Безутешная плоть

Глава 9

Теперь ты понимаешь. Ты приехала у гиены на спине. Коварная тварь с высоты сбросила тебя на пол-пустыню. Здесь нет ничего, кроме безбрежных стен, начинающихся там, где кончается пол.

Тебя плохо смонтировали. А сейчас вообще размонтировали. Гиена смеется воющим смехом, глядя, как ты рассыпаешься. Она верещит, как обезумевший дух, и пол под тобой распадается.

– Добрый вечер, – говорит гиена.

Ты каменеешь: пол вообще исчезнет? Ты делаешь усилие, чтобы удержать мускулы, чтобы они не растаяли.

– Добрый вечер, – повторяет гиена.

Ты молчишь. Ты не веришь.

Вдруг ты понимаешь, что надо бы ответить иначе. Потому что на полпути сквозь твое молчание слабость разжимает челюсти и проглатывает тебя. Ты обхватываешь руками голову. Подбородок упирается в колени.

Но даже так ты все еще маленькая. Слабость больше. Ты позволяешь себя проглотить.

– Как вы себя чувствуете, Тамбудзай? – продолжает гиена.

Ты не здесь. Ты вообще нигде.

– Тамбудзай, вы должны чувствовать себя лучше. Вы очень долго спали и, наверно, уже можете говорить. Ну же, Тамбудзай, вам должно быть намного лучше.

Ты стараешься не возвращаться. Голос продолжает:

– Вы спали, даже когда мы вас привезли. Но сейчас уже вечер. Остальные ушли. Вы не проголодались после столь долгого сна?

Ты мотаешь головой туда-сюда. Не знаешь, что делать. Может, поблагодарить гиену за ее слова? Ты пытаешься открыть глаза, но тебе удается лишь повращать глазными яблоками. Пытаешься улыбнуться. Язык у тебя заплетается, губы трясутся. Слюна стекает к уху.

– Как ваше имя? – спрашивает голос.

Ты дышишь медленно, сосредоточенно.

– Имя, – выдыхаешь ты.

– Ваше. Не нужно повторять. Это не первый класс. Я хочу узнать ваше имя.

Голос гиены трескается. В нем есть трещины.

– Ответьте. – Голос становится мягче.

– Ответьте, – эхом вторишь ты.

Ты горда собой. Тебе еще раз удалось выдавить из себя твой голос. Твой.

– Не то.

Голос разламывается с бóльшим нетерпением, ему слишком многое приходится скрывать.

– Как вас зовут? Что говорят люди, когда зовут вас?

Как зовет тебя мать? А отец? Мать ведь как-то называла тебя, когда ты сидела у нее на коленях. Катастрофой.

– Тамбудзай, – тихо произносишь ты, радуясь, что вспомнила.

– Хорошо, – говорит собеседница. Ее голос не слушает. – Теперь назовите мне вашу фамилию. И сегодняшнее число.

– Март… Март… – с усилием начинаешь ты.

– Перепутали. Фамилию с числом, – медленно выговаривает собеседница, царапая цилиндром бледный, висящий в воздухе прямоугольник.

– О! – произносишь ты, мучительно переживая, что опять дала маху – после таких усилий.

Женщина резко вдыхает и, пихнув тебя в коленку, без интереса бросает:

– Ладно. Насчет имени. Хватит.

Твой взгляд прикован к пелене из теней и цветов. Ты силишься преодолеть завихрения, пятна, которые, двигаясь, будто пытаются окончить то, что никогда не будет окончено.

В середине длинный темный овал. Там тьма и свет.

– Вы не знаете? – спрашивает овал. – Неправильно. Число неправильное.

– Неправильное? – повторяешь ты.

– Псс! – Говорящий овал раздражается. – Да. Число.

– Какое число? – интересуешься ты.

– Если так будет продолжаться, я принесу вам календарь. Это поможет. Но лучше, если вы справитесь без него.

– Календарь?

Овал фыркает, встает и превращается в женщину.

Вдали, в новом пространстве, словно змея, колышется что-то бледно-зеленое, как платок, который твоя мать повязывает себе на голову. Оно между двумя стенами, съеживается и опять растягивается. Занавеска.

– Как насчет помыться? – спрашивает женщина. – Ванная там, наверху. – Она кивает свисающим подбородком через плечо, не привязанное ни к чему. – Туда.

– Нет. – Ты не хочешь уходить.

– Вы знаете, где находитесь? – спрашивает она, глядя, как ты опять сворачиваешься калачиком.

В ответ ты закрываешь голову руками.

– Эй, эй, не усните опять, вы же не роженица. – Она пытается спрятать шипение за шепотом.

Потом отходит и садится на матрас, плавающий высоко в воздухе.

– Больница! – восклицаешь ты. Это и вопрос, и ответ.

– Уже сутки. Вас привезли вчера. – Она говорит торопливо. Слова вылетают с большой скоростью. – Вам повезло, что вас уже освободили. Когда вас привезли, то связали. Теперь вы успокоились, что кажется невероятным: вы кричали так, будто вас кто-то убивал. – Она возвращается и, наклонившись над тобой, бормочет: – Вам дали успокоительное. Назначение вашего доктора. Вы хорошо себя чувствуете? Или вам дать еще лекарства?

– Доктора?

Ты связываешь слово с больницей. Ты улыбаешься.

– Угу, – улыбается женщина в ответ. – Вас уже осмотрели.

– Осмотрели? Зачем меня надо осматривать?

Женщина, захохотав, оборачивается. Глаза ее сверкают, как наточенные кухонные ножи.

– Вы, как я вижу, не очень понимаете, где находитесь, – выдыхает она. – Сколько сейчас времени? Вы можете мне сказать?

Твои глаза закрываются, ты хочешь уйти от нее. Она пододвигается ближе.

– Все в порядке. Я сиделка. Я бы хотела задать вам несколько вопросов.

Она придвигается еще ближе. Ты начинаешь кричать.

Ты этого не знаешь, но прошло уже немало времени.

– Не похоже, чтобы она что-то собиралась устроить. Давайте просто отправим ее обратно, – говорит кто-то.

– Думаете, так будет лучше? – спрашивает другой человек. – Мм, может, и нет. Из их слов вытекает, что она еще может натворить дел.

Чья-то рука хватает тебя за предплечье. Ты отбиваешься ватными конечностями, а притаившаяся на дне багрового пруда твоего страха гиена смеется.

С тебя стягивают трусы, и в ягодице зажигается игла. Ты бьешься, чтобы вытащить пальцы из лужи, расселины которой застывают подобно лаве вулкана.

Придвигаются ноги. Когда человек приседает перед тобой на корточки, трещат кости в коленях.

Голос.

– Привет. Как ваше имя? – опять начинает голос.

Тебе нравится. У тебя хорошо получается.

– Имя! – соглашаешься ты, чувствуя себя легко в нежном потоке повторений.

Тебя поднимают. Скрежещет металл. Скрипит резина.

Веки расползаются. Ты не можешь сфокусироваться.

Женщина задергивает бледно-зелеными занавесками яркий послеполуденный свет. Шапочка сиделки – зазубренный темный силуэт на фоне солнца.

– Я практикантка. – Она ломает пальцы. Волнение комкает ее речь.

– Практикантка, – повторяешь ты.

Резкий звук ужаса усиливается у тебя в голове. Он проникает слишком глубоко, чтобы можно было вытерпеть. Багровая гиена открывает пасть, и все чувства исчезают.

Практикантка не видит тварь, питающуюся падалью. Она не верит, что ты исчезла.

– Мне надо идти, – сообщает она. – Увидимся позже. Тогда и поговорим.

– Уберите от меня свои грязные лапы! – надрывается голос недалеко от тебя.

Розовый овал ведет тебя по помещению. С одной стороны свет. Свет – это окна. С другой стороны внутрь таращится мир. Мир – это стена. Между ними снуют тени, которые думают, что они люди.

– Вы меня не слышите? – кричит непонятный человек.

Ты испугана. Останавливаешься. Подносишь руку ко рту. Он закрыт.

– Идите дальше. – Санитарка легонько толкает тебя в плечо.

Почувствовав себя лучше, ты идешь.

– Я сказал, уберите от меня свои грязные лапы! – безумствует непонятное создание.

Ты идешь по коридору, за которым, как тебе станет известно позже, отделение геронтологии, его обитатели делят с твоим крылом холл и столовую. Пальцы света обвивают решетки, схватившие высокие узкие окна. Пыль пляшет в колоннах водянистого света. Железные двери зияют в белых оштукатуренных стенах, как ни на что не годные глаза.

– Изолятор, – весело говорит овал. – Там вы были. Разве вы не рады, что вас выпустили?

Ты подходишь к двери.

– Доктор Уинтон, – объявляет твой поводырь, постучав в нее, – ваша пациентка.

Она опять берет тебя за плечо, чтобы провести вперед.

Ты садишься. Стул – жесткая доска на металлической раме, как в классе. Ты не хочешь на нем сидеть. Доктор Уинтон смотрит на то, как ты отказываешься. Что-то подсказывает тебе, что, когда на тебя смотрит белая женщина, нельзя отказываться, и ты садишься.

Доктор наклоняется над фанерным столом и отковыривает кусочек лакового покрытия. Она теребит его указательным и большим пальцами, потом бросает на стол и протягивает тебе руку.

Ты не принимаешь ее.

Она опять садится и задает тебе вопросы. Где ты родилась? В Умтали, отвечаешь ты ей.

– Умтали? – переспрашивает она.

Мутаре, поправляешься ты после паузы. Ты сбита с толку. Какая разница между Мутаре и Умтали? Ты знаешь, что разница есть, но не знаешь, какая и что она означает.

Где ты училась в школе? Разум скользит, вяло соображая, что сказать. Ты слишком устала и обдолбана, чтобы не услышать слова, которые произносишь, поэтому сказать ей значит признаться самой себе, а этого тебе не хочется.

Родилась в бедной семье, рассказываешь ты. С трудом получила образование, выращивала зеленую кукурузу и продавала ее, чтобы остаться в школе, поскольку мать отказалась торговать на рынке для тебя, как делала для брата. Ты ничего такого не произносишь, потому что как можно плохо говорить о матери? Только отягчающее обстоятельство того преступления, что ты родилась тем, кем родилась, и там, где родилась, узаконивающее все обрушившиеся на тебя бедствия. Лучше сосредоточиться на плюсах. Дядя, Бабамукуру, старший брат отца и глава клана, вернулся из Англии и занял должность директора школы недалеко от дома. После смерти брата он отправляет тебя в миссию для дальнейшего обучения.

– Ага. – Доктор ничего не понимает. – Чувство вины. После события, которое воспринимается как жертва. Вы испытываете чувство вины в связи со смертью вашего брата.

Ты перенаправляешь ее зондаж на историю кузины Ньяши, дочери дяди.

– Друг, сестра, – подсказывает доктор.

– Человек, на которого я могла бы равняться, – продолжаешь ты. – Который мог бы мне объяснить многие вещи. Пока она не заболела. Тогда я поняла, что она ничего не знает. Мне не нужна была сестра. У меня их была куча.

– Как она выздоровела? – спрашивает доктор после того, как ты рассказываешь ей о попытке суицида сестры из-за нарушения пищевого поведения.

Ты пожимаешь плечами. Ты не знаешь, как выздоровела кузина, ведь шансов у нее практически не было. В любом случае ты чувствуешь, что доктор пошла не туда. Она должна думать о твоем выздоровлении, а не кузины.

– Ньяша всегда выкрутится, – объясняешь ты. – Она всегда в выигрыше, у нее все лучшее. Даже рождение.

– Вы так думаете? – спрашивает доктор, приподнимая бровь. – Даже после того как она с таким трудом справилась с последствиями собственного рождения?

Ты еще отвлекаешь доктора Уинтон, сообщая ей, что недолго была с кузиной, пока она болела, так как, получив стипендию, уехала из миссии дяди в Умтали и поступила в престижный женский колледж Святого Сердца, где учились представительницы разных рас.

Когда ты рассказываешь, как хорошо там училась, даже имея лучшие по школе результаты в средних классах, доктор Уинтон хмурится и не может этого скрыть.

– И что случилось? – спокойно спрашивает она, когда ты опять замолкаешь.

Ты не можешь сказать ей, что все повторяется, что и тут получилось, как с матерью; тебя отвергли, поскольку нужно было выдвинуть другую, белую, одноклассницу. Зато ты начинаешь про войну, про то, как она сгубила у всех нервы, а у многих и тела, о том, что близнецы из твоей школы потеряли родителей, сестра – ногу, а Бабамукуру – способность ходить. Ты клянешься себе, что не будешь плакать, и не плачешь.

Доктор осторожно продолжает расспросы, она хочет знать, что было потом, что могло привести тебя в ее кабинет. Ты рассказываешь кое-что о работе в агентстве «Стирс и другие». Хочешь объяснить, что там пережила. Слова медленно заползают тебе в горло, поскольку обиды взрослой жизни причиняют не такую сильную боль, как детские. Но и менее сильная боль оказывается непереносимой, ты не можешь говорить о Трейси Стивенсон, всеобщей любимице в школе, которая стала твоей начальницей в рекламном агентстве, что повергло тебя в состояние тупой покорности.

– На дискотеке я увидела женщину, похожую на Трейси. Понимаете, Трейси, ту девочку в школе. – Ты решаешь, что рассказала уже достаточно и напустила пыль в докторские глаза. Ты невозмутимо продолжаешь, желая посмотреть, что будет делать врач. – Мне хотелось ее избить.

– Кажется, вы не любите белых людей.

– Конечно, не люблю. – Ты опять по своему обыкновению пожимаешь плечами. – Да все равно, что тут, что там. Меня нигде не замечают. Без разницы кто. Никто не замечает.

Ты встаешь. Оказавшись у двери, ты вспоминаешь, что за ней коридор.

– Мне интересно, что бы было, если бы вы перестали запирать дверь в мир и прятаться за ней. – Доктор Уинтон внимательно на тебя смотрит. – Если бы вы вышли. Чтобы попробовать действительность?

– Нет.

Она молчит.

– Я не прячусь.

– Может быть, вы сама себя пугаете, Тамбудзай? Замурованная за дверью со всеми страхами?

Гиена устала. Она не смеется. Не прыгает. Просто лежит. Доктор смотрит на наручные часы и информирует, что у тебя еще пятнадцать минут.

– Люди, испытывающие сильные страхи, иногда подменяют собой то, чего боятся. – Доктор Уинтон смотрит на тебя так, что становится неуютно.

– Мне стыдно, – вдруг произносишь ты.

– За что? – спрашивает доктор.

– У меня нет того, что может сделать меня лучше. Я хочу быть лучше. Я хочу того, что бы меня такой сделало.

Ты топчешься на этом несколько минут, наконец доктор Уинтон пододвигает к себе твою папку, царапает что-то на листе ужасного качества бумаги, введенной в целях экономии во время войны, но оставшейся после Независимости, и, поджав губы, как будто довольна сеансом, записывает тебя на следующий прием.

– Хочешь?

За дверью женщина. Она обращается к тебе, когда ты возвращаешься в холл. Она имеет форму груши, на черных блестящих волосах чалма. За вырез шифоновой ночной рубашки она выставила грудь.

– Сесилия, перестаньте! – кричит ей практикантка.

Женщина в форме груши засовывает грудь обратно.

– Завяжите! – приказывает практикантка голосом, от которого ты радуешься, что она занята не тобой.

Сесилия корчит гримасу и завязывает тесемки рубашки.

– Миссис Флауэр! – в раздражении кричит практикантка, когда ты опять садишься на диван.

Миссис Флауэр устраивается в углу, поднимает грудь вверх и сосет ее. Она смотрит через плечо, улыбается, как ребенок, и продолжает пить.

– Хватит! – приказывает практикантка.

Она устанавливает на тормоз инвалидную коляску, которую толкает.

– Уберите от меня свои грязные лапы, мерзкая черная шлюха, – скулит крошечный старик в коляске.

– Иве, мистер Портер, – огрызается практикантка, – перестаньте меня изводить! Вы в порядке, миссис Флауэр? – спрашивает она, легко меняя выражение лица. – Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Практикантка ведет миссис Флауэр к столу с кофе и вкладывает в ее руки журнал. Миссис Флауэр перелистывает рваные, заляпанные страницы. В одной статье объясняется, как вязать детские вещи. Миссис Флауэр заливается слезами.

Практикантка пожимает плечами и возвращается к бранчливому старику в инвалидной коляске, продолжая терпеть его оскорбления.

– Эд Портер, что вы натворили? – ругается она. – Что вас напугало до усрачки? Так вот почему опять?

Она берется за ручки коляски и разворачивает ее к двери, в которую ты только что вошла.

– Ах ты черная образина, ты что, не слышишь меня? Давай туда! – вопит и хнычет человек в коляске.

– Сидите тихо, – говорит практикантка сквозь зубы. – Все тут загадите своим дерьмом.

Мистер Портер поднимает палку, которая лежит у него на коленях, и пытается крюком зацепить шею обидчицы.

– Грязная черная шлюха! – ревет он женщине, которая катит его.

Пациент пыхтит, словно легкие у него, как и суставы, изъедены артритом.

Раз – и взбесившийся старик по дуге поднимает палку. Два – и он с силой опускает ее на плечо практикантки.

Кресло катится в твою сторону. Эду Портеру удается повернуть колесо и остановить его. Практикантка бегает вокруг кресла, как спутник вокруг планеты, и пытается ухватить добычу.

– Мистер Портер, простите! – кричит наконец она с безопасного расстояния. – Не делайте вид, будто вы не знаете, что наделали. Я лишь хочу выполнить свою работу.

Она подходит к креслу и пытается оторвать руки пациента от палки. Но Эд ее удерживает и колотит практикантку по спине с криками:

– Черная шлюха! Мерзкая сука!

– Санитарка! – кричит практикантка той, кто тебя сопровождал. – Идите сюда. Помогите мне с ним справиться!

Санитарка, которая треплется на посту, оборачивается и пожимает плечами, сообщая, что идет обедать.

– Не смейте ко мне прикасаться, – ревет Эд, победно размахивая палкой.

Звучит гонг на обед. Ты вместе с остальными пациентами тянешься в столовую.

– Мистер Портер! Я не повезу вас к столу в таком виде. Если вы потом проголодаетесь, я и пальцем не пошевелю, чтобы вам помочь.

Руки старика обхватывают резиновые колеса кресла. Сучковатые пальцы скользят по металлическому ободу.

– Эй, друг, подсоби. – Боль и обида искажают его лицо.

Высокий молодой мужчина, лоб которого вдавлен в синие глазницы, из которых когда-то смотрели глаза, оборачивается – слишком неуверенно, слишком медленно. Он останавливается. Одно колено согнуто, стопа в воздухе. Так же медленно мысль пробирается в его голову, наконец зажигая глаза. Время для этого юноши, Рудольфа, разрослось бесконечно. Он, как во сне, приближается к мистеру Портеру.

Рудольф везет мистера Портера к столу, а тот злобно таращится на практикантку и машет палкой. Ухмыляясь, она благоразумно отходит и смеется:

– Иве! Эй, вы, мистер Портер, что я могу сделать, если вы так хотите есть? Ну, поедите вы, а может, сделаете что-нибудь еще, и что тогда? Я все равно приду и переодену вас.

– И вам хорошего дня, – великолепно разделывается Эд с мучительницей.

В потоке теней, шаркающих к своим местам, ты проходишь мимо Эда, ища, куда сесть.

– Вы здесь из-за наркотиков? – спрашивает Рудольф, дрейфуя уже по собственным делам.

Ты качаешь головой.

– А у вас есть? – Голос Рудольфа плывет стелющимся по горам туманом.

Печаль юноши останавливает тебя на полдороге, ты смотришь на него.

– Я ведь уже рассказывал вам, правда? – спрашивает он.

– Эй, Рудольф, идите есть. Вы тоже, Тамбудзай! – кричит практикантка.

– Они… проделывают там отверстия, – грустно говорит Рудольф. – Этим… дымом. Так что ветер дует… прямо насквозь. Да, они этого и хотели. И все вываливается. – С удовлетворенным видом он проходит дальше.

Ты находишь свободное место напротив мистера и миссис Ван Билов. У нее розовый бант в волосах, на нем костюм и галстук. На самом деле у них разные имена, но они твердят всем, кто может их слышать, что женаты. Они держатся за руки и едят, прижимаясь друг к другу, пока практикантка не просит их соблюдать за столом приличия.

Ты садишься и видишь, как Рудольф опять застыл на полушаге. Ему требуется немало времени, чтобы опустить ногу.

Рядом с тобой, через угол стола, низко склоненная женская голова. Клоки мягких седых волос окружают голову соседки наподобие нимба. Когда ты садишься, она поднимает голову:

– Привет, дорогая.

Ее лицо сплошь прозрачная кожа, тонкая, как яичная скорлупа. Когда женщина улыбается, эта кожа сморщивается на хрупких скулах. Она так рада, что ты села рядом с ней, что губы ее натягиваются на десны.

Слабыми пальцами она поднимает ложку, которую уронила, когда здоровалась с тобой, и старательно ест суп, положив возле тарелки зубной протез.

– Может, мне опять его надеть, как вы думаете, дорогая? – спрашивает она, пытаясь разжевывать мягкие кусочки овощей. – Я правда не знаю, надеть – не надеть.

Она опять кладет ложку и смотрит на тебя, ожидая ответа.

– Трудно сказать, – бормочешь ты.

– Вот и я так думаю, – кивает она и, еще раз обнажив десны в улыбке, берет протез. – И понимаете, не знаю, что лучше: надеть или бог с ним.

Вздохнув, соседка вставляет протез, берет на пробу одну ложку и замирает, устанавливая его в нужное положение.

– А мне здесь нравится, – продолжает она. – Мне этот дом нравится больше, чем тот, другой. Здесь намного безопаснее и все такие милые. С тех пор, как я потеряла мужа, я ни разу не чувствовала себя в безопасности в том, другом, доме. Я вам говорила, что потеряла мужа, дорогая? Во время войны.

Ты запрещаешь себе вспоминать то, о чем не хочешь помнить. Усилие расстраивает аппетит. Ты сидишь и не хочешь вообще чувствовать вкуса, а потом вдруг жадно проглатываешь все до последнего кусочка.

Миска старухи почти пуста, и вы уже несколько минут ждете второго.

– Так вы кто, дорогая? – спрашивает она.

– Тамбудзай, – отвечаешь ты, неохотно выдавая информацию.

– А я Мейбл, – сообщает она и неуверенными движениями долго выскребает последнюю ложку. – Мой Фрэнк звал меня Мэбс, но я говорила вам, что потеряла его во время войны? Они пришли и забрали его. Ночью. Воткнули ему ружье в ребра, как будто в какой-то кусок мяса, и увели. У меня была хорошая женщина, она ухаживала за мной, но я не знаю, что случилось с моей собакой, Фидо. Вы видели моего Фидо? – осматриваясь, спрашивает она тонким голосом. – Как вы сказали ваше имя, дорогая? Вы, кажется, сказали Эди? – Ты молчишь. – Разве вы не так сказали? Именно так, я уверена. Да, Эди часто приходила и сидела со мной. Конечно, вы моя дочь Эди.

Узнавание неуклюже выбирается из багровой лужи, как древнее, неповоротливое животное.

– Борроудейл, – киваешь ты мамонту из своей памяти. – Я знаю ваш дом. Я видела вас, в Борроудейле.

– Я так и знала. – Соседка сияет, как слабая лампа накаливания; так светятся старики. – Что они сделали с Фидо, дорогая? Они пристрелили его, когда я уехала? Я так и знала, что вы моя дочь Эди.

Соседка ковыряется вилкой с края тарелки, которую перед ней поставили, и берет картошку.

Жестокая улыбка застывает на твоих губах при виде того, как вдова погружается в мир, делающий равными тебя, ее и всех остальных белых людей в заведении.

– Я не ваша дочь. Меня зовут Тамбудзай. – Ты медлишь. – Тамбудзай Сигауке.

– Вы уверены? – через пару секунд интересуется вдова. – Точно, дорогая? Вы не она? Знаете, очень странно. Вы точная копия моей дочери Эди.

Ты опять качаешь головой. Глубоко внутри распускается виноградная лоза. С листьев срывается презрительная усмешка.

– Ну что ж, если вы не она, очень мило, – продолжает вдова. – Очень любезно, что вы навестили меня.

Слезы не удерживаются в глазах, капли падают в подливу. У тебя нет воли остановить их.

– Я хочу кое-что вам подарить, дорогая, – опять начинает вдова. – Ужасно любезно, что вы проделали весь этот путь. Раньше мне было так страшно, я ни с кем не разговаривала.

Соседка откладывает нож и вилку и снимает широкое золотое кольцо с янтарем. Снимая его, она все повторяет, что ты точная копия ее дочери Эди.

– Я могу дать вам дозу побольше, – говорит практикантка, придя делать тебе укол. – Чтобы эффект был сильнее. И быстрее подействовало.

Глядя, как ты рыдаешь, а рыдаешь ты с самого обеда, она наклоняется ниже и продолжает:

– Я хотела бы задать вам несколько вопросов. Я нуждаюсь в вашей помощи. Я оканчиваю институт. Диплом. Мне нужна интересная тема. А вам полезно со мной побеседовать, понимаете? Мы же с вами одинаковые! Не как европейские врачи. Понимаете, вам ни о чем не нужно беспокоиться, сестра, Тамбу. Просто отвечайте на мои вопросы.

Тихим, вкрадчивым голосом она интересуется, удовлетворяет ли тебя твой партнер, как часто у вас секс и оказала ли, по-твоему, эта часть жизни какое-либо влияние на то, что с тобой произошло. Задавая вопросы, практикантка смотрит на тебя, как будто ты книга, в которой она отметила самую важную главу.

– Вы не против, если я буду записывать ответы? – спрашивает она несколько раскованнее, поскольку беседа пошла.

У тебя остались силы только на то, чтобы смотреть на нее. Перед твоей рубашки промок от слез. Первоначальное ожидание на ее лице сменяет разочарованный пристальный взгляд. Наконец она засовывает ручку и маленький блокнот в карман халата и уходит, опять оставив тебя с чувством стыда, который ты не в состоянии объяснить.

Глава 10

Оказывается, ты лужа. Тени в холле – пруды. Вместе вы образуете океан. Нескончаемый океан льется из твоих глаз.

– Вы все так же? – резко спрашивает практикантка. – Хотите, чтобы мы вас пожалели? Мы не слышали, чтобы кто-то умер или что-нибудь в таком роде.

Сесилия Флауэр, бродя по холлу и предлагая всем свою грудь, проходит мимо тебя, как будто лужа ядовитая. Эд Портер по-прежнему кричит на практикантку. Его крики доносятся до тебя издалека. Мэбс Райли, опять представляясь каждому встречному, уверяет, что она в восторге от его любезности, и все пытается снять кольцо с пальца, правда, ей никак не удается. Когда люди умирают, кости ссыхаются, говорит она, но можно с мылом, и тогда вы получите его в наследство.

Хотя старуха и не подозревает, от ее приступов наивного великодушия ты получаешь вполне реальное наследство. Повторяясь, они постепенно убеждают тебя в том, что у тебя внутри таится забытая драгоценность. Правда, усилиям вытащить на свет божий эти самые стоящие крохи личности мешает какая-то дрянная субстанция, содержащая больше пустоты, чем у тебя хватает духу вспомнить, и которую можно смыть только новыми потоками, текущими по щекам. Ты раздражаешь санитаров, которым приходится часто менять тебе рубашку. Наконец они заставляют тебя носить с собой полотенце, которое ты забываешь, переходя на другое место, и они вынуждены за тобой ухаживать.

Однажды, когда состояние улучшается настолько, что больничную одежду тебе меняют на твою собственную, рядом оказываются два человека.

– Это мы. Как ты, Тамбудзай? Ты нас не помнишь? – строго спрашивает один из них.

Несмотря на грубоватый тон, ты чувствуешь тревогу женщины.

Наступает молчание, и тихие, одновременные вздохи говорят тебе, что женщины обменялись взглядами.

– Попробуй, – просит тот же голос. – Подумай! Это я, тетя Люсия. А со мной Кири.

Как раз думать ты хочешь меньше всего и обижаешься на посетительниц с их притворными голосами, какими они задают неприятные вопросы, на которые ты не можешь и не хочешь искать ответы. Обескураженные, напуганные молчанием, несколько раз они, качая головами, уходят. Наконец, когда твое состояние еще не раз сбивает их с толку, они начинают шутить.

В день, когда они избирают такую тактику, практикантка сажает тебя в саду рядом со вдовой Райли. Она решила вас свести и, командуя, тоненько смеется растерянности вдовы Райли, а тебя называет «мурунгу»[21], ведь теперь ты дочь белой женщины. От такого обращения из тебя, разумеется, вытекают водопады слез. Практикантка грубо спрашивает, что ты себе позволяешь, и уходит, не скрывая, как ее все забавляет.

– Это опять мы! – начинает женщина с более громким голосом, когда приближаются часы посещений. – Только не говори мне, что ты ничего не ела и не спала, Тамбудзай. Такое ощущение, что, как мы ушли, ты тут так и сидишь.

Они пододвигают садовые стулья, по камням скрежещет металл. Наклонившись, они смотрят на тебя, тебя обдает жар их тел. Он становится сильнее после движения и увлекает тебя, как танец или песня. С ними третий человек.

– И что? Нам опять уйти? – как можно тише спрашивает громкая женщина. – Подождать еще несколько дней?

– Может, она спит? – интересуется ее спутница. – Все время спит. Вот так, с открытыми глазами. Я много чего видела, но такое, мм, такого я никогда не видела.

Новая женщина ахает и прерывает молчаливое наблюдение:

– Она умерла. Я хочу сказать, умирает!

– Когда умирают, так не плачут, – говорит первая. – Тогда дух занят совсем другим, ты тратишь все силы на то, чтобы уйти. В любом случае ты видишь ее в первый раз. А она такая всякий раз, как мы приходим. Если она и вернется домой, то не скоро.

Металл опять скрежещет по камням.

– Позовите сиделку, – громко настаивает третья. – Сиделка, сиделка, Тамбудзай не шевелится.

– Сядь, Ньяша, – велит вторая женщина, – не беспокой людей. Смерть выглядит не так. Ты разве не слышишь тетю Люсию?

– А разве с ней что-то случилось? – спрашивает вдова Райли. – Мне кажется, с моей дочерью Эди все в порядке. Она сидит так целый день, тихо, спокойно. Такая хорошая девочка, что приехала меня навестить.

Раздается стук, Ньяша опять плюхнулась на стул и что-то бормочет, успокаивая старуху. Через секунду тебе в лицо тычется платочек.

– Люсия, когда это было? – спрашивает Кристина, меняя тему. – Когда ты видела первый раз, чтобы глаза так смотрели? Разве не тогда, когда вокруг все было искорежено, разодрано, когда красное стало белым, белое красным и река вышла из берегов, а должна бы дальше струиться в теле нашей сестры?

Твои слезы текут быстрее. Женщина, утирающая их, меняет мокрый платочек на сухой.

– Ты права, Кири, – смягчается тетя Люсия, родственница по матке, младшая сестра твоей матери. – Да, мы видели, как наши сестры неотрывно смотрят в прошлое, как будто уже умерли, хотя на самом деле еще живы.

Кристина хрипло смеется.

– Значит, так, сестричка Ньяша, в следующий раз, когда увидишь плачущий труп, зови меня, я осмотрю. Если мы с моей сестрой Люсией чем и заслужили степень по философии, так тем, что понимаем, живое перед тобой тело или мертвое.

Разговор выводит их на территорию, куда они редко заходят. Им требуется несколько безмолвных минут, чтобы отключиться от полей, по щиколотку в обожженных до хрустящей корочки мужчинах, черных и маленьких, как младенцы; от детей, у которых из каждого отверстия ритмично хлещет красная кровь; от экскрементов мужчин, которые смотрят, как их дочери отрезают гениталии своим мужьям; от частей женских тел – алых украшений, покачивающихся на лесных ветвях. Ты слышишь щелчок замка, далекий всплеск в большом озере, куда упал небольшой предмет. Они говорят друг другу без слов, зная, что лгут:

– Нам больше не найти ключи. Мм, никогда.

С недовольным видом, что бывает редко, вдова Райли поднимается и, намереваясь вернуться в холл, ударяется о стеклянную дверь. Дверь должна быть открыта, но она закрыта. Старуха падает. Практикантка и Ньяша с разных сторон торопятся поднять ее.

– Смотрите, куда идете. Почему вы не смотрите? – ругается практикантка, пока вдова Райли извиняется за причиненное беспокойство.

– Уходим. – Тетя Люсия имеет в виду сразу много мест, откуда нужно уходить. – Мне нужно работать, Ньяша, нет времени тут сидеть. Оставим ее пока. Может, она не хочет, чтобы мы ее навещали. Когда промокнет настолько, что будет неудобно, проснется.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы мне помогли, – благодарит вдова Райли, которую практикантка тащит в холл. – Куда вы меня ведете, дорогая?

У кузины больше нет платочков. Она водит тебе по лицу ладонями, и, когда отнимает их, ты чувствуешь слабое дуновение. Гиена перестает смеяться. Ты моргаешь и выныриваешь на поверхность багрового озера.

– Видите, она слышала нас все время, – язвит Кристина, кивая на твою грудь. – По крайней мере ей поменяли рубашку. Я поняла, что тебе нужна одежда, и все принесла. Когда ты была еще там, в постели, и делала вид, будто рядом никого нет.

Ты не благодаришь посетительницу, и тем не менее сейчас она становится не чужой, опасной воительницей, а кем-то из дружеской компании.

Ньяша идет в сортир и возвращается с намотанной на руку туалетной бумагой.

– Свина! Отожми! – Практикантка смеется над тем, как ты смотришь на бумагу. – Ха-ха, рубашку, а не эти шматы.

– Именно Кири нашла меня в тот день, когда тебя привезли сюда из кабинета директора, – объясняет тетя Люсия.

– Я позвонила в деревню, как только миссис Самайта нам рассказала, – говорит Кири. – Бог управил так, что твоя племянница Фридом только что вышла из здания деревенского совета, когда я туда дозвонилась. Ее догнали. Она сразу же сказала, чтобы я связалась с Люсией в Хараре. Девочка уже большая.

– Хорошо, что ты меня нашла после того, как мы потерялись, – улыбается Майнини Люсия.

– Тамбудзай, – тихо спрашивает кузина Ньяша, – как ты себя чувствуешь?

Слезы опять набухают у тебя на глазах. Ньяша кивает:

– Понимаю.

– Что тут понимать? – негодует Майнини. – Она сейчас перестанет, правда?

– Люсия через деревенский совет послала весточку. Твоей матери. – Кристина смягчается.

– У моей сестры всегда столько дел, – продолжает Люсия. – Чего она только не делает, чтобы удержать дом на плаву. Но я сказала ей, приезжай в Хараре, тебя должна увидеть дочь, ведь правда? Я жду ее с часу на час. Если она уже не приехала, значит, ей что-то очень помешало.

– Когда Люсия была занята, я все делала, – рассказывает Кристина. – Гоняла маленькую Фридом с новостями. Она бегала туда-сюда, хотя и говорит, что не знает тебя, Тамбудзай. Как тебе удалось не познакомиться с племянницей? Я не поверила своим ушам, когда услышала, что ты не ездила домой. Даже на праздник, когда твоя сестра вернулась с войны! Или порадоваться племянницам, которых она привезла. Бедная Нецай. – Кристина качает головой. – Ей очень тяжело. И почему столько воевавших так кончили? Не знаю, что бы я делала, если бы не встретила здесь мою соратницу, Люсию, когда нужно было передать новости тебе домой, Тамбудзай.

– Давайте сейчас не будем об этом, – обрывает ее Люсия. – Я только хочу, Тамбудзай, чтобы ты знала. Фридом сообщила: мать едет.

После первого разговора родственники навещают тебя несколько раз. Иногда вместе, однако чаще Ньяша появляется одна. Всякий раз перед ее приходом ты напоминаешь себе, что нужно поблагодарить кузину за туфли леди Дианы, но все время забываешь. Мать передает, что приедет на следующей неделе, потом на следующей, потом еще на следующей. Ты узнаешь, что Майнини Люсия и Кристина над чем-то работают не покладая рук и добились таких успехов, что Майнини Люсия может оплатить твое лечение, воспользовавшись лишь незначительной помощью Ньяши. Кузине, кажется, нужна компания. Она тарахтит о предметах, которые проходила, о дипломах, которые получила, и о тех местах в Англии и Европе, где их получила. Ты не спрашиваешь, а она не рассказывает, чем занимается сейчас, вернувшись в страну. Ты цепляешься за ее слова, потому что они не здесь, они бесконечно далеки от того места, где ты находишься. Полагая, что Ньяше не понравится, ей ты об этом не говоришь. Ее визиты напоминают времена, когда вы росли: Ньяша не умолкает и отдает свою энергию, а ты слушаешь и молча принимаешь ее. Постепенно, когда посещения кузины становятся регулярными и ты начинаешь их ждать, самочувствие улучшается. Видя, что ты выздоравливаешь, доктор Уинтон отменяет инъекции и назначает разные таблетки.

Скоро во время таких встреч начинает всплывать вопрос, тяжелым камнем давящий на всех: что с тобой будет, когда тебя выпишут? Посетительницы изо всех сил стараются быть деликатными и не предлагают тебе жилье.

– Когда выйдешь отсюда, тебе придется поехать туда, – начинает тетя, когда они как-то приходят втроем. – Домой. – Майнини кивает на кузину. – Ньяша отвезет тебя. Чтобы никто не мог сказать, что у тебя нет дома, куда пойти. Или что ты не можешь найти туда дорогу.

– Если ты захочешь со мной поехать, – говорит кузина. – Не думаю, что это само собой разумеется.

– Моя тетя Маньянга, по ее собственным словам, молилась за тебя с самого первого дня, – вступает Кристина. – Еще она молится за ту девушку, которую ты чуть не убила. Она хотела, чтобы я непременно передала тебе.

Чуть не убила девушку? Ты? Ты улыбаешься, отказываясь признавать. Не имея ни малейшего намерения верить в такое, ты силишься отогнать опасные раздумья и выходишь победительницей.

– Мне кажется, – продолжает Кристина, – она счастлива тем, что молится за тебя. В твоей комнате поселился жилец. Платит двойную аренду. Твои вещи я положила себе под кровать.

Ньяша поднимается со стула.

– Мне пора, – сообщает она. – Забрать детей. Я ведь на машине.

Тетя Люсия толкает Ньяшу обратно. Еще пять минут, велит она. Ньяша дает себя усадить.

Следующие полчаса Майнини Люсия рассказывает про свой дом. Он находится в селении Кувадзана. Она отмечает, что ее дом вряд ли тебе понравится, а также намекает, что и ты ей в нем не понравишься.

Тетя внимательно смотрит на тебя, прокручивая в голове варианты.

– Я слишком занята, – принимает она решение. – Тебе понадобится какая-то помощь, забота, по крайней мере, вначале. Если ты думаешь о другом пристанище, как утверждает Ньяша, попроси кузину, может, она тебе поищет.

Энергия вытекает из тебя, ты рассматриваешь свои сложенные на коленях руки и ничего не отвечаешь.

Кузина выдвигает нижнюю губу и интересуется, могут ли быть другие варианты.

– А какие? – резко спрашивает Майнини, чьи последние запасы терпения кончились в ходе борьбы за освобождение.

Практикантка звонит в звонок. Тетя и Кири встают. Ты провожаешь их до двери, обходя стороной Сесилию Флауэр, которая вынимает из рук вдовы Райли чайную чашку и вместо нее дает старухе плачущую грудь. Практикантка увиливает от палки Эда Портера, а миссис Райли восклицает:

– Большое спасибо, что навестили меня и Эди.

Во время очередного посещения принимается решение, что ты поедешь жить к кузине.

В день, когда тебя выписывают, Ньяша пунктуальна, она торопливо входит и суетливо выходит из палаты, прихватив твои сумки. Она бросает их поверх других пожитков, которые сначала забрала у вдовы Маньянги.

Ты становишься на колени возле вдовы Райли, чтобы попрощаться. Она спрашивает, кто ты такая. Ты отвечаешь, и она говорит, что могла бы поклясться: ты ее дочь. Когда ты проходишь мимо, Эд машет палкой и ругается на практикантку, а та почти незаметно приподнимает уголок рта и прижигает тебе взглядом спину.

– Эта женщина, – объясняешь ты кузине, и сострадание загущает голос. – Ее мужа убили на войне.

– Сиделка, кажется, тоже не в восторге от всего, – откликается та.

На улице асфальтовое покрытие блестит, как змея на послеполуденном солнце. Либо мир тебя одурачил, либо ты дура и есть. Ты недоверчиво трясешь головой, когда убеждаешься, что твоя кузина точно такая же. Все это путает и кажется вопиюще неправильным. Теперь ты обращаешь внимание на приметы, которые игнорировала в палате. Ньяша вся в таких приметах. Забрать тебя она приехала в полинялой футболке и джинсах, изуродованных старыми, потертыми дырками на бедрах, а не на коленках, как диктует мода. Из еще одной дырки в заднем кармане торчат ключи от машины. Ты вспоминаешь лодочки леди Дианы. Хотя теперь и понимая, как так получилось, что за все годы, проведенные на Западе, Ньяша прислала тебе одну-единственную посылку с туфлями, ты не находишь объяснения, почему она подарила тебе красивые лодочки, когда ей самой было нелегко. Еще до тебя не доходит, как можно с дипломами, полученными в Англии и Европе, все еще бороться за место под солнцем. Когда ты доходишь до конца асфальтового покрытия и видишь ее машину, тебе стоит больших усилий сдержаться. Ты осознаешь, что ничего не выгадаешь от жизни с кузиной, и настроение у тебя мгновенно портится. Оказывается, у нее дела ничуть не лучше, чем у тебя, несмотря на все преимущества детства.

– Значит, едем, – чтобы сказать хоть что-нибудь, бормочешь ты, глядя на автомобиль.

Придя в ужас от расцарапанной, мятой крошечной конструкции, ты клянешься себе, что когда-нибудь, хоть уже и поздно, разовьешь в себе способности ВаМаньянги и пробьешься.

– Спички, – отвечает Ньяша. – Помнишь, я вытянула короткую.

Она игнорирует твое усилие рассмеяться.

– Дети тоже хотели приехать, – продолжает она, ковыряясь в сумке. – Это было ни к чему, но они ждут не дождутся, когда увидят тебя. Прямо перевозбудились. Отец их сущий ребенок. Ты же знаешь, что приключилось с нашей семьей. С моим братом, который исчез с радаров где-то в Соединенных Штатах. Так что они и представить себе не могли, что у них когда-нибудь будет тетя. – Ощупав снаружи дырявый карман, Ньяша находит ключи и вытаскивает их, еще больше увеличив в нем дыру. – Черт, ведь последние! – восклицает она, и сердце твое опускается еще ниже.

Подергав, Ньяша открывает водительскую дверь, залезает и нетерпеливо поворачивает ключ зажигания. Внутренности машины скребутся, как будто она смонтирована так, что приводить ее в движение нужно не топливом, а педалями.

– С тех пор, как я им сказала, они только об этом и думают, – заключает Ньяша и без паузы, столь же непринужденно продолжает: – Ну вот, Глория, знакомься, кузина Тамбудзай. Ты должна завестись.

Чуть поодаль, у исследовательского института, группа садовников приводит в порядок клумбы с розовыми и желтыми розами. За зелеными занавесками в палате виден силуэт практикантки. Мало того, что столько людей видели раздолбанную тачку твоей кузины, всякий раз, как Ньяша пытается ее завести, она еще и скрежещет, как сердитый павлин.

После нескольких попыток Ньяша опускает ручной тормоз и еще раз резко открывает дверь. Одной рукой она хватается за руль и наваливается грудью на корпус. Когда ты видишь, как кузинасама толкает свою машину, у тебя отвисает челюсть и тебя душит негодование. Автомобиль катится. Ньяша запрыгивает обратно и ногами регулирует подачу газа. Ревет мотор. Садовники возле института распрямляются и хлопают в ладоши. Оскорбленная, ты отворачиваешься и видишь лишь, как призрачная тень практикантки удаляется по направлению к холлу.

– Дети? – переспрашиваешь ты, вежливостью прикрывая растущее недовольство обстоятельствами и повинуясь жесту кузины сесть в машину.

Впервые после дискотеки, где вы были с Кристиной, ты вспоминаешь о сыновьях Маньянги.

– Анесу и Панаше, – начинает кузина, но замолкает, потому что иначе «Глория» заглохнет перед знаком «Уступи дорогу».

Машина подпрыгивает, пытаясь объехать ямы размером с континенты и канавы, брошенные рабочими наподобие разверстых могил. Через четверть часа вы въезжаете в миниатюрные джунгли. На север, восток и юг тянутся заросли бамбука. С него уныло свисает проржавленная колючая проволока. Кузина выходит из машины и возится с грязным навесным замком. Бамбуковые стебли качаются, но выстаивают. Сильно дернув, Ньяша улыбается и жестом чемпиона поднимает замок с цепочкой. В смятении от ее идиотизма, ты быстро начинаешь строить планы на спасение.

Машину трясет, она продирается через наползающие на дорогу кусты ежевики, с грохотом едет по рассыпающемуся асфальту, комья которого спрятались под пожухлой травой, и наконец выбирается на некогда аккуратную кирпичную черно-серую дорожку, теперь больше напоминающую кукурузный початок в неурожайный год. Глаз то и дело натыкается на клочки выжженного солнцем газона, пробивающегося сквозь камни. Колючки кустов скребутся по и без того расцарапанному лаковому покрытию машины. С видом императрицы, возвращающейся в свою цитадель после битвы, кузина принимается петь.

Ньяша заезжает в гараж, и в выхлопной трубе булькает газ. Она выскакивает из машины и, похлопав ее, улыбается:

– Молодчина, «Глория»! Вот это мотор!

Забыв все прежнее раздражение, она кружится и, раскинув руки, сияет.

– Добро пожаловать. Все позади. Не переживай. Вот ты и дома, Тамбу!

Ты никогда не любила бардак, а уж сейчас он тебе совсем не по душе, однако здесь его определенно слишком много. На полу поверх старых детских игрушек и заброшенных велосипедов валяются бумажные пакеты. На рваных картонных коробках горы бутылок из-под южноафриканского вина. В кишащих термитами плетеных корзинках извиваются тонкие белые личинки.

– Мама! Мама приехала! – вопят дети.

Со скрежетом открывается кухонная дверь. Отваливается филенка. Высунувшаяся бледная рука поднимает дощечку и возвращает ее на место. Потом рука исчезает, и выпрыгивает девочка семи-восьми лет; кожа ее светлее, чем ты ожидала. Ты находишь этому множество объяснений, большинство из которых сводятся к невнимательности кузины, ведь Ньяша не сказала тебе, что вышла замуж за белого. Скрывая раздражение и дурные предчувствия, ты выдавливаешь улыбку.

Держа за руку отца, появляется мальчик, младше девочки. Он тут же присоединяется к сестре, которая уже вытаскивает пожитки.

– Пусть возьмет тетя Тамбу, – велит Ньяша, решительно отводя детские пальцы от ручек и ремней.

Кузина обнимает дочь и прижимает сына к животу. Ее муж целует тебя в обе щечки, к чему ты не готова, потом жену в губы, к чему ты тоже не готова. Все четверо окружают тебя и рассматривают.

– Вот ваша тетя Тамбудзай, – официально сообщает Ньяша детям.

– Это правда она? – с сомнением спрашивает твоя племянница.

– Можешь называть ее Майгуру[22], – отвечает мать.

Пока племянница прикидывает, подходит ли слово стоящему перед ней человеку, торопливо подходит служанка, одетая в форму с геометрическим узором.

– Помоги нам, Леон, – говорит Ньяша мужу, взваливая сумку на плечо.

Леон берет пару вещей. Ты идешь следом за ними в дом, предоставив служанке донести остальное.

– Спасибо, Май Т. – Ньяша останавливает ее.

Служанка хочет взять и другую сумку.

– Спасибо, Май Така, – повторяет кузина. – Это Майгуру Тамбудзай. Мы сестры. Мы помогаем ей перенести вещи.

Май Така берет небольшой пакет, вставляет его в руки твоему племяннику и, дав еще один племяннице, уводит детей. Ньяша смотрит на тебя. Смутившись, ты берешь две оставшиеся сумки.

– Трудотерапия, – усмехается кузина. – Тебе полезно.

Ты тут же обижаешься, решив, что нехорошо так обращаться с выздоравливающими. Жизнь в Европе нисколько не исправила кузину, а если что и изменилось, так только манеры стали хуже. Ты продолжаешь улыбаться во все лицо. Внутри у тебя все трясется от раздражения.

На кухне под раковиной масляные скользкие лужицы. В гуще извиваются черные блестящие черви. Сушилка для посуды по краям проржавела. Стоит кислый запах. При виде такой гнили и запущенности, точно как у вдовы Маньянги, руки у тебя чешутся взять тряпку и щетку. Кузине, похоже, нипочем. Повернувшись спиной к грязи, она спрашивает, что произошло за день.

– Все в порядке, Мха-мха[23], – уверяет ее Май Така.

– Никаких проблем? – не унимается Ньяша. – Совсем никаких?

– Единственная проблема в том, что их вовсе нет, Май Анесу[24], – отвечает Май Така, пытаясь притвориться ворчливой. – Которые с семинара, все съели, вот беда, – с гордостью продолжает она. – Что они себе думают? Им тут гостиница? Они ведь говорят, что приходят сюда чему-то учиться, так ведь? Чему-то, чему вы хотите их научить. А не кушать, как политики и те, кто за них голосует на собраниях. Хочу как-нибудь приготовить им что-нибудь невкусное, чтобы они не только ели и ели. Но им очень нравится моя стряпня. Когда так ешь, вряд ли пришел учиться.

– О, они научатся, уверяю тебя, – усмехается Ньяша, довольная, что тех, кого она бросила, поехав за тобой в больницу, покормили, и продолжает, бросив взгляд в твою сторону: – Вот поэтому Май Така и получила прозвище Чудо. Май Така, еще раз спрашиваю. – Она задумчиво смотрит на маленькую, круглую женщину. – Ты уверена, что у тебя там внутри ничего нет?

– Разве я уже не Така? – отвечает служанка. – Зачем мне беременеть, Мха-мха? Когда у вас столько для меня дел?

– Вообще-то должны были прийти водопроводчики, уже не смешно. – Ньяша как будто уже забыла о семинаре. Сменив таким образом тему, кузина кивком зовет тебя в гостиную. – Она копится в трещинах, вода, я имею в виду, и когда доски набухают, капает, сколько бы ты ни вытирала. В любом случае, – смеется кузина так, как будто у нее кашель, – вот доказательство. Я всегда подозревала, что кухни вовсе не то, чем притворяются. Бедная Май Така! Это же не должно быть приговором. Ни одна женщина не должна там находиться, если только сама не хочет. Я самая счастливая на свете, ведь у меня есть человек, который живет тут и готовит за меня.

– Да, мы должны понять, что мужчинам тоже полагается проявлять побольше доброй воли, – улыбается двоюродный зять. У него незнакомый легкий акцент. – А значит, моя самая лучшая на свете жена, скажи, что мне приготовить на ужин?

Ньяша заказывает отбивные и спрашивает, сколько там участников, чтобы при необходимости включить и их.

Двоюродный зять заявляет, что пойдет посчитает, а потом займется на кухне.

Дети опять сгрудились вокруг Ньяши, и она падает на диван.

– Анесу, поздоровайся с тетей Тамбу. Майгуру Тамбудзай, – наставляет она. – Ты тоже, Панаше. Здесь, дети, мы на улице говорим «Добро пожаловать», а в доме «Здравствуйте». И похлопаем в ладоши, как я вам показывала. У всех надо спрашивать «Как поживаете?».

– Ньяма чиромбове, Майгуру.

Леон, который так и не вышел из комнаты, приступает к ритуалу – симпатичным жестом складывает руки, с тихим, теплым звуком хлопает.

Дети повторяют за отцом.

– Ты должна говорить «ньяма шеве», потому что ты девочка, – наставляет Ньяша Анесу, переводя на тебя полный ужаса взгляд.

– Почему? – спрашивает Анесу и, не получив ответа, повторяет: – Ньяма чиромбове. Почему девочкам надо так говорить? Почему девочки иначе хлопают в ладоши? – упорствует она.

Ньяша задумывается, а потом отвечает:

– Знаешь, разумного ответа на это нет. Так что лучше реши сама.

– Я решила!

– Сейчас увидишь, что будет.

– Я решила! Я решила, а ничего не случилось.

– Как поживаешь, Банамунини? – спрашиваешь ты двоюродного зятя, поскольку ты на несколько месяцев старше Ньяши.

Ты интересуешься, откуда он, и делаешь комплимент его произношению на шона.

– Спасибо отцу Ньяши, – отвечает зять.

Оживляясь, Ньяша довольно кивает.

– У немцев необыкновенная способность подлаживать органы речи к наиболее трудным сочетаниям согласных в нашем языке.

– Мой тесть – единственный, кто слушает меня на шона, – продолжает Леон таким тоном, что трудно понять: он благодарен тестю, который обращает на него внимание, или злится на всех остальных, потому что они на него внимания не обращают.

– Даже дома, – заключает двоюродный зять. – Хоть мой шона лучше их английского, все говорят со мной на колониальном языке.

– Ты был там! – восклицаешь ты. – Бабамунини, ты ездил туда, в деревню?

– Мой тесть очень мудрый человек. Он настоял на том, чтобы я вручил ему лобола[25] за Ньяшу там.

Кузина обнимает дочь за шею.

– Знаешь, сколько запросил папа? – спрашивает она с беспечной усмешкой. – Конечно, трудно понять, сколько надо. А он всегда считал, что за меня вообще нельзя назначать никакой лобола, потому что все равно придется возвращать. Поэтому он попросил символические сто марок.

Тебя коробит, когда ты слышишь ничтожную сумму, но ты стараешься этого не показать, а Ньяша с горечью продолжает:

– Да, можешь себе представить, что обо мне думают. А еще, конечно, смеются над Леоном, называют его мурунгу асина мари[26]. Для них, если ты белый и не богатый, с тобой что-то не так.

– Здесь слишком много думают о деньгах, – говорит двоюродный зять. – Но что значит не иметь денег? Мы с Ньяшей счастливы.

– Мне нужно было все или ничего, – продолжает Ньяша, большим пальцем поглаживая тыльную сторону ладони мужа. – А значит, ничего, ведь если выбираешь все, вопрос стоит об оплате.

Двоюродный зять крепко стискивает руку Ньяши.

– Я не мог разочаровать своего тестя и не хотел разочаровывать новую семью. – Двоюродный зять бросает умоляющий взгляд на жену. – Поэтому мы согласились на этот сувенир. Они есть в каждой культуре, такие сувениры. А нам было полезно по возможности следовать культурным традициям. Там я и научился хлопать в ладоши.

– И некоторым другим культурным обычаям, – сухо уточняет Ньяша. – У него даже была козья шкура.

– Ужасно. Меня все время тошнило. Но я хотел делать для семьи все как полагается, – улыбается двоюродный зять. – И в любом случае мне понравилось мясо. Я и туфли из кожи ношу. И убедился, что особой разницы нет.

Двоюродный зять считает, что его способности к языку шона объясняются не только принадлежностью к германской ветви европейцев. Он рассказывает тебе, что хорошее произношение – результат нескольких месяцев, когда он путешествовал автостопом по Кении, где звуки похожи.

– А еще, – завершает тему двоюродный зять, – у меня тогда была кенийская подружка. Так что жилище тестя не показалось мне слишком необычным.

– Хорошо, что ты все-таки выбрал Зимбабве, Мвараму![27], – подбадриваешь ты нового родственника. – Значит, мы тебе нравимся больше, чем кенийцы, кикуйю или масаи.

Ньяша несколько секунд пристально на тебя смотрит.

– Гикуйю, – говорит она наконец.

Затем вскакивает и просовывает голову между солнцезащитными шторами на большом окне. По всей длине штор тянутся широкие спущенные петли. Май Така пыталась их затачать, потому что порвано во многих местах. Ньяша смотрит во двор и, кажется, ничего не замечает.

За окном над папками и бумагами склонилось человек десять молодых женщин. На деревянных козлах, вокруг которых они расселись, стоят два огромных древних компьютера. Глядя на свою работу, кузина делает вдох, выдох и расслабляется. Обернувшись, она сообщает, что возвращается к ученицам. Дети вылетают следом за матерью.

Когда вы остаетесь одни, Леон заводит светский разговор, рассказывая тебе о работе в Государственном архиве. Для основных информационных бюллетеней он составляет характеристики различных групп населения по нескольким демографическим критериям, особо отмечая смертность и ее динамику. Зять спрашивает твоего мнения по данному вопросу. Ты улыбаешься, поскольку такового у тебя нет. Затем коротко объяснив, что задача Ньяшиного семинара научить молодых женщин выражать собственное мнение, и не просто мнение, а аналитическое, он предлагает познакомить тебя с некоторыми из них.

Глава 11

Ты вступила в еще одну область невозможного, оказавшуюся намного хуже открывшегося тебе обстоятельства, что кузина, несмотря на все свои европейские дипломы, катится к нищете. Ты не верила, что на свете есть такая штука, как европеец, у которого ни кола ни двора. И вот Ньяша, с присущей ей беспечностью, вышла за такого замуж. Она сделала его твоим родственником. Ты ведь вступила на путь неуклонного подъема, и тебе придется сначала мириться, а потом иметь с этим дело. Для тебя непостижимая загадка, как кузина, от которой, когда она первый раз пришла к тебе в больницу, исходил присущий ей ласковый свет, могла так оплошать. Ты хочешь чего-то одного, нестерпимого блеска или очевидной несостоятельности, но не этой не поддающейся пониманию сложности. Давным-давно, в миссии, когда вы жили в одной комнате, ты считала, что Ньяша всегда впереди, поскольку она все видела в другом свете, не в том, что освещал твой рассудок, воспринимала обеим вам слышные звуки в другом регистре. Ее взгляды на жизнь словно говорили тебе, что быть человеком можно по-разному, и твой подход не имеет ничего общего с подходом Ньяши, причем ты пребывала в твердом убеждении, что ее подход – предпочтительнее. Ты испытываешь такое чувство, что она страшно тебя подвела, хотя сама ничуть этим не огорчена. Ты сидишь в ее гостиной, и по шее ползают полчища муравьев. Ты делаешь вид, будто зеваешь, и, вежливо прикрыв рот, невольно отворачиваешься, чтобы стряхнуть их.

Ты решительно отводишь взгляд от тупика, образ которого тебе являет кузина, благодарная старикам, уверенным, что избыток мыслей изнашивает разум подобно трущимся друг о друга жерновам. Ты утешаешься мыслью, что, хоть дом родственников в ужасном состоянии и так же нуждается в ремонте, как у Маньянги, бедность двоюродного зятя менее пагубна, чем твоя, он по крайней мере дал Ньяше крышу над головой. Значит, у Леона, судя по всему, потенциал больше, чем кажется на первый взгляд, а значит, упадок в доме объясняется только тем, что кузина плохая хозяйка. Выходит, зять сам жертва неисправимого Ньяшиного характера.

Ньяша так и не вернулась, и зять в своей европейской манере, слишком фамильярной, чтобы быть приятной, ведет тебя в комнату. Он несколько раз спускается за вещами. Поднимаясь за ним по лестнице, ты держишься за перила, так как после почти трех месяцев в больнице еще ощущаешь некоторую слабость, особенно теперь, когда Ньяшин дом так тебя разволновал. Перила под рукой ходят ходуном. Зять кладет тебе руку на плечо.

– Осторожно, – предупреждает он, поскольку тебя шатнуло.

На стенах отпечатки маленьких рук, вымазанных в шоколаде, грязи, краске, томатном соусе. На лестничной площадке горным хребтом громоздятся старые компьютеры. За ними коробки с детскими вещами, которые стали малы, и мусорные пакеты с ветхими отрезами для штор. Все это подтверждает твои предположения: наплевав на все воспитание и огромные преимущества, кузина позволила бедламу победить себя. Бардак ясно свидетельствует о том, что к благополучию надо подходить более вдумчиво, чем Ньяша.

– Жена сама хотела тебе показать. – Леон распахивает дверь выходящей на север комнаты. – Она называет это уголком красоты. По ее философии, такой должен быть у каждой женщины. Как минимум.

Он коротко смеется и исчезает за очередными сумками.

Оставшись одна, ты садишься на кровать с балдахином, чтобы проверить, насколько она удобна. Слева дверь. Открыв ее, ты обнаруживаешь янтарно-желтую ванную и пускаешь воду, бросив в нее ароматические соли и масла кузины.

Двоюродный зять сволок пожитки на лестничную площадку и теперь затаскивает их в комнату. Не обращая внимания на бегущую воду, он подходит к французскому окну, раздергивает янтарно-красные занавески и выходит на узенький балкон.

– Она считает, что с пространством много что можно сделать, – говорит он. – И что здесь достаточно пространства для экспериментов. По ее философии, пространство ведет к общности, а его недостаток – к вражде.

– Какой у вас участок? – спрашиваешь ты.

– Два с половиной акра, – отвечает двоюродный зять, уныло улыбаясь.

– Как твоя докторская?

Ты продолжаешь разговор, опять недоумевая, как же докопаться до запрятанной сути зятя.

– Ну, потихоньку. – Он отвечает на расспросы равнодушно. – Смотри, ванна уже полная, – меняет тему Леон. – Я закрою.

Шум воды стихает, и зять, выйдя из ванной, возвращается на балкон, тихонько напевая нигерийский шлягер семидесятых в стиле афробит про женщин, которые мечтают стать леди и поэтому всегда берут самый большой кусок мяса.

– Я знаю эту песню, – вспоминаешь ты. – «Леди». Фела Кути[28].

– Она хочет организовать структуру, где женщины могли бы решать женские проблемы при помощи современных технологий. А я спрашиваю, кого же, по ее мнению, интересуют женские проблемы. И пытаюсь растолковать, что столь важные для нее вещи никому не интересны, даже женщинам. Меньше всего женщинам, объясняю я ей.

Ты склонна согласиться. Кого интересуют женские проблемы, кроме женщин, у которых они есть? Но ты боишься, что двоюродный зять передаст Ньяше, и будут неприятности. В то же время ты рада, что тебе и зятю, вам обоим известны предпосылки самосохранения.

– Я думаю переделать мою диссертацию во что-то еще, – говорит Леон.

– Ты можешь мне помочь получить место в твоем университете? – спрашиваешь ты.

– Я существенно изменил свое мнение о вашей стране, – продолжает двоюродный зять. – Конечно, тут куча всего неправильного. Но вместе с тем слишком у многих дела идут хорошо, и они не могут больше рассуждать о том, что именно – неправильно. К тому же не хватает людей, которые понимают, что правильно. Думаю, мне надо присмотреться к зимбабвийской каменной скульптуре, а не к образам смерти. Тебе известно, что пятеро из десяти самых известных скульпторов по камню в мире зимбабвийцы?

– Где это?

– Ты не видела? – Леон в недоумении морщит лоб. – Тебе надо посмотреть. Они же везде! Правда. По всему миру.

– Твой университет. Где он находится? В каком городе?

– Берлин. Мы познакомились, когда летели туда. Из Найроби. Я увидел ее в аэропорту. Она тогда не знала немецкого, а жизнь иммигрантки во Франкфурте была нелегкой. И я предложил пуститься в путь вместе.

– Сколько времени нужно, чтобы выучить немецкий?

– Это трудный язык.

Как будто зятю неприятна мысль о том, что придется обсуждать родной язык и его трудности, он выходит с балкона.

В дверях Леон спрашивает, не принести ли тебе закатную рюмочку.

Ты отказываешься. Когда он удаляется, ты подходишь к окну. Ньяша и служанка идут по газону с подносами, заставленными едой и напитками, и, дойдя до стола, опускают их. Ньяша пододвигает садовый стул и подсаживается к участницам семинара. Бледное золото предвечернего солнца мерцает в воздухе, неся теплые, сладкие, цветочные запахи раннего ноября. Слышится возбужденный смех. Ньяша навалилась локтями на деревянный стол и что-то сосредоточенно говорит, никто не тянется за коржиками и бисквитами. Женщины пристально смотрят на твою кузину, делают записи, опять смеются. Потом вскакивают, сгребают бумаги и запихивают их в рюкзаки. Они машут руками во все стороны, обнимаются, и Ньяша теряется в этом водовороте.

Когда ты возвращаешься в комнату, янтарный, оранжевый, желтый, охристый перетекают друг в друга, как будто их закружило и они, свинтившись в один жгут, собираются вылететь из окна. Комната в три раза больше, чем прежняя у Май Маньянги, и это подкрепляет стойкое убеждение, что, вопреки всем дурным предчувствиям, кузина станет для тебя перевалочным пунктом, трамплином на пути к выдающемуся, богатому человеку, которым ты намерена стать. Приободрившись от таких мыслей, ты вытаскиваешь одежду из сумок. Шкаф из мореного эвкалипта блестит таким изысканным блеском, что тебе почти страшно до него дотронуться. Ты, однако, отказываешься испытывать страх перед мебелью и берешься за прохладные латунные ручки. Самообладание возвращается, и ты наслаждаешься нежной, холодной красотой металла. Да, повторяешь ты себе, разглаживая и укладывая одежду, ты создана для таких вещей.

У окна стол. За ним дядя, отец Ньяши, работал в своем кабинете, в доме при миссии. Все кончилось, когда разросшаяся семья решила отправить твоего брата из деревни к главе клана. Тогда кузен Чидо выехал из комнаты, которую занимал вместе с Ньяшей, и поселился в кабинете вместе с твоим братом. С видом собственницы ты раскладываешь на дядином столе журналы из рекламного агентства и другие бумаги. Бабамукуру только вернулся в кабинет и к своему столу, когда Чидо уехал в американский университет. Ньяша, вторая по рождению после старшего брата, тем не менее умудрилась выклянчить у отца этот чудесный стол. Раскладывая письма и периодику, ты силишься понять, почему Ньяшины обстоятельства не мешают ее успехам, тогда как твои – ведь ты тоже вторая по рождению – ведут тебя к гибели. По текстуре древесины мчится муравей. Ты смотришь на него, подозревая, что он выполз из твоей головы. У него покачиваются усики. Ты закрываешь глаза. Когда опять открываешь их, муравей все еще тут, бежит по неотложным делам, может, спешит к заветному припрятанному кристаллику сахара. Ты думаешь, что хочешь быть таким муравьем. Ты еще не знаешь как, но во что бы то ни стало будешь стремиться к своему кристаллику сахара, пока не получишь его. Нежась в ванне кузины, ты предаешься волшебным видениям, как родственники навещают тебя в воображаемом роскошном жилище.

Когда ты спускаешься к ужину, все бегают между столовой и большой кухней, маленькая семья снует по дому, вокруг маленького стола посреди просторной столовой. Трапеза не может начаться без особого половника, необходимого для соуса, а он потерялся. Кроме того, отсутствует множество других предметов, которые Май Така забыла в вихре дел, связанных с Ньяшиным семинаром. Племянники с воплями и визгом выбегают из комнат, носятся по прихожей и ищут в разных ящиках любимые вилки, ложки, которые должны лежать там чистые, но которые с последней еды никто не мыл и, как уверяет служанка, не видел. Все толкаются, говорят одновременно, обшаривают углы за дверцами серванта и дают друг другу советы различной степени сдержанности.

– Где мой нож, мама? Я не могу найти мой нож! – в отчаянии рыдает Панаше и со слабой надеждой спрашивает: – Мама, можно мне красного соуса?

– Слава богу, что нет никого с семинара, – говорит Ньяша. – Сегодня картошка. Нет спагетти – нет и красного соуса. – Она пихает сына в живот. – Это было бы слишком.

Когда Ньяша поминает участниц семинара, двоюродный зять запевает шлягер Фелы Кути:

– Дум-ди-дуум. Дум-ди-дуум, ля-ля-ля-ля. Значит, крупные куски мяса в безопасности, – не может удержаться он. – Может, мне достанется.

– Томатный соус, – поправляет Анесу брата.

– Томатный соус, – соглашается Панаше. – Томатный соус. Красный соус.

Когда все наконец угомонились, ты видишь на столе серебряное блюдо с дымящимися отбивными и ароматную жареную картошку. Леон извиняется, что без розмарина и соуса из белого вина, поскольку он готовил не сам, а попросил Май Таку, так как у него некоторое время ушло на знакомство с тобой.

– Я доходчиво все объяснил, – как-то вяло объясняет он. – Перечислил все ингредиенты. Показал. Это языковая проблема.

Кузина кивает.

– Она все время говорила «да», – продолжает двоюродный зять с выражением полного недоумения на лице.

Ньяша кивает более сдержанно.

Двоюродный зять взвивается и уверяет, что теперь он сам за всем проследит, так как задание было его.

– Не понимаю. Она уверяла меня, что все сделает. – Он качает головой и отодвигает стул. – Но, как видите, поняла очень мало.

– Бывает, – пожимает плечами кузина.

– Зачем говорить «да», когда имеешь в виду «нет»? Мне так трудно понять, – удивляется Леон.

– Такие вещи бывают трудными, – успокаивает Ньяша.

– Но здесь они происходят постоянно! – восклицает двоюродный зять и идет на кухню.

Хлопнув пробкой из бутылки игристого вина, кузина наливает по бокалу себе и мужу.

– Не лучший способ отпраздновать твой приезд, Тамбу, но знаешь, я купила ее для себя, – признается она. – Ты представления не имеешь, как мне тебя не хватало. Все эти годы. Могло бы выйти перспективное воссоединение. Но что же тебе предложить, чтобы не выбить из равновесия, которое только-только к тебе вернулось? Особенно поскольку ты уже опрокинула. Леон сказал, что он относил тебе предзакатную.

Ты решаешься выпить глоток, объяснив, что еще даже не притрагивалась к алкоголю, довольствовавшись лишь освежающей ванной.

– Не спеши, восстанавливайся потихоньку. – Голос у Ньяши теплый. – Отпей у меня. Расслабься как следует.

Вы пьете вино, пока Леон не возвращается с соусом. За едой Ньяша рассказывает о своих поездках, о том, как, окончив школу, хотела вернуться в Англию, но страна, где она провела значительную часть детства, ее разочаровала, и выбор пал на континентальную Европу.

Когда с мясом и картошкой покончено и кузина собирает тарелки, Анесу кричит:

– Десерт, мама! У нас не было десерта! Мама говорит, что, когда у нас очень особый гость, будет десерт, – довольно любезно объясняет племянница, хотя смотрит на тебя с упреком. – Даже в будни. А когда таких гостей нет, мама говорит, что десерт будет только на выходные. – Со смесью надежды и озабоченности юная леди спрашивает: – Тетя Тамбудзай, ты – особый гость?

– О да, конечно, – заверяешь ты племянницу. – Такой особый, что меня поселили в уголок красоты.

– Он же мамин! – восклицает девочка, как будто разговаривает с бестолковым школьником.

Она внимательно смотрит на тебя и от сосредоточенности начинает косить.

– Нет, мама, – приходит она к выводу, оборачиваясь к Ньяше. – Тетя Тамбудзай не особый гость. Она просто… просто… она просто… – запинается племянница, как будто быть «просто» такое же вероломство, как подстрекательство к мятежу.

– Просто человеческий капитал, – фыркнув, вставляет двоюродный зять.

Ньяша встает и приносит десерт, а заодно вторую бутылку вина.

– Хватит, Леон. – Она хлопает пробкой. – Капитал – это объект. Даже если он понятие. Созданное людьми. Некоторыми. В целях собственной выгоды.

Кузина предлагает дочери тебя обнять, тогда ты перестанешь быть «просто» и станешь «особой».

Племянница обнимает тебя. Ты терпишь прикосновения, подавляя желание отшатнуться от теплого, круглого тела.

Опустив руки, племянница спрашивает:

– Мама, теперь мне можно мороженое?

Ньяша накладывает ложку в пластиковую упаковку от «Девоншира», заявляя, что такова человеческая природа, путь к сердцу пролегает через буфет. Леон же раздражается от того, что у его дочери проявляется синдром самого большого куска мяса, о котором поет Фела Кути.

– Нам нужно было остаться в Германии. Мы бы научили детей тому, что все гости равны. – Он поливает себе мороженое медом. – Мне не нравится история с «особым гостем». У нас в Германии такого нет. У вас здесь это от британцев. От них, потому что у них ужасающая классовая система. А система управления хуже, чем наша немецкая.

Ньяша полагает, что Леону следует дать девочкам отдохнуть, а не сравнивать их с абстрактными существительными или странами, выдуманными человеком.

– Но посмотри на твоих учениц. – Двоюродный зять наполняет себе бокал. – Их поведение где-то начинается. Начинается в детстве, здесь, в этой стране. Ведь большинство из них не бывали в других странах, где могли бы познакомиться с другим образом жизни, а он в свою очередь мог бы изменить их мышление. То, какие они, начинается в этом месте, в это историческое время. Поэтому они человеческий капитал и больше ничего. Их ценность повысили, но не их ценность для самих себя. Поэтому ты ничего не можешь с ними поделать, Ньяша. Они ценность лишь для кого-то другого, для того, кто повысил.

– Уф! – восклицает Анесу, поглаживая живот левой рукой, а правой водя по краю перепачканной мороженым мисочки. – Пана, одна рука по пузику. Видишь? Другой водить по кругу, по кругу, по миске. Вот так, видишь? Можешь так?

– О! – в унынии восклицает Панаше. – Не могу. Ане, я так не могу!

– Сначала пальцем, – показывает Анесу. – Это труднее. По миске.

Пластиковая мисочка Панаше вертится и падает со стола. Ньяша подхватывает ее, после нескольких бокалов вина рефлексы работают, как надо.

– Смотри, Панаше, вот так. – Встав позади сына, она берет его руки в свои и водит ими, пока мальчик не схватывает ритм. Потом улыбается и говорит Панаше, что он чудо.

– Время сказки, – восклицает Леон, посмотрев на часы. – Ну, что вы хотите, чтобы я вам сегодня почитал?

Дети целуют мать на ночь, обнимают тебя, и Леон их уводит. Панаше требует «Die kleine Raupe Nimmersatt»[29], а Анесу настаивает на «Das doppelte Lottchen»[30].

– Я бы читала им по-английски, – кивает самой себе Ньяша, беря бутылку вина. – Но не читаю. А вообще мне бы нужно читать им на шона. Но как, если я все еще плачу за треклятое английское воспитание? Может, ты, Тамбу, когда будешь чувствовать себя получше? Все это возможно, только пока у Леона грант. А потом я не знаю. Я должна найти способ как-нибудь зарабатывать.

Ты спрашиваешь про семинар, но кузина не дает втянуть себя в разговор, только бросает, что учит теории и практике изложения. Ньяша опять тянется к бутылке. Та пуста. Она уходит заварить чай ройбуш и, вернувшись, спрашивает:

– Ты когда-нибудь вспоминаешь уроки, которые вела в той школе?

Кузина опять сияет, и не влажным жаром алкоголя, свет исходит из нутра, а ты даже не знаешь, есть ли у тебя нутро, но думаешь, что, если бы и было, ты бы не нашла там такой свет. Ты борешься с желанием встать и съездить кузине. Чтобы не отвечать, сосредоточенно накладываешь в чай сахар.

Ей интересно про Нортли, продолжает Ньяша, потихоньку выворачивая на эту тему и потягивая настоявшийся красный чай.

– У меня тоже есть проблемы с некоторыми из моих молодых. Проблемы и молодежь вполне сочетаются.

– Нортли? – переспрашиваешь ты. – Нет, я мало там пробыла. Не включилась. Везде всякое может случиться, но нет, я не возилась с такими проблемами. Для меня то была обычная работа.

– Я никому здесь ничего не говорила, я имею в виду Леону. Ничего про то, почему… в общем, подробности… ну, того, что ты пережила. Я собиралась. Но потом просто сказала ему, что ко мне обратилась Майнини Люсия, а к ней обратилась ее подруга. Я не смогла. Ни слова.

– Ладно, – киваешь ты.

– Просто сказала что-то про драку. Сорвалось.

– Ладно, – повторяешь ты и с облегчением откидываешься на стуле.

– Ты бы могла навестить ту девушку. Кири так и не узнала, как ее зовут. Как ее имя?

– Ну и дела. Ты все еще о том? – Горло у тебя перехватило, но ты издаешь смешок. – Чушь про газеты? Какие тут проблемы? Это были просто люди! Бывает!

– Над проблемами нужно думать. Их нужно решать.

Ты опять пытаешься рассмеяться. Долю секунды рот у тебя открыт, но поскольку оттуда не выходит ни звука, ты его закрываешь.

– А как насчет забыть? – спрашиваешь ты. – Иногда, если ничего нельзя сделать, лучше забыть, чем помнить.

– Забыть сложнее, чем ты думаешь. Особенно если что-то можно сделать. И нужно сделать. Вопрос выбора.

– Они тоже хотят забыть. Что же им еще остается? Только забыть. Именно этим они занимаются уже три месяца. Если я пойду, они опять меня увидят. Вспомнят все, что думали тогда. Про месть. Могут кого-то найти, чтобы что-нибудь предпринять.

– Сделай, – настаивает Ньяша. – Ради собственного блага. Иногда собственное благо – оно же и общественное. Мы предназначены для того, чтобы совершать правильные поступки, которые несут пользу всем.

Твой смех – надрывный хохот, но ты обрываешь его, заслышав вдалеке клекот гиены. Просишь еще бокал вина. Ньяша приносит очередную бутылку, с хлопком открывает ее и говорит, что это последняя. Почитав детям, возвращается Леон и уверяет Ньяшу, что они уснули. Ньяша, прильнув, обнимает его за пояс. Едва допив бокал, ты извиняешься и поднимаешься по лестнице. Собираясь лечь в постель, ты натыкаешься на что-то мягкое у прикроватного столика. Оно подается под ногой и издает затхлый, плесневелый запах. Кукурузная мука, которую Кристина привезла из деревни. А кузина выцарапала ее у вдовы Маньянги. Ты бросаешь мешок в угол туалета и, положив руку на латунную ручку, обдумываешь способ, как избавиться от мешка на следующее утро так, чтобы никто не заметил.

Глава 12

Утром ты просыпаешься рано, еще в русле больничного распорядка, когда санитарка на рассвете привозила тележку с лекарствами. От души потягиваясь в полуторной кровати, слушаешь резкие трели зимородков и прилежный щебет скворцов. Вспоминаешь давешний разговор. С чего вдруг кузина предложила тебе извиниться за печальный, безумный, дурацкий случай с ученицей? Не видя никакого смысла опять возвращаться мыслями к тому немыслимому помрачению рассудка, ты твердо намерена оставить его позади.

Ты пытаешься – тебе кажется, что искренне, – понять кузину. Сначала думаешь об изначальном колебании Ньяши пригласить тебя к себе. Огорчившись, переключаешься на ее нежелание осудить ради тебя людей, действия которых тебя подкосили. Когда ты рассказываешь о членах попечительского совета, ведущих такую политику, что миссис Мей была вынуждена отправить тебя к вдове Райли, где ты встретила гневливую служанку, Ньяша едва подавляет зевок. Когда ругаешься на сыновей Маньянги, разбазаривших все свои возможности, что перекрыло тебе возможность дальнейшего у них проживания, ее воспоминания о давнишних приключениях в миссии усиливают твое разочарование. «Жаль, я ничем не могла помочь», – вот все, что она говорит, когда ты с горечью рассказываешь, что еще раньше была Трейси Стивенсон и ее коллектив в агентстве «Стирс и другие». Рекламное агентство платило тебе жалкие гроши за тексты, под которыми белые люди ставили собственные имена. Ты замечаешь, как она несколько раз чуть не кусает себе язык, удерживаясь от эмоциональных замечаний по поводу твоих поступков или, напротив, упущений.

В тебе рождается новая мысль. Впервые со времени знакомства с Ньяшей несколько десятков лет назад ты начинаешь подозревать, что она тебя не любит. Ты убеждена, что не может быть другой причины предложить такое: встретиться с семьей Чинембири, да еще в тот самый день, когда она привезла тебя к себе. Мысль проскальзывает под легкое пуховое одеяло и укладывается с тобой, когда ты идешь спать; она встает вместе с тобой каждое утро.

Чтобы защититься, ты напоминаешь себе, что уже решила бежать от Ньяшиной неряшливости. Ты клянешься себе, что добьешься успеха, какого никто из членов семьи еще не добивался, включая дядю, тетю в миссии, кузину, но ты отважишься на этот самый важный шаг, когда будешь готова. В конце концов, ты имеешь право жить в ее доме, поскольку она не просто кузина, а человек, с которым ты росла, как с сестрой. И, что еще важнее, Майнини Люсия, которая оказалась in loco maternis[31], так как твоя мать далеко, распорядилась, чтобы вы жили вместе.

Ты проводишь много времени, раздумывая, как совершишь следующий выход в жизнь, когда тебе будет лучше. С удовольствием лежишь в своей комнате допоздна, планируя невероятную жизнь, которую обязалась себе выстроить. Спускаешься на кухню после того, как все поели и ушли. Ньяша велела Май Таке вплотную заняться твоим выздоровлением. Когда ты появляешься, служанка весело готовит тебе омлет, тосты и кофе.

Из-за школьного расписания детей семья завтракает рано. Однако как-то утром, через несколько недель после приезда, ты вылезаешь из удобной кровати, надеваешь халат, который кузина сначала одолжила, потом отдала тебе, и, спустившись вниз, обнаруживаешь за столом Леона и Ньяшу. Они уже давно должны были разойтись по делам. Ты мнешься в дверях, прикидывая, хорошо все или плохо, и, если последнее, хочется ли тебе быть частью этого.

Ты как раз собираешься закрыть дверь и тихонько вернуться к себе, когда Ньяша, не поднимая взгляда, здоровается:

– Доброе утро, Тамбу. Все в порядке. Заходи, если хочешь.

Поскольку отступление оказывается невозможным, ты отвечаешь на приветствие и заходишь.

Кузина навалилась на стол, поставив подбородок на руки. Перед ней нетронутый домашний йогурт с шелковицей, коронное блюдо Леона. Обычно Ньяша садится так, чтобы не видеть блестящих кольчатых червей. Сейчас они у нее перед глазами, хотя она даже не смотрит в сторону извивающихся гадов.

Двоюродный зять откинулся на спинку стула, с некоторым вызовом скрестив руки на груди. Выражение лица среднее между «так я и знал» и разочарованием.

При твоем появлении Май Така оборачивается, перенеся вес на одну ногу и раздавив несколько червей. Она переводит взгляд с тебя на кузину.

Обидевшись на безмолвную мольбу Май Таки вмешаться, ты садишься на свое обычное место.

– Доброе утро, Майгуру. Что я могу для вас сделать? – почтительно спрашивает она, поворачиваясь спиной к раковине.

– Омлет, – отвечаешь ты.

Ты ждешь. Май Така переставляет несколько тарелок в раковине, делает глубокий вдох и медленно, долго идет к кладовке, где хранится клетка с яйцами.

Ньяша и Леон смотрят друг на друга. Сегодня в кузине нет никакого света. Вид у нее такой, как будто вся энергия вытекла, чтобы поддержать далекую бушующую топку.

– Ты надеешься на лучшее. Ты веришь. – Голос Ньяши слаб, словно шепот. – Но это все разговоры, разговоры, разговоры. Не может быть страны, которая так бы ненавидела женщин, как наша.

– Йемен, – пожимает плечами Леон. – Пакистан. Саудовская Аравия.

Май Така возвращается с двумя яйцами в миске, разбивает и погружает в них вилку.

– Иди. Отдохни, – говорит Ньяша служанке.

Май Така продолжает взбивать яйца, лицо у нее похоже на сгусток запекшейся крови. Ньяша подходит и отнимает у нее вилку.

– Если тебе станет лучше и ты будешь в состоянии, пожалуйста, возвращайся. – Ньяша держит вилку с таким видом, как будто больше всего хочет вернуть ее служанке. – Иди. Все в порядке, – подбадривает она голосом, который ясно свидетельствует о том, что один день без помощи – намного больше того, с чем ей мечталось столкнуться.

Май Така отказывается уходить:

– Нет, нет, все хорошо, Мха-мха.

– Иди, – повторяет Ньяша, отвинчивая крышку с бутылки растительного масла и выливая тонкую струйку на сковородку.

– Дайте мне, – уныло просит Май Така.

Сковородка начинает дымиться.

Ты смотришь на них, как обычно, когда не хочешь вмешиваться, мысленно заключая с собой пари, чем все кончится, взвешивая последствия любого возможного исхода, идущего наперекор твоим желаниям, которые в данный момент ограничиваются завтраком.

По возможности незаметно ты насыпаешь в миску злаки.

Май Така, чьи ушибы теперь видны лучше, ковыляет обратно к раковине и возобновляет мытье посуды.

– Если тебе трудно идти, Май Така, может, тебя отвезти? – спрашивает Леон.

– Все нормально, сэр, Ба-Анесу[32], я пойду, – покоряется Май Така, приняв предложение за приказ. – Я справлюсь. В общем-то не так уж все и плохо.

Хромая, она выходит на улицу. Ее обмотанная чалмой голова скачет вверх-вниз за кухонным окном, удаляясь в направлении домика для прислуги.

– Должны быть варианты, – говорит Ньяша.

Сжав губы, она с силой мешает яйца.

Ты съедаешь последнюю ложку злаков и отодвигаешь тарелку.

– Иногда я думаю, если бы я знала, я бы сюда не вернулась!

Ньяша наваливает остаток завтрака тебе на тарелку, затем опять падает на стул и утыкает подбородок в основание ладоней.

– Мы можем вернуться в Германию. Если я не найду работу. Там мы, по крайней мере, будем получать социальное пособие, – объявляет двоюродный зять.

– Не вернуться – одно, – бормочет Ньяша сквозь закрывающие лицо пальцы. – А сдаться и уехать – совсем другое.

– А что мы будем делать с детьми? – спрашивает Леон. – Неужели ты думаешь, я оставлю их тут? Там, откуда я приехал, государство платит тебе, чтобы ты ухаживал за своими малышами. Одно из позитивных достижений капитала!

– Все равно. – Ньяша отказывается поддаваться на такую логику.

– Вот, значит, как. – Голос Леона спокоен, но лицо меняет цвет, как бывает у белых людей, когда они сердятся.

Ты сочувствуешь двоюродному зятю, уверенная, что именно Ньяша и притащила его в эту безнадежную страну. Неприязнь к ослиному упрямству кузины растет. Ты жуешь омлет; молчаливо лелеемое тобой страстное желание уехать из этого дома, этой страны, с этого континента распускается в сердце, как, по твоим предположениям, и в сердце зятя. Ты хочешь быть частью стабильного, процветающего государства, такого, как его. Каждый кусок приходится жевать слишком долго, потому что не хватает слюны.

– Ты хочешь уехать от детей. Удобно, конечно, – тихо продолжает Леон. – Ты хочешь, чтобы я уехал, чтобы у тебя их не было. Чтобы делать вид, будто ты чем-то тут занимаешься – всей этой ерундой, семинарами и молодыми эгоистками.

Ньяша отнимает руки от глаз. Вид у нее такой, как будто она сейчас заплачет, потому что вернулось ее давнишнее, юношеское негодование или, если не так, потому что кончилась вся энергия и она сломалась.

– Капитал – масштаб, – не унимается двоюродный зять. – Такие женщины, как ты, просто не понимают. Масштаб. Никто тебе его не желает. И нужно очень внимательно следить за тем, чтобы ты никогда до него не доросла! Никому такие женщины не нужны. Все хотят, чтобы они были, как сейчас – нечто, имеющее срок годности, а он истекает. Неужели ты не понимаешь, что в женщинах нет ничего такого, что могло бы заинтересовать капитал, если только не борьба со старением? Ботокс, липосакция… Это с одной стороны. А с другой – им надо только оставить вас женщинами, больше ничего. Как Май Така. Масштаб миллиардеров или масштаб цифр. Не масштаб Ньяши или Тамбудзай, – холодно заключает Леон.

У тебя в животе оживился грызун; зубы у него острые, как лезвия. Покупая стаканчики мороженого у ворот парка напротив хостела, ты всегда испытывала острое чувство голода. Продавец, он все копает, копает, проделывая дыру, которая, как от зубов зверька, становится все больше, больше. И поэтому тебе вдруг опять страшно хочется есть.

– В чем бы тебя сейчас ни уверяли, капитал не имеет отношения к человеку, просто цифры. Капитал как ваши политики. Он знает, что те женщины просто количество. Вспомни свою тетю в деревне, Ньяша! Она маленький фрагмент сметы. Тут голос, там цена на порцию чего-то. Люди переводятся в тюки и рынки для ГМО, депо-провера или удобрений.

Ты капаешь в омлет соусом чили и думаешь, почему все, особенно, если говорят белые, должно выводить на деревню и твою мать. Ты кладешь в кофе еще две ложки сахара и берешь чистую, чтобы зачерпнуть из упаковки сливки.

– Именно это мне хочется сейчас слышать. Просто то, что надо, – говорит Ньяша.

– Если бы ты хотела для себя, – продолжает Леон, – возможно, у тебя был бы шанс. Может, кто-то выслушал бы тебя, не видя в тебе угрозы. Но ты привлекаешь других. Ты можешь представить, как им аукнется, можешь подумать о десятках и десятках маленьких Ньяш? Если вы будете действовать заодно?

Ньяша трет глаза, хотя не плакала.

– Повторюсь, вопрос пропорций. – Леон выбирает безличные конструкции. – И в твоем случае… они…

– Маленькие? – Ньяша встает, чтобы убрать со стола. – Незначительные? Неважные?

Леон вскакивает помочь, потому что всегда помогает жене по хозяйству. По ходу он проливает молоко и гремит тарелками.

В плетеной корзинке на столе остался холодный тост. Ты берешь его и намазываешь домашним персиковым джемом, который двоюродный зять сварил из фруктов, собранных с деревьев кузины.

– Привет-привет! – слышен голос, когда ты размешиваешь последний кусочек сахара на дне чашки.

– Привет! Привет! – в один голос приветствуют гостей Ньяша и Леон.

– Ребенок! Да, дитя мое, продолжай в том же духе. Завтра, завтра, завтра, – восклицает, входя, Майнини Люсия. – Узнаю своего ребенка. Жива ли ты?

Ньяша обвивает руками шею Майнини, как будто не собирается отпускать. Та несколько цепенеет, как все ветераны при тесном физическом контакте. Отойдя от тети, Ньяша кладет руку на плечо Кристине. Подходит Леон и с ослепительной улыбкой целует бывших воительниц в щечки. Те терпят. Ты спешишь обнять сестру матери и Кристину, которая тоже стала тетей, за компанию. Покончив с приветствиями, тетя Люсия деловито проходит на кухню, Кристина следом. Майнини заполняет собой почти все пространство.

– Кири, о, как здорово. Я так рада, что вы пришли! – восклицает Ньяша.

Она обеими руками берет ладонь Майнини.

– Разве случалось, чтобы ты позвала нас и не получила ответа, когда у нас была возможность его дать? – улыбается Майнини.

– Нас сегодня на одну меньше. – Ньяша скрещивает руки и уныло прислоняется к раковине. – Май Така заболела.

– Неважно, – откликается Майнини Люсия. – Когда у вас две такие женщины, как мы с Кири, которые знают, что делать, у вас их все равно что десять. Разве мы не говорили, что всегда тебе поможем? Лучше помогать женщине, которая помогает другим женщинам, так ведь? Давайте начнем и поскорее закончим. Кроме того, – смеется Майнини смехом практикантки из больницы, – здесь Тамбудзай. Нас не трое. Уже четверо.

Кристина передает Леону коробку, которую принесла. Двоюродный зять ставит ее на наваленные за раковиной тарелки, после чего исчезает в кладовке. Ньяша снимает коробку с сушилки. Леон возвращается с сумками, полными помидоров, лука, имбиря, чеснока. Ньяша тем временем расчищает место на столе, куда и ставит коробку.

– Та коробка, – недоумевает зять, все еще держа сумки в руках и глядя на раковину. – Где она?

– Вот, Бабамунини, – показываешь ты, придя ему на помощь.

Кузина исчезает в прачечной, чтобы не втягиваться в разговор, отвлекающий ее от работы. Ты берешь у зятя сумки и куда-то их пристраиваешь.

Ньяша возвращается с тремя рабочими платьями, наброшенными на руку.

– Расскажи нам про новый семинар, – просит Майнини и, взяв у нее одежду, бросает на спинку стула. – Когда-нибудь я пошлю своих на твои курсы, дочка. – Люсия задумчиво расстегивает ремень серой формы. – На сей раз ты хочешь показать им, как снимать кино?

– Хочу, – печально вздыхает Ньяша. – Хорошо, что вообще хоть что-то происходит. Ты же знаешь меня, Майнини. У меня были такие надежды, планы. Разные. Я хотела рассказывать с ними всякие истории. Серьезные. Не телевизионную чепуху. Но и не сплошные трагедии, хотя только они и случаются. Я думала, пусть будут истории про такие события, про таких людей, которыми можно восхищаться, которые в конечном счете сделают нас лучше.

– Посади их перед камерой, – предлагает Леон. – Пусть рассказывают собственные истории. Им понравится, они будут восхищаться. Я хочу сказать, Ньяша, зачем думать о другом, о великом, когда можно взять свое, личное?

– Может, тебе стоит научить их чему-то полезному? – спрашивает Майнини. – Например, как делать рекламу. Тут может помочь Тамбудзай. Надеюсь, она еще не все забыла, чему обучилась в рекламном агентстве.

– Вы правы, оба, – примирительно кивает Ньяша. – Я просто думала, что они поймут, как здорово рассказать еще чью-то историю, посмотреть вокруг, – продолжает она, натягивая платье через голову и застегивая пуговицы.

– Ты надеешься. – Двоюродный зять старается сохранить бесстрастное лицо, отчего у него дергаются брови. – А как насчет вылазки за «Оскаром»? Комедия. Или драма. Или трагикомедия. Давай забацаем какой-нибудь неведомый гибрид, например, «Великая африканская диктаторша».

Ньяша не обращает на него внимания.

Выходя из кухни, двоюродный зять напевает нигерийскую песню о женщинах и больших кусках мяса.

– Мужчины, – говорит Ньяша. – Они же не хотят самый большой кусок, правда? Они хотят просто кусок мяса, вот и все.

– Ду-ду-ду, – едва слышно напевает Кири прилипчивую мелодию.

– Иногда тебе стоит послушать Бабамунини, хоть он и белый, – советует тетя Люсия. – Иногда ничего нельзя поделать, ничего нельзя изменить. Может, ты помнишь, мы с Кири пошли на войну. Посмотри на нас: мы отправились воевать, не пытаясь как-то изменить нашу страну. Ты поймешь, вот она, причина.

– Он уверяет, что хочет обратно в Германию. Как только закончит диссертацию, – признается Ньяша, как будто и завершение исследований мужа, и отъезд уже не за горами.

Тебе ясно, она не знает, что Леон уже думает о другом, поскольку его тема ему больше не интересна. Ты удивлена, что зять ведет себя так, как ты скорее ожидаешь от черных мужчин: во-первых, семь пятниц на неделе, а во-вторых, жене молчок. Ты начинаешь подозревать, что двоюродный зять и Ньяша лукавят, что они стоят друг друга, ни у одного не хватает необходимой для успеха твердости. И поэтому они задрапировали разочарование блеском интеллекта.

– Я дала девушкам задание найти великую африканку. Это было их домашнее задание, – объясняет Ньяша. – Только три поняли, о чем идет речь. Как вы думаете, что сделали остальные? Вы можете себе представить, семнадцать человек написали исключительно о себе.

Кристина смеется:

– Мы в Зимбабве, Ньяша! Значит, Мукваша[33] Леон кое-что у нас уже повидал.

– Я до них достучусь, – обещает Ньяша. – Просто пока никто этим не занимался. Всерьез. Они видят то, что видят, правильно? И никто не учил несчастных молодых женщин чему-то другому.

Тебя все больше раздражает кузина, которая исходит из того, что всем доступна такая роскошь, как ей: выживать, не будучи одержимым собственной персоной. И тетя, и Кири, и Ньяша, все они полагают, что раз кузина забрала тебя из больницы к себе, у тебя все прекрасно. Они не понимают, что значит постоянно гнать от себя мысли, будто ты и есть та гиена, что попытки прикончить мерзкую тварь и при этом самой остаться в живых отнимают все силы. Ты давишь бегущего по столу муравья и поднимаешь палец, чтобы посмотреть на расплющенное черное тельце, но палец чистый.

– Ты тоже поможешь, Тамбудзай, – говорит Майнини.

Все неуютнее чувствуя себя тут, где три женщины нашли свое место, ты подумываешь о том, чтобы последовать примеру двоюродного зятя. Кроме всего прочего, у тебя нет ни малейшего желания готовить на банду молодых женщин, которых только Ньяша искренне считает достойными таких усилий. В конце концов, ты приехала к кузине не ишачить на кухне, а дальше выздоравливать.

– Тамбу, начнем с тарелок от завтрака. Помой! – командует Майнини Люсия. – Когда закончишь, скажи кузине, она придумает для тебя что-нибудь еще, чтобы дело сдвинулось.

Ньяша отворачивается, пряча улыбку.

– Посмотри. – Майнини Люсия показывает на свой нагрудный карман. – Тамбудзай, прочти, что тут написано. – Но тетя не дает тебе возможности выполнить команду. – ООП – охрана общественного порядка.

Она натягивает платье через голову и оправляет его вниз, сняв серую форму, которая падает к щиколоткам.

– Это мое, – хвастается она, когда голова просовывается в вырез. – Сама придумала. Фирменный знак, форму, все. Для моего агентства.

Майнини вышагивает из круга, в который улеглась вокруг ног угольного цвета форма, и протягивает ее тебе. Ты смотришь и находишь переплетенные красно-белые буквы логотипа на сером фоне весьма импозантными.

– То, чего хотят. Уже. Тогда тебе дадут сделать, – размышляет Ньяша. – Услуги. Но тебе не позволят самой создать нечто такое, что, может быть, захотят потом.

– ООП, – кивает Кристина. – Я теперь тоже там работаю. Я не говорила тебе, Тамбудзай, что настанет время, когда я съеду от тети Маньянги?

– Поздравляю, Майнини. – Твое уважение к тете Люсии поднимается на новую высоту. Ты рада, что слушалась ее и почитала, как мать. – И тебя, Кири, поздравляю, – улыбаешься ты. – Хоть ты и пришла с войны, но все равно что не уходила. Теперь ты как все остальные, кто прокладывает себе дорогу.

Застегивая платье на пуговицы, Кристина от тебя отворачивается. Ты начинаешь мыть посуду, чувствуя прилив энергии, в тебе разливается надежда. Майнини Люсия всегда была женщиной, способной на то, что не под силу другим представительницам ее пола. А Кристина отказалась от привычки к неудачам, заставлявшей ее презирать стремление ВаМаньянги к благоденствию, и решилась на шаг, имеющий целью собственную выгоду. Примеры несколько успокаивают тебя, подпитывая уверенность, что придет время, и ты тоже покажешь себя.

– И воевать полезно. Только, когда что-то происходит, никогда не знаешь, окажется ли оно полезным и как именно, – убежденно констатирует Майнини, как будто когда-то ей было стыдно за то, что она женщина, видевшая слишком много крови. – Да, когда мы вернулись с войны и все от ужаса нас возненавидели, мы порой недоумевали, зачем туда пошли. А война поглотила слишком много, даже то, что вышло из матки, что давало силы сердцу.

Майнини умолкает, вспомнив своего маленького сына, которого она, уходя на войну, оставила дома, считая, что такой риск – взнос за лучшую жизнь их обоих. Ты слышала историю давно, в первые дни после войны. Когда пришли родезийские солдаты, мальчику велели выпустить скот, чтобы родезийцы не перебили все стадо, и он побежал в крааль[34]. Когда он открывал ворота, солдаты всадили ему пули в спину. Их сила на выходе из тела прорвала живот, и детские внутренности вывалились на песок, смешавшись с коровьим навозом. Твоя мать запихала их обратно в маленькое тело. Все случилось еще до того, как Бабамукуру парализовало. Дядя отвез мальчика в больницу Умтали, где он и умер.

– Трудно, когда все боятся и говорят, что те, кто воевал, ходили по ночам голыми и летали по воздуху вместе со злыми духами, – говорит Майнини Люсия голосом бывших борцов за свободу, опасно колючим, даже когда он тихий. – Я плюнула на них и сказала себе: я не боюсь никаких цоци[35], в каком угодно темном закоулке, даже если у разбойника ружье. Я сниму с него стружку, да так, что он даже не поймет, кто это сделал. Китайская выучка. Мы с Кири умеем драться, хоть она и училась в Москве! Вот что тебе дали, сказала я, тебя самое и других женщин, таких же, как ты; можно начинать.

– Она нашла нам, ветеранам, пристанище! – восклицает Кристина.

– Дитя мое, Тамбу, – продолжает Майнини, – в мирное время пространство войны просто съеживается, разве нет? Я так поняла. И вошла в это маленькое пространство, которое никуда не делось. Так как же мы с Кири можем быть бесполезны?

Закончив мыть посуду, ты, хоть и не надела рабочее платье, начинаешь чистить и резать овощи. Ньяша берет нож и опять извиняется, что из-за болезни Май Таки сегодня в бригаде меньше на одного человека. Потом она качает головой и признается, что всякий раз, видя такие издевательства, приходит в отчаяние.

– И все-таки, проводя семинары с молодыми женщинами, я еще думаю, что они имеют смысл, – горячится она. – Что они что-то изменят. Я заставляю себя так думать. Я должна. Но на самом деле я лишь надеюсь.

Ты улыбаешься вместе с Майнини и Кристиной, хотя подпускаешь в улыбку больше иронии, чем они.

В полдень кари и жаркое, которые нужно будет заморозить для следующего семинара, тушатся на плите. Вы приступаете к пирожным, коржикам и бисквитам к чаю для Ньяшиных учениц.

Леон на «Глории» привозит детей из школы. Когда тесто разливают по формочкам, племянники просят вылизать миски. Ты видишь, как на руках кузины поднимаются волоски, и предлагаешь помощь – отвести детей поесть мороженое, – сама предвкушая лакомство.

Твое предложение не вызывает особого энтузиазма: идя за кошельком, Ньяша бросает на тебя дикий взгляд. Она тщательно отсчитывает центы и переворачивает каждую монету, убеждаясь, что та нужного достоинства. Принимая горсть мелочи, ты хочешь, чтобы Майнини переехала из Кувадзаны в более приличный район, например, в северные предместья. Тогда ты бы придумала, как добиться того, чтобы она пригласила тебя к себе и предложила работу, как Кристине.

– Ведите себя хорошо, – велит кузина детям. – Тогда будет сюрприз, – обещает она со своей вечной беспечностью. – В воскресенье все пойдем в кино. – Десять дней, два раза в день, это двадцать чашек чая на пятнадцать человек, – продолжает она, не дожидаясь, пока ее мозг переключится с одного вопроса на другой, сплавляя все мысли в одном потоке. – По дороге загляните к Май Таке, – кричит она, когда вы выходите. – Узнайте, как у нее дела.

Глава 13

Нога у Май Таки лучше. Ее выходные начинаются в субботу после обеда. Тем не менее она уверяет Ньяшу, что останется на целый день, так как ее не было накануне, в день большой стряпни для семинара. Поскольку семья собралась на прогулку, в два часа служанка уже в бирюзовом платье с обтягивающим верхом и свободной юбкой. Она предвкушает поход в кино, ее глаза сияют от мысли, что она сложит историю в голове, а по возвращении выложит ее обратно, воссоздав чудо своему маленькому Таке, поскольку его отец запрещает мальчику таскаться с матерью, когда та работает на их общих работодателей. Ты наряжаешься в брючный костюм бутылочного цвета, который купила на учительскую зарплату. На ногах у тебя туфли леди Дианы. Ты напоминаешь себе в конце концов поблагодарить кузину, но тут же забываешь.

Двоюродный зять отпирает машину. Племянники вопят и скачут, декламируя мороженную мантру.

– Шоколадное!

– Вишневое… вишневое… полосатое!

– Ванильное!

– Желтое. Оно похоже на крем!

– А, ты про «Девоншир».

Панаше кивает.

– Деф… Дефша, – торжествующе повторяет он.

– Девоншир, вот. Слушай. Де-вон-шир, – поправляет сестра.

– Девшир, – наконец получается у племянника.

Племянница одобрительно кивает, что прибавляет мальчику уверенности.

– Но там ром и изюмы, – уточняет он, счастливо кивая головой. – Мм, ненавижу ром и изюмы.

– Ром и изюм, – опять поправляет брата Анесу. – Никто и не думает, что дети будут любить, потому что туда добавляют алкоголь. Пана, ты ведь знаешь, что такое алкоголь?

Панаше кивает.

– Вино, которое любит мама.

– Да, в том числе, – фыркает Анесу, на которую наблюдательность брата не производит никакого впечатления. – Это он и есть. Поэтому дети его не любят, – наставительно продолжает она.

С радостным смехом Панаше забирается в «Глорию». Май Така сажает твоего племянника себе на колени. Зять треплет мальчика по голове и говорит:

– Сегодня разрешаю ром и изюм, если хочешь. Там только вкус рома.

– Но он сказал, что ненавидит, – вмешивается Анесу.

Панаше кивает в знак согласия.

В наступившей тишине вы все понимаете, что наконец-то управились с детьми и ждете только Ньяшу.

Визг, похожий на вопли разъяренного духа, прорезает гараж. Рука Леона стискивает клаксон.

– Папа!

Анесу морщит лоб и закрывает уши руками. Панаше повторяет за ней.

Гудок все гудит, и Май Така прячет голову под плечо Панаше.

В верхней комнате, рядом с уголком красоты, открывается окно. Все ждут, что Ньяша высунет голову, но она не появляется. Окно закрывается так же медленно, как и открывалось. Игры кузины тебя раздражают. Ты ненавидишь вот так ждать, предпочитая двигаться, быть в дороге, не думая о плохом, что может встретить тебя по прибытии.

Наконец окно опять открывается нараспашку. Ньяша высовывает голову и кричит вниз, что спустится из кабинета через две минуты: она почти закончила новую программу для следующего семинара; рассказав о себе, молодые женщины поймут собственную значимость, не в кино, не в своем парне, но в глубине своей души.

Леон бурчит что-то вроде: «Я так и знал», – сопроводив бурчание язвительной улыбкой.

Ничего не заметив, Май Така поднимает голову и расслабляется.

– Тода куона Мэри, Мэри-во. Мы хотим увидеть Мэри, Мэри, Мэри-во – запевает она колыбельную.

Твои племянники не знают песни. Пока они ее разучивают, быстро проходят две минуты. Леон вылезает из машины и слоняется по гаражу.

– Сколько? Сколько раз я тебе говорил? – не выдерживает он, когда наконец появляется Ньяша. – Мы твоя семья, Ньяша! Это твой выбор. Твой выбор – быть со мной и детьми. Я был бы счастлив, если бы у меня была только ты и один ребенок. Мы все мучились, когда ты ходила беременная. Даже тот, кто был у тебя в животе. Я не участвую в твоих семинарах. И дети тоже! – кричит он.

Соседские дети, сгрудившись у забора за гаражом, просовывают носы и рты в отверстия проволочной сетки. С ними Така, который пришел поиграть. Выпучив глаза, он медленно машет матери.

– Мать – вот что им нужно, – не унимается двоюродный зять. – А не организатор семинаров.

– Ради Бога! Нравится им или нет, но я училась быть чем-то еще, не только родителем номер один. И сейчас я организую семинары. Смирись!

– Мэри, Мэри-во! – громче поет Май Така.

Дети подпевают.

Ты вспоминаешь ноги, стоящие крýгом, белый песок и девочку в центре. Она ходит по кругу и высоким пронзительным голосом поет, как хочет увидеть Мэри. Иногда мальчики осмеливаются войти в круг, и тогда девочка может подойти к одному из них, встать перед ним на колени и положить руку на голову или на спину, изображая болезнь, от которой страдает Мэри. Тогда смелый мальчик обнаруживает болезнь, о которой никто не пел, и сам становится Мэри. Потрясенная и огорченная вспышкой двоюродного зятя, далекой от образцовых манер, каких ты ожидаешь от европейцев, ты цепляешься за воспоминания, прячась от набирающей обороты ссоры в пыльном прошлом. Однако если двоюродный зять тебя разочаровывает, то Ньяша просто бесит. Хоть Леон временами и неприятен, она не умеет быть благодарной за то, что не знает издевательств, с которыми живет Май Така.

Отвлекаясь от сгущающейся атмосферы, ты мурлычешь вполголоса, а потом громко подпеваешь, получая внезапное утешение от неожиданной ребяческой радости.

Леон опять садится в машину и вставляет ключ зажигания.

Ньяша стискивает зубы, потом открывает рот, как будто собираясь выпустить на волю какое-то огромное и опасное живое существо, наконец принимается безостановочно дышать, словно перекачивая небо через свое тело в землю. Еще через секунду она открывает дверь.

– Йей! – вопят Панаше и Анесу. – Мама пришла! Да, йей, мама!

Ньяша чмокает мужа в щеку. Пальцы двоюродного зятя до синевы стиснуты на руле, но он не заводит мотор, пока Ньяша не усаживается и не пристегивает ремень безопасности. Ты испытываешь облегчение, что скандал улажен, хотя оно только усиливает твою ненависть к собственным проблемам, не имеющим столь легкого решения.

Когда вы проезжаете несколько метров по дырявой кукурузной дорожке, Ньяша затягивает «Зеленые бутылки».

Она поет слишком громко, жутко фальшивя, как всегда, когда очень старается, хоть и сильно устала.

– И если вдруг бутылка упадет, – подхватывается припев.

Сначала присоединяются дети, потом все остальные, так что к моменту, когда «Глория» с грохотом останавливается у провисших ворот, вы полным составом орете во все горло.

Двоюродный зять, довольный тем, что мир в семье восстановлен, выходит из машины снять замок.

Из кустов бесшумно выныривает Сайленс, сторож, он же муж Май Таки.

– Это он меня ждет, – цепенея, еле слышно говорит Май Така. – Он так и сказал: поедешь с ними, увидишь меня. Вот он и пришел.

– Эй, Чудо! Май Така! – зовет жену сторож.

– Ой господи, ой батюшки, ой мамочки, – шепчет Май Така.

Она неотрывно смотрит на мужа и после напряженного мгновения берется за ручку двери:

– Я пойду.

– Останься. – Ньяша не повышает голоса и смотрит в одну точку, как будто никто не подошел и она вообще ничего не видит.

Леон открывает ворота, сторож смотрит.

– Не надо было мне ехать. – Май Така смотрит на Ньяшу и качает головой над спинкой сиденья. – Мне надо идти, если я не хочу, чтобы вечером меня били ногами, как футбольный мяч!

Май Така снимает Панаше с колен.

– Не вздумай открыть дверь, – шипит кузина.

– Ей лучше пойти, Ньяша. Просто отпусти ее. – Ты встревожена тем, как неразумно Ньяша обращается с Май Такой. Будто та участница ее семинара.

– Май Така, ты разве не слышишь меня? – опять зовет Сайленс.

Он старается, чтобы вопрос прозвучал мягко, потому что рядом двоюродный зять. Окаменевшая Май Така сидит между двумя командирами.

– В чем дело? – спрашивает двоюродный зять и поднимает руку, здороваясь с ночным сторожем.

– Добрый день, сэр! – кивает Сайленс, потирая руки.

– Пожалуйста, мадам, – умоляет Май Така, дыша так часто и неглубоко, что едва выговаривает слова. – Пожалуйста, Май Анесу, отпустите меня. Иначе я не знаю, что будет. Он улыбается, но если вы его знаете, то поймете, почему он так улыбается, когда презлющий!

– Презлющий? – спокойно переспрашивает кузина. – Посмотрим насчет злости. Сайленс! Баба Така! – зовет она, опуская стекло. – Подвиньтесь, все. Теснее! – приказывает она вам. – К нам еще подсядет пассажир.

Сайленс делает несколько шагов вперед.

– Да, мадам?

– Хочешь, мы тебя куда-нибудь подбросим? – спрашивает Ньяша.

– Нет, мадам, – отвечает сторож. – У меня есть планы, куда податься на эти выходные. Вот она, – он кивает на жену. Голос его скользит и блестит, как змеиная кожа. – Она знает.

Двоюродный зять, открыв наконец ворота, возвращается к машине. Май Така кусает губы и сгибает шею. Поза свидетельствует о ее уверенности в том, что побои неизбежны.

– Да, знаю, – набрасывается она на мужа, распрямляясь и выдвигая подбородок. – Если ты идешь по своим делам, БабаваТака, я могу идти по своим. И сегодня я знаю, куда пойду. Я пойду в кино!

– Успокойся, Май Така, – опять шипит Ньяша. – Спасибо, БабаваТака! – восклицает она.

– Вы едете, мадам? – Сайленс, от которого кровь стынет в жилах у самого беспощадного ворюги, сделав несколько шагов, встает перед машиной.

– Едем, – подтверждает Ньяша.

– Хорошо, – мерно кивает Сайленс. – Тогда я могу поговорить с боссом?

Леон стучит пальцами по рулю и, недостаточно хорошо понимая шона, интересуется, что происходит.

– Он хочет с тобой поговорить, – отвечает Ньяша.

– Да, БабаваТака, в чем дело? – спрашивает Леон, высунувшись из окна.

– Босс… – начинает Сайленс.

– Какие-то проблемы? – опять спрашивает Леон. – Я уверен, мы можем их решить.

– Я не знаю, проблема ли это, – отвечает Сайленс. – Мне просто интересно, хорошо ли, если моя жена полагает, что принадлежит к другой семье? Семье, которая не моя? Даже если это семья ее европейцев?

Ньяша закатывает глаза. У тебя падает пятая зеленая бутылка, и ты не в состоянии вообще ничего удержать. Бутылки валятся одна за другой. Ты молишься о том, чтобы Май Така вышла из машины.

Леон молчит, раздумывая.

– Да, – кивает он наконец. – Думаю, хорошо. Очень хорошо, БабаваТака, если один раз семья так решила, если ее попросили и все договорились сходить в кино.

– Но сегодня вечером она свободна, – упорствует Сайленс. – Я знаю, работа есть работа. Я никогда не останавливаю ее, когда она идет на работу. Но свободный вечер – это не время для работы!

– Это работа, – ледяным голосом возражает кузина. – Ты же видишь, у нее на коленях Панаше. Поэтому она нам нужна.

– Босс, – продолжает Сайленс, не обращая внимания на Ньяшу, – я говорю, что, если это работа, никто не может ничего сказать против. Но Май Така ничего не говорила мне про работу. Поэтому, когда работа окончена, лучше спросить мужа.

– Я думаю, Май Анесу рассказала тебе о наших планах. – И Леон заводит машину.

Сайленс выдвигает подбородок и медленно щурится, наконец в узкие щели видно только слепящую тьму.

– Если она работает, она должна была сказать, – спокойно кивает он. – Понимаете, моя жена мне просто врет. Она сказала, что хочет посмотреть фильм в торговом центре. Она сказала, что хочет. И поэтому оделась не в форму.

– А ты решаешь, когда мне надевать форму, Сайленс? – вспыхивает Май Така. – Нет, ты мне тут не указ!

Холодный свет из глаз Сайленса льется на жену.

– Май Така, – предупреждает он, – кто-то научил тебя мне врать. Я говорил тебе его снять, платье, которое на тебе. Я говорил тебе надеть форму. Ладно, все хорошо. Езжай, увидимся, когда вернешься.

– Ах, ну что он тут стоит? – бормочет Леон.

– И ты скажешь мне то, о чем я спрошу, – обещает Сайленс Май Таке и, ковыряя в ногтях, обращается к Ньяше: – Май Анесу, если я на вас работаю и вы даете мне дом на вашей земле, то это дом для меня и моей семьи, не так ли?

– Так, – отвечает Ньяша. – Пока ты тут работаешь.

– Вот! – Сайленс разворачивается и кладет руки на крышу машины, нависнув над окном, за которым сидит жена. Потом он просовывает голову между руками и обращается прямо к ней: – Ты все слышала. А я хочу послушать, что ты скажешь сегодня вечером, когда вернешься. Когда будешь в моем доме.

Ты больше не можешь выносить напряжение и, потянувшись через детей, служанку, приоткрываешь дверь. Сайленс открывает ее совсем, но Май Така наклоняется и закрывает дверь.

Ты удивленно смотришь на служанку, которая с вызывающим видом нажимает кнопку замка.

– Май Анесу, вы сказали, что она работает, разве не так? – опять начинает Сайленс.

– Да, Баба Така, – кивает его работодательница. – Я так сказала.

– Если это работа, тогда это сверхурочные. Май Анесу, ей надо заплатить. – Сайленс вздергивает подбородок.

– Ей заплатят, – холодно отвечает Ньяша, устремив на мужа выразительный взгляд.

Через минуту Леон кивает, и Ньяша расслабляется.

– Все в порядке? Ей заплатят, – повторяет двоюродный зять.

– Спасибо, босс. – Сайленс отходит назад и машет рукой.

– Пожалуйста, Май Така, – просит Ньяша, когда машина трогается с места, – пожалуйста, будь осторожна с мужем, когда вернешься.

– Поехали, – решительно отвечает Май Така.

– Да, – совсем усталым голосом говорит Ньяша. – Поехали.

Ты тоже вымотана тем, что сейчас произошло. Только Май Така сидит прямо, она прямо искрится энергией.

– Ничего уже ничего не остановит, – пожимает она плечами. – На самом деле со вчерашнего дня, как я вернулась домой, все к тому шло. Помните, Май Анесу, я сказала, что нет, мол, мне лучше не ехать. Сегодня утром он уже ударил меня по ноге. Поэтому то, что сегодня случится, случится после того, как я посмотрю фильм, а не после того, как я его не посмотрю. А теперь, Май Анесу, не думайте ни о чем.

Анесу прячет лицо в спинке сиденья матери. Ньяша разворачивается и гладит дочь по голове. Леон проезжает в ворота. Сайленс поднимает кривой шест, чтобы их закрыть.

Ты смотришь в окно, лицо крепко прижато к запотевшему стеклу.

Кузина где-то откопала нового, толкового механика, так что, когда вы поднимаетесь на пригорок у торгового центра в Камфинсе и Леон объезжает рытвины Черчилль-авеню, «Глория» послушно громыхает.

Женщины тянутся вдоль обочин с младенцами на спине, мешками зерна или удобрений на голове, а то и просто стоят и ждут автобуса. У них такой вид, как будто они поражены самим фактом своего существования. «Глория» едет вдоль горящих уличных фонарей, и двоюродный зять качает головой.

– Ну, вот и приехали. – Когда вы наконец сворачиваете на парковку при торговом центре Авондейла, кузина выдавливает веселость в голосе: – Теперь можно заняться тем, что мы собирались сделать уже сто лет. Немножко развлечься.

Вы идете вдоль рядов полноприводных автомобилей, «БМВ», «Мерседесов-Бенц», в основном с белыми номерными знаками, и двоюродный зять опять накаляется. Представляя, как плохо закончится день, ты начинаешь опасаться, что он вообще не способен развлекаться.

– Вот она, ваша буржуазия, – бурчит Леон.

– А-ннн-на-ннн-си, – выговаривает по буквам Анесу, полупрочитывая каждую букву, так, как их учат по новой фонетической системе. – А-нан-си, – уже более бегло повторяет она и смотрит на мать.

Ньяша с улыбкой кивает:

– Смотри, Панаше. Тут написано, кто такой Ананси, видишь?

Ослепительное солнце отражается от асфальта. Панаше поднимает голову и щурится.

– Нет, не надо апельсинов, спасибо, – улыбается кузина продавцу фруктов, который, выйдя из тени дерева, подходит к Леону, обращаясь к нему «баас»[36].

Продавец клянчит. Ньяша копается в сумке и, не найдя мелочи, а только банкноту, приготовленную для билетов в кино, кроит мину. Лицо продавца расплывается улыбкой надежды.

– На выходе, – отшивает его кузина.

– Они заламывают цены мурунгу, – в отчаянии бормочет Леон и направляется к кинотеатру.

– Мама! – кричит Анесу, но уже поздно.

Панаше пытается выговорить ответ на вопрос матери.

– П-па-аа-уук… паук, – торжествует он. – Тут написано «паук Ананси». – Лицо его морщится, и он начинает хныкать. – Не люблю пауков. Не хочу смотреть на паука!

– Черт! – тихо ругается Ньяша.

– Сходи на рынок за фруктами и овощами, – просит Леон, когда ты ловишь его у окошка кассы.

– Панаше не хочет смотреть фильм про паука, – вздыхает Ньяша.

– Я их не люблю! Не хочу их видеть! – не унимается тот.

– А если с попкорном? – не теряя надежды, пытается соблазнить его кузина. – И шоколадом, – заманчиво добавляет она, как будто ее сын – маленький эксперимент.

Панаше начинает плакать.

Леон берет сына на руки, отчего тот набирает в легкие как можно больше воздуха и ревет уже во все горло. Люди оборачиваются и смотрят, что там высокий белый мужчина делает с маленьким коричневым мальчиком.

– Крошечный паучок, – поет Май Така, сцепив большие пальцы и тычась пальцами в лицо Панаше.

За бегающими пальцами ее улыбка. Через несколько минут Панаше убежден, что паук поднялся по стене только для того, чтобы его смыли в канализацию. Пока он стоит, обхватив руками ноги Май Таки, ему не страшно, это видно.

– Четыре на «Ананси», два на «Красотку», – заказывает Ньяша, устроив у кассы бунт.

Двоюродный зять будто клюет ее носом.

– О, ладно, шесть на «Ананси», – поправляется Ньяша.

Когда вы через полтора часа выходите из «Илайт-100», Анесу и Панаше гоняются друг за другом по фойе.

– Ох уж эти западные африканцы! Ох уж эти нигерийцы! – смеется Май Така.

– Ганцы, – поправляет Леон.

– Ох уж эти ганцы, – весело повторяет за ним Май Така. – Я так рада, что посмотрела, Май Анесу! И Панаше так радовался. Ой, Мха-мха, когда мы научимся такое делать? Как эти, в Западной Африке?

Ньяша подмигивает, и Леон меняет тему, сказав, что хочет на завтрак ананас. Ньяша достает из сумки список и дает его тебе вместе со сдачей с билетов:

– Если ты не против, Тамбу.

Все уходят ждать тебя в машине. Дети требуют второе мороженое.

В ближайшем к кинотеатру супермаркете ты тычешь сохлые ананасы, выбирая посвежее. С них падают листья. Подходит женщина за папайей. Вы сталкиваетесь плечами. Она оборачивается на тебя и открывает рот:

– Тамбу!

Ты тут же узнаешь ее: Трейси Стивенсон, начальница по «Стирс, д’Арси и Макпидиес», а до того самая опасная соперница в женском колледже Святого Сердца. Она стоит перед тобой, улыбаясь и протягивая руку. Тот вечер в ночном клубе с Кристиной смеется над тобой из пещеры на самом дне сердца, и у тебя пересыхает во рту. Пока ты силишься отогнать представление, что бывшая одноклассница слышит, о чем ты думаешь, по шее бегут муравьи. Ты справляешься с последним воспоминанием, но тут же наплывают остальные, повергая тебя в дрожь. Первый день в монастыре, дядя расстроен, что тебя поселили не так, как белых девочек. Вам не разрешается ходить в туалет для белых девочек, где есть печка для мусора, а значит, ты и твои соседки бросаете салфетки в унитаз, а значит, унитаз у вас засорен. Во время общего сбора директриса публично объявляет, что «африканские девочки» нечистоплотны и дорого обходятся школе. Потом, когда война разгорается вовсю, она вызывает тебя в кабинет и шутя уверяет, что никого не будут уполовинивать, поскольку надо соблюсти правительственные квоты для африканских учеников. Тем не менее ты единственная из комнаты вечером по пятницам ездишь на школьном автобусе в ратушу вязать шерстяные вещи для родезийских солдат. Скрючившись на рабочем месте и смотря в окно, чтобы не вступать в разговоры, в глубине души ты знаешь, что все должно быть иначе. В зале под перестук вязальных спиц стоит треп: «Ошибка! Нелогично!» Потом наступает время, когда ты больше не можешь улыбаться. Нет, говоришь ты другому воспоминанию, тому, где Трейси, спортивные награды и передвижные футбольные ворота колледжа, я не буду об этом думать.

Трейси подвозит свою тележку к твоей, комментируя соотношение качества продуктов и цен на них, полагая, что последние граничат с вымогательством и раздуты из-за безмерной коррупции. Ты меняешь тему и интересуешься вашими одноклассницами. Трейси еще кое с кем в контакте и сообщает тебе обрывки новостей. Ни ей, ни тебе не нужно делать много покупок, и вы договариваетесь пойти куда-нибудь посидеть.

Отнеся ананас Леона и продукты Ньяши в машину, ты присоединяешься к Трейси в пекарне «Средиземноморье» около кинотеатра. Она угощает. Ты восхищаешься элегантностью и легкостью, с какими бывшая начальница привлекает внимание официанта и выбивает из него меню. Несколько минут она изучает, что предлагают в кафе, и объявляет, что ни бургеры с картошкой, ни курица с картошкой, ни свиные отбивные с картошкой ее не интересуют. Может быть, киш, но в конце концов Трейси отказывается и от киша. Ты следом за ней уверяешь, что тебе все это тоже неинтересно, и вы принимаете решение вообще не есть, а только пить.

– Я помню, что ты обычно пьешь, – улыбается Трейси.

В ее голосе, когда она заказывает два двойных джина с тоником, налет ностальгии. И тут, не произнеся ни слова, вы начинаете хохотать, вспомнив счастливые пятничные вечера в рекламном агентстве «Стирс, д’Арси и Макпидиес».

– Но вид у тебя, как будто тебе все нипочем. – Трейси по старой привычке выдавливает в стакан лимон. – И похудела. Круто. Я правда рада. Выглядишь потрясающе.

Ты киваешь.

– У меня все нормально. Да и у тебя не самый плохой вид.

– Я уже давно тебя высматриваю, – продолжает Трейси. – Тут же большая деревня. Так и думала, что где-нибудь да пересекусь с тобой. Ну, вот и получилось, хотя потребовалось время. – Она прямо смотрит на тебя и спрашивает: – Ты не вышла замуж?

Ты молчишь в ответ, и Трейси делает паузу. Вы опять говорите о школе, как хорошо было бы чаще видеться с бывшими одноклассницами, затем разговор сворачивает на страну, которая катится ко всем чертям. Официант все время подносит вам новые заказы. Вы смеетесь. Солнце заходит.

Через несколько часов ты пошатываясь идешь по незакрепленным булыжникам мостовой, издавая много шума. Пытаясь попрощаться, хлопаешь подругу по плечу, попадая в черный бархат ночи. Трейси тоже считает, что все ужасно весело, и, когда ты принимаешь ее предложение отвезти тебя домой, за локоть ведет тебя к своему «Паджеро».

Остановившись у уличного фонаря, она сообщает, что в агентстве стало просто невыносимо и вскоре после тебя она тоже ушла. На углу Черчилль-авеню красный огонек светофора мигает и гаснет, оставляя вас в темноте. За перекрестком три-четыре уличных фонаря подряд не горят, потом один горит. В темных провалах между лужами слабого желтого света кружатся и бьются о лобовое стекло насекомые, вечным инстинктом летящие на свет.

«Кр-р, кр-р», – кричат кузнечики, когда внедорожник останавливается у ворот Ньяши. Сайленс не выходит отпереть замок. Ты перелезаешь через провисшую колючую проволоку и, пошатываясь, идешь по изрытой кукурузной дорожке к дому кузины.

Глава 14

Впервые с тех пор, как ты покинула хостел, точнее с тех пор, как ушла из рекламного агентства под предлогом того, что выходишь замуж, сердце спокойно бьется в груди. После целой эры несчастий ситуация наконец-то складывается для тебя не катастрофически, а благоприятно. И этим стечением обстоятельств, о котором ты так мечтала, ты прежде всего обязана встрече с Трейси Стивенсон. Почти не позволяя себе надеяться, ты, сжав зубы, приготовилась к более длительному ожиданию, но благодаря бывшей коллеге оно сократилось. Пообещав не теряться, она записала твой телефон и дала тебе свой. Ты рада, что, любезно соглашаясь со всем, что говорила Трейси, не проявив грубости, не выказав обиды, ты поспособствовала перемене в жизни. Ты объясняешь улучшение положения первым обедом в холле больницы. Именно тогда вдова Райли, пусть и полоумная, открыла тебе, как меняется восприятие, в том числе у таких, как ты. Дала трещину самооценка, и через нее ты начала медленно дрейфовать от смиренности, для которой, как тебе думалось, ты рождена и на которую обречена. Оставаясь одна в комнате, ты тихо смеешься, вспоминая, как старушка принимала тебя за собственную дочь. Развивающиеся отношения с белым немецким зятем еще больше усиливают внезапный оптимизм.

Ты с удовлетворением отмечаешь, что в доме кузины ты единственная, кто испытывает такую уверенность. Май Така приходит на кухню в понедельник, прилагая усилия, чтобы казаться благодарной за поход в кино. Жалкий спектакль как на ладони, и Ньяша быстро вытягивает из служанки, что да, вечером после кино она сидела с маленьким Такой и, к его восторгу, демонстрировала ему проделки Ананси. Однако вмешался Сайленс, который запретил Май Таке забивать мальчику голову иностранной чепухой. На следующий день он взял Таку с собой. С тех пор Май Така их не видела и сошла бы с ума, если бы не получила весточку от невестки, чей сын работает через несколько улиц, что Сайленс привел мальчика к его бабушке, но поскольку денег на него не дал, Май Таке, если она хочет, чтобы мальчик учился дальше, придется внести солидный школьный взнос, а еще заплатить за его метрику. Сам Сайленс домой не вернулся, и она подозревает, что он провел все это время в объятиях четырнадцатилетней любовницы. Май Така заявляет, что испытывает облегчение от того, что ее не избили, и благодарит Бога за такое завуалированное благо, что муж, похоже, сгинул. Под конец она жалеет лишь о том, что не отвела сына к своей матери, но философски заключает: тут мало что можно сделать; ведь ребенок, если отец известен, принадлежит семье по отцовской линии. Забота о Май Таке добавляет Ньяше хлопот, которых у нее и без того хватает с семинаром и в семье.

Ты же, наполненная внутренним спокойствием, брызжешь энергией. Но направить внезапные жизненные силы особо некуда. Когда семья укладывается спать, ты начинаешь смотреть в ночь. Надеясь наткнуться на полезные таблицы, листаешь детскую энциклопедию, которую Ньяша и Леон купили детям, но она на немецком, и речь в ней идет исключительно о Северном полушарии. Когда об этом узнает двоюродный зять, он вспоминает старых «Птиц Африки», которых купил еще в Кении. Он ищет книгу несколько дней, и, когда наконец находит, ты часами сидишь на балкончике с книгой и биноклем, карандашом отмечая фотографии с изображением птиц, прилетающих в сад родственников. По утрам ты просыпаешься раньше обычного и тихо, тоненько подпеваешь щебечущему скворцу с бирюзовой грудкой, сидящему на чешуйчатой анноне у гаража. Потом бежишь в сад, проверяя, удастся ли тебе узнать других членов пернатой компании, и когда дело сделано, возвращаешься и делаешь себе кофе.

– Мангванани[37], Майгуру! Марара хере?[38] – хором кричат Анесу и Панаше, когда ты однажды утром заходишь на кухню вскоре после похода в кино.

Ты переступаешь через блестящих червей на полу, берешь бутылку фильтрованной воды и выливаешь ее в чайник.

– Панаше, ради бога, поторопись, – ругается Ньяша на сына, сделав вид, что не услышала, как ты поздоровалась.

Племянник смотрит на мать, вид у которой день ото дня все более измученный.

О чем-то задумавшись, Анесу глотает ложку каши.

– У тебя ведь бывает, что болит живот? – через минуту спрашивает она брата и пристально на него смотрит.

У Панаше на краешке века нависает капля, скоро она падает.

– И сейчас болит, правда? – продолжает Анесу. – Ведь болит?

Панаше заливается слезами.

Анесу с упреком поворачивается к матери:

– Вот видишь, что бывает, когда ты утром на него кричишь. Именно из-за этого. От этого болит живот.

– Я не кричала, – лаконично отвечает Ньяша, вскрывая пакет с красными сосисками, которые хочет дать детям с собой.

– Нет, кричала, мама, – упорно твердит Анесу. – Поэтому он не завязал шнурки.

– Знаешь, юная леди, и ты тоже, Панаше, поторапливайтесь, – приказывает Ньяша. – Я завяжу ему шнурки, когда он доест. Ему надо позавтракать.

Анесу пытается пристроить ложку на краю тарелки так, чтобы та удерживала равновесие.

– Это только из-за того, что он боится. – Она берет еще ложку каши. – Раньше он их завязывал. Он просто не хочет сегодня в школу. Поэтому не помнит, как это делать. Он не хочет, чтобы у него болел живот. Мама, из-за учительницы тоже болит живот, потому что она все время бьет детей.

Кузина кладет на красную сосиску салфетку и заворачивает ее в пищевую пленку с таким видом, как будто слишком поглощена этим занятием, чтобы слушать. Через секунду она, потрясенная, кладет бутерброд на стол.

– Бьет? Малышей?

– В Германии это незаконно, – говорит двоюродный зять.

Похоже, кузина вот-вот разрыдается, и ты опять перестаешь ее понимать. Рыдать (или почти рыдать) в присутствии первоклашки – тошнотворное проявление жуткого женского естества. Тебе совершенно не хочется тратить энергию на сострадание по поводу мелких телесных наказаний. Женщин Зимбабве такое не пугает. А вот твоя кузина, пожив сначала в Англии, а затем в Европе, ослабела. Защита диплома по политологии в Лондонской экономической школе, потом еще одного режиссерского в Гамбурге, возвращение в Зимбабве, где никому не нужны ни ее дипломы, ни она сама со своими дипломами, – все только усилило ее странности. Зимбабвийские женщины, напоминаешь ты себе, умеют отгонять то, что нужно отогнать. Они кричат от горя и катаются по земле. Идут на войну. Глушат пациентов успокоительными, чтобы выдвинуться. И у них получается. А если нет, зимбабвийка просто переключается на другое. Голова вот-вот лопнет от мыслей, ты рада, что встреча с Трейси и ее результат – спокойствие – доказывают, что ты настоящая зимбабвийка. Ты подавляешь позыв жалости к кузине, которая, несмотря на все образование и идеалы, никогда ничего не добьется. Ньяша не отсюда. Как и ее муж, она симпатичный импортный товар. Впервые в жизни ты чувствуешь себя на голову выше.

Ньяша подходит к Панаше и прижимает его голову к животу, как будто думает, что малыш будет в безопасности, только если окажется внутри. Мальчику, который сидит за столом, неудобно, но он терпит.

– Наше прошлое научило нас понимать, что инстинкты легко превращаются в зверство, – говорит зять. – Мы знаем, что это нужно останавливать, пока не началось. Мы не позволяем учителям бить детей наших граждан. Никому не позволено бить детей.

– А как же они учат детей? – спрашиваешь ты. – Как они чему-то учатся?

Кузина, которую в подростковом возрасте жестоко лупил отец, закрывает глаза.

– Ты боишься учительницу? – спрашивает она сына, опять открывая глаза и обводя глазами кухню.

Мальчик качает головой. Слеза, навернувшаяся на веко, падает ему на губу.

– Нет, боишься, – не унимается Анесу, накладывая себе в молоко меда. – Во вторник ты плакал на крикетном поле.

Слезы у Панаше капают быстрее.

– Скажи маме! – приказывает Анесу. – Скажи маме и папе, почему ты не любишь учительницу.

Ньяша и Леон обмениваются взглядами.

– Тамбудзай, что у вас здесь за общество? – спрашивает зять. – Что за страну вы строите, если дети растут в страхе?

– Не страх, – отвечаешь ты. – Мы дисциплинированны. Мы почти всегда знаем, как себя вести. И знаем, как этому научить.

– Она на меня ругается. – Слезы Панаше сильнее текут по щекам. – Если я не понимаю, она называет меня дураком. Дурак, почему ты не понимаешь? И бьет всех детей.

– Она тебя бьет? – спрашивает кузина. – И, в порядке уточнения, – поворачивается она к мужу, – здешний закон тоже такое запрещает.

– Ну, если закон и есть, то он, похоже, не делает все незаконным, – усмехается Леон и пальцами начинает выстукивать по столу ритм своей любимой песни Фелы Кути.

– Один раз. Один раз да, – спокойно объясняет Анесу. – Один раз ударила.

– Один мальчик обкакался, мама, – давится твой племянник. – Учительница его ударила. Шлангом. Солин обкакался. Так плохо пахло. Учительница ударила его, и Колин обкакался, потому что учительница его ударила!

Теперь слезы тихо текут по щекам Ньяши.

– Миролюбивая страна, – бормочет она.

Ты киваешь двоюродному зятю.

– В которой живут сплошь миролюбивые люди, – продолжает Ньяша, то ли не обращая на тебя внимания, то ли действительно не заметив. – Мы каждый день читаем о таком в газетах. Мне страшно помыслить, что делают с детьми в других странах.

Ты наливаешь себе кофе, думая о том, что маленькая семья воспринимает все слишком эмоционально, слишком всерьез относится ко многим ценностям, пропагандируемым вестернами, а это… ну, простовато.

– Сдирают с них кожу, если они нашкодили, – вдруг заявляет Леон. – И делают из нее модные сумочки для генеральских жен. Вот что они будут делать, когда перестанут быть миролюбивыми.

Ньяша смотрит на Леона, но тот упорствует:

– Да, я это сказал. Я должен это говорить, потому что я немец, я знаю. Такое уже делали.

– Он шутит, Панаше! – восклицает Анесу после паузы и наклоняется к безутешному брату. – Он просто пошутил, так ведь, папа? Никто ничего не делает из детской кожи.

– Не переживай. – Ньяша капает меда в теплое молоко Панаше и подносит ему ко рту.

Малыш с силой стискивает губы.

– Панаше, я поговорю с директором, – заявляет Ньяша и тыльной стороной ладони утирает сыну слезы. – Учительница должна сидеть в тюрьме.

– Не ходи, – рыдает племянник. – Мама, пожалуйста, не ходи и ничего не говори директору. Он… он… сдерет с меня кожу!

– Он не посадит ее, – мотает головой Леон. – Знаешь, Ньяша, здесь не садится в тюрьму никто из тех, кто должен сидеть. – Зять берет сына на колени. – Не переживай из-за учительницы, Панаше. Я схожу с мамой к директору. Ботинки, завтрак, да что угодно… Не позволяй учительнице, директору, вообще никому нарушать твои планы. Никакие.

Леон зачерпывает ложкой кашу, которую Ньяша отодвинула.

Панаше медленно открывает рот.

Чтобы не принимать участия в разговоре, ты концентрируешься на своей чашке. Размешиваешь в кофе сахар и собираешься уйти с кухни, как только представится возможность, жалея, что тебя втянули в семейный разговор. Вдруг звонит телефон.

– Вас, – зовет Май Така.

Обрадовавшись, ты выходишь из кухни с кружкой и берешь у нее трубку.

– Привет, Тахмбуу, – слышишь ты голос. – Это Трейси Стивенсон.

Ты медленно ставишь чашку на телефонный столик, чтобы не рухнуть от того, чего так хотела и так ждала. Ты как будто до сих пор удивляешься, что терпение окупилось.

Трейси очень любезна. Не упоминая ни твой уход из рекламного агентства, ни вашу встречу в супермаркете, она заявляет, что хочет тебе кое-что предложить. Ты просишь секунду – сходить за ручкой и бумагой.

Молниеносно сбегав в комнату и вернувшись, ты записываешь название: «Прогулочные сафари Зеленая жакаранда». Нет, электронного адреса у тебя нет. Хотя сейчас только начало эры Интернета и его нет даже у Ньяши, тебе становится стыдно. Трейси предлагает встретиться, чтобы рассказать больше о должности, которую намерена тебе предложить. Пальцы у тебя дрожат. Ты их стискиваешь, заставляя себя забыть о прошлом и сосредоточиться на настоящем моменте. Записываешь место и время встречи. Трейси Стивенсон была твоей начальницей. И опять будет. За вычетом этих двух фактов будущее манит тебя. Ты любой ценой должна удержать завтрашний день.

Двоюродный зять и слышать не хочет, чтобы ты на автобусе поехала на встречу в другом кафе в Авондейле, и настаивает, что сам отвезет тебя. Тебе не удается детально разузнать о «Зеленой жакаранде», только то, что агентство – стартап, разработавший целый ряд программ с акцентом на экологию. Работа будет заключаться в организации проектов. Помимо зарплаты, которая, ты не сомневаешься, в несколько раз больше того, что кузина зарабатывает на тренингах, по договору полагается жилье, и это, как говорит Трейси, объясняется не широтой ее сердца, а является предпринимательским решением, позволяющим получать ощутимые налоговые льготы. Трейси просит тебя выйти на работу в первый день следующего месяца. Как знаменательно, что ты возвращаешься в ряды тех, кто имеет работу, и видишь перед собой безграничные перспективы в последний год тысячелетия.

Трейси просит тебя переехать в последний день нового семинара Ньяши. Кузина устала. Тебе уже пора ехать, а Май Така еще не пришла.

– Пару часов они будут заняты, – с мрачным удовлетворением говорит Ньяша. – Тем более что понятия не имеют, как толково написать о себе.

Одежда упакована в новый чемодан, который тебе купили родственники. Ты не знаешь, что тут думать: то ли они настолько простодушны, что, и без того имея крохи, тратят на тебя, оставляя себе еще меньше, то ли придумали такой способ поскорее избавиться от кузины, и решаешь не обращать внимания. Благодаря их подарку ты произведешь на Трейси лучшее впечатление, чем если бы притащилась с ворохом одежды в мятых полиэтиленовых пакетах и потертых вещмешках, а это хорошо. Спускаясь по лестнице, ты в сотый раз благодаришь их за чудесный чемодан. Они запрещают тебе говорить о нем.

Мешок с кукурузной мукой, который Кири привезла в Хараре от матери, ты засунула в угол шкафа, откуда вынула вещи. Тебе бы хотелось как следует от него избавиться, как ты и собиралась. Но в доме столько хлама, что ты уверена, на него никто не наткнется еще несколько месяцев. К тому времени мука будет уже несъедобна, и никто не свяжет ее с тобой. Пренебречь подарком – поступок столь же важный, как если бы ты выкопала свою пуповину и унесла ее оттуда, где она закопана. Войдя в гараж, ты испытываешь огромное облегчение.

Отвезти тебя собралась вся семья. Леон ставит вещи в багажник «Глории». Панаше держит обувную коробку, которую дал ему отец, и рассказывает про девочку в школе, которая по пятницам убивает великанов.

– Как же она их убивает? – спрашивает Ньяша.

– Она привязывает их веревкой, – объясняет Панаше, когда вы трогаетесь с места. – А потом засовывает им в рот много-много сахарной ваты. Много-много сахарной ваты.

Анесу, которая после кризиса с братом стала спокойнее, слушает подробный рассказ брата про муки великанов. Когда машина с грохотом едет по дорожке, к ней по газону бегут участницы семинара.

– Притормози, – велит Ньяша.

Машина останавливается.

– Я не хочу писать о себе. – Молодая женщина опускает голову. – Можно я напишу про маму? Ее застрелили. Человек, который ее застрелил, на свободе. Его помиловали. Президент.

– Да, напиши, – отвечает Ньяша.

– Может, это будет и про меня тоже, – тихо добавляет женщина. – Потому что из-за него я сирота.

Плечи у нее опускаются, она возвращается к группе.

– Одна из трех. Кто сразу все понял, – объясняет Ньяша.

Руки Леона на руле, но он забыл, что надо ехать.

– Поехали, – говорит Ньяша.

Двоюродный зять открывает рот, затем, не сказав ни слова, снимает ногу с педали тормоза.

Чуть дальше, у ворот, за кустами, с петель слетает дверь домика прислуги. С каменных ступеней, ведущих в дом с грязными стенами, скатывается Май Така и мешком падает на засыпанный песком пятачок. За ней вырастает призрачная фигура. Размахивая, как пропеллером, велосипедной цепью, она одним прыжком спрыгивает вниз. Май Така в ночной рубашке. Цепь раздирает ткань. Она пытается встать.

Ньяша отворачивает голову Панаше, затем, прокричав Леону, чтобы он шел за ней, выпрыгивает из машины.

– Май Така! Май Така! – вопит Анесу.

Май Така натыкается на кусты. Ткань, которую она прижимает к груди, цепляется за ветки. Май Така сгребает куст, куст трясется. Сайленс стоит на улице. Цепь свисает на песок к его ногам.

– Иди помоги, Сайленс! Помоги нам, – зовет Леон, подходя к служанке.

– Леон! – предупреждает Ньяша.

Переведя взгляд с Сайленса на Май Таку, твой зять все понимает и бледнеет. Ньяша заводит руку под одно плечо Май Таке, двоюродный зять под другое, и они ее тащат.

– Тебе придется выйти, – велит Ньяша, когда они доходят до машины, потому что ты просто сидишь и смотришь. – Вместе с детьми.

Май Така бешено вращает глазами. Когда ты выходишь из машины и в нее садится служанка, в салоне поднимается запах, как от загноившейся раны.

Ньяша возвращается поднять из кустов рубашку, которую уронила Май Така. Долгие секунды она стоит неподвижно, потом нагибается, а распрямившись, сминает рубашку в ком.

– Я не знала, – шепчет Ньяша, вернувшись к машине. – Май Така, я не знала. Мне нужно было прислушаться к своему шестому чувству, которое возникло, когда я у тебя спрашивала.

Май Така прижимает к груди ком рубашки и плачет.

Май Така отказывается лечь в кровать Анесу и на диван в гостиной. Ньяша придвигает ей стул между стеной и кухонным столом. Май Така падает на него. Леон и Ньяша обсуждают, что делать со служанкой, которой нужен врач, и с рубашкой, которую нужно сжечь.

– Он убьет ее, – заявляет Ньяша. – Я выясняла. Врачи здесь больше помалкивают, но если открывают рот, то рассказывают, что бывает, не по одному разу зашивают больных. А когда видят их в следующий раз, то уже вскрывают.

Май Така открывает глаза и спрашивает:

– Май Анесу, где мой ребенок?

– В гараже, – отвечает Ньяша. – Я положила плод в ведро вместе с рубашкой, в которую ты его завернула.

Май Така пытается встать. Опираясь сначала на стол, затем на раковину, она полуползет-полуидет к гаражу.

– Леон, пошли, – зовет Ньяша. – Отвезем ее в больницу.

Ты остаешься с детьми, расстроенными тем, что пришлось увидеть. Однако, как только вы остаетесь одни, Панаше вскарабкивается тебе на колени. Анесу просматривает в своей комнате полку с книгами, а потом вы сидите в комнате Панаше, и племянница читает «Die kleine Raupe Nimmersatt». Тщетно пытаясь оттеснить в глубину сознания задержку с отъездом из дома кузины, ты не обращаешь внимания на незнакомый язык.

Когда Ньяша и Леон возвращаются с Май Такой, дети уже спят. Выйдя на кухню, ты первым делом сообщаешь, что исчезла рубашка. Май Таку, которая нетвердо держится на ногах, ведут к стулу. Ее глаза то закрываются, то открываются, в них очень много белого. Когда она садится, Леон еще раз уезжает – в аптеку. По дороге они останавливались несколько раз, но не нашли ни одной аптеки, где были бы все необходимые лекарства.

– Что-нибудь поешь, Май Така? – Ньяша, пытаясь успокоить, берет служанку за руку.

Глаза у Май Таки закрыты. Ее трясет.

– Чаю. И чего-нибудь, немножко. Каши. Угали. Осталось много подливки. Тебе нужно поесть, из-за лекарств, хотя бы чуть-чуть.

Они вернулись из больницы Париренятва со списком госпиталей благотворительных миссий в радиусе ста километров, предлагающих неотложную, недорогую и качественную помощь. Но твои родственники благодаря Леону имеют медицинскую страховку, а служанка нет. Кузина сидит на полу в прихожей у телефона и звонит в первый госпиталь из списка. За городом телефон работает плохо. Она все набирает один и тот же номер.

Леон возвращается через три четверти часа с сильными антибиотиками и антидепрессантами.

– Надо ехать в Сент-Эндрю, – говорит Ньяша, возвращаясь на кухню. – Если успеем до четырех, ее примут и все сделают сегодня.

– Далековато, – чешет в затылке Леон. – Я схожу к Мэтью, по-соседски. Может, он одолжит на бензин.

Ты отводишь Ньяшу в сторону с предложением, что позвонишь Трейси, пусть она тебя заберет. К твоему отъезду Ньяша уговорила Май Таку прилечь в кровать Анесу, сказав той, что сегодня она будет спать с братом. Леону не удалось занять денег у соседа, и он пытается связаться с немецкими коллегами.