он помнил примерную опись пропавшего имущества, которую они сверяли с начальником отделения, операционной сестрой и следователем.

Гусев усмехнулся и выдержал паузу. Со стороны он напоминал Эркюля Пуаро, поясняющего картину преступления тем, кто так и не сумел ее разгадать.

— Не успели. Я позавчера все перепрятал.

У Платонова сами собой приподнялись брови от удивления.

— Сестра нас курить вывела перед отбоем. Постояла в дверях минуты три и зашла в отделение — ветер был сильный, дождик пытался моросить. Я подождал, пока все накурятся, за угол зашел и быстро туда, к этому месту, пробежал. Аллея пустая была. Я мешок взял, которым все закрыто, сложил в него две бутыли со спиртом, бикс, простыни и часы. Что-то там еще осталось по мелочи, я торопился очень. Да и в биксе инструменты гремели, я думал, меня на весь госпиталь слышно.

— И куда ж ты все дел? — слегка наклонив голову, спросил Платонов. Он видел, что и Инна была крайне заинтересована этим рассказом. — У тебя ж времени не было по территории бегать.

Гусев встал.

— Пойдемте, покажу.

Платонов встал, как зомби. Он был готов к чему угодно.

— Ты пойдешь? — спросил он у Инны.

— Конечно, черт побери, — она пожала плечами. — Каждый день такие детективы не рассказывают.

Они спустились на первый этаж. Тимофей снял с петли открытый замок, чисто символически запиравший подсобку под лестницей. Покосившаяся старая дверь отошла в сторону, открыв несколько лопат, грабли, носилки.

— Вон там, — Гусев махнул в глубину темной комнатки и щелкнул выключателем, чтоб было видно, куда он показывает.

В тени, за несколькими ведрами и какими-то кусками криво отпиленной фанеры стоял себе спокойно грязный старый мешок из-под картошки с парой заплат. И никому до него не было дела уже третьи сутки.

Виктор хлопнул себя по лбу, покачал головой и вышел на улицу. Инна смотрела на Гусева, как на фокусника.

— Твою мать, — услышали они с улицы голос Платонова. — Гусев, ты знаешь, кто такой Бен Ганн?

Тимофей вышел на крыльцо под фонарь, слегка прищурился, пожал плечами. Инна, стоя у него за спиной, усмехнулась.

— Да тут у нас просто остров, сука, сокровищ! — выругался Виктор. — Одни воруют, другие травятся, третьи подвиги совершают.

Гусев, не поняв сарказма в этом возмущении, искренне улыбнулся.

— Товарищ подполковник, вы обещали три недели…

— Хрен с тобой, месяц, — отмахнулся Платонов. — Завтра следователю все расскажешь. Надеюсь, ты, как Жданов, никакие шарики жрать сегодня не станешь?

— Вот они, — неожиданно протянул Гусев что-то блестящее на ладони доктору. — Он три штуки не доел, я забрал. Может, вы узнаете, что в них — так сможете Жданову помочь, а то он в хирургии до сих пор в интенсивке лежит.

Это было последней каплей в шоу, которое устроил Тимофей. Платонов, как загипнотизированный, протянул руку, взял эти шарики, посмотрел на Инну. Похоже, все было написано у него на лице, потому что она едва не засмеялась.

— Знаешь, Витя, я практически забыла, как воду собирала с пола почти два часа, — сказала она из-за спины Гусева. — Это просто «Склифосовский» и «Тайны следствия» в одном флаконе. Готовый сценарий.

— Значит, так, — сказал, придя в себя, Виктор. — Сейчас идешь в палату. Если будут спрашивать, что ты у меня столько времени делал, скажешь, просил консультацию психолога части — мол, испытываешь трудности с адаптацией в армии, плохо спишь, сердце часто колотится, домой хочется, грусть-тоска и все такое. И я тебе эту консультацию завтра как бы организую. Ну, не консультацию, конечно, а дачу показаний, но зато повод будет в другое отделение уйти. Все понял?

Гусев кивнул.

— Кругом, шагом марш.

Тимофей развернулся и чуть не столкнулся с Инной. Она отступила в сторону, парень пробежал мимо нее и умчался по лестнице наверх. Платонов раскрыл ладонь и посмотрел на шарики, подцепил один из них ногтем. Послышался какой-то неприятный запах.

— Представляю, что будет, если их полностью развернуть… — сказала Инна, до которой едкий аромат долетел через пару секунд.

— А что будет, если этот порошок высыпать в кишку… — вздохнул Виктор. — Мы, конечно, понимали, что ожог химический — но это просто какая-то ядерная штука! Судя по запаху, тут есть аммиак… Знаешь, патологоанатом через день после операции позвонил и говорит: «Первый раз такое вижу, слизистая на препарате сползла, как чулок. Только изнутри».

— Вы оперировали этого самого Ждуна? — уточнила Инна. Платонов вдруг подумал, что ему надо записывать в какой-то блокнот, кому и что он рассказывает о своей жизни и работе, иначе это все плохо кончится. «Стареешь, дружок, память не та», — отметил он про себя.

— Да, — ответил Платонов и в общих чертах рассказал суть того, что они сделали. — Он сейчас лежит в хирургии, в интенсивке. Ждет восстановительной операции.

— А в интенсивке зачем? С ним еще не все хорошо?

Платонов усмехнулся.

— Это армия, дорогая моя. Когда в одной палате вместе лежат солдаты после аппендицитов и паренек с мешочком дерьма на животе — ему сложно будет не стать объектом насмешек. Решили, пусть лучше будет, как в «Начальнике Чукотки» — «товарищ отселённый». А сейчас так и вообще чудесно — следователь к нему может прийти, и никто криво не посмотрит.

Наверху грохнула дверь, послышались быстрые шаги. Варвара Михайловна, медсестра уже пожилая и с некоторым количеством лишнего веса, выскочила на крыльцо, словно юная студентка.

— Там… в хирургии… — на этих словах ее краткая молодость закончилась, уступив место одышке. Она остановилась, оперлась руками в колени, но все-таки закончила:

— Звонят… Там Ждун… Что-то… И сестра кого-то поймала. Я больше не поняла.

В этот момент она заметила Инну, что отошла в сторону от дверного проема, когда услышала топот на лестнице.

— Здрасьте, — кивнула Варвара Михайловна на свистящем выдохе. Инна постаралась вежливо улыбнуться, но у нее не вышло. — Идите, Виктор Сергеевич. Не нравится мне все это.

Варвара Михайловна была из тех медсестер, что переживали за каждого солдатика, подкармливали их чем-нибудь домашним, давали позвонить и делали еще много всяких ненужных добрых мелочей, после чего из их сумок и карманов пропадали кошельки и телефоны. Но учить уму-разуму было поздно и непродуктивно.

Платонов подошел к Инне и тихо сказал:

— Иди пока наверх, боевая подруга. Я разберусь и позвоню.

Не стесняясь медсестры, он легонько поцеловал ее в щеку, сам удивился этому поступку и побежал в сторону хирургии — благо, она было в пятидесяти метрах по тропинке. Медсестра, не стесняясь, оглядела Инну с головы до ног, сухо откашлялась, посмотрела ей в спину, после чего посчитала у себя пульс и поморщилась. Зайдя в дверь, она хотела накинуть замок изнутри, но вспомнила, что доктор может вернуться в любую минуту — и просто притворила металлическую створку.

Через пару секунд после того, как Платонов забежал на крыльцо хирургии, а Варвара Михайловна прикрыла дверь в свое отделение — раздался далекий звук открывания ворот на контрольно-техническом пункте, а еще спустя несколько мгновений на кочках задней аллеи заплясали огни фар, выводя на облаках линии ЭКГ.

Но никто этого уже не видел.

15

Фамилия у Марины была какая-то фантастическая. Платонов помнил, что при звонке всегда таял на словах «Первая хирургия, медсестра Кошечкина слушает». Голос был вкрадчивый, почти детский — и он всегда забывал, что хотел спросить, путался в словах и нес какую-то чепуху. Но сейчас он впервые увидел ее злой и напуганной одновременно.

Она встретила его в самом начале коридора — горящие глаза и красные щеки, растрепанные волосы. Спустя секунду Платонов заметил у нее оторванный карман на халате — он болтался, держась всего одной стороной, нитки рваной бахромой отчерчивали его границы.

— Я позвонила в реанимацию! — подбегая к хирургу, выпалила Марина. — Там Жданов в интенсивке… Его побили и что-то еще с ним сделали, он без сознания.

Платонов слегка приобнял Кошечкину и направил ее впереди себя в палату интенсивной терапии. В другом конце коридора, у пищеблока, он заметил какое-то шевеление в полутьме.

— Мы с мальчишками поймали этого урода, — махнула Марина рукой в ту сторону. — К батарее привязали поясами от халата. А он мне карман чуть не оторвал…

«Так, сначала Ждун, — быстро решил Платонов. — Остальное на потом».

В палате горел свет, на кровати напротив пациента сидела ночная санитарка из операционной и, словно загипнотизированная, смотрела на быстро падающие в фильтре капли. Сам Жданов был каким-то бледно-серым, с совершенно мутным, уплывающим взглядом, он забавно надувал щеки и шумно выдыхал воздух, словно пытаясь задуть какую-то невидимую свечу. Платонов машинально взял его запястье, ощутил очень частый и слабый пульс и отметил про себя, что и рука Жданова, и подушка вокруг головы — все мокрое. Потом заметил на столе рядом инсулиновый шприц, посмотрел на Марину. Та пожала плечами.

— Глюкометр, быстро! — крикнул он Кошечкиной. — И сорокапроцентную глюкозу захвати!

Марина выскочила в коридор.

— Там еще что-то на животе, — внезапно сказала молчавшая до этого санитарка. — Я полы мыла в коридоре и через стеклянную дверь увидела. Его по животу били.

В кармане зажужжал телефон. У него было несколько секунд в ожидании Марины, он посмотрел на экран — звонила Инна. Кошечкина вбежала в палату, вставляя на ходу тестовую полоску в приборчик. Виктор, стараясь не мешать ей, откинул одеяло к стене.

Вокруг колостомы по повязке расплывалось небольшое кровавое пятно, мешок был разорван, живот и одеяло были в крайне неприглядном виде. Кошечкина кинула на Платонова быстрый взгляд, взяла специальной ручкой кровь и капнула на полоску.

За пять секунд ожидания результата в голове Виктора вихрем пронеслись мысли о внутреннем кровотечении, о повреждении кишечника, возможном перитоните.

— Один и один! — громко сказала Марина.

— Давай глюкозу! — скомандовал Платонов. Кошечкина набрала шприц, перекрыла капельницу, ввела в резинку, вернула колесико на место. Пузырьки вновь взвились во флаконе.

— Что затеяли тут среди ночи? — в дверях стоял Кирилл, реаниматолог, с какой-то новенькой анестезисткой. Не дожидаясь ответа, они вошли, сестра поставила большую корзинку с дыхательным аппаратом и прочими принадлежностями на стол. Кирилл посмотрел на санитарку, та встала, и тогда он аккуратно положил чемоданчик с лекарствами на пустую кровать.

Анестезистка быстро измерила пульс и давление. Жданов внезапно перестал надувать щеки и задышал нормально.

— Тут пока ничего не понятно, кроме того, что он был в жуткой гипогликемии, — прокомментировал Платонов. — И еще какая-то драка была в палате… Ему вкололи инсулин и несколько раз ударили по животу. Повтори анализ, — потребовал он от Марины.

— Весело, — кивнул Кирилл. — А мы пока шли по аллее, нас чуть машина не снесла. Представляешь, Виктор, ночь, госпиталь, а трафик как днем на центральной улице… Ну это ладно, подробности, как водится, потом, а какие планы сейчас?

— Три и восемь, — сказала Марина.

— Вывести из гипогликемии — сделано, — кивнул Платонов. — Зови быстро сюда этого мудака.

Кошечкина сразу поняла, о ком речь. Она выглянула в коридор, махнула рукой. Спустя минуту двое солдат в одних черных госпитальных трусах ввели в палату третьего, одетого, с заломленной за спину рукой. По его лицу с наплывающим на скулу отеку было видно, что сдался он далеко не сразу — парни, державшие его сейчас, тоже были украшены свежими ссадинами.

— Фамилия, — коротко сказал Виктор.

— Плотников, — сквозь зубы сказал задержанный, выдержав небольшую паузу.

— Коротко расскажи, что ты сделал. Причины потом.

Солдат посмотрел на Жданова, на повязки на животе, на дерьмо, размазанное по одеялу, потом перевел взгляд на стол, где лежал шприц и опустил голову вниз и куда-то вбок, слово не веря тому, что здесь происходит.

— Ничего я не делал. Мы просто разговаривали.

— И Жданов сам себя несколько раз по животу ударил? — подошел поближе Платонов. — Куда бил, показывай.

В этот момент один из парней слегка согнул Плотникову кисть и, похоже, сделал это удачно, потому что тот взвыл и попытался упасть на колени, но его удержали.

— Показывай, — одобрительно кивнул Виктор. — Куда, сколько раз.

— В живо-о-от… — заныл Плотников. — Раза четыре, наверное. Может, пять. Я не видел, куда, он же под одеялом лежал… Отпусти, сука, больно!

— Похоже, надо ревизию делать? — спросил Кирилл. — Или для начала УЗИ? Посмотреть на селезенку.

Платонов медленно покачал головой из стороны в сторону. Ему не очень нравилось то, что явления гипогликемии прошли, а уровень сознания никак не хотел восстанавливаться до нормы. Жданов шевелил губами и последние пару минут пытался согнуть ноги и повернуться набок.

— Видишь? — показал Платонов Кириллу. — Мог бы сесть — сел бы. Симптом Ваньки-встаньки, как при разрыве селезенки. Какое тут УЗИ. Лапароцентез, «шарящий катетер». Не забывай, что у него еще швы с лапаротомной раны не сняты, зайти в случае чего недолго будет. Но вот насколько колостома и все остальное помешает нам работать в селезеночном углу… Надо Шаронова сюда, срочно.

Он вытащил телефон из кармана, отметил про себя два пропущенных от Инны, набрал Василия Петровича, быстро сообщил о ситуации. Тот попросил прислать за ним машину и благословил на диагностику.

— Значит, так. Жданова на каталку и в операционную — бригада для наркоза уже здесь, — распорядился Платонов. — Заказать кровь — две Эр-массы, две плазмы, — Марина внимательно слушала. — Насчет машины для ведущего я сам распоряжусь. А этого… — он махнул рукой на Плотникова. — У вас же есть палата с решетками для тех, кто из дисбата?

Кошечкина кивнула и тут же достала из кармана большие ключи.

— Вот туда его и закрой. Как все закончим, будем разбираться.

— Мальчики, ведите в седьмую, — своим громким, но мягким голосом скомандовала Марина, протянув ключи солдатам. Плотников в очередной раз попытался вырваться, но, помня о едва не сломанной руке, сделал это больше для вида. Платонов вышел в коридор, пригнал каталку в палату.

— Давайте переложим сами.

— Кто бы сомневался, для чего в хирургии анестезиологи, — ухмыльнулся Кирилл. Вдвоем они сделали это легко — Платонов удивился тому, как скинул в весе Жданов по сравнению с тем, что было, пока он лежал у него в отделении.

В операционной, естественно, никто не спал — такие события в отделении не располагают к покою. Оксана, которой сказали о предстоящей операции, переоделась и готовила набор инструментов для лапароцентеза. Жданова вкатили внутрь, на ходу надев ему одноразовые бахилы и шапочку.

Звонок в приёмное запустил цепочку доставки ведущего хирурга в госпиталь. Санитарная машина быстро укатила в ночь. У Платонова было время на диагностику и принятие решения. Он вынул из именного пакета свою операционную форму, когда телефон завибрировал снова. Еще один входящий от Инны. Время ответить было. Он нажал на экран.

— Да, дорогая.

В ответ он услышал только чье-то дыхание. Потом что-то с громким стуком упало на пол.

— Алло? — переспросил Платонов. — Что там у тебя происходит?

Какой-то скрип, очень знакомый, потом непонятное шуршание и вздох. Следом он услышал гудки.

— Это же кресло, — вслух сказал Виктор. — Точно…

Кто-то в его ординаторской сидел в кресле начальника, звонил ему с телефона Инны, ничего не говорил и только молча вздыхал.

Кирилл заглянул за шторку:

— Даю вводный, потом интубирую. Ты мойся. Бледненький он какой-то, давление неважнецкое, сатурация падает. Там точно кровит где-то.

Платонов, не шевелясь, смотрел на телефон, пытаясь понять, что происходит. Потом дал Кириллу жестом понять, чтобы подождал секунду, и набрал номер Варвары Михайловны.

— Это Платонов. У меня там в кабинете все в порядке? Проверьте прямо сейчас, пока я не помылся.

Он услышал, как медсестра встала из-за своего стола, прошла к двери, лязгнула навесным внутренним замком, вышла на площадку:

— Дверь вот у вас открыта настежь, Виктор Сер… Это что ж такое?! Это ж Лариса ваша, господи, что натворила!

Платонов услышал чей-то сдавленный голос (слова было не разобрать), потом шум, какую-то возню, стуки — в этот момент он, не убирая телефона от уха, летел на улицу, не обращая внимания на возгласы недоумевающего Кирилла. Толстая металлическая дверь распахнулась перед ним, как лист бумаги, он споткнулся на ступеньках, но удержался на ногах и побежал по тропинке к своему корпусу.

В свете небольшого фонаря над крыльцом он увидел белый автомобиль с включенными фарами.

Их с Ларисой автомобиль.

Кто-то выскочил из дверей, быстро сел за руль. Машина сначала рванула по аллее, но потом, похоже, водитель увидел бегущего человека и свернул на газон. Спустя секунду Платонов понял, что они не разойдутся. Ему удалось подпрыгнуть над капотом, чтобы спасти ноги — удар пришел в лобовое стекло, он всем телом упал на него, ощутив, как оно мнется, и потом его отшвырнуло в сторону, на одиноко стоящий вяз, мимо которого пролегала тропинка. Ударился головой и еще пару секунд, лежа на траве, видел какие-то яркие вспышки перед глазами, затем услышал сухой металлический удар, чей-то крик.

Он пытался встать, опираясь на землю и дерево руками, но правая оказалась сломана, он упал снова. Кто-то подхватил его за плечи, Виктор застонал и увидел, как от отделения к нему бежит медсестра.

— Заливайте! — кричали за спиной. — В отделении возьмите огнетушитель!

Сумев повернуть голову в сторону, сквозь пелену перед глазами, практически выключаясь, он увидел машину, воткнувшуюся в дверь электрической подстанции. Капот ее взбух пузырем, в нем что-то дымилось. Потом на машину неожиданно стал падать снег

(снег летом)

— и сознание покинуло его…

16

О том, что случилось, он узнал на следующие сутки. Очнулся в «травме», в отдельной палате. Увидел руку в пластиковом гипсе. Начал с простого — вспомнил и произнес вслух свое имя и то место, где находится. Когда через несколько минут в палату заглянула медсестра, чтобы проверить капельницу, спросил у нее день и время. И только потом осознал, что не помнит, какие причины привели его сюда. Вот его вызывают в хирургию, вот вытаскивают Жданова из начинающейся гипогликемической комы, вот закатывают в операционную, чтобы разобраться с селезенкой. Потом — провал. Платонов пытался отматывать эту ночь назад, как пленку в магнитофоне — вспомнил, как разговаривал с Гусевым, как поцеловал Инну и отправил ее в ординаторскую. Дальше в прошлое вспоминать было еще проще — но совершенно бессмысленно.

Банальная ретроградная амнезия, которую столько раз наблюдал, случилась и с ним самим. Как будто из операционной шагнул в какую-то темную комнату, где ему сломали руку и выкинули на свет в палату травматологии.

Видимо, сестра доложила, что он пришел в себя — к нему заглянул начальник отделения, подполковник Ткаченко. Зашел молча, постоял в дверях, помолчал. Потом присел на кровать напротив. Платонов с трудом повернул голову, поудобнее устраивая ее на подушке.

— Ну здравствуй, Витька, — кивнул Ткаченко. Он называл его так с самого первого дня знакомства, хотя был старше всего на три года.

— И тебе не хворать, Петр Иваныч, — хриплым голосом ответил Платонов. — Мне бы попить.

Ткаченко встал, налил из графина за головой Платонова стакан, протянул в левую руку, не закованную в гипс, помог приподнять шею. Жадными глотками удалось смягчить пересохшее горло. Платонов немного пролил на подбородок, захотел вытереть и машинально ткнулся голубым пластиком в лицо.

— Что там? — он кивнул на руку.

— Многооскольчатый перелом обеих костей со смещением, — Петр Иванович поставил стакан на стол и вернулся на свое место. — Надо будет дня через три-четыре пересобрать, а то мне это все не нравится. Снимки потом покажу, я ж понимаю, тебе интересно.

— Мне другое интересно, — раздраженно ответил Платонов. — Как я тут оказался, можешь мне рассказать?

— Да я могу… — Ткаченко вздохнул. — Только командир просил… Ну как просил — приказал! — не общаться с тобой, потому что ему следователь запретил.

— Что за бред, — попытался возмутиться Платонов, но у него не очень получилось. — Лечить меня тебе не запретили? Я же могу узнать обстоятельства своей травмы.

Петр Иванович встал, выглянул в коридор, потом плотно закрыл дверь и сказал:

— Нехорошая история вышла. В целом.

— Давай, не тяни, — Платонов попытался сесть, но у него не получилось, слабость была какая-то запредельная. — Говори, как есть.

— Сбила тебя твоя жена. Вашей машиной, — начал Ткаченко. — Ночью посреди госпиталя. Прямо на газоне возле хирургии. Ты сначала на лобовое упал, а потом она на кочке подпрыгнула, и ты в сторону улетел, прямо об дерево, что у ведущего под окном растет. А дальше — аллею проскочила и врезалась с другой стороны в щитовую будку, от которой полгоспиталя запитано. Врезалась здорово, подушки сработали, под капотом то ли задымилось, то ли вспыхнуло что-то. Дверь в подстанцию она проломить не смогла, но очень сильно ее внутрь вогнула, там что-то вырубилось — и свет погас в нескольких отделениях. Из хирургии прибежали с огнетушителем, запенили капот и будку, вытащили твою Ларису. Лицо в крови, нос сломала о подушку. Тебе нашатыря сунули, ты вроде очнулся, говорил что-то, но Варвара твоя не поняла. Позвонили в приемное, дежурный терапевт прибежала…

Платонов ожидал, что после слов Петра Ивановича он вспомнит все и сразу — но чуда не происходило. Он просто воспринимал рассказ Ткаченко как обыкновенную историю, что случилась не с ним, а с кем-то посторонним.

— Жена твоя все это время на земле сидела возле машины. Кровотечение, говорят, несильное было. Сидит, из стороны в сторону качается, шепчет что-то, — Ткаченко старался говорить отстраненно, переживая за эмоциональное состояние Платонова. — Следователь всем общаться, конечно, запрещает, но я эту историю за день несколько раз услышал. Знаю, что Кошечкина ей стерильных салфеток с перекисью дала, но она только раз ими воспользовалась, а потом в траву уронила и сидела просто так.

На секунду перед глазами Платонова всплыла Лариса в окровавленном платье, сидящая на полу в углу ординаторской.

— Значит, Лариса… — прищурился он.

— Слушай, не мое это, конечно, дело, — пожал плечами Ткаченко, — но…

— Не надо, Иваныч, — остановил травматолога Платонов. — Не надо. Я сам все это допустил. Каждый день по чуть-чуть…

— Ну, сам так сам. Только ты лучше следователю как-то по-другому это все излагай, — посоветовал Ткаченко. — Поменьше на себя бери. Мой тебе совет.

Платонов нашел в себе силы и приподнялся на локтях.

— Говори. Я же понимаю, что все забыл напрочь, но ты-то знаешь.

Петр Иванович помолчал, собираясь с мыслями, потом коротко сказал:

— Жданов умер.

Силы оставили Платонова, и он упал обратно на подушку. Выглядело это так, словно его швырнули на постель слова Ткаченко. В общем-то, так оно и было.

— Почему?

— Странный вопрос, Витька. Ты ж его на столе оставил одного с внутренним кровотечением. На анестезиолога. Кульков домой уехал, его командир отпустил — все-таки парень без семьи полтора месяца. К тебе баба Валя прибежала из приемного, так она только тобой и занималась, куда уж ей в хирургию лезть. Говорят, Кирилл тянул его до последнего — даже когда свет вырубился и аппарат встал. Они там с операционной сестрой сумели запитать резервный аккумулятор, раздышали парня на несколько минут, кровь лили без совмещения. Но когда Шаронов приехал — уже было поздно. Сегодня вскрывали утром — там разрыв у ворот селезенки с палец размером. Лилось ручьем, в животе три литра. Козла этого, что твоего Жданова бил, в комендатуру забрали. Мутная история какая-то, если честно…

(…и был еще кто-то, кто все у них принимал и прятал, потому что они сами не успели бы никак…)

Платонов закрыл глаза. «Чемпион Саратовской области по Каунтер-Страйку» Леха Жданов умер, потому что хирурга, что мог бы ему помочь, хотела убить его собственная жена. Он вдруг явственно увидел приближающий к нему белый капот и яркие фары, почувствовал удар, заново пережил калейдоскоп падения. Воспоминания ринулись к нему в сознание широким потоком. Его окунуло в круговерть ярких цветных пятен, откуда-то выплыла решетка радиатора белого «Лексуса», Лариса в полушубке, он на асфальте, почему-то в шинели… Виктор понял, что она сбила его второй раз. Тогда это было началом их истории, сейчас — ее финалом.

— Инна! — вдруг услышал он последний звонок с ее номера и возглас Варвары Михайловны «Что ж ваша Лариса наделала!..» Наконец-то он понял, куда бежал в тот момент, оставив на столе умирающего солдата. Куда и к кому.

— Это та женщина, которую в твоем кабинете нашли? — спросил Ткаченко. — Она в реанимации у нас лежит. Живая, если ты об этом. Да и в реанимацию ее положили больше для перестраховки.

— Что произошло? — Платонов не заметил, как нашел в себе силы сесть и прислониться спиной к стене.

— Ну это только она может тебе рассказать, — пожал плечами Петр Иванович. — Она сама или Лариса. Но с Ларисой сложней — я так понимаю, ее в СИЗО забрали, когда полиция приехала. Мама твоя приходила, пока ты без сознания был, я ей рассказал, что знал, без особых подробностей… Дочь у нее сейчас, это она передать просила. Придет попозже. В смысле она придет попозже. Или они вместе придут…

— Это все хорошо, — перебил его, не выдержав длинной тирады, Платонов. — Что с Инной?

— Сотрясение и рвано-ушибленная рана височной области, — коротко ответил Ткаченко. Прищурив глаза, он что-то вспомнил и уточнил:

— Левой височной области.

— А в реанимацию зачем?

— Я так решил. Меня вызвали — и к тебе, и к ней. Она хоть и не наш контингент, но глупо было ей «Скорую» вызывать и на город перекидывать. Тем более, что командир до выяснений всех обстоятельств дал добро. Я посмотрел, мне ее уровень сознания не понравился, хотя «эхо» ничего не дало, никакого смещения. Решил от греха подальше положить. В общем, тут все хорошо, не переживай. Готовься лучше, к тебе и следователь придет, и командир, и еще какие-нибудь высокие чины в больших погонах — кашу ты заварил, Витька… Ох, не мое это дело, — Ткаченко махнул рукой, понимая, что один раз Платонов его сегодня останавливал. — Короче, твое дело лежать. Если хочешь, запрещу следователям сюда ломиться. У меня такие полномочия есть. Скажу, по состоянию здоровья.

В дверь постучали. Ткаченко приоткрыл ее, выглянул. В проеме был виден человек в форме.

— Вот и то, о чем мы говорили, — кивнул Петр Иванович. — Если хочешь, не пущу.

Платонов махнул здоровой рукой — пусть заходит. Ткаченко открыл дверь пошире, отошел в сторону и пропустил гостя, нахмурившись за его спиной.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Дознаватель военно-следственного комитета лейтенант Лиходеев Аркадий Викторович. Если вы по состоянию здоровья не можете отвечать на мои вопросы, то мне нужна официальная бумага от вашего начальства. Если же вы готовы побеседовать — буду только рад.

Платонов показал лейтенанту на место за столом. Лиходеев положил папку рядом с графином, отодвинул в сторону стакан, из которого пил Виктор, присел и вопросительно посмотрел на Ткаченко.

— Все, понял, удаляюсь, — ухмыльнулся Петр Иванович и вышел из палаты.

— Понимаю, что вам сложно общаться, — сказал лейтенант, когда дверь закрылась. — Я, в общем-то, не собираюсь мучить вас официальной частью, протоколированием — мы все это повторим, когда вы будете чувствовать себя лучше. Я сейчас не очень официально здесь, хотя распоряжение допросить вас у меня имеется. История выходит неприглядная, товарищ подполковник, если ее озвучить, так сказать, в сухом остатке. Военный врач с любовницей попадается на дежурстве своей жене, они оба получают от жены травмы, а в результате этого на столе умирает пациент, которому, возможно, еще жить да жить.

Платонов выслушал эту версию, усмехнулся.

— Вас не очень хорошо учили находить причинно-следственные связи? — спросил он у Лиходеева. — Смерть Жданова произошла потому, что ему нанесли несколько ударов кулаком в область селезенки, у него развилось несовместимое с жизнью кровотечение, от чего он и скончался. Вы, кстати, поговорили с Плотниковым?

— С солдатом, который сознался, что бил Жданова? Конечно, вот приехал из комендатуры только что.

— Он был тот самый четвертый, кто участвовал в ограблении нашей операционной?

— Да, — кивнул Лиходеев. — Стоял под окном, складывал все в мешок и прятал.

— За что он так… обошелся со Ждановым? — Платонов неожиданно почувствовал, что имеет полное право задавать вопросы наравне с Лиходеевым.

— Те трое, что воровали, сообщили ему о свидетеле, которого они запугали, как сумели, но не было никакой гарантии, что он не выдаст, — пояснил Лиходеев. — Затем Жданов попал в реанимацию, следом его перевели в другое отделение и, казалось бы, ничего страшного не произошло, но потом из схрона пропали все вещи. Плотников решил, что Жданов проговорился, посоветоваться ему было на тот момент не с кем, одного подельника забрали в часть, второй уезжал на следующий день, а третий, собственно говоря, ничего у них там не решал, совершенно безвольное создание. Его фактически заставили участвовать в ограблении, чтобы были лишние руки. Вот Плотников и решил отомстить самостоятельно.

Лиходеев открыл папку и достал лист бумаги.

«…Я взял из процедурки шприц с инсулином, пока медсестра не видела… пришел к Жданову в палату, поговорил с ним о всякой ерунде, а потом он стал засыпать, я подошел и быстро уколол инсулин в капельницу…» Грамотно пишет, сволочь… До призыва в армию поступил в медучилище, поэтому примерно понимал суть действия инсулина. Можно тут и умысел убийства притянуть… «Потом он вырубился, я ударил его кулаком в живот через одеяло четыре раза и хотел уйти, но меня увидела санитарка, позвала медсестру…» Дальше вы знаете, Виктор Сергеевич.

Он аккуратно убрал лист обратно в папку. Лиходеев вообще производил впечатление какого-то запрограммированного бюрократа — все его движения были точными, верными, каждое слово взвешено, каждый взгляд что-то значил. Из общей картины выбивалась только фраза «Грамотно пишет, сволочь…», в которой ему не удалось спрятать свое отношение к ситуации, и тот факт, что он вообще не смотрел в глаза Платонову.

— Командир предлагает вам следующее. Все, что он сейчас может для вас сделать, не нарушая закон со своей стороны — это представить вас на страховую выплату по факту травмы. После чего командир расторгнет с вами контракт, а вы не будете претендовать ни на что сверх положенного. Больше половины пенсии вы давно выслужили, на премии и выплаты не рассчитывайте.

Виктор слушал все это, как приговор, понимая, что его жизнь катится в пропасть с ужасающей скоростью.

— Никаких проблем в округе не возникнет, задним числом оформят вам пару выговоров в личном деле и заседание аттестационной комиссии. В протоколе заседания будет указано о нецелесообразности вашего дальнейшего пребывания на военной службе. Командир обещает, что выговоры будут не за нахождение на службы в состоянии алкогольного опьянения — весь госпиталь в курсе, что с этой стороны к вам претензий не было никогда. В ответ на ваше увольнение я даю вам слово, что вся случившаяся история не получит огласки большей, чем это стало возможным на текущий момент. Никаких мер уголовного и административного воздействия к вам применяться не будет.

Лиходеев закончил и посмотрел на собеседника.

— Как вам это предложение?

— Сколько еще я буду находиться в рядах Вооруженных сил? — таким же канцелярским языком спросил Платонов.

— Вы сами знаете, сколько времени занимает выплата страховки — месяц или полтора. Я спрашивал у ведущего хирурга, вам показана операция — вы сможете сделать ее, еще будучи офицером. Никакого увольнения по заболеванию вам не светит. Сегодня распишетесь в приказе — и вы свободный человек.

Платонов с кривой усмешкой поднял вверх правую руку в гипсе. Лиходеев посмотрел на это, кивнул, достал из папки еще какую-то бумагу и протянул перед собой.

Это был приказ об увольнении. С открытой датой.

— Административная часть уже сочиняет вам выговоры и протокол заседания комиссии. От вас подпись — в выговорах и в этом приказе, — сказал Лиходеев. — От командира — дата. Любая, какую он сочтет правильной. Вероятнее всего — день утверждения вашей страховки в Москве. И кстати, у меня все в порядке с пониманием причинно-следственных связей — но вы знаете, как армия избавляется от любых негативных упоминаний о ней. В любом контексте. И эта история не должна быть растиражирована. Ни в средствах массовой информации, ни как-то иначе. Сейчас, в самый первый день, всё еще можно сделать с наименьшими затратами.

Платонов понимающе кивнул.

— А Лариса? Что с ней? — внезапно спросил он у Лиходеева.

— Не моя компетенция, — ответил тот. — Инцидент между двумя гражданскими лицами, хоть и на территории воинской части — мне не особо интересен.

Он подвинул приказ и ручку ближе к кровати, встал, отошел и встал у окна. Платонов смотрел на лист и ощущал какую-то пустоту внутри. То, чего он всегда боялся, случилось — вся его тайная жизнь стала явной. И не просто явной — она принесла вместе с собой кровь и смерть. Платонов словно стоял посреди операционной под светом бестеневой лампы, и никуда нельзя было скрыться от пронзительного яркого света. Он внезапно понял, почему командир запретил общаться с ним другим врачам — после всего того, что случилось, он стал здесь чужеродным элементом. Его отстраняли от всех, как прокаженного, в приказном порядке.

Он понял, что этот лист и подпись на нем уже ничего не значат. Надо взять в онемевшие пальцы ручку и поставить свой кривой, но размашистый росчерк в углу. Попрощаться с армией, с госпиталем, с женой и начать жить. По-другому. Заново.

Он протянул руку в гипсе к столу, медленно подкатил ручку пальцами к себе, взял ее — она показалась очень тяжелой и ужасно неудобной, — поставил стержень туда, где должна была появиться подпись, несколько секунд помедлил и решительно расписался рядом со словом «Ознакомлен». Боль пронзила предплечье, он дернулся, отбросил ручку на пол, застонал. Лиходеев обернулся, подошел, поднял ручку с пола, посмотрел на результат, кивнул.

— Я больше не нужен? — спросил Платонов. — Этот ваш неофициальный допрос в духе «предложения, от которого невозможно отказаться» — закончен?

— Это моя работа, товарищ подполковник, — сухо ответил лейтенант.

— Нет, — постучал здоровой рукой по столу Платонов. — Уже нет. Уже подполковник медицинской службы запаса.

Он сделал акцент на последнем слове, пробуя его на вкус.

— Запаса, — повторил сам себе. — Честь имею.

Он встал с кровати. Его сильно качнуло, он ухватился за стул. Лиходеев хотел его поддержать, но Платонов не позволил.

— Не стоит этого делать, лейтенант. Я как-нибудь справлюсь. Слушайте, а мы с вами раньше нигде не встречались? Что-то знакомое, не могу вспомнить.

Лиходеев промолчал. Платонов постоял с опущенной головой, медленно и глубоко вдыхая воздух. Постепенно головокружение прекратилось, но ноги были слабыми — сделать первый шаг, отпустив спинку стула, было очень страшно.

— Если вы уходите — а вы уже уходите, — то позовите медсестру, — попросил Платонов. — У меня к ней дело. Неотложное.

— Извините, — Лиходеев взял в одну руку со стола подписанный приказ, в другую папку и вышел в коридор, оставив дверь открытой. Через несколько секунд в палате появилась медсестра.

— Наташа, найди мне солдата в сопровождение. Я в реанимацию сбегаю.

— Начальник сказал вас никуда не пускать, — категорически отмела этот план медсестра. — У вас постельный режим еще на сутки минимум. Вы себя в зеркало видели, Виктор Сергеевич?

— Ну ты же понимаешь, я все равно уйду, — Платонов улыбнулся. — Это вопрос времени. И лучше мне быть с кем-то, чем свалиться на лестнице и сломать что-то еще.

Наташа надула губы; было видно, как внутри нее идет борьба исполнительной медсестры с просто красивой девушкой. В конце концов она махнула рукой, выглянула в коридор и позвала кого-то. Пришел прихрамывающий мальчишка, выслушал просьбу, охотно кивнул.

Платонов оперся на его плечо; они вышли в коридор и по боковой лестнице стали медленно спускаться на первый этаж, где была расположена реанимация. Первые шаги дались тяжело, но потом они вдвоем набрали неплохую скорость и прошли два пролета, практически не останавливаясь.

— Подождешь здесь, — Платонов махнул рукой в сторону подоконника. — Извини, кроме вида из окна, ничем отблагодарить не могу. Я скоро.

Он постучал в стеклянную дверь. Ему открыли, не глядя. Платонов вошел, держась за стену, увидел в дальнем конце коридора начальника реанимации, махнул ему и сел на первый же стул.

Борисов подошел, сел рядом.

— Как она? — без предисловий спросил Платонов.

— Да нормально там все. Я ее хоть сейчас могу домой выписать. Таблеточки попьет, перевязки три раза сделает, и все, здоровый человек. Считай, обошлось, не каждому так везет, когда его бутылкой по голове бьют.

— Бутылкой? — удивленно спросил Платонов.

(…вино привезу сама…)

— Да. Хорошая бутылка. «Хванчкара», между прочим. Медсестру именно красное вино смутило. Там кровопотеря была никакая, а вот лужа вина приличная.

— Проводи меня к ней, — попросил Платонов и попытался встать, но Борисов придержал его.

— К ней сейчас нельзя, — тихо сказал он. — То есть — лично тебе нельзя.

— Это почему?

— А у неё сейчас муж.

Платонов хотел что-то сказать, возразить, разозлиться — но не смог. Он откинулся на стуле и прикоснулся затылком к холодному кафелю, прикрыв глаза.

— Вот так, значит… — усмехнулся он через несколько секунд. — Мы с ней в одну и ту же игру играли.

(…я одинокая баба, которая скучно живет…)

— То есть, для тебя это сюрприз? — спросил Борисов.

— Получается, что да, — развел руками Платонов, совершенно не замечая боли под гипсом.

— Она была некоторое время без сознания, мы взяли телефон, нашли там контакты «Мама» и «Муж». Решили, что среди ночи лучше мужу позвонить.

— Все правильно, — кивнул Платонов, находясь в какой-то прострации. — Конечно, мужу…

Он тяжело встал, молча направился к двери, потом повернулся и сказал Борисову:

— Ты не говори, что я приходил. Если спросит, конечно.

Тот согласно кивнул. Сопровождающий ждал на месте, во что-то играя в телефоне. Платонов окликнул его, снова приобнял за плечо, и они отправились покорять второй этаж. В палате он рухнул, как подкошенный, на свою постель, лицом в подушку, и хрипло закричал, прижимая ее к лицу здоровой рукой.

Только когда стало не хватать воздуха — крик оборвался. Он перевернулся на спину и пролежал так около часа, глядя в потолок остекленевшими сухими глазами. Когда сестра заглянула к нему перед отбоем, Платонов спал — поверх одеяла, в госпитальном костюме.

Инну выписали из госпиталя через два дня. Она ни разу не отправила ему сообщение, ни разу не позвонила. Платонов смотрел издалека на то, как незнакомый мужчина ведет ее под руку в сторону проходной. Она же, держась за него, не поднимала глаз, словно боялась среди людей увидеть и узнать кого-то, с кем не стоило встречаться.

17

В беседке было душно. Тонкой паутиной затянуло углы — и никакой ветерок не колыхал этих нитей. Платонов мог встать и пойти в свою палату, где был кондиционер, но не хотелось даже шевелиться. Он медленно втягивал этот противный жаркий воздух, чувствуя, как капли пота катятся по его лицу.

Сломанная рука временами давала о себе знать какими-то вспышками боли — короткими, как удары током. Сегодня он дважды принял кетонал — слишком уж разнылось предплечье. Но сам был виноват — нервничал и постоянно постукивал пальцами, то по столу на пищеблоке, то по лавочке, то сжимал и разжимал кулак. Он ничего не мог поделать с собой — курить он не курил, отжиматься или бить грушу до беспамятства не позволяло состояние здоровья. Вот и уходили все эмоции в сломанную руку, напоминали ему уколами боли о том, что произошло. Анальгетики Платонов принимал очень редко — потому что боль все-таки отвлекала его от мыслей, уводила в сторону, заставляла каким-то шестым чувством ощущать излом костей. В такие мгновенья он видел жизнь сквозь черно-белый фильтр рентгеновского снимка — на облака, на траву, на стены домов было наложено расплывчатое изображение осколков в правом предплечье.

Временами еще давало о себе знать и сотрясение — накатывало головокружение, пропадал фокус, но Платонов быстро выныривал из таких состояний. Надо было лишь найти опору и зафиксироваться на несколько секунд. Вестибулярный аппарат благодарно возвращал мир на место, зрение прояснялось. Нейрохирурги говорили особо за это не переживать. Он и не переживал…

Прооперировали его два дня назад. Наложили хитрые конструкции — несколько спиц, две пластины. Он, как исполнительный пациент, принимал какие-то таблетки, получал на ночь бестолковый укол промедола, ходил на физиопроцедуры. С ним здоровались, интересовались его состоянием; пару раз он зашел в свое отделение, взял несколько книг из шкафа — начальник похлопал его по плечу, предложил рюмку (Платонов отказался), сестры поохали, повздыхали, да и пошли по своим делам.

Он тогда увидел у стола на полу несколько плохо замытых капель крови, закрыл глаза, постоял так несколько секунд. Ему казалось, что он слышит голоса. Инна, Лена, Света… Дыхание в трубке телефона. Запах духов…

Открыл глаза и, шурша пакетом с книгами, направился на выход. На улице, возле двери, он столкнулся лицом к лицу с Лиходеевым.

— Мне сказали, что, возможно, вы будете здесь, — сказал он и протянул руку, но вспомнил про гипс и спохватился. — Извините.

— Очередной допрос? — поинтересовался Платонов. — У меня через пятнадцать минут физиолечение. Так что, либо укладываетесь в это время, либо всё потом.

— Никаких допросов более не будет, — ответил лейтенант. Переносить жару ему в форме было крайне тяжело, он постоянно ослаблял галстук и вытирал шею платком, а фуражку держал в руке. — Все гораздо проще. Я тут узнал, что дело, заведенное на вашу жену по факту избиения гражданки Богачевой Инны Александровны, закрыто. В связи с примирением сторон.

— Ого, — вырвалось у Платонова. — Вот так сюрприз… Решили мне об этом сообщить лично? С чего такая забота?

— Вы, наверное, не помните, но лет пять назад вы оперировали мою жену, — глядя прямо в глаза, сказал Лиходеев.

— Ну точно! Люда Лиходеева, конечно! — вспомнив, взмахнул здоровой рукой Платонов. — А что ж вы тогда не сказали, когда я вас спросил?

— Я был при исполнении, — пояснил лейтенант. — В такие моменты нам не рекомендуют упоминать о вещах, которые могут стать рычагом влияния.

— То есть сейчас вы — на прогулке? — усмехнулся Платонов. — Решили посетить наш парк, покормить местных собачек? А заодно и дать мне в руки рычаг?

Лиходеев помолчал, потом тихо сказал:

— Просто я помню, как вы ее на руках в перевязочную сами носили.

Платонов тоже помнил. Девочка двадцати двух лет, что-то там лечила у гинеколога при помощи аутогемотерапии — и в итоге получила огромные постинъекционные абсцессы, сепсис, эндокардит… Женская палата была рядом с перевязочной, и, чтобы не истязать Люду перекладываниями на каталку, Платонов сам относил ее на руках. Она была легкая, как пушинка — обхватывала его шею руками и прижималась, как ребенок. Он и воспринимал ее именно так — как ребенка. И только когда состояние стало постепенно улучшаться, и он увидел, что Люда в ожидании хирурга подводит глаза и красит губы — в тот же день пациентка поехала в перевязочную на каталке.

— Вы ее оперировали два раза, — добавил Лиходеев. — Я знаю, что она могла умереть. И я не могу вот так просто… С вами. Как со списанным материалом.

— Спасибо, — кивнул Платонов. — Но мне вы помочь не в силах.

— Да, — развел руками Лиходеев. — К сожалению, этот процесс не остановить, Виктор Сергеевич. Но у меня кое-что есть для вас. Можете считать запоздалой благодарностью за спасение жены.

Он достал из своей папки лист бумаги.

— Это копия. И даже копию я вам не отдам. Но вы можете прочитать. Прямо сейчас.

Платонов принял лист из его рук, глядя в глаза следователю. Потом опустил взгляд вниз, просмотрел. В одном месте задержался и прочитал несколько фраз, шевеля губами. Не поднимая головы, посмотрел из-под бровей на Лиходеева убийственным взглядом.

Лейтенант медленно протянул руку и взял лист.

— Мне надо идти, — он коротко кивнул. — Выздоравливайте, товарищ подполковник медицинской службы. И кстати — Ларису освободили из-под стражи сегодня утром, но домой она пока не вернется. У нее серьезные проблемы с психикой, так что она в краевой больнице. Надолго ли, я не знаю. Заметьте, как много в этой истории совпадает с делом Никитина. У вас в медицине это называют — «закон парных случаев»?

Он надел фуражку, отдал Платонову идеальное воинское приветствие, развернулся через левое плечо и чуть ли не строевым шагом пошел по аллее к выходу, оставив после себе невидимое облако какого-то цитрусового одеколона.

— Я подумаю об этом завтра, — сказал Платонов. — Ну или в крайнем случае — после физиопроцедур.

Он шел по аллее, и его губы бесконечно шевелились, повторяя только что прочитанное…

Так прошло полтора месяца. Лето подходило к концу, надвигалась приморская осень. Страховка была утверждена в округе, ее отправили в Москву и со дня на день он ждал смски о зачислении денег — именно это сообщение должно было стать концом его службы в армии. Рука практически не болела; Ткаченко предлагал убрать конструкцию где-то в октябре — он не доверял никаким городским больницам и просто требовал, чтобы Платонов пришел именно к нему. Приходилось для вида соглашаться, но планы у Виктора были несколько иные.

Он много времени проводил за книгами в дальней беседке; пациенты из соседних отделений привыкли к неразговорчивому подполковнику и не приставали с разговорами. Пару раз его навестили друзья, но прежних задушевных диалогов как-то не получалось.

В один из таких дней, когда он читал Достоевского, взятого в госпитальной библиотеке, в WhatsApp пришло сообщение. От Инны. Без предисловий.

«Я попросила закрыть дело, используя кое-какие связи. Не хочу, чтобы твоя жена оказалась в тюрьме — потому что, как ты сам прекрасно понимаешь, часть вины лежит на тебе. Большая ее часть. Да, у меня был и есть муж — просто работа его была связана с длительными отъездами. Наша семейная жизнь проходила странно, но он оказался рядом, когда все это случилось. Не стал вдаваться в подробности, а просто был со мной, принял, простил. Прости и ты меня.

PS. Кажется, я потеряла у тебя свою сережку. Можешь оставить на память, можешь выкинуть — я за ней не приду».

Платонов достал кошелек, вынул из него золотой «гвоздик» и швырнул куда-то за спину. Внезапно поймал себя на том, что палец тянется к кнопке «Удалить чат» — как раньше, когда надо было прятаться. Тогда он попросил Ткаченко отпустить его на несколько часов, съездил домой, взял свои документы, после чего отправился в суд и подал заявление на развод.

Здоровьем Ларисы он поинтересовался один раз — ему дали телефон главврача. Все было вполне предсказуемо, она шла на поправку, но нужно было подобрать какую-то базовую терапию, на что требовалось время. Он собрался с духом, позвонил ее маме, объяснил ситуацию настолько, насколько смог. Теща собрала вещи, прилетела. К зятю в госпиталь не пришла, на звонки больше не отвечала. Да Платонов и не проявлял настойчивость.

А потом его уволили из армии. Денег от Министерства обороны перепало прилично — рука стоила недёшево. Но пилюлю это подсластило не очень сильно — он собирался уехать в другой город и начать новую жизнь. Туда, где его никто не знал, не слышал о его истории.

Он собрал свои вещи в рюкзак, заглянул к Петру Ивановичу, поблагодарил за спасённую руку, подошел к проходной, в последний раз посмотрел на госпитальный парк, что был ему домом почти двадцать лет, сдал пропуск и вышел на улицу.

Спустя несколько секунд он услышал, как ему кто-то сигналит.

На противоположной стороне улицы стоял знакомый джип. Алёна открыла окно и махнула ему рукой. Платонов посмотрел по сторонам, перешел, не торопясь, дорогу и остановился со стороны водительской двери.

Алёна улыбалась ему пухлыми красивыми губами с блестящей помадой.

— Мужчина, вас подвезти?

Платонов смотрел на нее, слегка прищурясь от яркого солнца, и молчал.

— Злишься, что не приходила проведать? — спросила она. — Так меня не было. Командировки, будь они неладны.

— Могла бы написать, — предложил вариант Платонов.

— Могла. Но не написала, — ответила Алёна. — И переживала за тебя сильно, между прочим. Подробности знаю, можешь не рассказывать — городок маленький.

Подумав еще несколько секунд, Платонов обошел машину, сел на пассажирское сиденье и сказал:

— Отвези меня на автовокзал. Пожалуйста.

— Собрался куда-то? — Алёна хотела его поцеловать, но остановилась на полпути. — Если не сильно далеко, могу подбросить.

— По моим меркам далековато. Сто километров.

Она села ровно, пристегнулась.

— Надолго?

— Хотелось бы навсегда, — не глядя на нее, ответил Платонов. — Но уж как получится.

Она помолчала минуту, потом включила радио.

— Думаю, чуть больше часа ехать — так что лучше под музыку.

Платонов не ответил.

Алёна пыталась разговорить его всю дорогу. Спрашивала про здоровье, про сломанную руку, про друзей, про жену. Он вяло отбивался от нее короткими фразами и отговорками, почти неотрывно смотря в окно.

— Куда тебе? — спросила она, когда машина въехала в город.

— На маяк.

— Встречаешься там с кем-то?

— Нет. Просто я там не был никогда. Хочу посмотреть.

Алёна вздохнула, но ничего не сказала. Свое отношение к ситуации она проявляла резкими перестроениями из ряда в ряд и длинными пронзительными гудками. Примерно через полчаса такой нервной езды они остановились у косы, в конце которой был виден маяк.

— Приехали, — неизвестно для чего уточнила Алёна. — Трамвай дальше не идет.

— Спасибо, — Платонов взял рюкзак с заднего сиденья и приготовился выходить, но она схватила его за левую руку.

— Ты можешь объяснить, что происходит? Мы что, чужими людьми внезапно стали? Или ты моим словам не поверил? Я тогда в машине, конечно, пьяная была, но каждое слово помню. Потому и не звонила тебе, и не приходила — понять хотела, нужна я тебе или нет?! Ты, между прочим, тоже ни разу не позвонил!

Платонов вздохнул.

— Эх, Алёна, Алёна… Ты хоть знаешь, что тогда человек умер? Молодой парень, восемнадцать лет ему было. Алексей Жданов из Саратова.

— Знаю, — не выпуская руки Платонова, ответила она.

— И умер он, потому что хирург, который его оперировать собирался, лежал на газоне со сломанной рукой и без сознания, когда его одна шизофреничка машиной сбила.

Алёна молчала и широко раскрытыми глазами смотрела на Платонова.

— И что? — спустя несколько секунд выдавила она.

— А почему она вообще там появилась? Почему Лариса оказалась в госпитале посреди ночи? Не скажешь? Ну так я тебе скажу. Потому что ты ей эсэмэску отправила. «Ваш муж опять с женщиной на дежурстве развлекается. Приезжайте, посмотрите. Доброжелатель». Так, говоришь, ты в машине тогда хоть и пьяная была, но за каждое слово отвечала? А за эти? Руку отпусти, дура, а то и ее сейчас сломаешь.

Алёна вздрогнула и разжала пальцы. Она часто моргала, у нее тряслись губы, в углу глаз выступили слезы.

— Я же… Но ты так ушел тогда… Мне больно было, ну просто физически…

— Мне тоже, — сухо сказал Платонов, показав Алёне послеоперационный рубец. — И не мне одному, — вспомнил он Инну. — Думала, я не узнаю? У Ларисы телефон изъяли после задержания. А она не я — ничего не удаляла. Счастливо обратно доехать. Доброжелатель…

Он усмехнулся, быстро выскочил из машины и бодро пошел по косе в сторону маяка. За спиной раздался длинный гудок, но он не обернулся.

Он шел, оставляя за спиной все, что у него когда-то было. Разрывая все связи с реальностью. Ноги несли его к маяку, как к какому-то условному краю Земли, где надо было надышаться полной грудью, постоять, подумать, принять решение.

Пришло сообщение от Алёны: «Ты можешь меня простить?» Платонов прочитал, вспомнил беспомощный затуманенный взгляд Леши Жданова за полчаса до смерти, убрал телефон в карман и продолжил идти. До него донесся еще один гудок.

Возле маяка он остановился, присел на камень, положив рюкзак рядом. Морской ветер шевелил его волосы, даруя ощущение мягкой женской руки. Через несколько минут этой волшебной медитации он почувствовал в себе силы ответить. Встал, достал телефон, открыл чат, мазнул пальцем по экрану, написал.

«Нет».

Палец не дрогнул над кнопкой «Отправить». Прикосновение к экрану. Сообщение из поля ввода прыгнуло в чат.

Спустя несколько секунд автомобиль дал задний ход, выруливая со стоянки. Виктор отвернулся и продолжил смотреть на закат, легонько поглаживая послеоперационный рубец и вспоминая слова своего деда, сказанные перед отъездом в академию.

— Ты, главное, живи по совести, работай по совести… — произнес он их вслух. — Дед, я стараюсь. Очень стараюсь, только как-то хреново пока выходит.

Он помолчал немного, и потом, глядя куда-то в небо, спросил деда, которого не было с ним уже шесть лет:

— Но ведь еще не поздно? Ведь еще есть время все исправить?..

Облака проплывали над ним молча, большие и спокойные, словно хмурясь широкими дедовыми бровями. Платонов вздохнул, взял рюкзак и пошел назад — начинать жить по совести.