Биография моего блокнота

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ НЕ ПОМЕРКНЕТ НИКОГДА

Время идет и делает свое дело. Одни события сменяются другими. Порою даже трудно удержать их в памяти — так много этих событий и так стремительно сменяют они друг друга. Но есть в жизни человека такое, что с годами не только не тускнеет и не угасает в его памяти, а становится еще более ярким, отчетливым и до боли сердечной волнующим. Еще в тридцатые годы, будучи мальчишками, мы нередко спрашивали своих отцов:

— Скажи, тятька, как это ты все помнишь про германскую да гражданскую? Ведь это же было давным-давно?

Да, нам, десятилетним хлопчикам, казалось, что события, участниками которых были наши отцы, происходили действительно давным-давно, потому что в ту пору нас еще не было на свете. А вот теперь с такими же вопросами уже к нам самим обращаются наши дети. И мы улыбаемся их наивности. Мы никак не можем понять ребятишек: нам ли, четыре года просидевшим в окопах, забыть о тех огневых и бессмертных днях?! Такое не забывается!

И как только я об этом подумаю, почему-то сейчас же вспоминаю письмо, полученное мною несколько лет тому назад от солдата-однополчанина. Вот что писал этот солдат:

«Товарищ подполковник!

Простите меня, но я на вас в большой обиде: там, на Днепре, в лодке Шахаева, о которой вы упоминаете в своей книге, был и я, рядовой Белов, а вы этого не заметили. А вообще-то все правильно написали...»

Получив такое письмо, я надолго задумался, стараясь угадать мотивы, побудившие солдата обратиться ко мне с этим небольшим письмецом. Может быть, тщеславие? Желание во что бы то ни стало попасть в книгу? Но, разумеется, я тотчас же начисто отбросил подобную мысль. Я достаточно хорошо знаю исключительную скромность советского солдата. Вероятно, в чем-то другом можно было бы его упрекнуть, но только не в этом. Однако в чем же дело?..

На выручку приходит память. Вспомнились самые тяжелые дни сорок первого и сорок второго годов.

Только что отбита очередная отчаянная атака гитлеровцев. Полуразвалившиеся окопы. Пыль и гарь на горячих тяжелых касках уцелевших бойцов. Усталые и злые, сидят солдаты, прислонившись к медленно осыпающимся стенкам траншей. Не в силах даже свернуть папиросу, все же тихонько перебрасываются ленивыми, прерываемыми длительными паузами словами. И вдруг слышу:

— Хотя б не забыли... знали б обо всем этом, — солдат обвел взглядом вокруг себя, — не забыли б... те, которые будут жить после нас...

— Не забудут, — ответили ему.

Солдат оживился:

— Ты думаешь, Иван, не забудут?

— Не забудут.

— И про меня, про Петра Сидоренкова то есть, будут помнить?! — И солдат чистосердечно признался: — Знаешь, Иван, очень хочется, чтобы не забыли! — И лицо его просветлело.

В ту пору мне приходилось быть почти все время среди рядовых советских воинов. Я видел, что солдат наш шел на любую, самую опасную операцию. Шел и не боялся. И ему очень хотелось, чтобы Родина знала об этом, знала о его подвигах, знала, что он всегда был ее верным сыном. Вот почему мой однополчанин рядовой Белов в обиде на меня. Ему, как и десяткам тысяч его боевых сподвижников, страстно хотелось быть уверенным в том, что грядущие поколения по достоинству оценят их бессмертные подвиги в великой войне за спасение Советской Отчизны; что оставшиеся в живых и родившиеся вновь люди будут знать, что вот такой-то рядовой Белов пролил и свою кровь в страшной битве за родимую землю!..

На долю нашего народа выпало великое и трудное счастье совершить Октябрьскую социалистическую революцию и открыть новую эру в истории человечества. А с каким невиданным героизмом отстаивал он завоевания Октября в годы гражданской войны и в годы величайших битв с озверелым фашизмом! «Народ-герой» — говорят о советском народе все честные люди земли.

Народ — истинный творец истории, ее главная движущая сила.

Сколько великой правды в этих словах!

И это отлично понимает наша славная Коммунистическая партия, неутомимо и бесстрашно идущая во главе многомиллионного и смелого народа по пути, начертанному историей, по пути неровному, ухабистому, непроторенному, но единственно правильному.

Подобно могучей реке, черпающей и пополняющей свои грозные силы из множества мелких речушек и ручейков, Коммунистическая партия Советского Союза заключает и объединяет в себе коллективную мощь десятков и сотен тысяч рядовых своих членов. Поэтому в малом мы нередко можем увидеть отражение большого, подобно тому, как целое небо отражается в крохотном осколке стекла, случайно оказавшемся на дороге.

Хорошо говорить с людьми, когда все вокруг тебя и вокруг них ладится, когда все идет своим чередом, своим порядком. Тут, как говорится, не надо искать слово-золото. А ведь в жизни нашей страны, в трудной и славной судьбе ее. были времена, горше которых, казалось, не знала история. Вся мощь осатаневшего в своей бешеной ярости к нам фашизма в один миг обрушилась на рубежи Советской Родины. И пришлось отходить, пришлось оставлять клочок за клочком землю, обильно по литую кровью твоих отцов и дедов. То было горькое время, когда в сердце жила и билась встревоженная мысль, так точно и с такой поэтической силой выраженная А. Твардовским:

Шли советские солдаты на восток. И что-то скорбно-торжественное было в их медленном передвижении, будто несли они не ружья на своих плечах, а раненых товарищей. По щекам катились из-под касок да пилоток грязные ручейки пота, под обожженной солнцем кожей туго шевелились желваки. В глазах — скрытое ожесточение. Как сквозь строй, виновато опустив головы, проходили они мимо женщин, вышедших на улицу проводить тоскующим взглядом своих защитников. И это было, товарищи, тяжелее всего — не было более тяжкой ноши за спиною солдата, чем укоряющие и умоляющие взгляды оставляемых на волю страшной судьбы женщин, стариков и малышей. И вот когда было нужно ваше простое, мудрое и мужественное слово, коммунисты, безвестные рядовые великой партии! И вы находили такое слово в своих сердцах, переполненных той же болью, той же горечью. Но вы не имели права опускать голову — самой судьбой завещано вам держать ее всегда высоко и прямо глядеть в глаза людям и опасности. И вы это делали с честью. Вы говорили своим товарищам по оружию и тем, кого вы оставляли в осиротевших вдруг городах и селах, вы говорили твердо и уверенно: «Мы еще вернемся, товарищи!» Вы это говорили сердцем, а сердце никогда не лжет, и люди верили вам. Верили и повторяли вслед за вами: «Мы еще вернемся!»

Наступило время, когда враг был остановлен. Но и то было нелегкое время. Одно сражение сменялось другим. Только в редкие и робкие минуты наступало затишье. До крайности измученные, почерневшие от копоти и пыли, солдаты — многие перевязанные наспех — отводили душу в разговорах. Поставит между ног винтовку или автомат, затянется до трудного кашля махоркой, пыхнет для порядку раз-другой да и бросит в притаившуюся чернь ночи:

— Ну и дела!..

Это — сигнал для начала облегчающей душу солдата беседы.

— А правее, сказывал парторг наш, будто еще тяжелее...

А парторг роты уже тут как тут, подсядет потихоньку, никем не замеченный в темноте, послушает сначала, а потом вставит и свое словечко и осторожно поведет беседу в нужном направлении. И все вдруг замечают, что в окопе как бы просторнее стало и дышится полегче. А ведь в особенно тяжкую и горькую минуту предел бывает и солдатскому терпению, сорвется у кого-нибудь прошеное:

— До каких же пор...

Солдат, сидящий в своем окопе и видящий перед собой лишь маленький клочок земли, откуда в него все время стреляют, естественно, не может проникнуть своим, пусть даже очень цепким, умом в существо оперативных замыслов командования. Сколько уже суток ведут они кровопролитный бой, а он, как им кажется, не дает никаких результатов — только погибают товарищи, с которыми так много пройдено и пережито. И тут опять за тобой слово, товарищ коммунист, бессменный агитатор и солдат одновременно! В отличие от других бойцов, у тебя две большие заботы — сражаться за Родину и оружием, и огневым своим словом. Ты не мог забыть даже на одну минуту обо всем этом, потому что у самого твоего сердца, согретая твоим телом, все время лежит небольшая красная книжечка — твой партийный билет. Какою же мерою мерить подвиг твой, товарищ коммунист, великий рядовой великой партии!

По воле истории трудная, но завидная судьба выпала на долю Советской Армии. Ныне мы с гордостью говорим: социализм вышел за рамки одной страны и превратился в мировую систему. А ведь еще совсем недавно наша страна, как океанский корабль, затертый льдами, одна продвигалась вперед, окруженная враждебным ей лагерем империалистических государств. А ныне — другое! Восемьсот миллионов человек идут под знаменем коммунизма, и уже нет в мире такой силы, которая смога бы остановить это победное шествие.

И как же не вспомнить, не помянуть добрым словом простого советского солдата, принесшего освобождение миллионам людей на западе и востоке!

Весна 1944 года. Далеко позади остались вволю поившие крови черные, изуродованные корсуньские поля, где завершилась величайшая битва за Днепр. С солдатских лиц еще не исчезла копоть только что закончившегося сражения, а они, озабоченные, возбужденные, уже спешили на запад, к границе. И по пути завязывались споры о том, как вести себя за рубежом. И сходились на одном:

— Лицом в грязь не ударим!

А политработники говорили:

— Вы все станете как бы полпредами. Полномочными представителями своей страны. По вашему поведению будут судить о всей нашей Родине, обо всем советском народе. Это надо хорошо помнить, товарищи солдаты!

И бойцы еще более подтягивались, придирчиво осматривали друг друга, расправляли складки на шинелях, разглаживали погоны на плечах, украдкой начищали потускневшие медали на гимнастерках. Изумленный мир с напряженным вниманием следил за маршем Советской Армии. Вот и граница — одна, другая, третья... А навстречу выходили незнакомые люди с сияющими глазами. Одно приветствие сменялось другим:

— Буна зиуа!

— Йо напот!

— Наздар!

Разноязычные народы, объединенные одной великой радостью. История возложила на плечи советского солдата великую миссию — миссию освободителя. Что может быть счастливее такой доли?!

9 мая. День Победы! Какой безмерной гордостью наполняются наши сердца, когда мы думаем об этом дне и, думая, вспоминаем...

Страна наша залечила глубокие раны войны, украсилась новыми творениями рук своих сыновей и дочерей. Окруженная почти со всех сторон младшими своими партнерами по великому делу коммунизма, она еще стремительнее идет к своей цели. Много трудностей на ее пути — и тех, которые уже преодолены, и тех, которые предстоит еще преодолеть. Но какие трудности могут испугать народ, одержавший такую историческую победу в годы Великой Отечественной войны! Народ, во главе которого стоит самая смелая и самая справедливая партия на земле — партия коммунистов.

9 мая.

Вспоминая этот день, хочется сказать доброе слово о тех, кто на своих плечах вынес безмерную тяжесть страшной войны, и о тех молодых солдатах, которым не довелось быть на войне, но которые стоят сейчас со своим грозным оружием на страже Родины как достойные наследники славы своих старших товарищей.

Во веки веков не померкнет слава нашей армии, нашего народа-победителя и его мудрой и смелой партии.

ВЕРНУЛСЯ

Колеса вагонов в последний раз глухо цокнули на стрелках и остановились. На перрон маленькой станции стали выходить пассажиры. Из одного вагона вылез высокий пожилой солдат с вещевым мешком за спиной.

...Федор Матвеевич Ануфриенко никогда не слыл человеком скрытным. Однако сейчас ему почему-то хотелось добраться до своей хаты никем не замеченным, и он пошел заброшенной дорогой прямо через поля. Солнце поднялось выше, стало жарко. Солдат снял пилотку, расстегнул ворот. На душе было легко и привольно.

Федор Матвеевич присел у заброшенного муравейника, закурил. Мимо пролетела сова, задевая своими мохнатыми крыльями за тучные колосья созревшей пшеницы.

«Зерно роняет, окаянная», — подумал Федор и глубоко затянулся едким махорочным дымом. Сбоку от него что-то зашуршало, и он вскочил, торопливо застегивая гимнастерку. Потом, вспомнив, что он уже не в армии, присел снова.

На дороге вдруг выросла перед ним фигура Марфы Пчелкиной — колхозницы из родного села. Увидев земляка, она всплеснула руками:

— Федор Матвеевич, батюшка, неужто это ты?!

«Вынес тебя леший», — подумал Ануфриенко и поднялся навстречу Марфе:

— Куда это ты, Марфа Игнатьевна, с крюком?

— Косить пшеницу. Мы ведь тут без вас управляемся, все сами да сами... А она, милая, вон какая нынче уродилась!..

Федор Матвеевич сорвал пшеничный колос, вылущил из него зерна, взвесил на ладони.

— Золото, — проговорил он и снял вещевой мешок. — Дай-ка крюк, Марфа!

После бронебойки, которую Ануфриенко носил более трех лет, крюк показался ему необыкновенно легким. Он повертел его, поплевал на руки и подошел к краю поля, где уже лежали ровные ряды скошенной пшеницы. Где-то ревел трактор, пели лобогрейки. Что-то радостное, трогательное мягкой пеленой обволокло душу.

Федор размахнулся. Острое жало косы глубоко врезалось в рыхлую, теплую почву, выбросив на поверхность целую кучу желтых, продолговатых муравьиных яиц. Марфа с улыбкой смотрела на Ануфриенко:

— Это тебе не «тигров» изничтожать. Тут, батюшка, иное уменье нужно. Дайкось, я сама...

— Нет уж, погоди!.. У нас под Сталинградом не то было, да не отступал...

Он взвесил крюк на руках, приноровился и легко ахнул. Коса не вырвалась, не ткнулась в землю, а плавно положила почти целый сноп скошенной пшеницы. Марфа перестала улыбаться, а Федор Матвеевич, широко расставив ноги, покачиваясь, легко пошел вперед, оставляя за собой ровные золотистые ряды. Он чувствовал, как его тело постепенно наливается приятной уверенностью, мускулы тяжелеют, от чего движения становятся все плавнее, разумнее. Он шел, взмахивая сильными руками, и ничего не видел, кроме желтого моря пшеницы. Марфа смотрела ему вслед, качая головой, до тех пор, пока его широкая, потная спина не растаяла в голубом мареве.

«Пойду скажу Авдотье», — решила она и, подхватив юбку, побежала в село.

Федор Матвеевич прошел ряд и, вытерев рукавом пот с лица, закурил. Набежал легкий ветерок, освежил открытую горячую грудь и снова умчался куда-то.

Второй ряд Федор прошел быстрее первого и удивился, что нисколько не устал. Влажными, умиленными глазами смотрел он на родные поля и чувствовал, как по его жилам волнами разливается горячая кровь, а в груди буянит сердце. Должно быть, только сейчас с какой-то особенной силой понял старый солдат, за что пришлось ему четыре года мерять тысячи километров, лежать в грязи, проливать кровь.

прозвучали в сердце давно забытые слова из стихотворения, прочитанного кем-то в блиндаже.

— Сторона моя родная! — беззвучно прошептал бывалый солдат.

Вдали показалась пестрая толпа. Среди бегущих Федор узнал свою Авдотью. А вот эти, двое, впереди всех — его дети. Сейчас он обнимет их, почувствует на своих губах их ребячьи губы... Будут плакать, потом смеяться...

Федор Матвеевич вскинул крюк на плечо и быстро зашагал навстречу родным.

МОЯ ЗЕМЛЯ

Поезд вырвался из ущелья в зеленую долину и, словно обрадовавшись ее простору, засвистел так пронзительно звонко, что смотревший в окно лейтенант невольно вздрогнул. Он уже несколько минут стоял, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и всматривался в бездонную темень. Мимо окна промчались белые хлопья пара. Лейтенант увидел звезды: они горели, переливались, стремительно падали вниз, рассыпались серебряными искрами, смешиваясь с красными и белыми огоньками, вылетавшими из паровозной трубы. Лейтенант улыбнулся, вздохнул привольно и легко. До звезд было далеко-далеко. Но лейтенанту казалось, что они вот тут, рядом, что стоит только распахнуть окошко — и он может хватать их пригоршнями.

— Границу проехали, товарищ лейтенант, — прозвучал за спиной знакомый голос. Это был сосед по купе, пограничник. Лейтенант быстро повернулся:

— Не может быть!.. Сидор Лукич, как же это, а?

— А вот так, молодой человек. Поменьше бы мечтали...

— Но вы же обещали предупредить, Сидор Лукич! — почти крикнул офицер. — Может, вы ошиблись, может, это граница? — Он еще сохранял надежду, что пограничник шутит над ним. Ведь как ему хотелось чем-то отметить момент, когда поезд проедет через границу и перед ним откроется родная земля! И вот проглядел!..

Сидору Лукичу было понятно волнение лейтенанта. Ему даже стало немного жалко его, и он поспешил успокоить, неожиданно перейдя на «ты»:

— Не журись, парень. Ночью бы ты все равно ничего увидел. Разве только звезды... Глянь, как горят!

Они замолчали, прильнув к маленькому оконцу и любуясь серебристым кипением звезд над черной, как бархат, долиной. Их лица были рядом, и Сидор Лукич чувствовал, как пылает огнем щека лейтенанта.

«Волнуется парень», — подумал он про себя и лихо отошел от окна, словно боясь спугнуть нахлынувшие на спутника чувства.

Вагоны стучали на стыках.

— А знаете, что бы мне прежде всего хотелось увидеть, когда я приеду домой, в отпуск? — вдруг заговорил офицер, не отрываясь от окна.

— Догадываюсь... Но ты, молодой человек, желал сказать «кого»... Так я понимаю? — И пограничник хитро подмигнул, пряча улыбку в своих длинных усах, и, как бы желая показать, что он окончательно «раскусил» мысли офицера, добавил многозначительно: — Вам сколько лет-то, товарищ лейтенант?..

— Хоть мне и немного лет, Сидор Лукич, но вы напрасно полагаете, что думаю я сейчас о невесте. Невесты у меня пока нет. Я попал на фронт, когда мне было шестнадцать. Я о другом, Сидор Лукич...

Сидор Лукич, старый и немножко ворчливый человек, с которым как-то быстро сдружился лейтенант Ворожнин, недовольно хмыкнул. То ли по своей профессии, неспокойной, вынуждавшей его говорить с людьми категорическим, не допускающим возражений языком, то ли по своему характеру, но он не любил, когда ему перечили. Молодых офицеров, подобных лейтенанту Ворожнину, Сидор Лукич перевидал немало. Едут они оттуда, из-за границы, на родину один одного моложе и краше. Обо всем толкуют: о заводе, о колхозе, о невестах — о них даже больше... Понятное дело — молодежь... А этот... ишь ты!

— Что ж вы хотите увидеть, товарищ лейтенант?

— А вот что, Сидор Лукич, — лейтенант отошел от окна и присел рядом.

Рассказ Ворожнина сначала озадачил, потом удивил и, наконец, сильно взволновал Сидора Лукича своим необыкновенным содержанием, хотя, собственно говоря, ничего необыкновенного в этом рассказе не было.

Дело в том, что лейтенанту больше всего хотелось побывать в старом блиндаже у маленькой деревеньки, затерявшейся в приволжской степи. Ничего удивительного в этом нет. Кто из фронтовиков, оставшихся в живых, не хотел бы побывать на тех местах, где они бились с врагом, где кровью скреплялось их фронтовое братство!

Там, в этом блиндаже, в сентябре 1942 года Ворожнина — тогда еще рядового разведчика — дважды засыпало землей. Там, в этой крохотной норе, на его руках умер Вася Агафонов — его лучший друг, которого он принес на плащ-палатке с простреленной грудью. Вася умер в ночь на 19 ноября...

— Я не боюсь, Алеша, смерти, ей-богу, не боюсь, — говорил он, бывало, возвратясь из поиска усталый, глядя в накаты блиндажа своими темными глазами, обрамленными длинными, как у девушки, ресницами. — Не боюсь смерти, точно тебе говорю. Но мне бы хотелось дожить до той минуты, когда побегут гады с моей земли...

Он не дожил до этой минуты, этот молодой, хороший парень, честная душа.

С Сидором Лукичом они распрощались во Львове. Пограничник помог лейтенанту перетащить вещи на вокзал. А затем, пожимая Ворожнину руку, сказал несколько сбивчиво:

— Ты, Алеша, больше в окно гляди... Земля наша обновляется... Раны ее зарубцовываются... Все примечай, Алеша!

Через час Ворожнин уже ехал в другом поезде. А на пятый день пригородный примчал его в родной поселок. В 1942 году Ворожнину было шестнадцать лет. На фронт Алешу не брали. Ребята его лет обычно попадали на войну, когда она сама докатывалась до их родных мест. То же самое случилось и с Алексеем Ворожниным: в июле 1942 года, когда донские, сальские и приволжские степи задыхались в дыму опаленных станиц, он тайно сбежал из дому, под хутором Генераловским присоединился к одной отступавшей стрелковой части, в которой и служил по сей день...

Приехал он поздно и, когда шел по знакомому шоссе, почти не видел домов: они смутно темнели по обеим сторонам дороги. Запах смолы и свежей краски, который ночью бывает особенно терпким, заставлял трепетать ноздри. Этим запахом Алексей дышал все время с той поры, как поезд вырвался из ущелья в широкую долину, когда он пересек невидимую в ночи границу. Он, этот запах, придавал воздуху какой-то особенно здоровый аромат, и хотелось вбирать и вбирать в легкие побольше такого воздуха...

Спать Ворожнину в эту ночь почти не пришлось. Вскоре, хоть и был поздний час, сбежалась вся родня. Мать, вволю наплакавшись, теперь сидела в сторонке. Гордая и счастливая, положив маленькую седую голову на левую согнутую руку, она любовалась сыном издали — так он был для нее еще более прекрасен. Улыбка озаряла ее морщинистое лицо, выкупанные в слезах, глаза светились — теперь она казалась совсем молодой. Свет ее лица падал и на сына, и он тоже все время улыбался.

«Мама моя, старенькая!» Он хотел поговорить с ней, но прихромавший раньше всех сосед Тихон Федотыч Воропаев засыпал его вопросами:

— Нет, ты мне скажи, Алексей, верно я говорю, верно, а? Фронт у нас сейчас аль не фронт?.. Нет, ты скажи!.. ГРЭС немцы бомбили... А сейчас, вишь, над тобой какая лампа горит... А кто все это сделал? Мы, вот этими руками!..

Мать глядела на соседа с той ревнивой неприязнью, с которой смотрят все матери на людей, мешающих им любоваться сыновьями в первые минуты встречи. «Небось и утром мог прийти», — мысленно укоряла она соседа.

Гости разошлись далеко за полночь, и, приятно утомленный, Алексей быстро разделся и лег. Заснул он скоро, как могут засыпать только солдаты. Чтобы не было ему жарко, мать открыла окно. Свежий и здоровый запах краски и смолы, настоянный вишневым ароматом, вторгся в комнату, охладил ее. Засыпая, Алексей чему-то радостно улыбнулся. Мать, поправив на нем одеяло, тихо вышла, взволнованно счастливая. Она тоже легла, но заснуть так и не смогла.

Утром Алексея разбудил птичий гомон в вишневом палисаднике. Он увидел целую тучу серых пичужек, облепивших деревья, и, хохоча, закричал:

— Мама, скворцы вишню клюют!..

— Ах, нечистый бы вас забрал! — с притворным гневом старушка подбежала к окну. — Кши, кши, треклятые!..

Наскоро позавтракав, Ворожнин собрался в путь. Мать не стала ему перечить. По тому, как он вчера об этом говорил, она поняла, что нельзя отговаривать его: сердце матери всегда удивительно чутко.

До маленькой деревеньки, возле которой находился старый блиндаж, было километров восемь. Алексею все время казалось, что идет он слишком медленно. На самой горе, откуда видно весь поселок, Ворожнин остановился. Он вспомнил, что тут стояла зенитная батарея, — он, бывало, часто проходил мимо нее, и зенитчики еще на него кричали, чтобы не демаскировал. Неподалеку валялся сбитый ими самолет. Сейчас ничего здесь не было, никаких признаков не осталось.

Дойдя до следующей балки, где одной разорвавшейся миной убило, помнится, трех человек, Ворожнин не увидел и там никаких следов от многочисленных штабных блиндажей. Сейчас здесь было все перепахано.

Но вот наконец и то место, о котором так долго думал лейтенант. Вот здесь, чуть левее, проходил противотанковый ров, а вот здесь... Алексей не увидел ни рва, ни своего блиндажа.

Впереди, насколько хватал глаз, волновалась высокая и густая пшеница. Ее золотое, горевшее на солнце море уходило далеко-далеко в дрожащее, ослепляющее взор марево.

«Вот оно как, — с грустью подумал лейтенант. — Тут уже ничего не осталось... Так скоро...»

Он вошел в ниву, раздвигая колосья, которые щекотали ему лицо, остановился там, где, по его расчетам, должен был находиться блиндаж. Пшеница тут была еще выше и гуще. Он постоял немного, набрал в руку жгут созревающей пшеницы и вышел на дорогу. У землемерного столба присел, глубоко задумался.

«Ты, Алеша, больше в окно гляди... Земля наша обновляется... Раны ее зарубцовываются...» — вспомнились ему слова пограничника.

И сам он имел четыре ранения, два из них — тяжелые. И все раны зажили, зарубцевались... На здоровом теле раны всегда заживают. И это хорошо! Моя земля! Быстро залечивают люди ее раны... Это замечательно!..

Алексей поднялся и направился в обратный путь.

На горе, где раньше стояли зенитки, а сейчас серебрились бахчи, он остановился. Утром поселок утопал в тумане. А сейчас туман рассеялся и поселок лежал перед ним как на ладони, купаясь в солнечном потоке. Тут и там белели новые, еще не покрашенные домики. Сердце Алексея забилось сильнее, когда он увидел памятник. Он возвышался над Волгой — строгий и величественный. Пятиконечная звезда венчала его, горела тем негасимым пламенем, которое всегда заставляет трепетно биться наши сердца.

ЖИЛИ ДВА ТОВАРИЩА...

Гвардии сержант Алексей Иванович Касатин демобилизовался и возвращался домой из далекой Австрии, где находился его полк. На одном полустанке Рязано-Уральской железной дороги произошла неожиданная задержка: разбушевавшаяся вьюга замела сугробами пути, и трое суток поезда не ходили.

Алексей устроился в домике начальника полустанка — гостеприимного усатого старика Силантия Гавриловича, который все эти три дня только и делал, что рассказывал Касатину о том, как над его полустанком «в сорок втором годе германец пролетал»...

И вот сейчас сержант смотрел в окно на хорохорившихся под крышею озябших воробьев, а Силантий журчал:

— Летит этакая бестия — крылья, как у демона, хвостище длинный, и за ним белая полоса тянется...

Ветер взвыл пуще прежнего, ударил в окна, сорвал с одной петли ставню и принялся злобно шаркать ею по рамам. Силантий выскочил на улицу и начал бороться с ветром, пытаясь поставить ставню на место. Ему это никак не удавалось. Алексей видел, как широченная черная сатиновая рубаха хозяина надулась парусом, а его длинные усищи из черных превратились в серые. Касатин вдруг вспомнил, что точно такой же случай произошел где-то в другом месте. Он стал напряженно припоминать, смутно чувствуя, что это было либо с ним самим, либо с его товарищем. И какая-то еще неосознанная тревога наполнила его сердце — что-то печальное связано с этим, еще неясным, событием. Алексей чувствовал, что сейчас он это припомнит и ему будет больно. И действительно, он вспомнил, и ему стало невыносимо тяжело...

Широко открытыми, неподвижными глазами смотрел он в окно, но уже не видел ни старика, все еще возившегося со ставней, ни встревоженных озябших пичужек. Перед его взором стоял живой, с обычной светлой улыбкой Андрей Камушкин...

Вошел Силантий. Проклиная разыгравшуюся стихию, он достал из-за печки большой полынный веник и стал сметать снег с сапог. С его оттаявших усов на пол падали прозрачные капли воды.

— Ну и погодка, — ворчал старик. — Не уедешь ты и сегодня, сынок, поезд не придет...

Но Касатину было все равно — уедет он или нет. Нахлынувшие горькие воспоминания о погибшем друге не покидали его. Он лег на койку и, притворившись спящим, чтобы не слушать рассказов старика о пролетевшем над полустанком немецком самолете, целиком отдался во власть этих воспоминаний. Память Алексея с удивительной быстротой и ясностью воскресила все подробности гибели Андрея.

...Они сидели в маленьком блиндаже, притаившемся под самым носом у немцев у разбитой деревушки Елхи, два неуловимых разведчика — Алексей Касатин и Андрей Камушкин. Над ними выла и бесновалась январская вьюга, безжалостно заметая все солдатские норы: траншеи, ходы сообщения, блиндажи, окопы, дзоты... Маленькая, раскаленная докрасна железная печка сердито ворчала, пыхтела, яростно борясь с проникавшим во все щели блиндажа холодом. Снежные вихри с пронзительным свистом носились по полю, и, казалось, притаилась, оробела война, не выдержала в борьбе с разгневанной природой.

тихо пел Андрей, задумчиво глядя на яркое трепещущее пламя в печурке.

также тихо подхватил Касатин, и песня ровным и светлым ручьем полилась из блиндажа.

Вдруг голоса певцов оборвались. На печурку со звоном упало стекло, и в ту же минуту в блиндаж ворвался пронзительный колючий ветер.

— Алеша, держи крепче дверь! — что есть силы крикнул выскочивший в одной гимнастерке на улицу Камушкин.

Касатин уперся спиной в ветхую дверцу блиндажа и стал смотреть на крошечное оконце, в которое с неумолимой яростью ветер гнал колючую снежную пыль. Но вот Алексей увидел в окне скомканную гимнастерку Камушкина, и в блиндаже наступила темнота. «Замерзнет», — мелькнуло в голове Алексея, и он принялся ощупью искать сделанную из смятой снарядной гильзы лампу. Но в это время ему показалось, что кто-то вскрикнул. Он прислушался. За дверью ревела вьюга и больше ничего не было слышно. Предчувствие чего-то непоправимо страшного больно резануло сердце. Алексей в темноте метнулся к двери и сорвал ее с петель. Через минуту он втащил в блиндаж уже коченеющее тело Андрея. На его высоком лбу, чуть повыше правой, круто выгнутой черной брови, зияло пулевое отверстие, из которого вытекла и тут же застыла струйка крови...

Бесновалась метель. А в маленьком блиндаже, наполовину засыпанном снегом, над убитым шальной пулей другом тихо плакал солдат...

— Э, да ты, я вижу, не спишь? — вдруг заметил Силантий Гаврилович, взглянув на Алексея. Он хотел еще что-то сказать, но осекся: широко открытые и неподвижно устремленные в потолок глаза сержанта остановили «станционного смотрителя». Чутьем и опытом старого человека поняв, что гость находится во власти каких-то больших и горестных дум и что тревожить его неразумно, Силантий осторожно, на цыпочках вышел в другую комнату.

А память Алексея лихорадочно работала, воскрешая все, что связано с его другом. То он видел Андрея в тот момент, когда он провожал его, Касатина, в разведку. В это время Андрей становился более ласковым к Алексею, словно провинился перед ним. Возвращаясь из разведки поздней ночью, Касатин всегда заставал своего друга бодрствующим. Задумчивый, печальный и удивительно постаревший, Андрей сидел у печурки и подкладывал в огонь маленькие пахучие поленца. Зато как оживлялся он, как молодело и какой радостью сияло его лицо, когда в распахнутую настежь дверь вместе с холодным паром по-медвежьи вваливался живой и невредимый Алексей. Андрей помогал Касатину раздеться, сам развешивал над печкой его мокрые портянки, брюки, маскировочный халат; кипятил чай, наливал в него трофейного рому и угощал друга.

Хотя то же самое делал и Алексей, когда, случалось, не он, а Андрей уходил в разведку, но сейчас Касатину казалось, что он был недостаточно внимателен к своему товарищу, и за это сердился на себя.

На самом деле они были очень чуткие друзья, окружали один другого трогательной заботой. Их дружба не прикрывалась обычной внешней солдатской грубостью. Они любили друг друга крепко и не скрывали этого...

Алексей Иванович Касатин прожил дома около двух месяцев. Сначала у него все шло хорошо. Но однажды он вдруг почувствовал, что скучает, что здесь, в родной семье, ему чего-то не хватает. Он не сразу понял, что не может спокойно жить без своего погибшего друга. Там, в гвардейском полку, он легче переносил горечь утраты. Там его павший товарищ продолжал жить — он жил в рассказах ветеранов, в песнях, на фотографиях, развешанных во всех ленинских комнатах, в описании его подвигов. Его портрет висит перед входом в расположение полка. Его автомат любовно хранится бойцами. Да, там Андрей незримо жил, и это всегда чувствовал Алексей Касатин.

И вот теперь ничего этого не было рядом. И показалось старому воину, что он крепко обидел Андрея, покинув полк. Вот демобилизуются последние ветераны и забудут в полку Андрея Камушкина — лихого неуловимого разведчика... Кто, как не Алексей Касатин, мог бы рассказать о нем и передать новобранцам опыт настоящего следопыта!..

Большая человеческая тревога за полк и за судьбу павшего друга запала в душу ветерана. Алексей загрустил. Как-то он целую ночь не спал, все писал что-то. С той поры он всюду старался встретить почтальона, часто ходил на почту сам.

Однажды вернулся домой повеселевший, радостно возбужденный. Вынул из кармана аккуратно сложенный листок бумаги, развернул его и торжественно прочитал:

— «Ваша просьба о зачислении на сверхсрочную службу удовлетворена. Высылаю все необходимые документы. Ждем Вас все, товарищ Касатин. Быстрее выезжайте».

...Часовой не стал спрашивать у Касатина пропуск — его все здесь знали. Тут были все свои, и он был свой. Это была вторая семья Алексея, в которую он вновь вернулся. Он вошел в казарму и увидел полковое Знамя, возле которого замер часовой. Над Знаменем нарисованный художником и освещенный ярким электрическим светом горел орден Красного Знамени. Рядом, на Доске славы, прочел имя Андрея. Огромное волнение охватило Касатина. Он прошептал:

— Здравствуй, друг!..

...И снова стали жить в одной семье два товарища — один наяву и другой незримо. Вновь по вечерам, окруженный молодыми солдатами, Алексей пел любимую песню Андрея:

И старому воину казалось, что его боевой товарищ поет вместе с ними:

Перед глазами солдат оживали минувшие дни и бессмертные образы героев.

БЫЛЬ О ЗНАМЕНИ

Сейчас Знамя покоится в плотном брезентовом чехле. Только пятиконечная звезда и золотой венчик древка виднеются над головой солдата-часового, торжественно застывшего у полковой святыни. Но когда его выносят на площадь во дворе казармы, оно победно и призывно полощется на ветру, воскрешая в памяти ветеранов минувшие битвы, дни, когда ковалась великая победа, сплачивалось и закалялось в огне солдатское братство, добывалась полку слава. И в мужественных лицах бывалых воинов молодой солдат увидит то, о чем не смог бы ему рассказать ни один самый искусный рассказчик. Не нюхавший пороху, он вдруг почувствует запах сгоревшей взрывчатки; не видевший раненых, он увидит их кровь на снегу, услышит мужественный голос, зовущий вперед.

Это гвардейское боевое Знамя рассказывает само за себя. Семьдесят две осколочные пробоины — свидетели его славы, славы полка, славы тех, кто, презирая смерть и опасности, сражался под этим Знаменем, кому довелось пройти от Волги до Берлина. Под сенью этого Знамени учатся сейчас боевому мастерству советские воины — молодые и бывалые — наследники боевых гвардейских традиций.

Когда, развернутое, оно шелестит на ветру, мнится нам, что оно тихо и торжественно ведет рассказ о себе, о тех богатырях, что сражались с врагом, оберегая его честь, честь полка, честь Отечества. Прислушается к этому шелесту молодой солдат, и перед его мысленным взором встанет весь многотрудный путь части, путь, которым прошли его старшие товарищи, ныне здравствующие и те, которым Родина провозгласила вечную славу, что живут и всегда будут жить в нашей памяти.

Под Знамя, смирно!..

Слушайте быль о полковой святыне, быль о бессмертных подвигах людей, что пронесли эту святыню сквозь битвы и обагрили ее своей кровью.

Слушайте быль о Знамени.

Глухой сентябрьской ночью 1942 года полк переправился через Волгу и с ходу вступил в бой. И потом уже не прекращал этого боя до самого конца величайшего сражения. Тогда еще не было у полка этого Знамени. Но оно уже завоевывалось. Гордое звание «гвардия» пришло в полк одновременно с великой победой у волжской твердыни. Над ровными рядами победителей затрепетало багряное полотнище с образом Ильича, устремившего орлиные очи вперед.

Гвардейцы погрузились в эшелоны. Поезд помчал их по бескрайним просторам, усеянным исковерканной немецкой техникой и трупами вражеских солдат. Высокие дымы первых оживших заводов тянулись вслед за уходящим на запад эшелоном, как прощальные руки израненного, но живого города. Гвардия уходила на новые битвы.

...Курская дуга. Здесь проверялась великая клятва воинов, данная ими при получении гвардейского Знамени. Бои не смолкали ни днем ни ночью. Враг атаковал. Он еще надеялся прорваться, смять советских солдат, устремиться в глубь нашей Родины, к ее сердцу — Москве. Но непоколебимо стояли воины, обливались кровью, а стояли. Легкораненых не было на санитарных пунктах — они оставались в строю. И когда становилось особенно тяжело, когда казалось, не хватит человеческих сил сдержать стальную вражескую лавину, командир полка приказывал:

— Вынести Знамя!

Знамя появлялось в боевых порядках, там, где особенно жарким был бой, где особенно яростным был неприятельский натиск.

— Ребята!.. Знамя с нами! — стараясь перекричать грохот боя, восклицал знаменосец гвардии младший сержант Кузнецов. Он крепко держал в руках древко, над которым пламенело полотнище.

И чудодейственная сила вливалась в сердца гвардейцев. Они поднимались в атаку, и враг отступал. А Знамя, пропитанное дымом и закопченное, возвращалось на командный пункт полка.

Бои длились много дней. Потом советские войска перешли в решительное наступление. Неудержимым, стремительным потоком рванулись они в глубь Украины — на Харьков, на Полтаву, к Киеву. Днем и ночью без устали двигались колоннами по дорогам и без дорог, мимо спаленных врагом деревень и сел. Золотой венчик древка, как маяк, возвышался впереди, звал вперед, туда, где ждала освободителей украинская земля.

В те душные августовские ночи Кузнецову хотелось выше поднять древко, чтобы его золотой венчик был виден всем: и автоматчику Горюнову, что шагал вслед, и ездовому Архипову, что вез ящики с минами позади, и пешим разведчикам-следопытам, что ушли далеко вперед по вражьим тропам, и раненому Амергалиеву из третьего батальона, отказавшемуся уйти в медсанбат, и саперам, что отправились минировать мост на пути отступающего врага...

Немцы оказывали отчаянное сопротивление. Им нужно было во что бы то ни стало удержаться, чтобы успеть организовать свою оборону за Днепром.

Полк вел бой за деревню Кресино, близ Богодухова. Шел восьмой день нашего наступления. К утру деревня была освобождена, и туда было внесено гвардейское Знамя. Но к полудню немцы, сосредоточив на этом направлении массу танков и авиации, перешли в контратаку. Командный пункт части находился в школе, чудом уцелевшей от огня. Гвардии младший сержант Кузнецов был подле Знамени в одном из классов. Привычным и родным повеяло от пустых, голых стен. Кузнецов огляделся. На полу валялась групповая фотография выпускников седьмого класса. Веселые, улыбающиеся мальчишки и девчонки. Среди них — престарелые и молодые учителя. На углу фотографии отпечатался кованый след немецкого сапога. Он пришелся как раз на круглое личико девочки, вмял русые косички. И почему-то это было больнее всего видеть Кузнецову. Он поднял фотографию, вытер ее платком и положил в карман.

— Сволочи!.. Вот гады! — невольно вырвалось у него, и он принялся проворно и яростно выбрасывать через окно на улицу немецкие противогазы, сваленные в углу, и их старое лягушачьего цвета обмундирование. Его товарищ, стоявший в другом углу у Знамени, с удивлением наблюдал, еще не понимая внезапно взбунтовавшейся ярости сержанта. А тот повторял и повторял одни и те же слова, стараясь вложить в них всю накопившуюся злобу:

— Сволочи!.. Гады!..

Кузнецов собирался было очистить все классы от немецкого хлама, когда раздалась команда: «Воздух!» Знаменосцы выскочили на улицу. Когда дым от бомбежки рассеялся, кто-то громко и тревожно крикнул:

— Ранен командир полка!

Он лежал у крыльца школы. Осколок бомбы попал ему в живот. Мертвенная бледность покрывала лицо. Командир тихо, почти беззвучно спросил у поднимавших его офицеров:

— Знамя, Знамя как?..

И потерял сознание.

— Где Знамя?.. Знамя где?..

Это кричал старший лейтенант, первый помощник начальника штаба. Никогда еще не был так взволнован этот мужественный и спокойный офицер. Он бегал по дворам, по горящим классам школы, по хатам, но нигде не мог найти ни знаменосцев, ни Знамени. «Погиб, погиб полк... Нет боевого Знамени, позор!..» — эта тревожная весть, самая тревожная, какую только слышали за все эти трудные годы солдаты, молнией неслась по окопам. А враг все лез и лез. Его танки уже подходили к окраине деревни. Может быть, в его руки попало и Знамя?..

Но что это? Перед глазами гвардейцев, словно яркое пламя, вспыхнуло красное полотнище, иссеченное осколками. Кто поднял его, кто понес?

— Жив полк! Жив! Ура, товарищи!..

«Ура» росло и ширилось. Вот оно уже слилось в один протяжный и могучий клич. Батальоны поднялись в атаку. И не было страшней, неудержимей и злей той атаки!

Дрогнул, покатился враг.

Что же случилось со Знаменем? Как все произошло?

Когда немцы показались на окраине села, младший сержант Кузнецов был недалеко от боевых порядков части. Знаменосцы укрылись в каком-то старом окопе. Нужно было принимать решение: уносить ли Знамя в тыл или оставаться с ним здесь.

— Бегите и спросите у «хозяина», что нам делать! — приказал младший сержант бойцу-связному, который находился вместе с ним в окопе.

Тот побежал. Немцы заметили его. Открыли огонь из танковых пулеметов. Кузнецов видел, как возле ног бегущего солдата вихрились маленькие облачка пыли.

«Только бы добежал!.. Только бы не убили!» — сверлила голову знаменосца мысль. Подняться и отходить со Знаменем теперь не было возможности. Немцы заметят — и тогда все пропало: полк расформируют, и великий позор ляжет на головы солдат. Мыслимо ли это!

Кузнецов поднялся над окопом и что есть силы крикнул:

— Товарищи!.. Ни шагу назад!.. С нами Знамя!..

Но кто же услышит голос человека в таком аду? Он прозвучал так, что Кузнецов сам-то еле его расслышал. От обиды и беспомощности он искусал себе губы, упал вниз лицом на раскаленную зноем землю. Потом поднялся и крикнул громче:

— Стоять, товарищи!.. Стоять!.. Знамя полка с нами!..

И опять его никто не услышал, хотя и отступающих он не видел. Это ободрило знаменосцев. Взяв автоматы и гранаты, они приготовились к бою. Но тут случилось самое страшное. Прямым попаданием снаряда в окоп знаменосцы были убиты. Израненное полотнище лежало на искалеченной груди Кузнецова, который и мертвый продолжал прижимать его своими руками.

Судьба полка держалась на волоске. Знамя лежало, впитывая в себя кровь погибших знаменосцев. Немцы яростно рвались вперед. И в эту минуту связной, посланный Кузнецовым, привел помощника начальника штаба. Старший лейтенант, подбежав к Знамени, поднял его над головой, и тогда гвардейцы увидели его.

— Быстро ко мне! — крикнул офицер связисту Иванесу, который сидел недалеко в своем окопе. Но тот был контужен, оглушен взрывной волной. Однако по жестам офицера он понял, о чем идет речь. Рядом с Кузнецовым, залитая наполовину его кровью, лежала и школьная фотография, на углу которой отпечатался кованый след немецкого сапога. С фотографии по-прежнему глядели улыбающиеся, счастливые лица семиклассников. Может быть, многие из тех, кто заснят на этой карточке, так же вот сражались сейчас с врагом, неся у сердца партийные и комсомольские билеты. Все может быть: ведь снимок, судя по всему, был сделан задолго до войны...

Полк одержал победу в этом ожесточенном бою.

Багряный стяг развевался над Вислой. Под этим Знаменем полк участвовал в штурме Берлина и сейчас верным стражем стоит на охране великих завоеваний нашей Родины.

Так вслушайся же в тихий шелест полковой святыни, молодой солдат! Это тебе рассказывает Знамя о былых походах, о славных делах твоих товарищей, это тебе завещает завоеванную славу. Ты должен хранить память о доблестном воине Кузнецове и многих других героях полка, ты должен сберечь в чистоте их простые и добрые имена, ты должен так же горячо любить свою прекрасную Советскую Отчизну, как любили ее они!

С ДУМОЙ О РОДИНЕ

Здравствуй, Алеша, славный гвардеец запаса! Пишет тебе твой младший брат, гвардии рядовой Николай Прокудин, только что сменившийся с поста. Здесь, за многие сотни верст от родимой сторонки, ты, мой старший брат, закончил свой большой поход. Здесь я, наследник боевой славы, принял от тебя оружие и теперь служу Родине.

В нашей ленинской комнате тепло, уютно, празднично. Пройдет еще несколько часов, и из маленького голубого приемника, что стоит на тумбочке, раздастся далекий звон кремлевских курантов — голос Москвы, голос Родины нашей...»

Живое, теплое, материнское слово Родины! Как оно дорого солдату, несущему службу за рубежом родной страны.

...Горы, горы, горы кругом... Белые хлопья облаков скользят по их вершинам, бросая на заснеженные долины свои причудливые тени. Все здесь мне незнакомо: и эти усадьбы, и пейзаж, и одежда, и быт горцев. И вдруг среди этого взор ласкает бесконечно родное, близкое сердцу, наше, — домик с трепещущим багряным флагом над крышей... Скорее, скорее к нему! Солдаты только что сменились с поста. Звучат русская речь, русские песни. И уж, конечно, эта:

И долго тает в ущельях звук этой песни. И ты, затаив дыхание, прислушиваешься к ней, будто настраиваешь свое сердце на нежную, до трепета душевного родную волну своей прекрасной родной социалистической державы. Невольно поворачиваешься лицом на восток, туда, где загорается утренняя зорька, как улыбка Отчизны. В эту минуту исчезает огромное расстояние, отделяющее нас от родимой стороны, ощутимее становятся нити, связывающие нас с советской землей, глубже чувствует сердце любовь Родины.

Живой чистый родник этой любви бьет непрерывно. Его биение мы, солдаты, видим в письмах, слышим в эфире, о нем рассказывают нам книги, газеты, журналы. Но особенно сильно бьет этот родник с приближением Нового года. Свежая его струя врывается к нам потоком милых писем от замечательных советских людей. И происходит то, что невозможно ни в одной капиталистической стране, то, что мы называем непрерывной связью нашей армии со своим народом и что делает эту армию и народ несокрушимою, могущественною силой.

Письма героев труда и ответы наши — явление прекрасное, их нельзя читать спокойно, не испытывая великой гордости за советский народ, за его армию, за Советскую Родину.

«Хочется расцеловать ваши дорогие руки», — написал в своем ответе на письмо землячки, добившейся урожая свеклы 812 центнеров с одного гектара, ее односельчанин, а мой товарищ по службе, гвардии рядовой Иван Приходько. И закончил свое письмо словами: «Мы, ваши защитники, крепко держим в руках оружие и не дадим вас в обиду. Пусть беснуются империалисты. Им нас не устрашить! И 100 миллионов долларов, ассигнованных на вербовку шпионов, диверсантов и другой разной сволочи, не помогут империалистическим хищникам осуществить их кровавые замыслы. Мы — зорки! Мы — сильны! Мы — на посту!»

Да разве можно победить страну, в которой народ и армия едины, связаны прочно и делают одно общее и великое дело — строят коммунизм. Нет, такая страна непобедима! Дивным светочем сияет она на одной шестой части земного шара, вселяя в сердца миллионов простых людей мира светлую надежду.

«У меня большая радость, Алеша. Теперь я стал наконец в ряды передовых воинов нашей роты. Через несколько часов пробьют кремлевские куранты и возвестят начало Нового, 1952 года. Праздник, Алеша! Все подводят итоги сделанного за прошедший год. Вот и ты, отличный экскаваторщик с Волго-Донского канала, написал о своих победах. Так разреши же и мне порадовать тебя своими успехами. Ведь ты знаешь, что давались они мне нелегко.

Служба моя в армии началась с принятия присяги.

Я стоял перед строем солдат, держа перед собой небольшой листок с отпечатанным текстом, и давал торжественную клятву на верность Родине. Голос мой слегка вздрагивал от волнения. Ты же знаешь — такая минута бывает только один раз в жизни!..

И думалось мне: вся огромная наша страна, от края и до края, застыла в напряженном внимании, слушает меня, как бы шепча про себя: «Хорошо, Прокудин, хорошо! Но не забывай своей клятвы. Делами ее подкрепляй!»

Делами, конечно. Это я знал. Только немножко побаивался: из твоих слов я знал — нелегка солдатская служба. Хмурился, думал... Поразмыслив, решил:

«Ничего, не боги горшки обжигают...»

И уверенно взял в руки карабин. А в это время за мной уже пытливо и внимательно следили умные глаза командира.

Настал наконец такой день: командир меня похвалил.

Только признаюсь, Алеша, от его слов мне стало еще беспокойнее: «Оправдаю ли надежды своего сержанта?» Вот что волновало, тревожило. Как-то вскоре, подойдя ко мне, сержант пристально посмотрел в мои глаза (я еще тогда не знал, что наш сержант-сверхсрочник — твой сослуживец и что вы с ним вместе всю войну отмахали, во всех походах участвовали), посмотрел и говорит:

— Солдат должен быть в постоянной боевой готовности.

— А это как надо понимать? — спросил я.

— Это... — сержант задумался. Взяв из моих рук карабин, он улыбнулся, потом опять лицо его стало серьезным: — Это значит, Прокудин, в любую минуту быть готовым вступить в бой с врагом. А если поглубже взять этот вопрос да пошире, то скажу вот что: учиться надо только на «отлично», нести службу образцово, быть дисциплинированным и исполнительным воином, всегда жизнерадостным и бодрым, не тяготиться службой, а главное, всем сердцем любить свою Родину. Вот так, товарищ Прокудин!..

Понял я его слова, конечно. Ведь и ты мне говорил то же самое, провожая в армию. Но зато командиру моему потом досталось, не давал я ему покоя: то мне покажи, другое расскажи. И не уйду до тех пор, пока в толк все не возьму да не разузнаю хорошенько.

Были, Алеша, у меня и неудачи. Этого я от тебя не скрываю — ты ведь тоже сержант, в одном звании с моим командиром. Ничего, что ты в запасе...

Еще недавно на собрании военнослужащих нашей части говорили обо мне:

— Если Прокудин по физподготовке поднатужится — быть ему отличником. Сами посудите: на стрельбах лучшего стрелка не сыскать, по тактике — опять же молодец, по политподготовке — тем более. А вот по «физо» пока что отстает. Трудно ему, но старается...

А сейчас, Алеша, на рубеже Нового года и физподготовку одолел.

— А как у тебя с дисциплиной? — спросишь ты. — Не пишешь почему-то об этом.

Не пишу, правда. Но об этом тебе сообщает мой командир, а твой друг. Вот вкладываю в конверт и его маленькую записку.

«Не беспокойся, Алексей, за брата. Ты же знаешь меня — не потерплю я недисциплинированности в своем отделении. Твой брат хорошо помнит присягу. Посмотрел бы ты в его карточку взысканий и поощрений: 14 поощрений и ни одного взыскания. Так-то, по-нашему, по-гвардейски, служит братуха твой!..»

Вот мои итоги, Алеша.

...А там, за невидимой чертой, которую называют демаркационной линией, другая жизнь, другая армия, другие думы — черные, злобные. Я об этом знаю. Я это вижу. Я даже слышу иногда — ведь мне не раз приходилось стоять на заставе...»

ЛИЧНАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Мне давно хотелось поговорить с тобой, мой младший товарищ по оружию, поговорить по-солдатски, откровенно. Кто бы ты ни был по своей «гражданской» профессии — шофер, тракторист, токарь, агроном, сельский учитель или просто рядовой хлебороб, горожанин или житель села, откуда бы ты ни приехал в воинскую часть — с Крайнего Севера, с юга, с запада или с самого Дальнего Востока, — ты испытываешь все то же волнение, которое испытывают все, впервые вставшие под священное Знамя полка.

Вспомни, как гулко билось твое сердце при звуках песен, рожденных бессмертными подвигами наших с тобой отцов и старших братьев в огненные годы гражданской войны.

И как хотелось тебе оказаться вдруг среди тех, кому довелось мчаться по просторам великой нашей земли в этих легендарных эшелонах, или шагать рядом с «девушкой в походной шинели» у славных каховских рубежей, или «закончить свой поход на Тихом океане». Но тебя не было еще и на свете, когда в крови, в пороховом дыму, в битве с врагами, голодом и разрухой старшее поколение отвоевывало шестую часть земли, чтобы построить на ней для тебя и меня, для миллионов нам подобных большое человеческое счастье.

Ты был еще школьником, беспечным мальчишкой, едва ли когда-нибудь помышлявшим о беде, когда в воскресный день двадцать второго июня на твою Родину обрушились черные силы фашизма. Может, это тебя, товарищ, уводила за ручонку с запада на восток твоя мать; может, это она на пыльном шляху, почерневшая от солнца и горя, остановилась, с надеждою и вместе с тем с укором смотря на наши отходившие колонны, — ох, если бы ты мог помнить этот ее взгляд, мой младший товарищ, взгляд матери!.. Может, именно в эту минуту мы, солдаты, с особою силою поняли, какая величайшая и святая ответственность легла на наши солдатские плечи.

Спасем тебя, Родина!.. Отстоим!..

Мы не произносили этих слов. Они жили внутри нас, они обжигали наши сердца, они звали на подвиги. Мы знали и чувствовали, что в нас зреет такая сила, которой суждено сокрушить врага.

«Защита Отечества есть священный долг каждого гражданина СССР» — эти слова вдруг обрели новое и более могущественное звучание, когда над нашим социалистическим Отечеством нависла смертельная опасность.

Тебе, мой дорогой товарищ, очевидно, на всю жизнь запомнились и другие слова из Конституции: «Воинская служба в рядах Вооруженных Сил СССР представляет почетную обязанность граждан СССР».

И эту священную обязанность советские воины выполняли и выполняют с честью и достоинством, как и подобает верным сынам Отечества, пламенным патриотам своей страны. В годы минувшей войны советские воины, вдохновляемые партией коммунистов, явили миру чудеса героизма и бесстрашия. Пройдут века. Но из памяти человечества не изгладятся бессмертные подвиги, совершенные миллионами советских людей, беззаветно и мужественно защищавших свое Отечество.

Советских воинов вдохновляла и вела к победе героическая Коммунистическая партия. Коммунисты и комсомольцы показывали образцы мужества, бесстрашия и героизма. Они воспитывали в советском воине жгучую ненависть к врагу, закаляли его боевой дух, боролись за железную дисциплину, прививали воинам благородные морально-боевые качества. Всегда и во всем коммунисты были впереди. За время войны партия еще больше сроднилась с народом, ее авторитет стал неизмеримо выше.

Разреши мне, товарищ, вспомнить хотя бы один эпизод из тех незабываемых событий, участниками и свидетелями которых были мы, твои старшие братья по оружию.

Было это в сентябре 1942 года, когда фашистские полчища осатанело рвались к Волге — к этой великой русской реке. Орудие сержанта Петра Петухова стояло на высотке, против пригородного поселка Бекетовка. Стояло оно в тот день одно-одинешенько, потому что другие пушки батареи были уничтожены вражескими бомбардировщиками, а новые орудия еще не успели прибыть. Как случилось, — в деталях уже и не припомнишь, — но только прорвались три немецких танка сквозь боевые порядки нашей пехоты и на полной скорости устремились к Бекетовке. Наверное, и вскочили бы они в этот тихий поселок, не окажись на их пути орудия сержанта Петра Петухова.

Как, вы думаете, должен себя чувствовать человек, оказавшись один против трех бронированных чудищ? Полагаю, не сладко было ему в ту минуту. Впрочем, было ли у Петухова время разбираться в своих чувствах?..

Мне довелось на следующий день проезжать мимо этого орудия. Оно находилось на прежнем своем, уже привычном для нас месте, а в ста метрах перед ним стояли обгорелые вражеские танки. Так сержант Петухов выполнил свой священный долг перед Родиной. Ведь кто знает, что бы произошло, прорвись те три вражеских танка к Волге на рубеже Бекетовки?..

На следующее утро я не утерпел, проходя мимо, задержался-таки возле огневой позиции Петухова. Теперь рядом с его пушкой стояли другие, словом, целая батарея, будто воскресшая, находилась на своем месте. Я удивился простоте лица Петухова. Светловолосый парень, с обычным русским прищуром глаз, ему тогда было едва ли больше двадцати-двадцати двух лет, по виду — деревенский, коренастый, с большими руками. Однако мечтатель. Разговорились. О своем подвиге рассказывал неохотно, зато о другом — с удовольствием.

— Страшно небось было ночью, когда налетали? — спросил я, поняв, что о подбитых немецких танках сержант больше говорить не расположен.

— Чего ж тут страшного? Я, поди, не один! — заговорил он с волжским оканьем. — Видали, чай, как прожектористы мне помогли! — Он на минуту замолчал, потом как-то хорошо, широко улыбнулся и добавил, вдруг весь просияв: — Хороший народ, прожектористы!.. Как начнут шарить по небу своими фонариками, сразу на душе веселее становится. Да и думается: не один ты тут, отовсюду тебе подмога!..

Я тоже нередко наблюдал за ночной работой прожектористов и понимал Петухова. Ночь, тревожная фронтовая ночь, — только представь все это себе хорошенько, — ты сидишь в окопе, и вдруг над тобой возникает, все нарастая, до тошноты противный ноющий звук, который способен перевернуть тебе душу, — это вражеский ночной бомбардировщик. И ты не знаешь, где ему вздумается опустить смерть, которую он несет на своих черных крыльях. И вдруг тугую чернь ночи располыхнет яркий, слепящий, похожий на меч, луч прожектора. К нему присоединяется другой, третий, они скрещиваются, и вот уже воровски пробравшийся в наше небо неприятельский бомбардировщик призрачной бабочкой мечется в лучах прожекторов и спасения ему нет, ибо заговорит орудие Петухова, заговорят одновременно десятки других орудий... И на душе становится веселее.

Это ли чувство владело в ту пору Петуховым, не знаю точно. Думаю, что это. Но, пожалуй, не только, а может, и не столько это чувство: гораздо сильнее было другое — великое и непреоборимое чувство фронтового братства, рожденное сознанием того, что рядом с тобою, плечом к плечу, стоят тысячи тебе подобных советских людей, объединенных общностью большой задачи — во что бы то ни стало разгромить врага, людей, спаянных единым долгом, единой любовью и ненавистью. Это было время, дорогой товарищ, когда мы больше думали о своем долге перед родной страной, о своей обязанности перед нею, чем о правах. Мы знали, что спасенная нашим оружием, кровью нашей и затем обновленная и украшенная нашим трудом, она, наша светлая Отчизна, сама вспомнит о наших правах и воздаст нам сторицей за нашу кровь, пролитую на поле брани. И разве то, что делается сейчас в Советской стране для человека и во имя человека, не является ярчайшим свидетельством этого?..

Может быть, ты в недоумении: для чего, дескать, рассказ про сержанта Петухова? К слову, что ли, пришлось?..

Может быть, и к слову. В этом большой беды нет. Гораздо важнее другое: ты посмотри хорошенько на своего командира батареи (коли ты зенитчик), кто он — капитан, старший ли лейтенант по званию, всмотрись в него попристальнее: не Петухов ли он? Если у него другая фамилия — это еще ничего не значит, дело не в фамилии, а в биографии, а биография у твоего командира, наверное, такая же, как у Петухова. Подумай об этом хорошенько и научись у своего командира так же выполнять свой священный долг перед Родиной, как выполняло его поколение Петухова.

Воинский труд тяжек, тяжек даже в мирное время. Нелегко овладеть одной из самых нужных и самых важных профессий — профессией умелого защитника Родины. Но ты обязан сделать это. Обязан не только потому, что дал клятву (должно быть, в твоем сердце еще звучит твой собственный голос, чуть приглушенный глубоким волнением, когда ты зачитывал текст военной присяги), обязан в кратчайший срок стать умелым, мужественным воином потому, что таким ты нужен Родине. Таким хотят видеть тебя миллионы наших друзей за рубежом, для которых ты — верный и надежный страж мира во всем мире.

Ты знаешь, товарищ, что империалисты пытаются раздуть пожар новой мировой войны против Советского Союза и стран народной демократии. Они ненавидят нашу страну. Они ненавидят наш народ, построивший первое в мире социалистическое государство. Капиталистические хищники бряцают оружием, сколачивают агрессивные блоки, создают многочисленные военные базы. Но мы говорим спокойно и твердо всем, кто грозит нам войною:

— Не троньте. Будете биты.

Защита мирного труда советских людей находится в крепких и мужественных руках советских воинов — славных часовых великой Советской страны.

— Мы — советские воины — всегда начеку, всегда на страже. Именно потому, что мы начеку, именно потому, что у советского народа есть могущественные Вооруженные Силы, народ наш спокойно глядит в свое светлое завтра. Ради этого стоит трудиться, ради этого радостно переносить все тяготы, связанные с овладением воинским искусством, товарищ!

Подумай только: ты теперь несешь личную, слышишь, личную ответственность за защиту, а стало быть, и спокойствие своей Родины. Есть ли еще на свете более ответственное и более почетное поручение!

В МЕТЕЛЬ

— Так ты не отказался от своей мысли? Нет?.. Да ты, Николай, посмотри только, что там делается!.. Ад кромешный... Метет, свету белого не видать. Нет, я сейчас буду звонить комбату, что не могу проводить стрельбы в такую погоду. Это же пустая трата боеприпасов. Потом мне скажут: плохо обучал солдат, стрелять не умеют... Нет, сейчас же звоню комбату, пусть отложит стрельбы...

Так говорил своему другу молодой офицер, командир стрелковой роты Василий Звягин, глядя в окно на разбушевавшуюся метель. Через три часа предстояли зачетные стрельбы, и лейтенант Звягин боялся, что эта проклятая погода помешает его роте выполнить задачу на «отлично». А то, что его солдаты, не будь метели, должны стрелять только на «отлично», молодой офицер знал наверняка: не зря же проводил он с ними долгие тренировки и так настойчиво изучал материальную часть оружия.

Погода действительно могла испортить все дело. Еще с вечера по дорогам и по полю начала мести поземка. А уж к полночи снежные вихри крутили по двору и злой ветер свистел в трубах, шаркал открытыми дверями, срывал их с петель. К утру метель не стихла.

— Так что же, позвоним вместе? — в который раз спрашивал он своего товарища лейтенанта Николая Яковлева, спокойно перечитывавшего наставление.

— Звонить не буду и тебе не советую, — ответил тот, не отрывая глаз от наставления. — Я буду сегодня стрелять!

Последние слова лишили Звягина надежды уговорить друга: Николай был непреклонен. Звягину было только непонятно, к чему упорство Яковлева, почему он хочет вывести роту на стрельбище именно сегодня, когда во дворе творится черт знает что?..

Комбат не спал и сразу взял трубку. Он и сам то и дело с опаской посматривал в окно, еще не зная, что ему делать: отложить стрельбы или провести их. Доводы Звягина показались комбату убедительными, и он разрешил провести занятие в классе.

— Проверьте еще раз знание материальной части... А Яковлев разве у вас?.. Передайте ему трубку.

— Слушаюсь, — обрадовался Звягин и, улыбаясь, передал трубку Николаю.

— Нет... нет, товарищ майор! Я не могу ломать расписание... и прошу разрешить выйти на стрельбище. Стрельбы провести можно, и я их проведу... Ничего, проведу!..

Положив трубку, Николай долго и нервно ходил по комнате: решение принято и отступать нельзя! Или он будет осмеян друзьями или всем докажет, что его солдаты могут стрелять в любую погоду.

— Ну, это уже упрямство! — не выдержал Звягин. — Ты схватишь плохую оценку, и батальон тебе не простит этого.

— Я командир роты, мне не отличная отметка нужна, а хороший солдат. Понял? Для меня важнее выучка моих подчиненных, а не то, что подумают обо мне мои друзья, хотя бы и очень близкие!..

Разгневанный Николай вышел от Звягина и направился в свою роту. Колючий снег обжигал лицо, забирался за ворот, ветер рвал полы шинели.

Рота была уже выстроена возле казармы и ожидала его. В руках и за плечами солдат были мишени, указки и станки для наводки. По лицам воинов командир роты видел, что они еще надеялись, что он отменит стрельбы. И чтобы поскорее разубедить их, лейтенант скомандовал:

— Рота!.. На стрельбище, шагом марш!

Голос его прозвучал звонче обычного.

Стрельбище в этот день, как и ожидал Николай, было пустынным. Ветер здесь свистел еще яростней. Снежные потоки то по-змеиному мчались над землей, то — вихрем поднимались вверх, налетали на солдат, срывая с них шапки.

Четверо стрелков с трудом установили мишени. Хотя до мишеней было всего сто метров, они едва виднелись в мутном снежном потоке.

Взяв у одного из солдат карабин, Яковлев лег, широко раскинув ноги. Привычным движением вскинул оружие. И вдруг горячая кровь бросилась в лицо офицеру, пальцы мелко задрожали, по спине пробежал озноб: он не увидел мишени...

«Неужели все пропало? Неужели Звягин прав?.. Нет, нет, этого не может быть!..»

Ясно было только одно: все нужно взять упорством! И Николай вновь напряг зрение. Пальцы его коченели от холода, глаза слезились, но он не чувствовал холода... Вот что-то темное и бесформенное показалось впереди... Только бы не исчезло! Нет, темное пятно увеличилось, вот оно уже приняло свою форму. «Мишень!» — офицер чуть не вскрикнул от радости.

Рота ожидала. Солдатам казалось, что лейтенант целится слишком долго, что он, должно быть, ничего не видит. Все они смотрели в мишень, в которую целился командир роты. Ветер был так силен, что выстрел показался негромким хлопком. За первым выстрелом прогремели еще три.

Теперь надо было сделать так, чтобы солдаты поверили в свои знания и навыки, и лейтенант, вскочив на ноги, крикнул громко:

— Рота, за мной! Осмотреть мишень! — и первым бросился вперед, обжигаемый колючим ветром. Проваливаясь по грудь в снег, за ним бежали солдаты.

Три пули легли по центру мишени и только четвертая, первая (Николай знал это) едва касалась фигуры.

...В полдень рота возвращалась со стрельбища. Солдаты с трудом переставляли ноги. У всех ныли пальцы на руках, горели щеки. То ли люди сильно утомились, то ли результаты их не удовлетворяли (рота отстрелялась, в общем, посредственно), только лица воинов были хмурыми. Лейтенант же, напротив, шел спокойный, испытывая внутреннее удовлетворение. Это чувство не покинуло его и тогда, когда он выслушивал упрек комбата, и даже после того, когда рота Звягина добилась на второй день отличных результатов в стрельбе. Лейтенант спокойно отнесся и к насмешке друга, потому что знал, и не только знал, но и всем своим существом чувствовал, что поступил правильно.

Однажды только он не выдержал и резко оборвал своего приятеля:

— Перестань бахвалиться, Василий! Еще не известно, чьи солдаты могли бы дать большее число попаданий не в мишень, а в неприятеля, если до этого дойдет дело!.. Ведь в бою им не придется ждать, когда утихнет метель... А мы учим людей воевать...

Неделю спустя в батальоне проводились учения. Погода также была ветреной. Валил густой снег. Но на этот раз комбат не стал откладывать учений.

И для Звягина явилось полной неожиданностью, что его рота действовала на этом учении посредственно. Зато рота, которой командовал лейтенант Яковлев, получила хорошую оценку.

Вечером Николай сам пришел к своему товарищу. Звягин неохотно поздоровался.

— Ты зря огорчаешься, Василий! Сегодняшние учения явились только решением нашего спора. Ты боялся получить посредственную оценку на стрельбах, ты получил ее на учениях. Случилось то, что должно было случиться...

Николай с минуту помолчал, потом заговорил взволнованно:

— Мы не должны воспитывать солдат в тепличных условиях. Родина не простит нам этого! Ты читал «Как закалялась сталь»? Вот видишь, читал... Закалялась эта сталь не в теплых комнатах, не под ясным солнышком, а в суровых испытаниях, в преодолении трудностей. Ты, брат, забыл, как наступали мы по непролазной грязи на Украине весной сорок четвертого года, ведь никто тогда не дожидался, когда подсохнет земля...

В эту ночь они просидели больше обычного. Расстались далеко за полночь.

ТАМАНЦЫ

Передо мною трое: танкист, пулеметчик и стрелок. Они называют себя Таманцами. И по тому, как они произносят это слово, догадываюсь, что писать его надо непременно с большой буквы, не иначе.

Таманцы!

А ведь никто из этих троих не служил в дивизии в ту грозную пору, когда пришла к ней немеркнущая слава. Тем не менее всякий раз, когда при них называют имя Таманской Краснознаменной ордена Суворова дивизии, горделивое чувство вспыхивает в них, светится в их глазах, готовое выплеснуться наружу в скупых, но полных мужественной любви словах. И это понятно: они, эти трое, так же, как и сотни их сослуживцев, приняли боевую эстафету от ветеранов и теперь достойно несут ее в своих умелых руках. В свое время они передадут ее новому поколению воинов, которые с таким же гордым правом назовут себя Таманцами.

Я долго смотрю в их лица, и кажется мне, что я где-то уже видел этих солдат — на Волге, на Курской дуге, на Днепре или под Веной? До чего ж они похожи своей осанкой, исполненными решимости лицами на своих старших товарищей, коим выпало на долю штурмовать вражеские рубежи в кровопролитнейших сражениях!

Давайте, однако, познакомимся с ними.

— Моя фамилия Паршин. Зовут Николай Иванович. Родился в тысяча девятьсот двадцать пятом году в селе Костин-Отделец, Воронежской области. Отец, Иван Федорович Паршин, погиб на Днепре; старший брат, Василий, инвалид Великой Отечественной войны. Я в армии с тысяча девятьсот сорок третьего года. С сорок седьмого года — сверхсрочник. Четырнадцать лет служу механиком-водителем танка. Вот, пожалуй, и все о себе...

Он умолк, задумавшись. Темные глаза его еще больше потемнели, под острыми скулами шевельнулись желваки.

О чем вспомнил старшина Паршин?

Может быть, о том, как дважды выпрыгивал из горящего танка? Или о том, как водил свою грозную машину в неприятельский тыл на разведку, за что и получил высокую награду — орден Славы III степени?

На его груди кроме ордена Славы есть еще одна награда, которой он гордится не меньше, чем наградой боевой — это нагрудный знак «Мастер вождения». Годы напряженного труда, неутомимой учебы — вот что скрывается за маленьким знаком, который едва заметен на просторной груди танкиста.

Кто из москвичей не любовался безукоризненно четким строем танковых колонн, в праздничные дни проходивших по Красной площади! Одиннадцать раз механик-водитель Николай Паршин водил свою машину мимо Мавзолея, мимо древних кремлевских стен, провожаемый восторженными взорами десятков тысяч людей. Но только немногие знают, каких усилий стоит это танкисту, особенно механику-водителю. Сколько бессонных ночей проведет он, прежде чем восхитит нас своим высоким мастерством! Но парад есть все же парад. Куда труднее приходится танкисту на полях тактических учений!..

Это было в сентябре прошлого года. Подразделение, в котором служит старшина Паршин, получило приказ о наступлении. Нужно было преодолеть не только сопротивление «противника», но и сто сорок километров пути при полном бездорожье — через леса, топи, через многочисленные болота. При этом нельзя было открывать люков — члены экипажа большую часть времени находились в противогазах: учитывалось, что «бой» идет с применением оружия массового поражения, когда нужно было думать и о противохимической защите, о дезактивации оружия, о маскировке и прежде всего о стремительном движении вперед и только вперед.

— Более суток непрерывно вел я свою машину — рассказывает Паршин. — Внутри танка — жара нестерпимая, люки открывать нельзя. А мы, то есть я, командир танка сержант Михаил Спицын, наводчик орудия рядовой Николай Кургузов — отличный, между прочим, стрелок, от него ни одна цель не укроется! — все мы в противогазах. А тут еще качка, танк ведь подпрыгивает на ухабах, проваливается в разные ямы... Не скрою, порою казалось, что не выдержим, в глазах рябило, руки дрожали, пот лил ручьями, обмундирование мокрое... Но остановиться нельзя, приказ — вперед!

Вот тут все мы по-настоящему поняли, почему наш командир Герой Советского Союза капитан Виктор Козлов так упорно налегает на физическую подготовку танкистов. Я не раз бывал в настоящем бою во время войны, но такого напряжения, как вот на этих учениях, мне еще не доводилось испытать. И все-таки мы выдержали, выдержали все — и очень гордимся этим.

Вы спрашиваете, что нам помогло? Я уже говорил о физической закалке. Она нас здорово выручила. Но это не все. Помогло нам еще чувство ответственности. Сам я — член партии, остальные — комсомольцы. Все мы хорошо знаем, что Родина, народ наш надеются на нас, уверены, что мы не даром едим хлеб, что учимся неутомимо, что сможем достойно защитить свою страну и разгромим врага, каким бы сильным он ни был...

Старшина смущенно умолк: видно, ему мало приходится рассказывать о себе. Человек огромного практического опыта, он привык показывать, а не рассказывать. Сейчас он очень волнуется.

— Посылают меня на Всеармейское совещание отличников, — продолжает старшина. — Надо бы выступить там, ведь опыт у меня действительно есть, четырнадцать лет провел за рычагами танка, срок немалый! Да вот беда, не умею говорить. Просто не знаю, о чем. На занятиях все получается как бы само собой, руки автоматически делают нужные движения, ты даже и не думаешь как. А тут надо находить слова... Правда, иногда разговоришься, особенно когда вспомнишь бои с фашистами, фронтовых товарищей. Тут у меня есть очень хороший собеседник — командир наш. На финской войне он был сержантом, командиром танка. Там ему и звание Героя дали. Выпадет свободный час, соберем вокруг себя молодых танкистов да и рассказываем им, как было на фронте. Этак-то часто бывает. Любят ребята наши беседы — сидят не шелохнувшись, ловят каждое слово... Да это ведь все в своем кругу. А тут на Всеармейском совещании, сколько там народу-то будет! — восклицает Паршин, потом говорит: — А может, еще и выступлю...

У этого коренастого парня умные, спокойные глаза. На гимнастерке много различных знаков и значков. Это знаки воинской доблести, проявленной сержантом Николаем Марьиным не на войне — тогда ему было немного лет, — а на учебном поле, в классе, на стрельбище, в спортивном городке. Бывший слесарь из города Куйбышева, он в короткий срок стал замечательным воином.

«Вот кто будет моей сменой!» — подумал о нем командир отделения младший сержант Мизернов и с той минуты стал все пристальнее приглядываться к этому добросовестному юноше. С не меньшим вниманием присматривался к Марьину и командир роты старший лейтенант Говоров: у него, оказывается, были свои планы...

Вскоре действительно Марьин был назначен командиром отделения, а немного позже — командиром пулеметного взвода.

Своим отделенным сержанту Кравченко и младшему сержанту Примак Марьин сказал коротко:

— Взвод наш должен быть лучшим в батальоне.

Вскоре взвод стал комсомольским.

— Ну, а теперь-то мы просто обязаны быть первыми! — сказал своим солдатам командир Марьин, а сам с тревогой глянул на рядового Ломаева.

Тот стоял бледный, потупив взор: он недавно перенес операцию и, очевидно, побаивался, что подведет товарищей, подведет весь пулеметный взвод. Занятия, стрельбы часто проходят ночью, после длительных и трудных маршей. Хватит ли у него сил?..

— Ничего, Ломаев, не горюйте. Все будет хорошо. Вот увидите! — тихо говорит ему Марьин, и от его слов, от его ободряющей улыбки делается покойней на душе молодого солдата, взгляд его светлеет. И он отвечает также тихо и взволнованно:

— Спасибо, товарищ сержант.

Теперь их можно было чаще видеть вдвоем — то в учебном классе, то в поле, на тренировке. Особенно туго дается Ломаеву стрельба из пулемета ночью. Вообще-то это очень трудное дело! Сейчас Ломаев стреляет уже хорошо, а придет время — будет стрелять отлично. Не ладилось у него и со строевой подготовкой, а поглядите-ка теперь — молодец молодцом шагает он в ротном строю! И все только потому, что вовремя заметили его слабости командир взвода, командир отделения, солдаты-однополчане. Боевая нерушимая дружба — вот что прежде всего характеризует взвод, которым командует Марьин.

Проходили дни, недели, месяцы. Слава о замечательных пулеметчиках росла, ширилась, она уже вышла за пределы дивизии. И однажды в роту старшего лейтенанта Говорова пришла добрая весть: все воины взвода Марьина награждены Почетными грамотами ЦК ВЛКСМ.

— Как вы добились успеха? Ведь нелегко было?

— Нелегко. Это верно, — Марьин на минуту задумывается. — Между прочим, и у нас была одна большая неудача...

— А какая же?

— По гимнастике мы заняли первое место в батальоне. А по многоборью пол-очка не хватило, чтоб занять первое место в полку. Пришлось довольствоваться вторым... Скоро, впрочем, будет многоборье между взводами. Вот тогда постараемся взять свое!..

Передо мною он один, командир взвода. А мне почему-то хочется увидеть всех его подчиненных, этих славных пулеметчиков-таманцев. Мысленному взору они рисуются здоровыми, крепкими, с загорелыми лицами, обязательно белозубыми. И мне радостно, что у моей Отчизны есть такие славные солдаты. Мне хочется крепко-крепко пожать руку Марьину и от всего сердца сказать ему: «Спасибо, командир!»

Стриженая круглая голова склонилась над книгой. Припухлые губы юноши шевелятся. Толстым пальцем он водит по строчкам — что-то читает по слогам. Рядом стоит сержант Михаил Мансуров, высокий, стройный, светловолосый, с большими голубыми глазами, с простым, открытым лицом. Ободряя молодого солдата, он говорит, положив руку на его плечо:

— Смелее, смелее, Панков! Как же это ты, дружище, грамоте-то не научился, а?

— Так случилось, товарищ сержант...

— Знаю. Ну, беда поправимая. Вот возьми-ка почитай это. — И Мансуров подает солдату какую-то новую книгу с крупными буквами.

...Слушая Мансурова, не веришь, что этот вдумчивый, взвешивающий каждое слово, начитанный парень имеет всего лишь четырехклассное образование, что свой нагрудный знак «Отличный стрелок» он получил уже в первый год службы в армии, а через полтора года стал командиром отделения, и притом отличным командиром!

Так же, как и Марьин, Мансуров в свое время окончил ремесленное училище, стал столяром 4‑го разряда. Очевидно, там, среди старых кадровых рабочих, он приобрел это весьма ценное качество — любовь к труду, к непрерывному совершенствованию своего мастерства. О первых днях своей службы Мансуров говорит так:

— Не скрою, мне было завидно, когда на собраниях в нашей роте называли имена отличников. Их ставили в пример всем. Думалось, а я-то что же, неужели не смогу?.. Был у нас в отделении сержант Горохов — отличник. И вообще очень отзывчивый человек. Вот к нему-то я и стал приглядываться, а потом набрался смелости и прямо попросил его помогать мне. Он, конечно, сразу же согласился. Ну и пошло дело! Целую зиму учился я владеть карабином, а потом и автоматом. Большую помощь оказывал мне секретарь комсомольской организации сержант Звонков — парень грамотный, толковый и неутомимый. Через десять месяцев меня, как отличника, отпустили на побывку домой. А потом несколько раз фотографировали, мое фото не сходило с Доски отличников... Неудобно так говорить о себе, вроде как бы хвастаюсь... Вот вы спрашиваете, как я добился успехов? А секрета тут, вообще-то говоря, никакого и нет. Главное — это дисциплинированность. Будешь исполнительным и внимательным — обязательно добьешься больших успехов... Ну, сейчас, правда, мне потруднее — не за себя одного отвечаю, а и за подчиненных. Много, к примеру сказать, пришлось нам потрудиться с Панковым — грамоту плоховато знал человек. А сейчас и читает и пишет. Правда, не очень бойко, но все ж... Сейчас и он у нас выбивается в отличники.

АРМЕЙСКИЕ БОЛЬШЕВИКИ

Не скрою, мне очень по душе два эти рядом поставленные слова. За ними видятся лица знакомые и незнакомые, но одинаково мужественные и одинаково честные. Это и ты, мой товарищ по боевой страде, младший политрук Петя Ахтырко, член партии с сорокового года, о котором нельзя точнее сказать, чем сказано в одном очень памятном для армейских большевиков документе: «Принадлежность к коммунистической ячейке не дает солдату никаких особых прав, а лишь налагает на него обязанность быть наиболее самоотверженным и мужественным бойцом»; это и ты, мой однофамилец, политрук второй стрелковой роты, первым поднявшийся в знойной донской степи и поведший за собою своих ровесников навстречу атакующему врагу, — тебя не стало после боя, но ты вечен в памяти твоих друзей, в памяти сынов, внуков и правнуков этих друзей; это и ты, Коля Сараев, двадцатилетний, румяный и очень застенчивый по характеру паренек, бросившийся под неприятельский танк со связкою гранат, а перед тем написавший три слова: «Считайте меня коммунистом»; это и те, которые вдохновили юных молодогвардейцев на бессмертный их подвиг; это и те, которые организовывали большевистское подполье там, где, казалось бы, никак нельзя его организовать, — в гитлеровских тюрьмах и концлагерях...

Все это люди, которые меньше всего думали о своих правах и постоянно помнили о своих обязанностях. Впрочем, для них права и обязанности — понятия равнозначные. Люди эти совершали и совершают великие подвиги по праву своего сердца и по обязанности, вытекающей из звания коммуниста. Из всех человеческих прав они превыше всего ставят право быть впереди, иными словами — право быть там, где опаснее, где труднее всего, где не обойтись без пламенного сердца коммуниста.

Как-то мне привелось услышать разговор двух соседей, судя по всему, рядовых служащих. Толковали они о том о сем, и вдруг один спрашивает:

— Гляжу я на тебя, Иван Дмитриевич, и все думаю: зачем это ему?..

— Что? — не понял Иван Дмитриевич.

— Вот ты коммунист, а я беспартийный. Ты и я — оба работаем в одной конторе, оба бухгалтеры, получаем одинаковую зарплату, только свою-то я приношу домой почти сполна, а ты сверх налога еще и членские взносы платишь. Я провинюсь — мне один выговор, а тебе сразу два, по административной линии, да еще и по партийной... Да и простят мне мою промашку скорее — что спросишь с беспартийного? А ведь тебе-то солоно, ох, как солоно придется!.. И на войне, помнится, чуть что: «Коммунисты, выходи! Коммунисты, вперед!» — и прочее... Вот я и думаю...

— А я думаю о другом, — резко перебил Иван Дмитриевич своего собеседника, — думаю о том, что плохой, значит, я еще коммунист, ежели рядом со мною сидит в конторе такой человек, как ты... И тебе не стыдно говорить такое?..

Я не знаю конца их разговора, потому что соседи тотчас же поднялись с лавочки, на которой сидели, и разошлись по своим квартирам. Суть, однако, не в этом. А суть в том, что собеседник Ивана Дмитриевича видел лишь внешнюю и, конечно же, не главную сторону в принадлежности к партии и не замечал внутренней, то есть основной, решающей: человек, вступивший в члены Коммунистической партии и, таким образом, взявший на себя большую долю ответственности перед обществом, такой человек изведает в жизни и бо́льшее счастье: знать, что твоя жизнь очень нужна другим людям, может ли быть на земле большее счастье!

Однажды мне уже приходилось упоминать об одном молодом офицере-коммунисте. Случилось так, что в его взводе служат солдаты, потерявшие своих отцов в годы Великой Отечественной войны. В армии ребята нашли новую семью, а в лице командира взвода — нового отца. Теперь это взвод отличников. Рассказывая об этом, молодой офицер, коммунист, так весь и светился неподдельной, непередаваемой радостью. Это один из тех, кого мы привыкли называть: «армейские большевики».

Вот передо мною снимок, о котором сказано, что принят он по фототелеграфу. Под снимком подпись: «Четверо отважных». Читаю: А. Зиганшин, А. Крючковский, Ф. Поплавский и И. Федотов. Пристально всматриваюсь в их лица и стараюсь понять, откуда у этих солдат взялись силы, чтобы 49 дней продержаться в открытом океане без запаса пресной воды и пищи? Когда писались эти строчки, я еще не знал имен командиров и политработников воинской части, в которой служат эти ребята. Но я был глубоко уверен в том, что герои не совершили бы своего подвига, если б коммунисты этой воинской части не передали их сердцам то, чем обладали сами, то, что мы называем очень дорогими нам словами: мужество, любовь к Родине, дружба, боевое товарищество, верность воинскому долгу.

Я очень хорошо понимаю командиров и политработников, когда они озабочены тем, чтобы хоть один коммунист, но обязательно был в роте. Трудно в этих случаях обойтись без таких выражений, как «боевое ядро», «костяк» и тому подобных, потому что коммунист или коммунисты в любом воинском организме — да только ли в воинском! — это действительно ядро, это действительно костяк, это действительно цементирующее начало. В условиях мирной учебы главной заботой армейских партийных организаций было, есть и будет повышение боевой и политической подготовки воинов, а еще точнее — повышение боевой готовности войск.

Роль армейских партийно-политических работников всегда была огромной, после же исторических решений октябрьского Пленума ЦК КПСС, проходившего в 1957 году, роль эта еще более возросла. Усилия армейских большевиков идут в двух чрезвычайно важных направлениях: с одной стороны — это неутомимая помощь командирам в повышении боевой мощи подразделений: с другой — усиление связей армии со всем советским народом, что наполняет солдат сознанием общности судеб, общности дел, тех великих дел, которые делает вся наша страна, строя коммунизм, а стало быть, и повышает ответственность воинов перед народом, перед страной, больше того — перед судьбами мира. В этом формула «народ и армия едины» получает еще одно совершенно конкретное выражение.

Армейские большевики...

Когда я мысленно произношу два этих слова, передо мною один за другим, чредою проходят образы. Будь то Дмитрий Фурманов, неотразимой логикой своих слов и еще более неотразимой убежденностью коммуниста охлаждающий на первых порах не в меру расходившегося Чапая; будь то Чрезвычайный комиссар Орджоникидзе; будь то член Военного совета любого фронта Великой Отечественной войны, вчерашний крупный партийный работник, по случаю боевой страды ставший генералом; будь то парторг роты или рядовой боец-коммунист, первым вылезающий из обжитого окопа где-нибудь на Курской дуге, чтобы лицом к лицу встретиться с врагом; будь то безвестный взводный или ротный агитатор, который в свободные минуты читает солдатам в ленинской комнате «Как закалялась сталь»; будь то летчик-испытатель, который первым еще на необлетанной чудо-машине молнией взмывает в воздух, потому что летчик этот — коммунист и самое трудное по праву и долгу коммуниста должно принадлежать только ему или тем, которых он воспитал; будь то тихий и спокойный человек в военной форме, который по глазам ли, по поступкам ли или по чему другому первый увидел, что у такого-то солдата не все ладно, не все в порядке дома, на его родине, и, увидев, помог тому солдату; будь то замполит, который вступился за человека, всем уже было показавшегося пропащим, не поддающимся воспитанию, разглядел в нем нечто такое, за что можно было еще ухватиться и вытащить человека из засасывающей его трясины, — разглядел, вытащил и вернул в строй...

Все это для меня — армейские большевики. Благодаря им наша армия является такой, какая она есть: грозной по своему боевому могуществу и гуманной по своей внутренней сути, по тем задачам и целям, которые поставлены перед нею историей.

В заключение мне хотелось бы обратиться непосредственно к солдату и, хоть он и сам, наверно, хорошо знает это, но все же лишний раз (что, кстати сказать, никогда не бывает лишним!) напомнить ему, что ежели рядом с тобою служит коммунист, то лучшего товарища не найти. Он — твой верный и бескорыстный друг, он никогда не толкнет тебя на дурной поступок, а, скорее, удержит, предостережет от такого поступка; он никогда не присоветует что-либо худое, а, скорее, наставит на путь истинный; и коль попадешь ты в беду, он постарается выручить тебя из нее; он научит тебя жить, научит ценить хорошее и презирать плохое, любить то, что достойно любви, и ненавидеть то, что заслуживает ненависти. Проще говоря, тебе с таким человеком всегда будет хорошо, важно только, чтобы сам-то ты прислушивался к голосу товарища-коммуниста, ибо это голос самой совести.

Армейский же коммунист в свою очередь (в первую, стало быть, очередь) помнил бы, как высока и как благородна ответственность его перед солдатами, с которыми он служит, перед народом, которому все мы служим.

СЕМЬЯ ДАВИСКИБОВ

Он был мал ростом и вообще неказист с виду, гвардии рядовой Иван Давискиба, в прошлом колхозник Курской области. По солдатской книжке — русский, а говорок мягкий, с глуховатым «г», не то чтобы совсем уж украинский, но смешанный, переходный от русского к «малороссийскому», тот самый говорок, которым отличаются жители Курской и Белгородской областей да, может, еще донских и кубанских станиц.

В нашей роте Давискиба был пулеметчиком, своего «дегтярева» пронес он от Волги до самой Праги и, когда пришла пора расставаться с оружием, взгрустнул, долго вертел его так и сяк в грубоватых цепких руках, потом тихо молвил:

— Ну ж и потрудились мы с тобою, братику...

И это было очень точно: Давискиба на войне трудился, трудился добросовестно и незаметно. О нем не скажешь: совершил подвиг, и все же он делал то, что полагалось настоящему солдату: безропотно переносил тяготы окопной жизни и уничтожал врагов, бил их до той поры, пока они не были разгромлены и не капитулировали перед ним. А о том, что так оно все и будет, Давискиба знал еще тогда, когда голодный, усталый отступал от Северного Донца сначала к Дону, а потом к Волге. В крохотной деревеньке оставил он жену с детьми, мал мала меньше, но ни единого раза за всю войну не посетовал Иван на свою судьбу, потому как знал, что в его руках находилась большая судьба Родины, вобравшая в себя судьбы миллионов сынов и дочерей.

Видно, неспроста вспомнился мне сейчас маленький солдат с немного странной фамилией Давискиба. Ныне, когда наше Отечество вознеслось на столь блистательную высоту и ощутило на себе восхищенные взоры людей всего мира, самое время вспомнить окопных солдат, потому что лишь теперь мы сможем полною мерой измерить их подвиг, без которого не было бы ни того миллиарда пудов пшеницы, выросшей на еще недавно глухой и бесплодной целине, ни спутников Земли, соперничающих со звездами, ни множества новых прекрасных городов и селений — ничего бы этого не было, если бы Иван Давискиба и миллионы ему подобных хоть на минуту выпустили из своих натруженных рук оружие в тяжкую пору фашистского нашествия.

Молчаливый и тихий по натуре, Иван любил, однако, петь, за что и был наречен в роте «курским соловьем». Пел всякое — и веселое, и грустное, больше, впрочем, веселое. А вот когда становилось невмоготу, когда глаза будто пощипывало дымом от спаленных селений, когда в горле вставало что-то, готовое заслонить дыхание, он глухо, прерывающимся, хриплым голосом заводил:

Никто, кажется, так не страдал при виде сожженного и порушенного, как Иван Давискиба.

— Что они робят?.. Это ж все нашими руками сделано! Звери и те того не наделают, — говорил он про фашистов, проходя мимо пепелищ где-нибудь в Полтавской либо в Харьковской областях. А в минуты затишья, нахмурившись, напряженно размышлял, прикидывал в уме, сколько же лет понадобится, чтобы вызволить родную землю, поднять из руин, воскресить. Видать, выходило что-то уж очень много этих лет, и Давискиба протяжно вздыхал; в эти минуты он казался еще меньше, словно бы сжимался от невыразимой боли, возникавшей в его душе. Идя фронтовой дорогой по родимой советской земле, он то и дело наклонялся: то подкову подымет, то гвоздь какой, то чекушку от тележной оси, то старый замчишко — подымет и положит у обочины, в сторонке, на видном месте: глядишь, пригодится добрым людям в хозяйстве на первых-то порах...

Ночами, дежуря у своего пулемета в окопе на переднем крае, Давискиба подолгу глядел на небо, ища среди звезд маленькую зеленоватую точку, медленно скользящую между небесных светил. Где-то в вышине тарахтел бесстрашный самолетик по прозвищу «кукурузник». Отыскав его глазами, солдат улыбался:

— Ишь ты, работяга...

В этом «работяга» была высшая похвала. Таким вот работягой был и он, Иван Давискиба, гвардии рядовой четвертой стрелковой роты. Где он сейчас, не знаю. Но почему-то ясно представляю себе его в эту зимнюю пору стоящим на улице и отыскивающим в звездном морозном небе новую звезду, созданную руками его соотечественников. Найдя, он, наверное, так же, как когда-то на войне, улыбнется и со светлой радостью уронит в звонкую вечернюю тишь:

— Ишь ты, работяга...

Но вряд ли ему придет в голову, что и его грубые солдатские руки, четыре года не выпускавшие пулемета, принимали самое непосредственное участие в сооружении этого чуда.

Неведомо нам, что стало с детьми Ивана Давискибы, где они сейчас, что делают. Было их у него семеро, и теперь все они — взрослые, сильные люди. Почему бы нам не предположить, что двух-трех своих сынов Иван Григорьевич (только сейчас вспомнилось мне и его отчество) не отправил на целинные земли? И не их ли молодыми руками добыт тот Большой Хлеб, которым ныне гордится вся страна? Разве мог остаться в стороне от новой битвы (на этот раз за пшеницу) бывший образцовейший солдат Иван Давискиба?..

Так смыкаются два народных подвига: ратный и трудовой. И могли ли мы забыть про это в новогодние часы?!

Но у Ивана Григорьевича было пять сыновей и две дочери.

Кем же стали остальные его сыны? Не они ли стоят сейчас часовыми у рубежей нашей Родины, не они ли разрезают крыльями своих самолетов ночное небо над нашими головами? Да, и это — они!

Нам остается только сказать о дочерях Ивана Давискибы. Они могут находиться где-нибудь в Кулундинской степи со своими братьями, а могут трудиться и в своем колхозе — не о них ли, молодых, славных доярках, идет ныне добрая молва?

А сколько еще дел предстоит свершить этой чудесной семье!

Вместе со своими родичами, земляками, людьми необъятной Советской страны труженики семьи щедро отдадут свои звания и энергию, чтобы в стране было больше металла, угля, нефти, станков, тканей и всего нужного для доброй жизни строителей коммунизма. Рука об руку с учеными, исследователями тайн атомного ядра, покорителями космоса, творцами новых видов растений они будут идти вперед, трудом утверждая ленинские идеи.

И почему бы нам не поднять наш новогодний тост за эту хорошую, скромную и дружную семью, за большую ее судьбу?

Итак, за семью богатырей! И да будет она во веки веков счастлива на своей счастливой земле!

СЫН

Это было весной 1945 года, за несколько дней до конца войны, в канун нашей победы. Назавтра — последний штурм. На огневых позициях минометной роты тихо и тревожно, как всегда в предгрозовую пору. На небе — ни облачка. Только в самой вышней вышине тянет за собой белое широкое полотно вражеский самолет-разведчик. Солдаты провожают незваного небесного гостя удивленным взглядом. Уверены, далеко не улетит.

Минометчики сосредоточенны. Один подправляет бруствер; другой в десятый, кажется, раз неведомо зачем перематывает портянку; третий протирает банником накаленную майским солнцем минометную трубу; четвертый, раскрыв лотки, тщательно осматривает мины. Двое сидят в крохотном прохладном блиндажике и вполголоса разговаривают. У одного из них, который постарше, полная пригоршня осколков от разорвавшейся мины. Он встряхивает их, как бы взвешивая на ладони, и сокрушенно вздыхает:

— В воронке нашел. В самой лунке, на донышке.

— Ну и что? — не понимает его собеседник, молодой, огненно-рыжий солдатик, у которого не только лицо, но и светло-зеленые глаза будто забрызганы золотистыми веснушками.

— Как что? — обиженно восклицает первый. — Мина-то наша там разорвалась!

— Ну так что же? — все еще не понимает рыжий.

— Экий ты болван! Ведь осколки, которые остаются в лунке, не поражают противника. Стало быть, убойная сила нашей мины наполовину меньше, чем могла бы быть... Вот я и соображаю: а что, если удлинить взрыватель? Мина будет разрываться выше — осколки все до единого разлетятся в стороны...

— А-а, вон оно какое дело! — уразумел наконец молодой солдат и все же добавил: — Зря стараешься. Войне скоро конец, и мина твоя никому не понадобится. Плуги и тракторы будем мастерить.

Опытный изобретатель поглядел на рыжего с укоризной и снисходительным сожалением — так взрослый смотрит на несмышленое дитя.

— В завтрашний день заглянул — это хорошо. Худо вот только, что не все там разглядел. Плуги и тракторы мы будем делать, это уж точно. И даже очень много понаделаем их — больше, чем до войны было. Но и хорошее ружье нам не помешает...

— А кем ты до войны-то был? — спросил вдруг рыжий, внимательно разглядывая своего старшего товарища, как бы что-то узрев в нем новое, доселе не замечаемое.

— Агрономом, брат... В Заволжье. Слыхал, может, про такую страну-окраину?.. Ну так вот я и говорю: хороший сад лучше сторожить с ружьем, чем с деревянной колотушкой, — он хитро подмигнул рыжему, высыпал на разостланную у его ног плащ-палатку осколки и, став на корточки, принялся вновь пересчитывать их.

Много с той поры прошло лет, много событий — больших и малых — было на беспокойной нашей земле, много великих и важных дел совершил советский человек, а вот почему-то не забываются, не улетучиваются из памяти слова фронтового, окопного солдата. И когда снова и снова думаешь о глубоком смысле и значении существования наших Вооруженных Сил, встревоженная память непременно разбудит это: «Хороший сад лучше и надежнее сторожить с ружьем». Добавим от себя: с хорошим ружьем!

Земля наша, обильно политая кровью и по́том лучших своих сынов и дочерей, на глазах у всего изумленного мира превращается в огромный прекрасный сад, на который алчно взирает мутное и злобное око ненасытного империализма; и, конечно же, добротное, безотказное оружие в этих условиях для нас вовсе не лишне. Теперь оно, это оружие, предстает в образе грозных ракет, которые могут настигнуть врага в любой миг и в любой точке земного шара. Слов нет, страшное это оружие. Страшное и грозное в руках умелого советского солдата. Однако страшное для тех, кому войны всегда были источником неслыханных барышей, кому кровь людская — водица. Народы же, которым дорог мир, могут быть спокойны, потому что держит свое оружие советский солдат для их защиты.

Не знаю, где сейчас тот мудрый солдат, что «кумекал» об увеличении взрывной силы нашей мины. Помнится, дошел он с нами до самой Праги. Потом сказал:

— Ну а теперь, ребята, мне пора домой. Сыны подрастают, пошлю их в армию.

Может быть, он теперь возглавляет целинный совхоз в своих родных степях, может быть, в числе других встречал в тех же степях небесных братьев — Юрия Гагарина и Германа Титова, которые как раз годились бы ему в сыновья и которых мощное сердце ракеты вознесло в бесконечную высь и благополучно вернуло в объятия пославшей их Родины. Может быть, старый фронтовик посадил большой-пребольшой сад, о котором грезил всю войну, и теперь, прислушиваясь к реву сверхзвуковых самолетов, проносящихся в небе, горделиво пощипывает ус: хорошее ружье надежнее для охраны большого сада!..

Я вижу добрый прищур его умных глаз, вижу его большие, спокойные руки, держащие крохотный саженец...

А где-то у грозной ракетной установки стоит молодой солдат. Его сын. Человек с ружьем, коему мир обязан своим покоем и завтрашним днем.

ГРОМАДНО!..

Александр Довженко, великий Довженко — теперь-то уж мы без малейшего колебания употребляем эпитет «великий» — за свою ослепительно яркую творческую жизнь успел создать много фильмов, картин разных, с разными названиями. Однако всем его созданиям можно легко подыскать одно общее имя — Земля.

То теплая и влажная, курящаяся паром, исполненная нетерпеливой жажды материнства; то охваченная огнем и полымем, задыхающаяся в чаду и копоти; то вновь ожившая, вся в буйном, шальном цветении; то опять в гейзерах взрывов, в дыму, в заревах все пожирающих пожарищ, и все-таки вечно живая, жизнежаждущая и жизнетворящая — такой она предстает перед нами в довженковских произведениях, Земля, лучшая из всех планет. Художник видел ее и в горе, и в радости, была она к нему и ласковой, была и суровой, и ни разу он, сын и малая частица ее, ни разу не изменил ей.

Один из его ранних фильмов так и назывался — «Земля». А вспомните, каким кадром начинается картина «Щорс»: огромное поле цветущих подсолнухов, будто тысячи маленьких солнц опустились на землю, и вдруг над всем этим радостным земным цветением черный султан взрыва...

Потом — «Мичурин». Ведь это же опять Земля. А потом «Поэма о море», которую с большим основанием и по справедливости следовало бы именовать «Поэмой о Земле». И наконец, вот это, что, мало сказать, потрясло, прямо-таки ошеломило нас, — «Повесть пламенных лет». Тут снова узнаем все ту же великую довженковскую героиню — это же опять Земля! Откройте режиссерский сценарий. Прочтите содержание первых кадров:

«Раннее утро. На высоком берегу Днепра — украинское село. В неподвижной воде отражаются громады облаков... Величаво-спокойные цветущие сады. Купы яблонь окутаны нежными лепестками соцветий. Взрыв. На фоне почерневшего неба дрожат оголенные ветви яблонь. Новый мощный взрыв погружает все в темноту...

...Земной шар вращался в межзвездном пространстве. Дымилась планета от Нордкапа до Черного моря, а над ее идеальной сферой носились самолеты, извергая из своих чрев тысячи бомб».

Земля, Земля, Земля.

О ее прошлом, о ее настоящем, главное же, о ее грядущем — горячие, беспокойные и высокие думы художника. Александр Довженко мерил все земные дела какой-то своей, непривычной для нас, обыкновенных людей, мерой, мыслил необычайно крупно и необыкновенными категориями. Твердо, основательно стоя на земле и, конечно же, не хуже нашего зная ей цену, он мог сам подняться и нас поднять над землею, с тем, однако, чтобы мы не отрывались от нее, а видели больше, шире, дальше. Думается, что, не поняв этого, мы никогда не смогли бы понять природы довженковского романтизма.

Довженко верил в народ, в так называемого простого человека, верил беспредельно — мне бы хотелось подчеркнуть это слово — и не той снисходительной верой, предполагающей либо барское похлопывание по плечу, либо мещанское умиление, а той, какой веришь в подлинного творца жизни. И потому как эта вера настоящая, идущая из глубины души, Довженко, не колеблясь, не задумываясь, смело, даже дерзко может вложить в уста рядового солдата слова, которые были бы впору философу. Вот он, солдат, оглянулся на груды тлеющих руин фашистской столицы и, словно пораженный громадностью пройденного пути, застыл, как памятник. И тут следует внутренний монолог. Глаза солдата светятся страстно, исступленно, и мы слышим его голос:

«Кончилась мировая война! Стою с автоматом на пороге новой эпохи и думаю: какую могучую темную силу мы победили, будь она проклята!»

Вот какими масштабами мыслит солдат Иван Орлюк! Любителям полутонов и полунамеков такое едва ли придется по вкусу: «Это рядовой-то солдат так говорит? Гм, гм...»

Да, рядовой! И почему бы, собственно, ему не сказать такое, ему, сокрушившему фашистское чудище? Вслушайтесь еще и еще раз в его дрожащий от великого волнения голос:

«Передо мной проходят войска — товарищи мои, я пропускаю их, как командующий, хоть я и не генерал, конечно, и не маршал — простой сержант Иван Орлюк, колхозник с Приднепровья, обыкновенный, так сказать, победитель в мировой войне, но, поскольку нашего брата полегло в боях за освобождение народов от фашизма, как никаких других солдат на свете, — громадное, будем говорить, количество, и сам я лично пролил крови врага и труда понес немало, я, рожденный для добра человек, должен как-то представиться моим современникам, друзьям и врагам всего мира, вместе с моей женой, с отцом и матерью, со всем, как говорится, домом, с колодезем, из которого я пил когда-то воду, с садом, с огородом, где познал первые мозоли на руках, — словом, со всем моим родом и судьбой».

Мы прослушали довольно длинный монолог Ивана Орлюка и тотчас же поверили: он мог сказать такое, ибо выступал перед нами как полномочный представитель «обыкновенных победителей в мировой войне», его устами глаголит весь честной мир людской — вот откуда эти масштабы, вот откуда эта громада! Не пойми этого молодой актер, выступивший в труднейшей роли Ивана Орлюка, усомнись он хоть на одно мгновение в возможности и реальности столь грандиозного, широчайшего мышления своего героя, он загубил бы все, малейшая фальшь была бы сразу же услышана чутким ухом зрителя, и — все пропало.

«Повесть пламенных лет» вряд ли замышлялась в плане полемическом. Просто это Довженко, а Довженко и есть сама полемика — вечный, ни на минуту не угасающий, жаркий спор со всем обычным, будничным, приземленным, бескрылым. В послевоенное время, особенно в последние годы, на экраны нашей страны вышло немало картин, авторы которых сосредоточились на созерцании некоего микромирка, часто очень милого, часто очень трогательного, нередко выжимавшего слезу у добросердечного зрителя, который, кстати сказать, всплакнув раз-другой во время демонстрации фильма, очутившись на улице, сейчас же и навсегда забывает о содержании того, что только что мельтешило перед его глазами... И вроде бы даже рад-радехонек, что вырвался наконец из этого тесного мирка и очутился на вольном воздухе, на знакомой и уже не совсем знакомой ему улице с вырастающими, точно по щучьему веленью, громадинами новых домов, со стремительным пульсом жизни.

Вот с такими фильмами Довженко полемизирует — полемизирует зло, яро, беспощадно. И в этом смысле «Повесть пламенных лет» — насквозь полемична. Писать об этом творении обыкновенными словами мучительно трудно; привычные нам понятия здесь как-то сместились, тут все приподнято и все углублено до громадных философских обобщений. И ведь не ради же оригинальности или красного словца Иван Семенович Козловский, сам большой художник с тонкой и остро восприимчивой душой, потрясенный увиденным на экране, вдруг воскликнул в благоговейно притихшем зале:

— Как это все грандиозно, и какие мы все... маленькие!..

«Маленькие», конечно же, не то слово. И понимать его надо в том смысле, что мы увидели не просто новую кинокартину, мы оказались свидетелями нового явления в нашем кинематографе, явления до того огромного и необыкновенного, что оно в какой-то степени ошеломило поначалу тебя, что ты в самом деле чувствуешь себя маленьким, беспомощным, потому что еще не в состоянии разобраться во всем, что увидел и что творится в душе твоей.

Реалистические чуть ли не до натурализма сцены испытывают на твоих глазах странные превращения, обретают формы сказочные, былинные, вырастают в крылатые символы... Иван Орлюк ранен. Окопы, грязь, кровь, дымный смрад. И вдруг все это исчезает, на смену приходит иная картина: разлив Днепра, утонувшие по грудь деревья. Пока все это в пределах реального: разлив как разлив, деревья как деревья, небо, опрокинувшись, плывет в зеркальной глади воды белыми, как лебеди, облаками. Но что это?.. Лодка, похожая на белую сказочную лебедушку, и в лодке той — бледный и прекрасный, забинтованный ослепительно белой повязкой Иван Орлюк. Да, это, конечно же, в бреду. Но почему же он видит именно это? Не потому ли, что всю свою жизнь человек стремится к прекрасному, и это прекрасное в самую тяжкую минуту приходит к нему в образе земли в пору весеннего обновления?

«Повесть пламенных лет» — фильм о войне. А точнее сказать, фильм о страшном поединке Жизни и Смерти, поединке, в котором побеждает Жизнь. Нет никакой возможности хотя бы только перечислить эпизоды, с помощью которых создатели картины проводят основную идею. Один блистательный кадр следует за другим. Но коль скоро мы упомянули о ранении главного героя, проследуем за ним в госпиталь. Иван Орлюк лежит на операционном столе. У склонившихся над ним хирурга Богдановского и его ассистентов нет никакой надежды на спасение солдата. Казалось, он обречен. Отнесли его на койку. Умирать отнесли. Заметался солдат на своем смертном ложе. Забился, словно раненая птица. Не умирать хотелось Орлюку. Жить!

«— Перевязку!.. — застонал Орлюк и, вытянув вперед правую руку, двинулся к столу. — Жить хочу!..

— Вы думаете, нам удастся его спасти? — спросил вбежавший ассистент.

— Он уже сам себя спас, — сказал хирург звонким голосом.

— Вы думаете, он будет жить?

— Он будет жить дольше нас с вами!.. Он сделал для своей жизни уже больше, чем мы делаем сейчас...

...Орлюк посмотрел на хирурга и улыбнулся.

— Вы выиграли генеральное сражение почти без всяких средств для победы, — сказал взволнованный хирург. — Благодарю вас, вы научили меня жить! Я преклоняюсь перед благородством вашей воли».

На глазах у хирурга — слезы. Слезы восхищения, восторга, безмерной радости и счастья: вот он, человек, что может!

Кинопоэма посвящена трагическим дням нашей истории. Смерть и разрушения — чуть ли не над всей землей. Но не смолкает песня, не затихает смех, не угасает любовь. Жизнь торжествует даже там, где смерть, кажется, готова уже объявить себя победительницей.

Молодая женщина с грудным ребенком на руках возвращается в родное свое село. Лунная ночь. Далеко видно вокруг. Встреча с матерью.

«— Здравствуй, мама... А Павло? Не слышали Павла? Вернулся Павел?» — Это молодая женщина — о муже. И мать отвечает, что дома ее Павел.

«— Дома? Где он? Павел!..

— Стоит на площади... Тихо иди, доню, набирайся сил».

И далее следует сцена, от которой горло перехватывают спазмы. На площади высоко над Днепром в лунной ночи высится памятник солдату. Это и есть ее Павел, воин, павший в бою и как бы прямо с поля боя поднявшийся на пьедестал и теперь вечным часовым вставший у днепровских круч.

Читаем авторскую ремарку:

«Она положила у подножия дитя, а сама обняла его, припала к бронзовой груди и застыла, как бронза:

— Где ты, смерть? Где ты, красавица, ласточка моя? Пожалей меня. Где ты бродишь, гуляешь с другими, черная моя сестра? Приди, усмехнись мне... не хочу я жить! Павел, Павел! Что мне осталось на свете?

— Утешься, женщина, пока есть молодость, исполни свой закон. Пусть плачет надо мною материна старость.

— В чем мой закон, в чем утешусь?

— В трудах, в любви, в детях».

И опять победа за Жизнью, и опять Смерть отступила. Глубокая, светлая скорбь переполняет твою душу, скорбь и величайшая гордость за поколение, к которому ты и сам принадлежишь, когда бронзовый солдат бросает в ночную тишину:

«Я не великий и не герой, хотя товарищи меня и уверяли, но я трудился для Родины в великое время с великими людьми, и вот я, бронзовый, стою на страже поколений. Ты помнишь, сам я мало думал о великом и говорил я некрасиво и шутил иногда неумно».

В последних кадрах фильма: по вспаханному полю идут сеятели, они бросают в курящуюся, парную, кричащую о жажде материнства землю семена. На горизонте уже грудятся грозовые тучи. Вот сейчас вспыхнет молния, грянет гром, и на землю спустятся теплые благодатные дожди. Проклюнутся семена и выбросят из земли под лучи солнца стремительные шильца всходов. Да здравствует Жизнь!

А в раскатах грома, в блеске молний, в шуме дождя, кажется, на весь мир звучат торжественные слова:

«— Нет! Не прекратится бытие, лучшая из планет, наша Родина — мать-Земля! Исчезнем мы, сменяясь на твоем лоне поколение за поколением, как волны в океане. Но, исчезая, всегда будем говорить: «Слава тебе! Слава твоему хлебу, винограду и вину, слава приходу и уходу, весне и осени, дням и ночам, росе вечерней и утренней росе, любви и труду и драгоценной крови, пролитой во имя свободы и братства народов, во имя постижения главной тайны жизни на тебе — тайны нашей человеческой всеобщности, мы — твои дети и мы — твоя мера: ты прекрасна».

Необычайность авторского замысла, масштабность потребовали привлечения для его воплощения новых технических средств. «Повесть пламенных лет» — первый советский и вообще первый в мире широкоформатный фильм, Для его демонстрации требуется и особый кинозал и особый экран. На обычном экране картина многое утратит. А как хочется, чтобы ее увидели миллионы. Ведь это фильм о нашем веке, фильм, возвышающий и возвеличивающий человека.

Владимир Маяковский в полном расцвете своих творческих сил провозгласил:

Новое творение по сценарию Александра Довженко горным хребтом подымается над множеством картин-однодневок, фильмов-мотыльков, над обыденщиной и мещанским самосозерцанием, проникшим в наше кино, столбовая дорога которого — «Броненосец «Потемкин», «Мать», «Мы из Кронштадта», «Чапаев», «Судьба человека», «Повесть пламенных лет».

В зале зажигается свет. Люди медленно идут к выходу. Отовсюду слышится взволнованное:

— Громадно, грандиозно!..

Повторяешь и ты эти два слова:

— Громадно! Да, да, грандиозно!

РОССИИ ВЕРНЫЕ СЫНЫ

Вот уже много-много дней в немыслимой вышине носится вокруг земного шара его искусственный спутник — маленькая луна, созданная разумом человеческим. Не многим ведомо, в каком точно пункте суждено было устремиться в космическое пространство этому первому разведчику нашей планеты. Но все, от мала до велика, знают, что пункт этот находится где-то там, на одной шестой части Земли «с названьем кратким Русь». И миллионы сердец трепетно забились: люди явственно услышали бодрый и уверенный голос этого безумно смелого путешественника, как бы вобравшего в себя вековую и всемирно признанную отвагу своих соотечественников.

А. П. Чехов в своей пародии на Жюля Верна «Летающие острова» писал, как английский ученый Вильям Болваниус, до этого сочинивший брошюру «Способ стереть вселенную в порошок и не погибнуть в то же время», взобрался на другую планету и гордо поздравил Великобританию с ее новым завоеванием, а уже на следующий день с ужасом обнаружил на этой планете объявление, написанное на «одном из варварских языков, кажется, русском». «Проклятье! — закричал мистер Болваниус. — Здесь были раньше нас?! Кто мог быть здесь?! Пррроклятие! Оооо! Размозжите, громы небесные, мои великие мозги! Дайте мне сюда его! Дайте мне его! Я проглочу его, с его объявлениями!»

Как видим, фантазия Антона Павловича была не совсем беспочвенна. Во всяком случае, она шла в верном направлении. Конечно, Чехов писал в обычной для него шутливой манере. Но не скрывалась ли за этой шуткой скромнейшего русского человека глубокая вера в свой народ, в его разум, в его волю, в его светлое и великое будущее?! Думается, что это именно так. Раскованные Октябрем руки и ум русского человека на виду всего остального мира стали творить чудеса, у одних рождая добрую надежду и веру в лучшую долю на земле, а других повергая в бессильную ярость.

Впрочем, прежде чем творить такие чудеса на нашей земле, нужно было эту землю «отвоевать» и «полуживую вынянчить», для чего пришлось обильно оросить ее кровью верных и преданнейших сынов России. Вот о них-то и хотелось бы сказать доброе наше слово.

Лишь глухой и незрячий может не знать того, что за сорок семь лет наше Отечество проделало такой гигантский путь, на прохождение которого при иных обстоятельствах потребовались бы столетия. Мое поколение, рожденное перед революцией и после революции, разумеется, очень гордится, что на протяжении одной нашей еще далеко не прожитой жизни сделано так много, что, может быть, наш ровесник, родившийся где-то под бревенчатым потолком русской избушки при свете лучины или керосиновой лампы, через сорок пять лет стал одним из творцов искусственного спутника Земли.

Все это так. Но мы не Иваны, не помнящие родства. Мы оказались бы плохими сыновьями и дочерями своей Родины, если бы в разгар праздничного веселья забыли о великих предках наших, кому мы обязаны тем, что русская земля раскинулась от моря до моря, «от финских хладных скал... до стен недвижного Китая». Воздвигая сооружения на Иртыше, мы не забываем, что под его студеными волнами нашел свой вечный покой донской казак Ермак Тимофеевич, который пришел на дикие эти берега, чтобы было где развернуться душе русского человека во всю ее ширь и неукротимую силу. И не вина Ермака, что царское самодержавие вскоре превратило эту землю в места ссылок, в сплошную каторгу, где вплоть до Октября 1917 года томились и умирали лучшие сыны России.

Дмитрий Донской, Александр Невский, нижегородский купец Козьма Минин и московский князь Дмитрий Пожарский, Александр Суворов и Михаил Кутузов и тысячи тысяч оставшихся безвестными русских ратников, окропивших своею горячей кровью поля России, — разве мы, праправнуки, наследники вашей славы, разве мы вправе забыть о бессмертных подвигах ваших? И разве не дух великих предков витал над нами, когда мы четыре года вели неслыханную по кровопролитности и жестокости своей войну с фашистскими полчищами современного Атиллы — Гитлера. И разве не та же русская богатырская стать видна в бессмертных подвигах Александра Матросова и Зои Космодемьянской, Александра Покрышкина и Ивана Кожедуба, генералов Ватутина и Черняховского, известных и безвестных чудо-богатырей Бреста и Волгограда!..

Давайте ж, однако, сделаем так, чтобы меньше осталось безвестных героев, давайте припомним новые имена и низко, в пояс, по-русски поклонимся им, верным сынам Советской России.

Между Волгой и Доном есть небольшая станция Абганерово. До Великой Отечественной войны немногие знали о ее существовании. Теперь об этой станции, затерянной в обширных приволжских, а точнее сказать, придонских степях, знают очень многие: там шла великая битва на ближних подступах к волжской твердыне, там ежедневно, ежечасно совершали подвиги русские богатыри с простыми русскими именами.

...В Ленинградском артиллерийском музее хранится 76-миллиметровая пушка. Щит, ствол ее искусаны злыми осколками. Надпись гласит, что из этой пушки в течение двадцати четырех часов боя уничтожено двадцать пять фашистских танков. Кто же стоял за этой пушкой? Разыщите, и вы найдете очевидцев этой удивительной схватки, а может быть, найдете и самих героев, потому что однополчане видели их в последний раз тяжело раненными, в санитарной части. Вот их имена: Александр Алеканцев, командир орудия, и Александр Чебунин, наводчик. Внешне они едва ли походили на героев, и звали-то они друг друга совсем по-домашнему, просто: «Саня». И все-таки это были настоящие герои, хотя меньше всего думали о своем героизме, потому что смертный бой шел «не ради славы — ради жизни на земле».

В Музее Советской Армии находится снайперская винтовка № КЕ‑1729. Она побывала в руках трех героев, как бы олицетворявших собою великую дружбу разноязыких братских народов нашей Советской Отчизны. Это русский Николай Ильин, украинец Александр Гордиенко и татарин Хусен Андрухаев. Из этой винтовки они уничтожили около ста гитлеровцев. Всем им присвоено звание Героя Советского Союза. Самих героев нет в живых, все они пали на бранном поле, но благодарные потомки никогда не забудут их простые и гордые имена.

Брестская крепость. Многие годы хранила она молчание. До самых последних лет мы, по существу, не знали о судьбе ее защитников, о подвигах ее бессмертного гарнизона. И вдруг, нарушив долгую немоту, крепость заговорила, заговорила голосом живых героев, голосом смятого и найденного под развалинами листа, когда-то наспех вырванного из полевой книжки, скупым голосом торопливых надписей на стенах, голосом стреляных гильз у навеки умолкшего пулемета на дне обвалившегося окопа, голосом святых останков красноармейцев и командиров, также обнаруженных при этих скорбных раскопках и теперь захороненных вблизи крепости в братской могиле. Они сражались до последней человеческой возможности, сражались не зная (и это было самое страшное!), не ведая:

...Филипп Иванович Лаенков стоит на берегу реки Мухавец, окруженный пионерами, молодыми солдатами, комсомольцами, молодыми и пожилыми гражданами Бреста. Внешне он спокоен. И только хрипловатый голос да чуть вздрагивающие пальцы рук выдают — нельзя быть спокойным. Ведь вот тут он сражался, был тяжело ранен и взят в плен. Как все это произошло, он и рассказывает сейчас окружившим его мирным людям; об этом же он, сын героя гражданской войны, московский токарь, рассказывал французским партизанам, когда бежал из фашистского плена и стал участником французского движения Сопротивления. Русский человек, он сражался за Францию, потому что был воспитан Коммунистической партией в духе пролетарского интернационализма. Но он вместе с тем сражался и за свою Советскую Родину, хотя было мучительно больно от того, что не знал,

Ясный ум, стойкий характер, терпение, непоколебимая вера в мудрость партии и правоту своего дела — все эти качества русского человека, помноженные на глубокие патриотические чувства, оказались той силой, которая помогла ему выстоять, вынести на своих плечах безмерную тяжесть войны и затем не пасть духом от ее чудовищных последствий: чуть ли не полстраны лежало в руинах.

Казалось, потребуется столетие, чтобы восстановить разрушенное, залечить глубокие раны на живом теле Родины нашей (на что, впрочем, и рассчитывали ее недруги). Но прошло всего лишь тринадцать лет, как раны эти были залечены, и не только залечены: выросли совершенно новые города и селения, обновились, расцвели старые, помолодели, земля наша залилась океаном электрического света, могучая сила атома понесла людям свет и тепло, а вокруг всей планеты носится наш спутник. И пришла пора, когда большой немецкий писатель, всегда очень сдержанный в своих оценках, шлет из Америки телеграмму:

«Удалось колоссальное начинание — построение государства не только в соответствии с требованием момента, но и в соответствии с продуманным планом. Даже противники признают, что Октябрьская революция — это важнейшее событие XX века. Но это не просто событие. Октябрьская революция положила начало третьему тысячелетию, и в будущем историки будут называть 7 ноября 1917 года началом новой эры».

В той же телеграмме говорится:

«Сейчас, когда празднуется 40‑я годовщина революции, математически верно, что существование Советского Союза обеспечено на сотни лет. На нашей планете нет ни одной державы, которая могла бы сегодня напасть на Советский Союз, не погубив самое себя и цивилизацию всего мира».

Что ж, весьма своевременное предупреждение!

ЯСНОСТЬ, СПОКОЙСТВИЕ...

Где-то мне довелось прочитать изречение, смысл которого состоял в том, что за всяким, пусть даже очень важным, приобретением неизбежно следуют и какие-то утраты, — таков, мол, неумолимый закон жизни. Я вспомнил об этой философии сейчас, когда свершилось чудо из чудес: далекая и вечно загадочная Луна стала вдруг как бы домашней и совсем близкой.

Потрясающе? Еще бы!

Однако слышу:

— Поэтам и влюбленным причинен неслыханный ущерб.

В самом деле: сбывшаяся мечта перестает быть мечтой и, стало быть, теряет свою прелесть. Не случилось ли точно такое же с Луной, не перестанут ли вздыхать под ее светом влюбленные пары, будет ли она, уже почти покоренная, как и прежде, задевать в душе человека самые тонкие, самые лирические струны?

Напрасны опасения! Вон поглядите на того далеко не молодого человека. Он сошел с пригородного рабочего поезда и направился было усталой походкой по тропе к своему дому, но внезапно остановился, как бы вспомнив про что-то очень важное. Так и есть! Пожилой рабочий запрокинул голову и стал долго и пристально всматриваться в Луну, которая только что вырвалась из облачного плена и свеженькая, словно бы умытая, радостная и озорная поплыла по темному небосводу. Человек заулыбался, глаза его влажно засветились, и, как бы вдруг помолодев, он зашагал по тропе быстрым упругим шагом. Вероятно, человек этот до нынешнего вечера не так уж часто заглядывался на Луну.

А вот и влюбленные. Как и полагается, он держит ее за руку и говорит тихо и взволнованно, глядя на небо:

— Подумать только, а? Там, там уже есть частица нашей Земли, а значит — и нас с тобой!

— Да, да, да! — горячо шепчет в ответ девушка, крепче прижимаясь к плечу своего друга.

Ну, а о поэтах и говорить нечего: найдешь ли сейчас среди них хотя бы одного, который не отыскивал бы в сердце своем самые нежные, самые проникновенные слова, которые одни только и могли бы хоть в малой степени выразить великую радость и гордость нашего народа.

В ту ночь люди долго не ложились спать. Тассовские сообщения были составлены в весьма осторожных выражениях. Особенно беспокоила и тревожила одна фраза: «По предварительным данным, ракета движется по траектории, близкой к расчетной». Затаив дыхание, люди молча переглядывались. «Близкой к расчетной»... Значит, есть отклонения? Знатоки — а они всегда тут как тут! — успокаивали:

— Ежели и пролетит мимо, так станет спутником Луны.

— И то хорошо, — говорил другой в собственное утешение, втайне мучительно, до сердечной тоски надеясь, что ракета с вымпелом его Отчизны достигнет поверхности Луны. Ведь это так важно, так важно! И человек этот, как и все его соотечественники, подумал в те минуты о быстрокрылой серебристой птице, которая собиралась подняться в воздух и пересечь океан.

Миллионы людей превратились вдруг в неукротимых болельщиков: шло небывалое, неслыханное состязание двух планет — Земли и Луны. И вдруг единым духом, как и полагается настоящим болельщикам, все эти миллионы ликующе ахнули:

— Тама!!!

А Телеграфное Агентство Советского Союза, с трудом сохраняя спокойный тон, скупо сообщило: «Сегодня, 14 сентября, в 0 часов 02 минуты 24 секунды московского времени вторая советская космическая ракета достигла поверхности Луны».

И после такого-то слова поставлена обыкновенная точка, хотя полагалось бы, попирая все строгие правила синтаксиса, поставить по меньшей мере сто восклицательных знаков. Знаете ли вы, люди, что с этого самого 14 сентября, с этих самых 0 часов 02 минуты 24 секунды московского времени человечество вступило в новую эру?! Запомним же этот год, этот день, этот час, эти минуты и эти секунды — они неповторимы и бывают раз в тысячелетия! И поклонимся в трепетном благоговении светлым умам, кои сделали нас, их современников, свидетелями и сопереживателями величайшего чуда!

Как быстро меняются понятия. Вчера еще мы говорили: приземлился, приземлилась, приземлилось. По инерции, видимо, многие в ту историческую ночь закричали:

— Наша ракета приземлилась на Луну!

И, вдруг спохватившись, поняв всю нелепость такого словосочетания, тут же поправлялись:

— Прилунилась! — и с наслаждением повторяли несколько раз кряду это вновь рожденное, свежее, еще тепленькое — только что со сковородки — слово: — Прилунилась! Прилунилась!! Прилунилась!!! — и смеялись, счастливые. Кто знает, может, недалек тот час, когда и слово «лунатик» утратит свой изначальный, не очень-то красивый смысл. А там появятся и еще слова, например — примарситься...

Не знаю, возможно, это просто случайность, что советская космическая ракета прилунилась, — видите, как хорошо теперь ложится это слово! — в районе морей Ясности и Спокойствия, а не в районе, скажем, моря Кризисов и океана Бурь. Но уж никак нельзя считать случайностью тот в высшей степени многозначительный факт, что именно советская ракета прилунилась первой. А когда думаешь об этом, то и первое обстоятельство уж не кажется случайным: коль скоро наша ракета прилетела на Луну, так где ж ей еще и сесть, как не в районе морей Ясности и Спокойствия! Не во имя ли этих двух глубоких и до чрезвычайности важных для человечества понятий отправилась она в далекое свое путешествие!

Миру нужны ясность и спокойствие. Ради этого глава нашего правительства, руководитель нашей партии, лауреат международной Ленинской премии за укрепление мира отправился за океан, чтобы там, на месте, разъяснить людям, что Земля одна и жить на ней надо дружно, а если уж дружбы не получается, так хотя бы не показывать все время соседу своему кулак, не держать матерей в вечном страхе за своих малюток. А хочешь состязаться — на здоровье! Состязайся сколько твоей душе угодно в том, чтоб лучше накормить людей, обуть и одеть, дать им побольше самой доброй и самой здоровой духовной пищи. Мы за такое состязание. За такое — и потому, что война противна самой сущности нашего общественного устройства: страна, родившаяся с Декретом о мире, не может желать войны; и потому, что война принесла бы неисчислимые страдания всему живому на Земле; и потому еще, что мы свято веруем в праведность дел наших и знаем, что история на нашей стороне. Они полагают, что «мир частного предпринимательства» более жизнеустойчив. Пожалуйста! Считайте, как вам угодно, но только не размахивайте у наших границ водородной бомбой, помните, что таковая имеется и у нас. Соревнуйтесь мирно, раз уж вы так уверены в благоденствии ваших капиталистических порядков. У нас же есть на этот счет свои убеждения. Страна, на целое столетие отстававшая от вас в промышленном отношении, за какие-то сорок лет, а точнее сказать — за какие-нибудь двадцать с небольшим лет совершила такой стремительный рывок вперед, что даже у вас самих дух перехватило: «Красный спутник!», «Красная космическая ракета!» А сейчас, как видите, и Луна одарена капелькой драгоценного красного цвета! Вот теперь и судите, чей строй перспективнее...

На Западе любят твердить о гуманизме, о гуманности, о человеколюбии, и это не мешает тем, кто особенно часто прибегает к подобной терминологии, проливать кровь, скажем, алжирца или пуэрториканца.

А вот две строчки:

«На космической ракете приняты меры, предупреждающие возможность заражения лунной поверхности земными микроорганизмами». И подпись: ТАСС. Кажется, что всеми учеными мира доказано и передоказано: на Луне нет жизни, и все-таки советский человек позаботился о том, как бы не занести инфекцию далекой и безгласной младшей сестре нашей планеты. Может ли такой человек думать о кровопролитии? Разумеется, нет.

Много, очень много мыслей, горячих, радостных, гордых, рождается в голове и сердце каждого из нас в эти незабываемые дни.

Сколько худого было сказано в адрес нашей страны, нашей партии, нашего народа там, на капиталистическом Западе. Но мы сохранили Веру. Мы сохранили Ясность. Мы сохранили Спокойствие.

И мы победили.

ОШЕЛОМЛЯЮЩЕ...

Это слово, пожалуй, сейчас употребляется чаще многих других слов — и не только потому, что все труднее становится отыскивать эпитеты, которые хотя бы приблизительно отражали меру наших подвигов, следующих один за другим. Очередной же космический подвиг советских ученых, точнее сказать, всех советских людей — воистину ошеломляющ, хотя официальное сообщение о нем выдержано в строгих, спокойных тонах; заметьте — по-прежнему ни единого восклицательного знака.

И вот она летит. Я еще не успею вывести одной буквы, а она уже оставит позади себя более четырех тысяч километров пути своего сказочного, фантастического полета; а когда появятся на свет эти строчки, бесстрашная путешественница будет находиться от родных берегов так высоко и так далеко, что от одной мысли о такой выси и о такой дали у человека может закружиться голова. А ведь ему, человеку, самому придется совершить подобное путешествие, — и так ли уж отдаленно от нас это время?!

Межпланетная станция с огневым вымпелом Советского Союза стремительно несется к планете Венера, к той самой голубоватой яркой точке, которую мы, кажется, раньше всех отыскиваем на небосводе вечерней порой. Мыслимо ли добраться к ней, именно к ней, среди мириадов мерцающих точек? Неискушенному уму трудно, прямо-таки невозможно, поверить в такое. Однако она летит, и мы тут, на земле, слышим ее голос.

Когда же и как все это началось?

Телеграфное Агентство Советского Союза сообщило ясно и точно: 12 февраля 1961 года. Это действительно так. Но почему-то думается, что началось все гораздо раньше, а именно — в октябре семнадцатого года, началось с исторического, эпохального залпа «Авроры», — залпа, известившего одновременно о том, что в развитии человечества наступила новая эра, и что отныне старой матушке России со всеми ее нелестными определениями, как-то: кондовая, неповоротливая, посконная, — что отныне такой России раз и навсегда пришел конец. На смену ей явилась Республика Советов, страна, которая окажется самой проворной, самой поворотистой, и которая в непостижимо малый срок станет одной из могущественнейших стран мира.

Правда, поначалу далеко не все верили в этакое чудо. Даже людям, не лишенным воображения, порою наши планы представлялись бесплодными мечтаниями. Что ж, история сердито посмеялась над маловерами. В восторженном оцепенении застыл мир, следя за неслыханным полетом неслыханного создания рук человеческих.

Межпланетная станция продолжает продвигаться к иным мирам. Кто ж отправил ее в это дерзостное путешествие, кому обязана она своим рождением?

Прежде всего, разумеется, нашей Коммунистической партии: она дала толчок стране для стремительного рывка вперед; сотням и сотням тысяч ее бойцов, в которых ни царские тюрьмы, ни каторга, ничто не могло погасить веру в праведность дел своих, высоких дум о будущем человечества; партии, которая, едва отгремели бои гражданской войны, усадила страну за парту и сказала ей: учись!

Советскому солдату, который на протяжении всех этих сорока с лишним лет не выпускал из рук оружия, отстаивая бессмертное дело Октября; солдату, который и ныне стоит на своем посту, — так что ученый и рабочий могут спокойно трудиться, один — в своей лаборатории, другой — в своем цеху.

Ученому, ни на минуту не забывающему о своем долге перед страной, перед народом, давшим ему знания и вручившим судьбу отечественной науки; человеку, который, наверное, проводит сотни бессонных ночей, чтобы прославить Родину открытиями, равных которым нет ни в одной другой стране.

Рабочему, золотыми руками коего создаются детали умнейших машин.

Колхознику, который кормит и солдата, и ученого, и рабочего.

Всем друзьям нашим на всех континентах, которые и в горестях наших, и в радостях всегда были мысленно с нами, верили высокой верою в дела наши и устремления. Теперь, слушая сигналы посланца Земли из бесконечных просторов космоса, они могут от всего сердца поздравить нас с этой великой победой, а себя с тем, что никогда не сомневались в успехе грандиозного социального эксперимента, который сорок три года назад был предпринят нашей Коммунистической партией на одной шестой части земного шара и который в конечном счете определил успех всех иных экспериментов, в том числе технических и научных.

Все дальше и дальше от Земли материализованная и воплощенная в межпланетном космическом корабле человеческая мысль. Впрочем, она уже обогнала и этот стремительный корабль, она уже прощупывает иные миры, давно проникла к звездам, как смелый разведчик грядущих путешествий меж небесных тел. Я думаю об этом, а вспоминаю калужского учителя. Вот он, некогда гонимый мракобесами всех мастей и рангов, проклинаемый, предаваемый анафеме, но не сломленный духом, склонился над тетрадкой и заносит в нее пророческие слова: «Человечество не останется вечно на Земле, но, в погоне за светом и пространством, сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе все околосолнечное пространство».

Должно быть, придет время, когда эти слова будут написаны на многих межпланетных лайнерах, для которых путешествие с Земли к Луне, Марсу, Венере и ко множеству других планет станет обычным делом. Но куда б они ни уносили человека, все ж он, человек, на веки вечные останется жителем Земли, давшей ему не только смелый, беспокойный, ищущий разум, но и сыновнюю любовь с ее непобедимым убеждением в том, что Земля — лучшая из всех планет. И ежели я, человек, и стремлюсь к звездам, то только потому, что Земля дала мне ум, волю и крылья. Для славы земли, для гордой радости людей, которые все могут, мы рвемся ввысь, штурмуем космос, расширяя пределы наших познаний, чтобы стать еще более могущественными. И как же не гордиться тем, что и в штурме космоса, как и в земных делах, мы, советские люди, идем впереди, идем, не дожидаясь того, чтобы кто-нибудь проложил нам дорогу. Мы сами — пролагатели таких дорог!

Межпланетная автоматическая станция легла на курс и уверенно движется по нему, движется в район Венеры. Повторяю, неискушенному уму нелегко в это поверить. Ракета (можно представить себе, какова она!) вывела тяжелый искусственный спутник Земли именно на ту орбиту и именно в тот момент, в то мгновение, когда от нее и должна была оторваться (похоже, не то слово я употребил) автоматическая межпланетная станция и в свою очередь «взять след» Венеры и с поистине космической быстротой устремиться к ее владениям в пределах Солнечной системы. Ежели это не сказка, так что же это? Между тем это не сказка.

Она летит. Люди слышат ее голос.

А мне хочется увидеть тех, разумом и руками которых она сотворена, увидеть, обнять их всех по очереди и сказать:

— Спасибо, родные. Я счастлив быть вашим современником и соотечественником. Я счастлив тем, что вы не запоздали и сделали меня свидетелем ваших сказочных свершений. Все, что вы делаете, и вправду ошеломляюще. Спасибо.

ЧИТАЙТЕ, ЗАВИДУЙТЕ...

Как всё и все вдруг преобразилось и преобразились: тучи, до этого закрывавшие солнце и совсем некстати забрасывавшие сырым, явно опоздавшим снегом землю, как бы поняв свою неуместность, в один миг очистили небо; люди обрели необычайную подвижность и чувствительность — на глазах у многих, никого не стыдясь, появились и задрожали, заблестели в ресницах слезы, те самые, какие бывают только в минуту наивысшего душевного восторга.

Током высочайшего напряжения прошли через людские сердца как будто совсем простые, как будто совсем обычные слова:

«Пилотом-космонавтом космического корабля-спутника «Восток» является гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик майор Гагарин Юрий Алексеевич».

Перед лицом столь великого события, перед лицом такого подвига хотелось быть скромным, не говорить излишне громких слов, поменьше употреблять пышных эпитетов, которые, как бы звучны и хлестки ни были, все равно оказались бы бледными и немощными пред совершившимся.

Хотелось быть скромным, но сами собой, не спросясь тебя, рвутся на волю гордые, дерзкие мысли: Восток, а не Запад, гражданин Союза ССР, а не Соединенных Штатов, черт возьми! И чтобы, господа, у вас на этот счет не оставалось решительно никаких сомнений, вот он перед вами, этот гражданин, простой и великий в своей простоте — голубоглазый, курносый, лобастый, земной, русский, смоленский парень. У него есть имя, познакомьтесь: Гагарин, Юрий Алексеевич. Советская власть старше его всего лишь на семнадцать лет, та самая власть, которая взрастила, воспитала и подняла его на вершину славы, равной которой, пожалуй, еще не было на свете.

Его сравнивают с Колумбом, открывшим когда-то Новый Свет. Не будем оспаривать правомерность такого сравнения — людям свойственно во всяком крупном событии отыскивать исторические параллели. Для нас важнее другое: хочется верить, что Юрий Алексеевич Гагарин своим полетом открыл наконец глаза и тем, кто упорно не желал видеть очевидные факты: социализм побеждает, социализм берет верх в давнем споре с капитализмом, и тут уж, как говорится, ничего не поделаешь: так рассудила история.

Нам, однако, хочется еще немного поговорить о Юрии Гагарине, подчеркнуть в нем то, что свойственно миллионам Гагариных (пусть они носят другие имена), — в его биографии ничего нет необычного. У него есть отец, которому сейчас 60 лет и который работает столяром. У него есть мать, которая хлопочет по дому, варит мужу еду, стирает белье и, наверное, временами, по извечной слабости всех домохозяек, немножко ворчит. У Юрия есть жена, есть совсем малые дети...

И вот здесь я останавливаюсь и думаю (приглашаю подумать об этом и других): малые дети — одному из них два года, а другому всего лишь один месяц от роду. А отец их полетел туда, куда еще никто из людей не летал. Логичнее, казалось бы, послать в этот полет холостого парня: мало ли что могло случиться... Но тут, похоже, была такая уверенность в успехе неслыханного путешествия, что полетел он, Юрий Гагарин, женатый, семейный человек. Полетел — и вернулся на великую радость всем нам!

Все это началось и завершилось в первой половине дня 12 апреля 1961 года. В тот день, захлестнутый волной всеобщего возбуждения, я тем не менее в какую-то минуту подумал о людях (некоторые из них и поныне живы), которым все наши слова казались неизменно пустыми звуками, а дела наши — призрачными. Что скажут они теперь?! Стыдно небось! Жизнь зло посмеялась над ними!

Сказочный корабль «Восток» — «Восток», а не «Запад»! — пронесся над всей нашей планетой и благополучно вернулся на священную землю, пославшую его с этой исторической миссией. И мы говорим с радостным замиранием сердца:

— Читайте, завидуйте — на корабле том был гражданин Советского Союза!

Восток, а не Запад.

Так-то!

ОН СРЕДИ НАС

Неугомонная человеческая мысль, создавая в помощь себе разумнейшие машины, все настойчивее атакует Вселенную, проникает в ее тайны, отыскивает пути к иным мирам, к иным планетам. И вот уже посланцы Земли, сотворенные не богом, не сверхъестественными силами, а умом и руками людей, летят где-то в немыслимой вышине среди других небесных тел, должно быть удивленных появлением этих странных, неведомых гостей.

Теперь уж, конечно, не за горами то чарующее время, когда будет «открыто регулярное сообщение», скажем, между Землей и Луной, между Землей и Марсом, между Землей и Венерой... Может вдруг оказаться, что какая-то из иных планет «оборудована» лучше нашей, хотя мы, жители Земли, решительно отвергаем такую возможность. Допустим, однако, что это так. Но и в этом случае все наши горячие думы будут связаны с матушкой Землей: мы на ней прописаны постоянно, мы — дети ее. Мы твердо убеждены в том, что Земля — лучшая из планет.

Говоря об этом, не могу не вспомнить недавний спор двух моих земляков: молодого сельского учителя и старого садовника, большую часть своей жизни отдавшего тому, чтобы украсить родную землю. «Вот ты, умный, ученый человек, объясни-ка ты мне, — обрушивался Михаил Аверьянович на учителя, — почему не учишь детишек, чтобы они берегли каждый кустик, каждое деревце, каждую былинку в лугах, каждое птичье гнездышко, каждый цветок на яблоне? Ученикам своим ты очень даже много про Луну рассказываешь, про звезды. И, кажись, ты уж на Луну с ними собрался, а про Землю-матушку забывать стал? А на Луне-то ни воды, ни травы, ни воздуху — ничего нету. Нет, голубок, человек родился на Земле, тут ему жить и помирать. Даже птица и та живет на Земле, хоть и крылья имеет. Куда б человек ни забрался — на Луну, на Марс, а счастье его — на Земле. Так ты и учи детишек, чтобы они сызмальства эту Землю любили да украшали ее».

Устремляясь в космические дали, человек не забывает о главной и вечной своей заботе, а именно о том, что люди должны быть счастливы: на Земле для этого имеется решительно все. Не ее вина, ежели тысячелетиями она была орошаема морями слез и крови народной...

Сейчас миллионы моих соотечественников — в состоянии радостного беспокойства. Они заняты нетерпеливыми поисками, чтобы ответить на очень важный вопрос: как жить по-коммунистически? И вообще, есть ли сегодня такие люди, о которых можно было бы с уверенностью сказать: они достойны жить в прекрасном доме, имя которому — коммунизм?

Вот стоит перед нами спокойный человек. Прославленный доменщик, знающий цену своим рукам и своим делам, он, однако, с тревогой спрашивает:

— Хотим по-коммунистически работать и по-коммунистически жить. А вот как? Тут не все еще ясно.

С той давней-предавней поры, как человек осознал себя Человеком, он не переставал задавать себе этот вечный вопрос: как жить? Что надо делать для того, чтобы ты сам и все вокруг тебя были счастливы? Вот над чем мучительно размышлял передовой человек на протяжении многих веков. И как только он приближался к истине, к пониманию того, что счастье на Земле может быть лишь тогда, когда Земля со всеми ее богатствами станет принадлежать тем, кто на ней трудится, — его бросали в тюрьму, ссылали на каторгу, заживо сжигали на костре. Человек между тем медленно, но все же неуклонно продвигался вперед, к лучшей своей доле. И, продвигаясь, он продолжал неутомимо спрашивать: как жить?

Об этом думали герои Чернышевского. Не звучал ли этот вопрос уже в самом названии его романа «Что делать?» Не вчера и даже не столетие назад было впервые произнесено слово «коммунизм». Это случилось гораздо раньше. Однако не вдруг, не сразу люди увидели в коммунизме единственный путь к человеческому счастью. Прозрение пришло позднее. Призрак коммунизма, некогда бродивший по Европе, с 1947 года обрел вполне реальные и зримые черты на одной шестой части нашей планеты. А теперь, спустя сорок с лишним лет, даже самые яростные враги коммунизма вынуждены призадуматься. Коммунизм обретает не только зримые, но уже осязаемые, живые черты. Мы находимся на ближних подступах к нему, явственно чувствуем на своих лицах его дыхание...

И люди, великим трудом своим приблизившие это удивительное время, его творцы и созидатели, уверенные в праведности дел своих, люди эти стали настойчиво и горячо спрашивать себя: а как же мы будем жить при коммунизме? Это гордое волнение родило великолепный почин — бригады коммунистического труда. Но и созданием таких бригад не снимается беспокойный вопрос: как будем жить? «Тут не все еще ясно», — говорит доменщик Петр Лыгун. «Тут очень и очень много неясного», — скажем вслед за ним и мы. В самом деле, что мы знаем о коммунизме? То, что каждый будет работать по способности, а получать по потребности? А как это будет на практике? Мы уже вступили в полосу развернутого коммунистического строительства; коммунизм стал для нас делом практическим. И штукатурщик А. Дигилевич прав, когда говорит, что «за нас в коммунизм никто не проложит дороги». История рассудила, что именно нам стать следопытами и пролагателями путей-дорог в коммунизм. Так давайте же будем вместе думать над тем, как работать и жить по-коммунистически.

— Вот бы нам сейчас такую книгу! — восклицает Петр Лыгун.

А кто же напишет эту книгу? Ведь никто еще не жил при коммунизме. Однако мы знаем, что есть благородные качества, которыми, конечно же, должен обладать человек коммунистического общества. Их легко перечислить: любовь к Родине, к общественно полезному труду, любовь к знаниям, безусловная честность во всем, бескорыстие, умение подчинить личные интересы интересам коллектива...

Есть у нас люди, обладающие всеми этими качествами? Есть, их тысячи, а может быть, уже и миллионы таких людей, воспитанных партией.

Любовь к труду и любовь к знаниям... Труд и учеба — эти понятия неразделимы. А что бывает нередко на практике?

Мне довелось однажды присутствовать при довольно горячем разговоре очень образованных людей. У одного из собеседников один университетский значок, у другого — два. Первый спрашивает:

— А ты все учишься, братец?

— Учусь.

— А для чего?

— То есть?.. А разве ты забыл лозунг: «Учиться, учиться и учиться»? Вот я и учусь.

— А работать когда?

Пауза. Первый продолжал:

— А ты, дружище, никогда не думал о том, что для нормального человека вполне хватило бы и одного высшего образования? А у тебя их два. Учеба как самоцель? Сколько лет ты «на законном», так сказать, основании держишь руку в государственном кармане? И уж не забыл ли ты, что люди учатся для того, чтобы лучше работать? Понимаешь, работать!

Разговор этот мне показался в высшей степени любопытным.

Учиться, чтобы лучше работать!

Не кажется ли вам, что одно время мы как-то забыли об этой простой, но весьма важной вещи. Образованность у нас давно в чести. Я бы даже сказал, мы создали некий культ учебы. Семилетка-десятилетка-университет. Иных перспектив никто не рисовал для своего наследника или наследницы. На вопрос, кем ты хочешь быть, такой наследник отвечал: инженером, ученым, писателем, артистом. Осуществись все эти мечтания и устремления — стоять у станка, пахать землю и сеять хлеб некому было бы. Итак, кем же ты хочешь быть, молодой человек? Редко слышалось в ответ: токарем, плотником, садоводом, животноводом... Случалось, что наследница проваливалась на экзаменах в университет и возвращалась в отчий дом. Тут бы и пойти ей дояркой или, скажем, птичницей. Но боже упаси! Для того ли окончила она десятилетку? И «образованная» бездельница отсиживается дома. И ведь так было! Сейчас, к счастью, этому приходит конец.

Учиться, чтобы лучше работать, — пускай это будет одной из заповедей строителей коммунизма. Так только и может реально проявиться то, что мы называем стиранием граней между физическим трудом и трудом умственным.

— Когда решали нашу передовую бригаду назвать бригадой коммунистического труда, — говорит рабочий Николай Пудовкин, — я стал отказываться: есть еще у нас некоторые недостатки.

Мы, разумеется, понимаем Николая Пудовкина. Тут и скромность и осознание великой важности этого нового движения. И все-таки товарищи правильно сделали, что переубедили его. Думается, что бригады, соревнующиеся за право называться бригадами коммунистического труда, должны одновременно стать школой коммунистического воспитания людей, и в первую очередь, конечно, молодежи.

Молодость сама по себе — качество завидное. Но оно, это качество, может принести и большие огорчения. В молодом, юном организме громадный запас энергии, которая все время ищет выхода. И не направь эту энергию по верному руслу — может случиться какая-нибудь неприятность. И наоборот, молодая энергия способна творить чудеса, ежели ее правильно нацелить. Сотни тысяч юношей и девушек отправились по зову партии в Сибирь и Казахстан в самую суровую пору: в бескрайних степях лютовала стужа, не было жилищ. Но перед молодежью была поставлена великая цель — добыть стране дополнительно миллионы пудов пшеницы. Так молодая энергия была использована самым разумным образом и принесла дивные результаты. Страна получила хлеб и вместе с ним легионы закаленных, смелых, бесстрашных и умелых бойцов за дело партии, за дело коммунизма.

Я знал один чудесный сад. На протяжении многих десятилетий он приносил людям и птицам радость. Там в летнюю пору все время звенели детские голоса, там пели птицы, а ближе к осени собирались богатые плоды. За садом ухаживал один человек — мой дед. Он провел в саду без малого семьдесят лет. Потом дед умер, а через три года умер и сад. Сад не мог жить без человека. Стало меньше в том месте птичьих и людских песен. Это заметили тамошние хлопцы и, посовещавшись, решили посадить свой сад, во сто раз больший. И они его посадили. И вырастили на берегу светлой речки. Там поселились соловьи и всякая другая голосистая мелочь, там опять веселый гомон. Там красиво! Не знаю, как они назовут свою бригаду, — ну чем она не коммунистическая!

Думается, что человек самого передового общества, общества коммунистического, должен еще ближе породниться с природой. И родная природа воздаст ему сторицей. В тесном с нею общении человек может создать и создаст счастье для себя самого и для всех, кто вместе с ним трудится на земле.

Бригадир токарей Михаил Ромашов говорит об одном из членов своей бригады:

— Николай Мартыненко — токарь, комсомолец, так хорошо работает, так хорошо себя ведет, что, по-моему, он идеальный парень!

Вот видите, а некоторые уверяют, что идеальных людей на свете не бывает. Поговорим о них, как, впрочем, и о множестве других явлений, так или иначе связанных с великим лозунгом: «Учимся работать и жить по-коммунистически!» Честь, любовь, дружба, отношение к женщине, к детям, мужество, самоотверженность... Сколько их, этих больших и сложных проблем!

Великое время, в которое мы живем, требует раздумий, взаимных советов.

Давайте поговорим о времени и о себе. Передо мной лежит объемистая пачка писем, отражающих напряженную работу мысли людей самых разнообразных профессий и положений. «Давайте поговорим, давайте помечтаем, сообща обсудим, как будем жить дальше!» — таков лейтмотив всех писем. И, решительный противник «цитатничества», на сей раз я охотно буду прибегать к помощи авторов писем.

Владимир Клецко озаглавил свое письмо так: «Человек будущего рядом с тобой». Его слова, пожалуй, с наибольшей точностью определяют основную мысль большинства писем и, что еще важнее, останавливают наше внимание на самом существенном: вы хотите увидеть человека коммунизма — приглядитесь хорошенько к людям, которые рядом с вами, и вы непременно обнаружите среди них такого...

«...Я не удивился, когда впервые услышал об успешном запуске ракеты, — признается Владимир Клецко. — Конечно, я испытывал радость. Но почему я не удивился? А просто потому, что ждал этого сообщения. Ничего удивительного не будет, если вскорости последует такое сообщение: «Межпланетный корабль с людьми на борту покинул Землю и движется по направлению к Луне».

Далее Клецко поясняет, что он всем сердцем поверил в прекрасное будущее своей страны и потому-то не удивляется самым невероятным, самым сказочным ее свершениям.

А люди?

Ну-ка присмотритесь вон к той «фабричной девчонке» из бригады коммунистического труда! Видите, как пылают ее щеки, как она возбуждена и какие слова говорит, послушайте: «Когда я встречаю людей образованных, умных, сама хочу быть такой. Ученый человек, да еще с прекрасной душой сделает жизнь еще лучше». Да, Клецко прав: не надо искать человека будущего где-то в туманном далеке. «Он рядом с тобой в цехе, на заводе, на фабрике, в колхозе, за студенческим столом; он шагает рядом с тобой по улице; он спасает ребенка на железнодорожной станции; он первый идет на помощь тем, кто терпит бедствие».

Владимир Клецко не назвал нам имени девушки, которая сказала такие хорошие слова. Большая умница та девушка!

А вот другое письмо, написанное без единой грамматической ошибки, — так обычно пишут строгие учительницы русского языка. В конце подпись: Евгений Ловчагин, кузнец.

Не знаю, что бы подумал на моем месте другой, но за этой лаконичной припиской «кузнец» я ощутил великую гордость рабочего человека за свою профессию. Одни добавляют к своему имени слово «профессор», другие — «инженер», третьи — «доцент», четвертые — «артист», а вот он — «кузнец»! Кузнец в самом прямом, непосредственном смысле и в смысле более широком. По письму видно, что написал его интеллигентный человек. Разве этот факт мало о чем говорит!

Предоставим, однако, слово самому Евгению:

«Пользуясь случаем, что разговор о советском молодом человеке поднят на страницах печати, я хотел бы, хоть кратко, рассказать об окружающих меня товарищах, на мой взгляд, настоящих строителях коммунистического общества, чтобы знали их сверстники, что их повседневная трудовая жизнь заслуживает внимания и подражания».

А потом идет простой рассказ о хороших ребятах, которые и думают о коммунизме, и строят коммунизм, думают и строят всерьез, потому что готовятся жить при коммунизме.

«С Гурием Забелиным я познакомился в нашем заводском общежитии ровно два года назад. Этот стройный, простой и аккуратно одетый парень, идя по коридору, вполголоса читал стихи Некрасова — тогда он учился в девятом классе вечерней школы. Следующий год мы учились вместе, сейчас по-прежнему живем в том же общежитии, вместе готовимся к вступительным экзаменам в институт. Работаем на Волховском алюминиевом заводе имени С. М. Кирова, но в разных цехах. Фамилия Гурия ежемесячно заносится на доску передовиков в числе лучших производственников цеха, с ним советуются и даже обращаются к нему за помощью старые производственники. Он охотно помогает. «А как он в быту, в общественных местах, на улице, в отношениях с товарищами?» — спросит скептически настроенный читатель. Уверяю вас, он везде чист. А сколько в нем молодого задора и энергии! Совмещая учебу в школе с работой на производстве, он успевает добросовестно выполнять обязанности члена комитета ВЛКСМ завода, регулярно занимается спортом... Не забывает Гурий о книгах, о кино и концертах. А какие высокие и чистые мысли его о товариществе, дружбе и любви, какие жесткие требования при этом он предъявляет к себе и другим».

Затем с такими же трогающими душу подробностями автор письма рассказывает о других своих товарищах. Я читаю написанные им строки и чувствую, что он ведет яростную полемику с различного рода маловерами, с людьми короткой, слепой мысли, не умеющими не только совершать дерзновенно-прекрасные дела, но даже дерзать мысленно, — с теми, которых Владимир Клецко называет «маленькими человечками».

Евгений и его товарищи — победители. Они хозяева будущего. Это будущее — в них самих. И, гордые, они несут его людям и, скромные из скромнейших, все же как бы говорят: «Вот так надо жить!»

Размышляя о будущем, мы чаще всего и больше всего говорим о молодежи. И это естественно. Ведь им, нашим детям, достраивать здание, имя которому Коммунизм. Очень хорошо сказал об этом поэт:

Однако и пожилые-то люди решительным образом изменились. В прошлом году в селе Лопушь, Брянской области, я оказался в компании старух, собравшихся в одной избе по случаю поминовения родителей. Я сидел среди них и все ждал, что старухи начнут ворчать, жаловаться: ведь на то они и старухи, чтобы ворчать да жаловаться. И когда, не дождавшись, сказал им об этом, они сначала рассмеялись, потом немало подивились тому, как могло прийти в голову такое, а под конец самая веселая из них, Матрена Дятлова, объявила:

— Это на что же нам жаловаться-то? Может, на то, что свет пришел во все наши избы?

И тут началось. Старухи поднялись со своих мест и сердито выкрикивали:

— А может, на то, что к самым нашим избам вода пришла?

— Дети и внуки по-городскому обуты и одеты!..

— Креста, что ли, на нас нету, чтобы жаловаться!..

Высказавшись таким образом, старухи оглянулись вокруг, остановили взгляд на единственной молодой из присутствующих, на тридцатипятилетней Аннушке Сулимовой. Матрена Дятлова сказала:

— Это вон они, молодежь, ворчат да жалуются.

— Правда, бабоньки, правда! — поддержала Матрену Горелова Федора. — То клуб им тесен, то кино не каждый день бывает, то артисты редко приезжают...

— Прошлого-то они не знают!

Веселая Матрена умолкла и вдруг стала неузнаваемой: куда-то исчезла ее веселость, глаза расширились и глядели далеко-далеко. Что они видели сейчас, эти старые, много повидавшие на своем долгом веку глаза? Может быть, то, как однажды в лютую зимнюю пору совсем еще молоденькая Матреша, только что выданная замуж, подымалась с полными ведрами на коромысле от реки на высокую гору, как поскользнулась, в кровь разбила лицо и руки? Или то, как поздней осенью, когда у краев река уже схватывается ледком, стоит она по грудь в студеной воде и выбрасывает на берег тяжелые, мокрые снопы конопли? Или то, как сидит день-деньской за самодельным ткацким станом и ткет холст: как же много требовалось его для большой семьи!

Неожиданно Матрена улыбается и говорит:

— А помните наши посиделки от зари до зари? Соберемся, бывало, у подруги со своими прялками и сидим, прядем, поем песни. И парни с нами — страсть озорные. Керосину не хватало — лучину зажгем. И не жаловались. Весело было. А парни-то, парни-то какие были в нашу пору — огонь! Не то что ныне...

— Как же не весело! Надо бы веселее, да некуда! — вздыхает Федо́ра и при полном молчании гостей тихо и печально повествует: — Коноплю надо сначала посеять. Выросла она, милые, лес лесом — дергали вручную. Рученьки-то в кровавых мозолях, по ночам зудят, глаз не дают сомкнуть...

— А мочка конопли в ледяной воде!

— А кострика туча тучей, дышать, бывало, нечем!

— Весело, что и говорить!

Матрена Дятлова смущенно улыбается:

— Ладно уж! Что было, то быльем поросло. Но ведь не жаловались?

— А кому? Кому пожалуешься-то? — грозно и сурово спрашивает Федора, и все вновь умолкают.

Я смотрел на эту величественную старуху. Ее словно бы прорвало, и она говорит, говорит:

— Росла я, сами знаете, сиротой. Сызмальства в людях горе мыкала — сколько одних побоев вынесла! Замуж выдали чужие люди. Бил он меня смертно, бил и сам, поди, не знал, за что. А что поделаешь, кому скажешь про беду свою? Скажешь — тебя же осудят. А ведь и у меня сердце не камень, ведь и я любила, думала о счастье!

Старуха стоит, высокая и гордая в скорбном своем воспоминании, стоит недвижно над столом, чуть склонив седую голову. У ее подруги, которую все зовут Дорофеевной, губы подрагивают, глаза увлажняются. Дорофеевна отворачивается и концом платка прикрывает лицо. А я вспоминаю ее недавний рассказ:

— Не знаю уж отчего, только не полюбилась я свекору да свекрови. Пока муж был дома, они ничего, помалкивали, и жить еще можно было. А как забрали моего Матвея в солдаты, тут и началось... Так уж измывались, что не приведи господи! Сядут, бывало, за стол, а мне и местечка на лавке не оставят. Стою за спиною свекора, свекрови и других снох, потянусь через их головы ложкой к блюду, а он, свекор, швырь ее в сторону. Хочу хлеба ломоть взять — он по руке ложкой. Так и уйду, умоюсь слезами...

Дорофеевна громко сморкается и выходит на улицу. Прохладный ветерок немного успокаивает. Из переулка появляется стайка девчат. Дорофеевна слышит:

Дорофеевна хмурится:

— Ишь ты, никак не выберет!

Навстречу девчатам, вышедшим из переулка, быстро приближаются другие — те, что вернулись из города. Вот они сейчас сомкнутся, смешаются, и пойдут по рукам покупки...

Оживленные лица девчат, прохладный воздух, бодрый голос, вылетавший из репродуктора на клубной площади, зажженные электрические лампы на столбах вдоль всей улицы развеселили Дорофеевну, вообще-то и не склонную к меланхолии. Она возвращается в избу. Потом, уже поздно вечером, приглашает всех к себе, включает телевизор.

И тут-то я был озадачен весьма любопытным обстоятельством. Я ожидал возгласов удивления — старухи, думал я, видят это впервые. Но они молча и важно расселись на табуретках против маленького экрана и стали спокойно ждать. И нисколько не удивились, когда на этом экране появилась девушка и защебетала премилым голосом. Через пять минут наши телезрительницы лишь отдельными вздохами да восклицаниями сопереживали с героями фильма все перипетии. Глаза, в которых некогда, колеблясь, отражался слабый свет лучины, теперь, спустя сорок с небольшим лет, спокойно глядели на это чудо. И все-таки мне почему-то думалось, что видели они нечто значительно большее, эти много повидавшие, старые, мудрые глаза.

В заметках этих нет сюжета. Я сказал то, что хотелось сказать и что, как мне кажется, не может не волновать всех нас. Вероятно, тут немало спорного. Что ж, нам надо спорить, надо сообща искать истину. Одно совершенно ясно: человек Будущего родился, он живет среди нас. И все-таки в заключение мне хотелось бы вновь вернуться к письму Владимира Клецко. Он пишет, что если б удалось за один день обойти весь Советский Союз и посмотреть все хорошее, сделанное за этот день, то этого хорошего оказалось бы так много, что все плохое растворилось бы, исчезло в нем. Однако автор письма добавляет:

«Много, очень много хорошего совершается ежедневно. Но не стоит растворять в нем плохое, а надо его выводить на поверхность, чтобы каждый видел, что ему мешает жить и работать по-коммунистически».

К этим словам ничего не надо добавлять, кроме радостного признания: хорошо жить в стране среди беспокойных, умных, дерзающих людей, людей гордых, знающих, что они делают и во имя чего делают.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ ВОЗВЫСЬТЕ СВОЙ ГОЛОС, ЛЮДИ!

Я никогда не был в Японии. Не видел Хиросимы. На видел Нагасаки. Я не видел атомного гриба, взметнувшегося над несчастными этими городами и ныне как бы окаменевшего и ставшего памятником — напоминанием об одном, может быть, самом злодейском акте за всю историю человечества.

Я не видел Хиросимы. Но очень хорошо вижу маленькую девочку из Хиросимы, тонюсенькими, почти прозрачными, совсем слабыми ручонками вырезающую ножницами бумажных журавлей. Вот их уже двести, триста, этих белых легких птиц. Триста! А ведь надо тысячу... Только тогда она выздоровеет от атомного облучения. Так ей сказали. Так ей сказали взрослые умные люди. Больно, ох как больно! Слабые руки не хотят подчиняться, ножницы выскальзывают из пальцев. Но она подымает их вновь и вновь. Вот уже вырезан восьмисотый журавль. Остается еще совсем немного. Ну, девочка, еще немного, и ты будешь здорова! На восемьсот первом ножницы опять выскользнули — на этот раз уже из мертвых пальцев...

Я это очень хорошо вижу.

Я только никак не могу представить себе, чем в те же самые минуты был занят, о чем думал человек, отдавший в свое время приказ совершить страшное, черное дело. Может быть, именно в те минуты его бестрепетная рука выводила редкостное по своему цинизму письмо муниципальному совету Хиросимы, в котором он уверял, что дьявольский тот акт был «неотложным и необходимым для будущего благоденствия как Японии, так и союзников»? Или в сотый раз заклинал, что «не чувствует угрызений совести»?

В то, что Гарри Трумэн не обременен совестью, мы охотно верим: у таких людей ее попросту нет. Но она, совесть, заговорила даже в человеке, которому велено было исполнить и который исполнил тот приказ. Как известно, американский летчик, сбросивший атомную бомбу над Хиросимой, вскоре сошел с ума. Совесть его не смогла примириться с содеянным. Зато совершенно великолепно чувствует себя бывший американский президент. Правда, время от времени он вынужден вновь и вновь говорить о том дне. Говорить, то прикрываясь лицемерием, то ничем не прикрываясь: необходимость в «таком роковом решении, конечно, никогда не возникла бы, если бы в декабре 1941 года Япония не нанесла нам удара в спину в Пирл-Харборе».

Слов нет, японский милитаризм причинил немало бед многим народам, в том числе и американскому. Но к тому времени, когда Гарри Трумэн принимал «роковое решение», судьба войны уже была определена. Спрашивается, зачем же была сброшена атомная бомба над мирной Хиросимой? Зачем выпущен на волю злой дух? Зачем вырос над Японией султан атомного взрыва, этот чудовищный гриб-человекомор?

Американский империализм хотел этим актом устрашить весь мир, сделать его рабски покорным себе. И не вина американского империализма, что мир не захотел покориться.

Маленькая девочка из Хиросимы вырезала бумажных журавлей, чтобы стать здоровой. А кто вернет тех тридцать шесть мальчиков и девочек, которые родились совсем без мозга, — их матери в сорок пятом находились в районе атомного взрыва? А как быть тем двумстам тридцати тысячам японцев и японок, на которых, по свидетельству газеты «Асахи», «атомная бомба оставила глубокие следы своих когтей»?

Роковое решение...

Да, действительно роковое! И не только для японцев, первыми испытавших и переживших атомный кошмар. Подумал ли об этом Эйзенхауэр, которому японцы совсем недавно показали от ворот поворот? Подумал ли об этом его личный секретарь г‑н Хэгерти, когда... Впрочем, и думать-то им было некогда, тут, как говорится, давай бог ноги! Освистанный и заплеванный, повис он на веревках между землею и небом, тем самым небом, где некогда взорвалась черная бомба. Вот уж истинно: что посеял, то и пожнешь. На земле Хиросимы и Нагасаки вызрели гроздья такого великого гнева, от которого у самих сеятелей зла волосы встают дыбом. Во всяком случае, они поняли или должны были понять, что память японского народа слишком свежа и ясна, что он не желает стать сообщником еще более страшных американских преступлений в будущем.

Роковое решение...

Да, оно было таковым и для тех, кто его принял. Ослепительная вспышка атомного взрыва не ослепила, а сделала более зрячими миллионы простых людей на всех континентах земного шара. Эти миллионы поняли, что несет с собой империализм, и, поняв, стали действовать. Мир стал свидетелем взрывов, от которых содрогнулось и дало глубокие трещины все здание империализма. Бюро Всемирного Совета Мира в своей декларации пишет:

«Мы переживаем сейчас один из величайших исторических моментов освободительного движения, когда впервые нажим народных масс дает себя знать одновременно во всем мире. Народы в движении. Они уже достигли значительных побед, начиная от Японии и Кореи на востоке до Кубы на западе. Нет такого континента и почти ни одной страны, которые не были бы охвачены волнением, а в Африке одно за другим рождаются новые независимые государства, освобождающиеся от ига империализма и колониализма».

Роковое решение...

Оно оказалось таковым для всех матерей на свете, потому что с той самой минуты, как над Хиросимой вспухло и растеклось кровавое облако, они, матери, уже не могут спать спокойно, они в вечной тревоге за своих малюток. Злой дух, выпущенный на волю в сорок пятом, продолжает витать над обеспокоенной нашей планетой, сея всюду тревогу. Извлеченные из атома силы разрушения растут с чудовищной быстротой.

Советское правительство в полном соответствии и согласии с волей своего народа на протяжении всех этих лет предпринимает героические усилия, чтобы навсегда избавить человечество от кошмарных атомных видений, чтобы горизонты были чисты и ясны, чтобы матери без тревоги склонялись над колыбелью детей своих. Нет надобности перечислять мероприятия нашего правительства, посвященные великому и святому делу борьбы за мир во всем мире. О них знают все.

Стихийно возникшее величайшее движение нашего века — движение сторонников мира — с первых своих шагов получило и получает огромную поддержку Советского правительства, поддержку всего социалистического лагеря, всех свободолюбивых народов. Деятели империализма объявили это движение «коммунистическим», хотя в нем принимают участие и католические священники, и патриарх всея Руси, и американский миллионер Сайрус Итон, и индийские буддисты. Ведь речь идет о судьбах человечества!

Разоружение — единственный путь к миру, единственная возможность сохранить мир. Изо дня в день, из года в год с редкой последовательностью и настойчивостью Советское правительство делало и делает все, чтобы идея разоружения стала всеобщей, чтобы от слов о разоружении все страны, и прежде всего великие, перешли к самому разоружению. Чтобы побудить своих партнеров по переговорам к более смелым и решительным шагам, Советское правительство в одностороннем порядке раз за разом сокращает свои Вооруженные Силы. Миллионы вчерашних солдат стали тружениками полей и рабочими заводов.

...Девочка из Хиросимы стоит перед моими глазами. Она стоит на вершине постамента. Стоит, подняв за развернутые крылья белого журавля. Девочка молчит, а я слышу ее крик, крик на весь белый свет, на всю планету:

«Возвысьте свой голос, люди! Возвысьте, пока не поздно! Я не сделала своего тысячного журавля! Спасите же других детей! Спасите жизнь на Земле!»