Биография моего блокнота

СЛОВО О МОЕМ ДРУГЕ

Помню сосредоточенное лицо Михаила Алексеева на февральском Пленуме ЦК. Тогда мне подумалось: «А ведь не случайно человек с военной косточкой, автор известных книг о Советской Армии так близко принимает к сердцу назревшие вопросы сельского хозяйства!»

Уже в первом своем романе «Солдаты» Михаил Алексеев нарисовал самобытные образы вчерашних хлеборобов, одетых в солдатские шинели. Затем писателя заинтересовала судьба наследников этих солдат, волжских пареньков, проходящих добрую армейскую школу. И сам Алексеев прошел эту школу. Все его творчество символизирует неразрывность нашей армии и нашего народа-жизнелюба. Любовь к земле, к родной природе, которая для трудолюбивых рук всегда щедра, — эти мотивы пронизывают эпическую поэму о народе «Вишневый омут» и повесть в новеллах «Хлеб — имя существительное», посвященные людям современного села.

Впервые о Михаиле Алексееве я услышал лет четырнадцать назад в Литературном институте от своего однокурсника поэта Егора Исаева.

— Егор! — представился он и протянул мне руку. — Из Вены. Знаешь, кто первый в редакции нашей военной газеты прочел твои стихи? Михаил Алексеев! Сам прозаик, но очень любит поэзию. Вырвал из журнала листы и отдал мне. — Исаев тут же вытащил из кармана листы, свернутые в трубочку. — Я вас познакомлю. Алексеева перевели в Москву.

Когда я потом начал читать роман «Солдаты», меня удивило и обрадовало, что действие этой книги начинается у стен моего родного Белгорода. Здесь не только сражались герои романа, но и воевал сам автор. Здесь же, в Шебекинском лесу, как узнает читатель из повести в новеллах «Биография моего блокнота», Михаил Алексеев стал военным журналистом.

Егор Исаев не ошибся. Алексеев очень любит поэзию и сам в юности писал стихи. Лирику, щедро рассыпанную по роману «Солдаты», написал сам автор. Это он сообщил мне под большим секретом. Многие критики, говоря о поэтичности книги Михаила Алексеева, до сих пор не подозревают, что он был и остается поэтом.

Будучи студентами Литературного института имени А. М. Горького, мы, вчерашние солдаты, целым поэтическим отделением ввалились однажды в бревенчатый домик у платформы Челюскинская. Кубанец Иван Варавва, украинец Сергей Мушник, северо-кавказец Александр Тайнчуков, воронежец Егор Исаев гремели стихами. Надо было видеть по-ребячьи улыбчивое, приветливое лицо Алексеева, внимательно слушавшего неугомонных поэтов!

Особенно автору «Солдат» нравились фронтовые стихи Сергея Мушника «Чеботы».

— Какая свободная разговорная интонация! Пожалуй, без утраты перевести невозможно. Люблю украинский язык. У меня прабабка украинка! — признался Алексеев. — Заметили, и Пинчук в моем романе «чешет» по-украински.

Правда, не обошлось и без казусов. Дотошный Сергей Мушник, а потом Иван Стаднюк находили отдельные неточности в украинской речи алексеевских героев. Автор тут же исправлял, не без улыбки ссылаясь на то, что украинкой у него была все же не бабка, а прабабка.

Михаил Алексеев почти ровесник Октября. Родился он в селе Монастырском под Саратовом в грозном 1918 году. Прадед его, старый солдат, участник Крымской войны, действительно женился на крепостной украинке. Дед писателя бурлачил на Волге, отец и мать — крестьяне, умерли в голодном 1933 году. Многие детали из трудовой родословной автора «Солдат» вплетены в художественную ткань романа «Вишневый омут» и повесть «Хлеб — имя существительное».

Сначала солдат, потом офицер, участник ожесточенных боев за волжскую твердыню, битвы на Курской дуге, военный журналист, прошедший в рядах наступающих войск до Бухареста, Будапешта и Вены, — вот боевой путь подполковника Алексеева. Этап за этапом этот путь отражен в творчестве писателя-коммуниста. Ему есть о чем сказать.

Почти все, о чем рассказывает Алексеев, он видел своими глазами. Этим и интересна повесть «Биография моего блокнота». Здесь Алексеев-новеллист и Алексеев-публицист дополняют друг друга. Читатель встретит своих давних знакомых — прототипов героев «Солдат», «Дивизионки» и даже повести «Хлеб — имя существительное», недавно напечатанной в журнале «Звезда». Несколько скупых строк из фронтового блокнота писатель развертывает в яркие, увлекательные картины, которые нельзя читать без волнения. Ведь дело идет о живых людях с невымышленными фамилиями. Ищите их среди нас!

Подкупает та душевность, с которой Михаил Алексеев делится с читателем виденным, пережитым, та непосредственность и щедрость, с которой он допускает читателя в свою творческую лабораторию. Не всякому литератору это дано. Надо очень верить в читателя и хорошо знать и чувствовать его душу, чтобы решиться на такое.

Уверен, что читатель с интересом прочитает ранние повести Алексеева, литературный сценарий «Солдаты идут...», написанный по известному роману, и, наконец, послевоенную публицистику, без которой портрет писателя-коммуниста был бы неполным.

После прочтения сценария «Солдаты идут...», по которому нашим кинематографистам давно пора бы снять хороший фильм, хочется еще раз перечитать роман «Солдаты».

Как живые, в сценарии встают перед нами «щеголеватый, в поскрипывающей портупее лейтенант Марченко, солдат Семен Ванин — низкорослый крепыш с озорно поблескивающими глазами, высокий нескладный Аким Ерофеенко, его сосед — солдат с грустным выражением лица — Николай Володин, во главе артиллерийской батареи на конной тяге — старший лейтенант Гунько, степенный рассудительный Петр Тарасович Пинчук с трудом переставляет ноги в кирзовых сапогах по густой дорожной грязи, под уздцы тянет запряженную в повозку лошадь ездовой Кузьмич... Течет густая солдатская лава, течет...»

Эти солдаты, взяв разгон на Курской дуге, освободили родную мою Белгородщину, вырвали из неволи многострадальную Украину, принесли свободу в дунайские страны. У каждого из героев свой неповторимый характер, у каждого свои мечты, свои привычки, а все вместе они — народ-труженик, народ-победитель.

В своей новой повести «Хлеб — имя существительное» писатель нарисовал запоминающийся образ романтика Петра, погибшего в сорок третьем за Днепром. Вот ночь перед последним боем.

«...Млечный Путь распростерся над миром и вел куда-то свою бесчисленную звездную армию. Из армии этой падал, срывался то один, то другой подстреленный каким-то невидимым врагом боец, но армия не уменьшалась от этих потерь и продолжала свое вечное, никем и ничем не остановимое шествие».

Дальше идут думы Петра в заснеженном окопчике под Кировоградом:

«Вот так же и мы на земле, — мог бы подумать Петр в такую минуту и сам подивился бы неожиданному сравнению. — Идем, убивают нас, падаем, оставляем в земле одного, другого, армия же не уменьшается. Идет себе и идет вперед. И никому уже не остановить нас... Вот бы написать такую книгу и назвать ее «Млечный Путь».

Петр не написал такой книги. Он погиб. Но ее написал земляк Петра, автор «Солдат». Между прочим, Алексеев как-то мне признался, что первоначально он назвал роман «Млечный Путь». Потом первое название ушло в подтекст, романтика победил суровый реалист. (А впрочем, победил ли? Пожалуй, и романтик и реалист дополнили друг друга.)

И здесь мне хочется вспомнить раздумья Михаила Алексеева о большом романтике Александре Довженко. Вот что Алексеев написал о нем в «Правде»:

«Александр Довженко мерил все земные дела какой-то своей, непривычной для нас, обыкновенных людей, мерой, мыслил необычайно крупно и необыкновенными категориями. Твердо, основательно стоя на земле и, конечно же, не хуже нашего зная ей цену, он мог сам подняться и нас поднять над землей, с тем, однако, чтобы мы не отрывались от нее, а видели больше, шире, дальше».

Это признание — ключ к тому, что с ростом мастерства в произведениях и самого Алексеева романтика становится полновластной хозяйкой. Это чувствуется в «Наследниках» — повести о волжанах: Селиване Громоздкине, Петеньке Рябове и Ванюше Сыче, — получивших в армии на Крайнем Севере добрую закалку, не посрамивших славные боевые традиции отцов-победителей. Есть своеобразная романтика и в повести «Дивизионка». Речь в ней идет не о пушке, как не без юмора сообщает автор, а о солдатской газете, имеющейся в каждой дивизии.

Долго, помнится, Алексеев собирался написать эту небольшую повесть о военных журналистах, приравнявших перо к штыку. В ней особенно чувствуется возросшее мастерство писателя.

Я работал в «дивизионке», и мне эта повесть особенно пришлась по душе. Хорошо, душевно, с юмором и любовью говорит автор о солдатской газете: «Звали ее и «хозяйством имени первопечатника Ивана Федорова», а то еще как-нибудь, обязательно придавая этим названиям ласкательную и насмешливо-простодушную интонацию. Из военных газет «дивизионка» находилась всех ближе к солдатским окопам. Думается, что и к сердцам солдатским она была ближе, потому что рождалась там, где совершался подвиг».

В повести «Наследники» Михаил Алексеев с лиризмом пишет о людях волжского села. Это уже как бы своеобразная прелюдия к самому зрелому произведению писателя — роману «Вишневый омут».

У каждого из творений Михаила Алексеева есть своя интонация, свои краски, свой мир. А главное — автор растет от книги к книге. В «Вишневом омуте» как бы объединено в единое целое то, что светилось разными гранями в предыдущих произведениях М. Алексеева. Здесь чувствуется правдивая жизненность «Солдат», романтика «Наследников», юмор и лаконизм «Дивизионки».

Надо было с оружием в руках защищать великую Волгу, родную землю и природу, чтобы потом с таким жизнелюбием и верой поведать читателям о нелегкой истории русских хлеборобов.

«Вишневый омут» — уже само название романа Михаила Алексеева настраивает читателя на особый лад. Что это? Лирическая хроника степного приволжского села или раздумье о красоте души народной, которая наперекор суховеям истории цвела щедрым вишневым цветом даже в самые глухие годы?

Запев книги романтично суров. Он как бы предвещает события, полные драматизма, сквозь которые пройдут три поколения крестьянского рода Харламовых.

«Омут кругл, глубок и мрачен. Никогда не меняет он своего угрюмого цвета. Светлые золотистые воды Игрицы, впадая в него, мгновенно темнеют, становятся густо-красными, а вырвавшись на волю, тотчас же обретают прежнюю прозрачность.

У омута нет дна. Так полагали все. Случалось, что находился человек, который этому не верил — как нет дна? — и делал попытку измерить глубину его. А потом роковым образом исчезал — так-то мстил омут маловеру».

Легенды об этом омуте, одна страшнее другой, передаются из уст в уста, из поколения в поколение. Много людской кровушки цвета спелой вишни пролилось в вечно студеные воды и словно окрасило их. Впрочем, не обходилось и без курьезов. И в описаниях их проявляется природный дар Алексеева-юмориста. Его юмор естествен, сочен. Писатель не забывает о нем даже в самых драматических сценах. Быть может, потому роман звучит так оптимистично.

На берегу хмурого Вишневого омута появился светло-русый великан с веселыми добрыми глазами. Он не сворачивал в кулачных побоищах чужих скул, как это делал местный силач Гурьян Савкин, который, по слухам, заодно с нечистой силой омута. (Пуще этой дьявольской силы боялись односельчане сельского мироеда Савкина.) Михаил Харламов — совсем иной человек. Что-то негромко напевая, этот богатырь корчует лес, чтобы посадить на берегу нелюдимого омута сад, первый плодоносящий сад в глухом селе, где летом лютуют суховеи, а зимой — морозы.

Сын Гурьяна Савкина — Андрей, побоявшийся в открытую выступить против гордого, независимого Михаила, тайно, как вор, покушается на молодой сад. Но гроза местных крестьян бессилен перед упорством и светлой мечтой Михаила. И сад зацвел...

Непростой это сад. Он олицетворяет лучшие надежды трудового крестьянства и всего русского народа, а образ великана Михаила, патриарха рода Харламовых, пронесшего свою мечту сквозь тяжелые испытания разных времен, вырастает до большого обобщения.

Жестоко отомстил Андрей Савкин могучему садоводу: надругался над любимой Михаила — красавицей Улькой, которую скуповатый отец насильно пытался выдать замуж за Андрея. Во время венчания непокорная Улька сходит с ума.

Да и мог ли найти счастье правдолюбец Михаил в темном запуганном селе конца прошлого века, где все трепетало при имени ненасытных Савкиных? Единственная утеха молодого великана — молодой сад. Он подрастал. В нем поселились птицы. Первая песня соловья, облюбовавшего колючий куст крыжовника, заставляет Михаила обливаться горькими и радостными слезами. Писатель светло, поэтично показывает облагораживающее влияние природы на человеческую душу.

Подросший сад стал свидетелем многих памятных событий. Здесь прячется от царских ищеек большевик Федор Орланин. Здесь зародилась любовь сельского паренька Ивана Полетаева и певуньи Фроси-Вишенки. Но их чистым чувствам, описанным с таким неподдельным лиризмом, грозит участь растоптанной любви Михаила и Ульки. Таковы жестокие обычаи старого села, такова суровая жизнь.

Не может забыть своей первой любви Михаил Аверьянович, с тоски пьет его старший сын Петр, вернувшийся калекой с японской войны, а младший, неказистый сын Николай, женится на Вишенке, которая его не любит. Даже сам мудрый Михаил Аверьянович не в силах переступить вековые сельские устои, не в силах помешать этому несчастливому браку.

Среди лучших страниц романа — картины свадьбы Вишенки и Николая, зимних и весенних игр их детей, тайного свидания Вишенки с бежавшим из окопов первой мировой войны Иваном Полетаевым, самосуда туповатого унтера Николая Харламова над своей женой.

Символична сцена гибели Гурьяна Савкина, выслеживающего большевика Орланина и беглых солдат. Старого мироеда запорол рогами бык по кличке Гурьян, которого когда-то тот лицемерно подарил «опчеству». А вскоре после похорон сельского царька Гурьяна Савкина в село пришла весть: свергли царя.

Две части романа — две эпохи. В муках рождался новый мир. Его ровесником стал маленький Мишка Харламов, младший сын Фроси-Вишенки.

Старый мир еще долго будет показывать свои когти. Легче посадить на месте мрачного болотистого леса у Вишневого омута молодой колхозный сад, чем выкорчевать из людских душ проклятые пережитки прошлого. Но люди упрямо тянутся к счастью. Недаром даже цвет Вишневого омута, окруженного садами, изменился.

Характерна судьба сельского балагура, философствующего чудака Карпуши, которому всю жизнь не везло. Не сумел он ни вырастить сада, ни создать семьи и лишь в конце жизни в Колхозном саду почувствовал себя человеком. Но и здесь бедняге не повезло: нелепо сгорел в шалаше, подпаленном рукой озлобленного Митьки Кручинина.

Кровью искупил Митька Кручинин свое преступление, сложил голову в рядах защитников Москвы в трудную годину Отечественной войны.

Нельзя без волнения читать о колхозном «матриархате» в годы войны, о песнях в саду неутомимых тружениц-солдаток, которыми верховодила бригадир Фрося-Вишенка. Женщины внешним весельем пытались скрыть тоску о любимых, да не всегда это получалось...

Запоминается богатырский поединок садовода Михаила Аверьяновича Харламова с шальным ледоходом. Промокший старик несколько дней и ночей спасает колхозные яблони. Надорвался сельский Илья Муромец, свершая свой подвиг. Но выращенный им сад все-таки гибнет. Нечем было топить в лютые морозы обессилевшим, полуголодным солдаткам, и сад срубили на дрова. Умирая, сад отдавал свое благодатное спасительное тепло озябшим ребятишкам, которым предстояло сажать новые сады.

С суровой, впечатляющей силой автор рассказывает о встрече Фроси Харламовой с мертвой яблоней, под которой родилась когда-то в юности ее первая любовь. Эту яблоню срубила жена Ивана Полетаева — Наталья, получившая похоронную: Иван погиб под Будапештом.

Новому поколению сажать новые сады. Жизнь народа бессмертна. А его вековая мечта о красоте человеческих душ и деяний осуществляется в наши дни. Имя молодому саду, буйным цветом расцветающему на земле и в людских душах, — Коммунизм.

Роман Михаила Алексеева говорит о творческой зрелости автора. Написан он уверенной рукой мастера. Тем обиднее отдельные его недочеты. Иногда хороший лаконизм повествования обертывается торопливой информацией. Бледны образы сельских вожаков Федора Орланина и Ивана Харламова. Самобытный пахучий язык романа засоряют отдельные канцеляризмы. Некоторые герои исчезают со страниц романа на продолжительное время, автор как бы забывает о них. Быть может, этому способствует обилие лирических отступлений, которые хороши сами по себе, но иногда тормозят действие.

От Михаила Алексеева, настоящего художника, владеющего секретом своеобразного сплава лиризма с эпосом, мы вправе были ждать волнующего полотна о нашей современности. Так оно и случилось. Автор, крепко связанный с родимым селом на Волге, упорно собирал материал для новой повести.

Писатель уезжал на Волгу, оставляя друзьям сразу два адреса: ищите его в Саратовской или Волгоградской области. Для того, чтобы написать повесть об одном селе, надо объездить много сел!

Алексеев — волжанин до мозга костей. Правда, одно время Николай Грибачев, как известно, воспевший свою лесную партизанскую Брянщину, увлек Михаила Алексеева и поэта Сергея Смирнова в родные Брянские леса. У Алексеева родилась новелла, у Смирнова — чудесный цикл стихов. И все же Смирнов остался в душе ярославцем, а Алексеев — саратовцем. Все чаще и чаще приезжал он на свою матушку-Волгу, перед которой считал себя должником.

И вот — «Хлеб — имя существительное».

Наша жизнь настолько стремительна и многообразна, что неспроста мы, писатели, ищем для ее образного, концентрированного воплощения новые формы. Так появился своеобразный жанр повести в новеллах, романа в новеллах. Иначе вряд ли удалось бы Михаилу Алексееву относительно небольшой объем повести так густо заселить самыми разными персонажами, по существу, почти всеми жителями волжского села с заурядным, неказистым названием — Выселки.

Да, да, это те самые Выселки, о которых местный философ, сторож при «наиважнейшем объекте» — хлебе — дед Капля говорит: «В коммунизм Выселки придут последними». Но ни сам Капля, ни многие его односельчане, ни автор повести не хотят мириться с таким положением вещей. Ибо колхоз «мог бы быть и передовым также по всем показателям».

Преднамеренно сделав героями повести людей отстающего колхоза, вернее, одной из его бригад, Михаил Алексеев не противопоставляет их людям передового колхоза, а так рисует большинство высельчан, что мы видим в них самих силы, способные при умелом руководстве творить чудеса. Писатель сознательно избирает труднейший путь. И его любовь к земле, его партийная позиция, желание помочь людям победили.

Рядом с чудаковатым, но преданным делу дедом Каплей, кстати сказать, автором изречения «Хлеб — имя существительное!», мы видим «вечного депутата» кузнеца Акимушку Акимова, которого «никак не устраивал коммунизм, где бы никто не работал», секретаря парторганизации, бывшего разведчика великана Аполлона Стышного, чудесную русскую женщину доярку Журавушку, прозванную так романтиком Петром, ее мужем, сложившим голову в бою за Родину.

Запоминаются образы милых трудолюбивых молодоженов Пани — Гани; страстного друга природы, добровольного лесного сторожа Меркидона Люшни; душевного огородника и садовода Егора Грушина и его насмешливого друга Ивана Михайлова, именуемых в селе «единством противоположностей». Да разве всех перечислишь? Автор щедр на портреты хлеборобов, на первый взгляд, простых, а на деле сложных, с богатой душой. Вот они, советские люди, что прошли сквозь огонь и воду. Такие родные, неповторимые, с присущими им отдельными человеческими слабостями, они властно стучатся в сердце читателя.

Они, хозяева жизни, противопоставлены художником людям иной закваски. Это смекалистая богомолка тетенька Глафира, решившая за счет куриных яиц, украденных с птицефермы, построить собственные хоромы, но вовремя разоблаченная Журавушкой. Это изворотливый отец Леонид, сам не верящий в бога. Это кичливый гастролер Самонька, занимающий в столице весьма скромную должность, но тем не менее считающий себя на голову выше своих земляков. Это один из бывших председателей Маркелов, что отгрохал себе домище на улице, прозванной Председателевкой, так как население ее состоит из неудачных экс-председателей, теперь в основном пекущихся о личных хозяйствах. Это, наконец, те, кто бросил родной колхоз, обосновал свой поселок и сам же нарек его «Воруй-городом», ибо многие из них не работают, а спекулируют, сбывают ранние овощи на городских рынках.

Необыкновенную перепись таких дезертиров ведет местный летописец Иннокентий Данилов. У этого человека точно записано, кто и куда уехал из Выселок. Но если Иннокентий, как и надлежит быть летописцу, сдержанно-объективен, то автор повести не скрывает своих симпатий и антипатий. Мягкий, лирический голос Алексеева становится гневным и жестким, когда он говорит о разного рода тунеядцах, об уроне, нанесенном сельскому хозяйству в период культа личности.

В этой своей повести Михаил Алексеев сплавил воедино сочность, песенность, юмор с боевой публицистикой. Одни персонажи выписаны более щедро, размашисто, другие набросаны скупыми, но выразительными штрихами. Люди, люди, люди — с разными характерами, привычками, взглядами на жизнь. Можно спорить о некотором «перенаселении» повести, но нельзя не дочитать ее до конца. Материал горячий, обжигающий, выстраданный отзывчивым сердцем художника.

В отличие от некоторых неудачных произведений, рисующих современное село однобоко, в удручающе черном цвете, Алексеев говорит о нем правдиво и пристрастно как писатель-коммунист. И здесь сказалась та вера в простого советского человека, которая присуща нашим писателям, пишущим о селе. Все они в той или иной мере прошли шолоховскую школу. Благотворное влияние нашего большого жизнелюбивого современника Михаила Шолохова чувствуется и в повести «Хлеб — имя существительное». Недаром в своей публицистической книге «Бьют родники» М. Алексеев много проникновенных страниц посвятил этому крупнейшему мастеру.

Действие повести Михаила Алексеева заканчивается летом 1963 года. Но нам легко представить ее героев и сегодня — то шутливых, то серьезных, святых и грешных русских чудо-людей, самозабвенных тружеников, решающих неотложные задачи интенсификации сельского хозяйства.

И как не повторить за мудрым балагуром дедушкой Каплей:

— Да, хлеб — имя существительное!..

А теперь несколько слов о книге «Бьют родники», которая родилась на моих глазах. Мне довелось ее редактировать. Автор строго отбирал материал для этой книги большого публицистического накала. Рядом с разделом «Шолоховское» там есть раздел «О бойцах». Сам писатель-боец, Алексеев горячо, проникновенно пишет о своих товарищах по перу Александре Довженко, Федоре Панферове, Всеволоде Кочетове, Вадиме Кожевникове, Виталии Закруткине, Сергее Смирнове, Сергее Воронине.

Следующий раздел называется «Наши сердца принадлежат партии». Эти замечательные шолоховские слова можно взять эпиграфом ко всей книге, посвященной литературе и жизни.

Думается, книга «Бьют родники» дала толчок, послужила своеобразным прообразом «Биографии моего блокнота», в которой, как я уже говорил, собраны художественная проза и публицистика. Активная авторская позиция, своеобразие алексеевского стиля, вобравшего в себя самые разные краски и оттенки, хорошее знание жизни делают книгу насыщенной, интересной. Познакомившись с ней, читатель глубже поймет, как талантливый писатель пришел от ранних повестей и очерков к «Солдатам» и «Наследникам», а от них к «Дивизионке», «Вишневому омуту» и «Хлебу — имени существительному».

Писателем Михаила Алексеева, как и многих из нас, сделала Советская Армия.

С детства мы полюбили книги и фильмы о суровой и прекрасной борьбе наших отцов. Нам хотелось им подражать, мы играли в своих отцов, бесстрашных солдат революции. О, эти легендарные комиссарские кожанки, пулеметные ленты на матросских бушлатах, бессмертная чапаевская тачанка!

Какую любовь к партии, к родимой стране, к ее защитнице — армии зажгли в наших юных сердцах чапаевский комиссар Дмитрий Фурманов, лихой конармеец Николай Островский и молодой красный командир Аркадий Гайдар!

И когда я читаю книги, с одной стороны, своих ровесников и, с другой, — тех, кто, как говорится, и пороха не нюхал, чьи герои загримированы под неустроенных, мечущихся героев Ремарка и Сэлинджера, мне невольно вспоминаются наши настоящие учителя-бойцы.

Прошлогодняя мартовская встреча с руководителями партий и правительства многое дала нам, работникам горячего цеха литературы и искусства.

У каждого из нас — свои замыслы. Знаю, Михаил Алексеев, книги которого помнят и любят армейские читатели, давно вынашивает роман о легендарной обороне волжской твердыни.

Кому, как не ему, ставшему в дни жестоких боев за Волгу коммунистом, рассказать о простых и бессмертных защитниках великой русской реки, о суровом, трагически-прекрасном подвиге нашего народа на берегу пылающей Волги! Рассказать по-своему, по-алексеевски. Так, чтобы «он мог сам подняться и нас поднять над землей», как завещал большой романтик Александр Довженко.

И снова уезжает мой друг на места былых боев, к поднявшимся из пепла стенам легендарного города-героя. Недаром в «Биографии моего блокнота» несколько страниц посвящено волжской эпопее. Очевидно, у писателя заполнен не один блокнот.

Мне довелось быть на читательской конференции, посвященной творчеству Алексеева. Радостно стало за товарища, когда я слушал выступления читателей. Они многое открыли и полюбили в произведениях писателя и многого от него ждут.

Михаил Алексеев в расцвете творческих сил. Писатель, журналист, офицер запаса, он полон кипучей энергии. Под огнем прошедший от матушки-Волги до голубого Дуная, мой друг по праву принадлежит к поколению, рожденному Октябрем.

Владимир ФЕДОРОВ