Блажен, кто смолоду был молод

Тихий отличник

Вхождение. Сознательная, самостоятельная жизнь Колесова пришлась на послевоенное время, когда он закончил вуз и начал работать. Как раз в это время руководство страны на двадцатом съезде партии осудило ошибки прошлого и начало перестройку советского государства.

Так что с выбором срока вхождения в мир Колесову повезло: невзгоды 30-х годов прошли мимо него. Он о них не знал. Иногда что-то говорили о вредителях и врагах народа, но говорили спокойно – их вовремя обезвреживали. Слово «вредительство» вошло в обиход, с тех пор люди используют его для объяснения отдельных крупных недостатков. Среди его близких и знакомых не было репрессированных. Было немало сидевших, но за дело – за воровство, за спекуляцию и т. п.

Колесову повезло родиться русским. Так он считает. Товарищ Сталин похвалил русский народ. В гимне сказано: Союз нерушимый навеки сплотила Великая Русь. В песнях: «Это русская сторонка, это Родина моя». В кино: «Вставайте, люди русские, на славный бой, на смертный бой…».

Колесов – советский человек, считал, что ему повезло жить в самой лучшей в мире стране. «Читайте, завидуйте, я гражданин Советского Союза!» «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока!»

Ему повезло попользоваться благами социализма. Бесплатные: детский сад, хорошая школа, комната в коммуналке, отдельная квартира, операция на попе. Свободный доступ в военный вуз, большая стипендия, с 18 лет большой оклад офицера, успешная карьера инженера на гражданке.[1]

Забавная мистика дат, игра случая: он родился через девять лет после смерти Ленина и за девять дней до прихода к власти Гитлера, то есть 21 января 1933 года.

С одной стороны, повезло приобщиться к имени великого человека. Мальчик Валя был воспитан в уважении к нему, он даже в своих фантазиях мечтал вернуть Ленина к жизни. Небольшая неприятность: в свой день рождения стоять на траурных пионерских линейках.

С другой стороны, не повезло с великим злодеем – Гитлером. Через восемь лет война, ленинградская блокада, гибель отца на фронте. Погибли четверо родных дядей, братьев отца и матери, погиб тесть.

Но было и везение. Уцелел в блокаду, не воевал по малолетству.

Вскоре траур по Ленину заменили на празднование его дня рождения. Подсчитал – опять мистика, это же его день рождения по японски – день зачатия. Опять повезло? Но это также и день рождения Гитлера.

Повезло с происхождением – его материнская родословная восходит к известным именам графа Разумовского и барона Сиверса – первый продал второму его крестьянских предков.

Крестьянский дед Тимофей, истово верующий человек, не воспитал в своей дочери христианской строгости. («Мой совет до обрученья ты не целуй его») Дочь встречалась с красивым и сильным парнем из соседней деревни и вступила с ним в добрачную связь. А к брачной связи парень не был готов. Но его отец, неверующий дед Иван, заставил сына жениться. Матушка била сына палкой и приговаривала:

— Родил ребенка, так женись.

Сам же незаконнорожденный младенец ничего этого не знал и поэтому не огорчался.

Взрослея, он заинтересовался своим наследством: какие гены ему достались? Прежде всего, не повезло с нервной системой – очень уж он нервный, вспыльчивый, обидчивый. Такие гены у двоих в роду: у матери и у бабушки по отцу. Однако, твердо веруя в генетику, он засомневался. У матери были очень спокойные родители, хотя генетика допускает небольшой процент случайных изменений (мутации). А бабушка по отцу и сама была беспокойной, и передала это трем детям, но не его отцу. Вроде бы генетика допускает передачу генов прямо от бабушки, минуя отца.

Сын матери и внук бабушки рано стал нервничать: не часто, но глупо. Истеричность, вздорность, упрямство. Большая помеха в жизни. Ученые льстят ему, таков, мол, русский человек, терпелив, послушен, но временами взрывается, бунтует бессмысленно, не выносит унижения.

Родители оставили ему еще одно качество – по наследству и по воспитанию. Это – жизненная сила (витализм). Коллега по работе как-то сказал:

— В день вашего рождения хочу поднять тост за ваш неиссякаемый оптимизм!

Он задумался: действительно, пережив какие-то очередные потрясения, он впадал в депрессию, потом возвращался к своему обычному настрою: бороться и искать, найти и не сдаваться. По Симонову: «Держись, мой мальчик, на свете два раза не умирать. Ничто нас в жизни не может вышибить из седла…»

Дед по отцовской линии – рабочий, прораб-строитель. Он оставил замечательные памятники себе и своим потомкам: дороги в Ленинградской области – Киевское, Таллинское и другие шоссе. Строил дороги и кормил семерых детей. Был предприимчив: выписывал рабочим сверх нормы прибавку к зарплате, которую брал себе и немного давал рабочим. Почему-то был неверующим. Играл с детьми в лапту, учил их жить правильно и особенно предостерегал от зависти:

— Никогда никому не завидуйте, если у вас нет того, что есть у других, то вы сами в этом виноваты.

Отец внука тоже не был ленив. Внук унаследовал предприимчивость, в том числе насчет зарплаты.

Крестили его в Ленинграде в церкви Бориса и Глеба на Калашниковской набережной. В церковь пошли старшая сестра (кока) и крестный – жених младшей сестры Валентины. Им наказали назвать младенца Игорем. Жених предложил назвать Валентином – в честь своей невесты. Тихая тетя не возражала. Младенцу имя не понравилось. В деревне пацан спросил:

— Тебя как зовут?

Он ответил. Пацан сплюнул:

— Не ври, это бабское имя.

Зато судьба порадовала отчеством. Дед Иван был в командировке, когда родился очередной сын. Он дал телеграмму: «Назовите как угодно, только не Иваном». Получилось как всегда. То ли почта напутала, то ли телеграмму не так прочитали. Назвали Иваном. Самое почетное русское звание: Иван Иванович. А его сын всю жизнь гордится своим отчеством.

Счастливая пора. Жизнь во младенчестве была очень радостной. Он стал первым внуком двух семей в составе семнадцати живых родственников. Младенца любили, ласкали и даже щипали – поочередно в обеих семьях.

Мальчик родился в Ленинграде, когда мать жила там у старшей сестры. Сестра первой покинула деревню, была няней в богатой семье, потом прядильщицей на комбинате имени Кирова. Комбинат дал ей комнату (по правилам советского строя). Жилье страшненькое: пещерная лестница, кухня вместе с коридором без окон, комната полутемная, но зато большая – 28 метров.

Мать тоже работала на комбинате. Сын – в яслях, в детском садике. Был лицом без определенного места жительства (бомжом). Жил с мамой попеременно у сестры, в деревнях у деда Ивана или у деда Тимофея. В маминой деревне летом стоял с кружкой у дверей хлева, пока бабушка доила корову, и пил парное молоко. Был здоровенький и плотненький.

Мальчику очень нравились ясли и садик. Дружные дети, заботливые тети, пригорелые молочные каши. Вообще младенец жил сладкой жизнью. Из черной тарелки репродуктора неслось:

Спи мой сыночек, мой птенчик пригожий

Баюшки-баю баю,

Пусть никакая беда не тревожит

Детскую душу твою.

Первый родительский дом – узкую десятиметровую комнату в Ораниенбауме – родители получили по тому же закону советского социализма: жилье от предприятия, от морского порта. Зажили спокойно: мама – счетовод в порту, папа – снабженец на автобазе.

Двухэтажный деревянный дом стоит на возвышении, из окна – вид на залив и Кронштадт. Счастливое время, любимые мама и папа. Солнце, море, патефон: «Брызги шампанского» под гавайскую гитару. «Надо мною небо синий шелк, никогда не было так хорошо!».

А дома репродуктор ласково убаюкивает:

Во дворе веселые игры с ребятами, рядом парк, зимой катание с горы.

Летом – в деревне. Жизнь привольная: игры в прятки, казаки-разбойники, лапту, футбол, городки. Езда на колхозных лошадях. Купанье. В лес – по ягоды, по грибы.

Подружился с девочкой, тезкой, ровесницей. В беседке у ее дома играли в семью: готовили пищу, убирались, ложились спать.[2]

Не повезло отцу: работая снабженцем на автобазе, он продал железо. Железо оказалось левым, сел на полтора года.

— По ошибке сел, — так говорили сыну в детстве.

— Заработать хотел, — позднее сказала мать.

Очевидно, счастливая пора детства длится до определенного года, потому что даже война не прекратила ее. Опять-таки мальчику повезло: Ораниенбаум оказался в двойной блокаде, но на его пятачке в полсотни километров вдоль залива остались деревни. Повезло и с родными – у них крестьянские навыки. В сентябре они выехали на грузовиках на колхозное поле собрать остатки картофеля. Появились немецкие бомбардировщики. В ясную солнечную погоду с них отчетливо были видны два десятка мирных людей на огороде. Но они стали бомбить. Мальчик забрался под машину, не испугался, а удивился: зачем немцам эта бесполезная затея? Очевидно, сбросили абы куда, тем более здесь зениток не было.

Набранные два мешка картошки спасли их до весны.

Тетя Валя и ее муж, крестный, жили в этом же доме, перед войной предприимчивая мать сделала комнату для них. Предприимчивая сестра ходила по деревням, меняла одежду на еду. Еще в октябре не голодали: крестный, молча негодуя, отнес на помойку большой кусок конины.

В дом дважды попадали снаряды. Все жильцы переселились в подвал. Когда семейство обедало, горластая бой-баба садилась напротив и молча глядела в рот. С ней не делились.

Школьный учитель, оставшийся здесь один, был замечен в мелких кражах из чужих кастрюль. На сбор картошки он не выезжал.

Кока по-прежнему жила в Ленинграде. Перед войной она вышла замуж, родила сына Леньку. Муж бил ее, на фронте его убили. Тетя Валя добиралась до Ленинграда по льду через Кронштадт и Лисий нос, где пешком, где на попутках. Приносила еду, которую двухлетний Ленька ел за столом, потом сползал на пол и искал крошки.

Мальчик Валя не запомнил голода, правда, потом мать говорила, что он опухал от голода. Жизнь была интересной. Школа не работала, второй класс он пропустил. Всю зиму катались с горы, играли в парке.

Хорошо быть малолетком, просто лучше не бывает.

Как весело было бежать из парка, когда за спиной рвались снаряды и никого не задело. Вообще-то весело стало, когда добежали до дома. В соседнем здании хранилось военное имущество. Вместе с ребятами он воровал каски, фонари, взрыватели для гранат и т. п. Повезло – никому пальцы не оторвало.

Однажды, когда игры с ребятами были в самом разгаре, мать позвала его домой. Не пошел, потом от обиды и упрямства спрятался за сараем во дворе. Родители и соседи долго искали, отец ходил по городу по знакомым, когда нашли, отец ударил его по щеке – ударил впервые и единожды. Потом он понял почему: на город уже падали снаряды, а сын пропал. Так началась печальная история его нервных срывов.

В другой раз он просился на двор – покататься на коньках.

— Уже воздушную тревогу объявили, — сказала мама.

— А я все равно пойду, — канючил сын и прикручивал веревками коньки.

Страшный взрыв потряс их дом. Утром вышли: во дворе у самого подъезда огромная воронка от бомбы. Покатался бы…

Осенью отец ушел в армию. У него была бронь – освобождение от призыва, дается тем, кто нужен на работе. Он решил:

— Уже многих забрали, пойду добровольцем, у них льготы.

Писал матери нежные письма: «Здравствуй, Верунчик, дорогусенькая …» Он – разведчик, писал брату о том, как переправлялись через Неву, попали под обстрел, погибли все в лодке кроме него, насчитал в бушлате тридцать дырок, ни одна пуля не задела.

Весной 1942 года две семьи отправились в эвакуацию. На открытой машине ехали по льду через Кронштадт, здесь машину тряхнуло, бабушка и внучек упали на землю. На Финляндском вокзале отец пришел провожать. Сын ел полученную от отца булку, сидя на вещах. Вдруг видит: оборванный пацан ходит вокруг него и что-то подбирает на платформе. Изумился: пацан подбирает крошки от его булки. Понял и запомнил – он до такого не доходил.

Переезд по Ладоге: красивейшая картина – яркое солнце, машины по полколеса в воде, взрывы на льду – немцы стреляют всё мимо, да мимо.

После Ладоги – товарные вагоны, горячая пища на станциях. Вышел на остановке в поле – развороченные после бомбежки вагоны, трупы, один – голым задом вверх. Понял: убит, когда справлял нужду. Запечатлелось.

В Саратовской области, в деревне три сестры с двумя детьми получили отдельный дом. Огородничали, откормили свинью. Крестьянская закваска.

В 9 лет закончилось счастливое детство. Разум созрел: научился строить логические цепочки, предвидеть будущее. И он понял: все люди рано или поздно умирают. Значит, и он тоже умрет. Пусть даже проживет очень долго, но все равно умрет. Почувствовал себя в западне: заманили в нее и всё – назад ходу нет. Запустили в жизнь, не спрашивая согласия. Однажды в полусне полетел в черную бездну, в звездную пропасть – с тех пор ужас неизбежной смерти не отпускал его.

К вере в загробную жизнь его не приучали. Мог бы и сам приучиться ради успокоения. Однако его душа и разум по своей конституции не принимали чуда.[3]

В те свои девять лет успокоил себя по детски просто и ясно: пока вырасту, наука придумает лекарство от смерти, и люди будут жить вечно.

Стал молчалив и замкнут. Оказалось – в отца. «Молчун, — говорила о нем мать, — разговорится, когда выпьет».

В это же время начал много читать, смотреть кино. Мир раздвинулся, в нем были интересные, прекрасные люди. Они совершали подвиги, говорили красиво и благородно. Мальчик удивился тому, что люди в жизни не такие, как в книгах и в кино. Заботятся только о самих себе, говорят неприличные слова, пьют водку, скандалят… Ладно, решил он, это только здесь в саратовской деревне такие, вернусь в Ленинград, там встречу настоящих людей. (Не встретив их по приезду в Ленинград, долго еще, вплоть до взросления, надеялся встретить книжно-киношных людей в другой среде: на работе, в мире искусства и т. п.)

Осенью он собрался идти во второй класс. Деревенские сверстники сказали:

— Зачем? Иди вместе с нами в третий, догонишь.

Действительно, немного помучился, но освоился, закончил третий класс на отлично. Впоследствии ерничал: благодаря фашистам закончил десятилетку за девять лет.

Привязался к Шурке Гольштейну из Киева, лучшему другу.

В деревенской библиотеке ребятам доверили выбор книг на полках, часть книг попадала под рубашку за пояс. Нужды воровать не было, нравился беспроигрышный риск. И он тоже стал воровать. За компанию. Стыдился, но воровал. Стадное чувство – быть таким как все.

Однажды библиотекарша не давала ему книгу: «рано еще», он плаксиво уговаривал, потом схватил книгу и с плачем побежал на улицу. Она пошла следом: «Дай, я только запишу». Он остановился, она забрала книгу и вернулась к себе. Тоже устыдился – за свои слабость и глупость.

В 1944 году отец на фронте пропал без вести: за восемь дней до 27 января – дня полного снятия блокады. Вся страна жила призывом поэта: жди меня и я вернусь! И мальчик радостно ухватился за эту надежду: не мог отец погибнуть, надо ждать.

Мать поехала в Ленинград одна. Через несколько месяцев выехали сестры с детьми.

В Ленинграде мать в очередной раз проявила свою предприимчивость. У нее хорошее образование – семь классов школы (у сестер по два) и сообразительность. Она устроилась управдомом и использовала служебное положение для того, чтобы занять освободившиеся комнаты, естественно, с пропиской. В ее ведении – три дома в центральном, Смольнинском районе, в одном доме она «сделала» комнату для себя, в другом – для младшей сестры и для сестры мужа. Они добились таки своего: закрепились в Ленинграде.

Фронт был еще недалеко, на эстонской границе. Однако советская власть уже сумела создать пионерский лагерь в Большой Ижоре, где он хорошо провел месяц. Здесь же был дом деда Ивана, который умер в эвакуации от рака на 64-м году жизни. Его дом, служебное жилье, пропал для семьи – заняли чужие люди.

Потом мать отвезла его в родную деревню деда Тимофея. До войны у деда был большой каменный дом, построенный после двух пожаров. Большое подворье: хлев, амбар, баня, гумно. Сад, огород, пятьдесят соток земли. Дом и подворье сожгли наши при отступлении. Из ста дворов сожгли десяток, так что для проживания здесь немецких и эстонских оккупантов дома нашлись.

Теперь по общинной традиции колхозники поставили деду сруб три на пять метров, куда втиснули даже русскую печь.

Семидесятилетний дед жил один. В молодости он почему-то поехал в Тверскую губернию брать жену из сиротского дома. Родилось шесть детей, как положено по тогдашней норме. Жена умерла от рака на 60-м году в самом начале войны. Три сына погибли на фронте, три дочери жили в городе.

В 11 лет мальчик стал домашней хозяйкой: готовил на себя и деда, а потом и на младшего брата. Нужда заставила: мать и тети работали в городе. Шел от простого – картошка, каши, макароны – к сложному: супы, хлеб, творог, крахмал из картошки для киселя и др. Творческая работа – пока осваиваешь процесс. Каждый день пища съедалась, и каждый день надо готовить снова. Тошно становилось. А как же домашние хозяйки? Привыкают и терпят? Обретают удовольствие от процесса.?

Дед не спорил с внуком, но иногда робко жаловался на какое-то его самовольство приезжавшим дочерям. «Чего же он мне прямо не скажет?», — возмущался внук. В разговорах матери и теток его кое-что настораживало:

— Когда начали раскулачивать, отец всё отнес в колхоз, что нужно и не нужно.

Внуку такая осторожность деда не понравилась: не хочешь, так не вступай, а уж если вступать, так по правилам. Спустя много лет дядя Петя Кононов, бывший председатель колхоза, рассказывал, что раскулачивания у них не было.

Внук призадумался: излишняя осторожность – это плохо, но выживать-то надо.

Дед – набожный человек. Отвезя государству бочку колхозного молока, он водружал очки на нос и неторопливо читал Ветхий Завет и житие Христа с картинками. Внук тоже прочитал. «Иаков родил Иосифа, Иосиф родил Исава, Исав родил Иоанна…» и так на несколько страниц. Не понял. Легенды типа «Авраам приносит в жертву своего сына». Опять не понял. Чудеса, совершаемые Христом. Тоже непонятно, разве такое возможно? «В начале было Слово». А что же было до этого? Сам дед на религиозные темы с ним не говорил, да и на другие тоже.

Дед не матершинничал – блюл веру, самое сильное присловье «ёшь твою проналево». В то же время моче-фекальные слова употреблял как обычные.

Как-то дед собрал в своей избенке десяток мужиков и предложил восстановить церковь. Внук слушал их и молча негодовал. Нет, в те годы было ясно, что ничего преступного в их замысле не было, просто он возмущался их темнотой: зачем тратить силы на ненужное дело?

Через два года после войны дед умер от рака живота на 72-м году жизни.

Его дочери укоренились в городе, но не отрывались от земли. Картошка, овощи, сад – этим занимались все выходцы из деревни. Но они еще завели корову! Летом наезжали посменно, накашивали сено, доили, кормили пастухов. На зиму пристраивали корову к соседям. О великое русское крестьянство! Подвела (или выручила) корова: она давала всего лишь литр молока в день. Продали. А он получил почти полный цикл крестьянского бытия, включая покосную страду.

Каждое лето у него было крестьянским: игры в казаки-разбойники, лапту, городки, футбол, карты, домино. Верхом на лошадях в ночное. Падение с лошади на мякоть травы – хорошо! Купанье в бомбовых ямах (другого не имелось). Познание леса: ягоды, грибы, орехи. Игры с патронами: бросали в костер и разбегались под свист пуль.

В городской школе случилась первая драка. К нему пристал нахальный второклассник:

— Ты в каком классе учишься?

— В пятом.

— Чего врешь-то?

Он тогда был еще мал ростом.

— В пятом, говоришь. А ну выйдем во двор.

Второклассник начал драку, пятиклассник неумело махал прямыми руками.

— Бей прямо, — кричали болельщики.

У второклассника пошла кровь из носа, пошли мыться в туалет. Первая драка стала и последней. Многие известные люди, чуть-чуть смущаясь, но больше гордясь, откровенно признают грехи детства и молодости: да, мол, дрались, хулиганили. Он и его товарищи не могут этим похвастать. В их среде не было плохих компаний.

Школа. В школе было скучно. Скучно просиживать неподвижно пять часов в классе, выслушивать рассказы учителей и ответы учеников. Скучно и тошно каждый день корпеть над домашними заданиями.

Раньше было лучше. Философ Аристотель беседовал с учениками на прогулках по полям. Наверно, и отметок не ставил. Платон затевал споры – диалоги. Онегин учился «понемногу чему-нибудь и как-нибудь», учитель его «слегка за шалости бранил, и в Летний сад гулять водил».

В школе он был пай-мальчиком. Тихо сидел на уроках, внимательно слушал учителя, старательно готовил домашние задания. Он хотел получать отличные отметки. Именно так: получать не знания, а пятерки. Знаний в него впихивают очень много, нужно ли столько? А пятерки позволяли считать себя не хуже других. Лучше всех не получалось: в классе было немало самых лучших. Дальше они именуются их будущими званиями:

«академик» Володя – действительный член Академии наук,

«артист» Валера – артист и режиссер Русского театра во Львове,

«биолог» Юра – доктор биологических наук, профессор,

«геолог» Лева – кандидат геологических наук,

«географ» Игорь – кандидат географических наук,

комсорг Рэд – кандидат филологических наук, руководитель отдела горкома партии по науке,

Зиновий Гуревич – кандидат педагогических наук,

Рем Тусеев – военный инженер.

По склонности к порядку Колесов был внимателен на уроке и поэтому меньше учил дома. У учителей свой порядок: надо за четверть опросить всех, поэтому вызывают по очереди. И он тщательно готовился только к очередному вызову. Экономил.

Вплоть до 7 класса все было хорошо. Круглый отличник ежегодно получал похвальные грамоты. В пятом классе был забавный эксперимент на уроках арифметики. Арифметика без алгебры требует хорошей логической смекалки. Через несколько секунд после прочтения учительницей условий задачи он давал ответ. Сначала она восторгалась, а затем уже привычно понукала его. На самом деле никаких чудес сверх-таланта не было – пока читался текст, он уже соотносил задачу с предыдущими аналогами, делал подготовительные расчеты и за несколько секунд выполнял окончательный расчет. Успех льстил самолюбию. Однако постоянно напрягаться тяжело, постепенно он стал задерживать ответ и сравнялся со всеми.

Он грамотно писал. Не столько от заучивания правил, сколько от хорошей по природе зрительной памяти. «Я всегда с тебя списывал», — говорил товарищ по парте Рем. На слух плохо запоминает телефоны и адреса. А написанное крепко оседает в мозгу. Изменения правописания запутывают его: как правильно писать – попрежнему или по-прежнему.

Лучшей учительницей была пожилая Прасковья Семеновна – доброжелательная, интеллигентная, вся сосредоточенная на своем предмете – русском языке. Впервые он встретил живую киношную героиню.

Директор школы Иван Евстафьевич, тихий, хромой инвалид войны, вел историю. Сидя за столом, он как бы незаметно читал прямо по учебнику, а ученики так же незаметно отслеживали его по своим учебникам. Ему прощали: занятой хозяйственник, человек положительный, спокойный.

Географ Логин Филиппович, во френче и галифе – тоже хороший человек. К старшеклассникам он был лойялен, а буйных младших пользовал линейкой. Нравился его мужской характер. Когда на экзамене один ученик запнулся и после паузы начал: «Франция…», Логин прервал: «Пес с ней, с Францией, ты мне ответь, какой вопрос тебе задать, на котором ты бы споткнулся?»

Попросил Зиновия показать на карте полуостров Юкаган. Тот не знал даже, в какой это части света. Логин подсказал: в Мексиканском заливе. Зунька закрыл залив своим телом от Логина и ткнул указкой наобум.

— Правильно, — сказал Логин.

На экзаменах подмечали билеты для сдающих позднее, но Логин все подмеченные билеты убирал.

Еще один мужчина – военрук – стал жертвой юношеской жестокости. Над добрым и наивным человеком издевались: кричали, бегали по классу, стучали по партам.

Кутерьма началась с 8 класса. Учительницы старших классов – колоритные фигуры. До этого он получал только пятерки, иногда четверки. Здесь первая двойка стала для него катастрофой. А для этих учительниц двойка было привычным инструментом наказания за малейшие провинности. Подсказал Зиновию: получил двойку по математике. Нет закладок в учебнике: двойка по литературе. Двойка по химии за окраску ионов, хотя это еще не проходили.

Нарастало отвращение ко всей этой неразберихе и суматохе. Однако не все так переживали. В 8-ом классе Крединер заявил: «Школьные годы – лучшие годы моей жизни, поэтому их надо продлить» и остался на второй год.

Учительница литературы Фатинья Васильевна – полнотелая женщина среднего возраста, с добрым русским лицом.

Она забавна, когда сидит над журналом, поджав губы, как ребенок, подложив одну ногу под себя, оживляется, когда читают вслух тексты, повторяет их с выражением.

Описание судей в романе «Мать»:

«…ввалившаяся в рот верхняя губа…»

— Зубов нет, ввалившаяся губа, — поясняет она.

«…дряблая, красная шея, огромный живот, который он прикрывает поддевкой…»

— Ну вот, вы подумайте, это же эксплуататор, эксплуататор – дряблая шея, огромный живот, — она показывает обеими руками на свой живот.

Все, конечно, хохочут, у нее самой живот не маленький.

— Они отрицали всё старое, — рассказывает о футуристах, — и даже слова решили придумывать новые. Звуки. Вот они и говорили: Дррррр! Вррррр!

Взмахнула в воздухе рукой и заколыхалась в смехе: Хе, хе, хе…

Класс стонет от смеха.

— И вот, значит, публика собралась на футуристов, ждет полчаса, час, начинает волноваться, требует, чтобы, следовательно, начинали. И вот тогда на сцену выходят раскрашенные футуристы: Маяковский в желтой кофте, Бурлюк со звездой на лбу… Садятся за стол, пьют чай, публика удивляется, что же это такое…

Фатя наклоняется к ученикам, вытягивает вперед руку с указательным пальцем вверх:

— Вы понимаете, пьют чай, а?

Она выпрямляется и колыхается.

— Ну, наконец, Бурлюк выступает и излагает свои взгляды на искусство. Ну, тут публика вынимает все, что у нее есть, и бросает в них, хе, хе, хе! Назавтра в газетах: скандал. Им только это и надо. Публика к ним валом валит, как же, скандал.

Теперь уже смеются надо всем: и над футуристами, и над Фатей.

У нее легко и бездумно рождаются афоризмы.

Двое разболтались между собой, Фатя листает книгу, потом спокойно заявляет:

— Разве вы не видите, как у меня негодование против вас горит.

Как-то класс расшумелся, пока она рылась в тетрадках; не поднимая головы:

— Сядьте, то есть замолчите!

Шпрингу, который опоздал и оправдывается:

— Я пришла, вы пришли, идите вон!

Позднякову, плохо отвечавшему:

— Сядьте на место и говорите чушь!

— Никакого ничего, — кричала она, когда все подряд плохо отвечали.

На ее многократное объяснение «воинствующего гуманизма» ответили своим афоризмом: «Просто гуманизм – если любишь папу и маму, а если еще и бабушку, то это уже воинствующий!»

Обидчивый Колесов запоминал все нанесенные ему Фатей обиды.

На ответе по «Обломову» она спросила, какого цвета были у Захара панталоны и сюртук. Он озлобился и заупрямился. Она подытожила:

— Вот не знала, что ты такой ленивый да безалаберный.

Поставила единицу и обещала не спрашивать всю четверть.

Поставила двойку за биографию Горького: всё рассказал, но не привел дословно цитат. Поставила тройку за четверть. Хотел нагрубить после уроков, но не дождался, плюнул и ушел.

Фатя ведет еще и логику. Недавно поставила ему пять, а на другой день двойку: она пришла в класс без журнала, вызвала вне очереди. Результат ясен.

Он начал приспосабливаться: сочинение по «Делу Артамоновых» писал просто и ясно, использовал записанные мысли Фати. Она похвалила:

— Вот Колесов написал хорошее сочинение, чуть не на пять. Очень приятно.

Но поставила четыре.

Периодически она поднимается со своего места и, поглаживая и поправляя что-то на животе – ее характерный жест – начинает ругать класс за лень, ругать серьезно и в то же время удивленно улыбаясь и широко открыв глаза.

Иногда на него вдруг находило:

— Какого черта и сколько еще времени я буду сидеть здесь, слушать глупую болтовню глупой старухи – о, черт!

Однажды случилось страшное: Фатя обнаружила в журнале две большие кляксы против фамилий Терентьева и Герасименко, там, где стояли их двойки.

Она начала тихо:

— Какое отвращение вызвали у меня эти поступки, — обращаясь к подозреваемым, кто это сделал?

— У меня стояла одна двойка, а не две, — сказал Герасименко.

Немного поспорили. Терентьев изобразил невинного младенца:

— Я ничего не делал.

Фатя заходила между партами, повысила голос на Терентьева:

— Вы нахал, мало того, вы наглый нахал, да, наглый нахал.

Гускин с места вставил недовольным голосом:

— Может быть, это кто-нибудь нечаянно сделал.

Началась душераздирающая сцена: Фатинья вспылила и кричала таким голосом, какого класс от нее раньше не слышал.

— Нечаянно! — орала она Гускину, — я вот вам по физиономии дам и скажу, что нечаянно!

Эти слова с вариациями она кричала минут пять.

В это время Зиновий шептал Гускину:

— Она тебе даст, ты отвернешься, я надбавлю, ты и не заметишь.

— Сегодня же собрать комсомольское собрание! — кричала Фатинья, сидя за столом и стуча по нему кулаками, — и обсудить! Комсомольцы!

Затем она закрыла лицо руками, на лице и за ушами выступили красные пятна. Так все долго сидели тихо. Наконец она обратилась к старосте слабеньким, даже умоляющим голосом:

— Пойдите, принесите мне холодной воды, пожалуйста.

Староста, «академик», побежал, вдогонку полетели советы:

— В столовой бери, да скорей, скорей.

Посидели еще, она сказала тем же слабеньким голосом Терентьеву и Герасименко:

— Останьтесь со мною после уроков, мы поговорим. Вы мне дадите слово, что это не повторится до окончания школы. Иначе я не смогу с вами работать. Ведь об этом только сказать директору или завроно, вас сразу же отчислят. Как ту девушку за поставленную ею четверку за три дня до экзаменов.

Появилась вода, она выпила.

— Употребим хоть остальное время на пользу. Ну, хорошо, на сей раз оставим это дело в классе, не передадим его дальнейшему обсуждению и голосованию.

Герасименко встал, бормотал что-то о том, что он дает комсомольское слово, что комсомольское-то слово ведь не нарушить и т. п. О Терентьеве позабыли, на том дело и кончилось.

Следующий спектакль был по поводу годовых сочинений. О, как она кричала! Оказывается, она страшно рассердилась на сочинения с «трескучими фразами». Разбросав сочинения по столу, она нашла то, что искала и, потрясая сочинением Фишмана в воздухе, стала кричать:

— Вы посмотрите, как он начинает: «Горький – основоположник пролетарской литературы», — она прочитал это, пародируя высокий, торжественный тон, растянуто и важно.

Так же она читала дальше.

— Вы подумайте, а, нет, вы только подумайте. Ну к чему все это? Ведь явно списано… списано… списано, — говорила она с чувством твердой уверенности, — и ведь ничего конкретного, ничего не знает, чего-то написал там, в эмпиреях витает.

Она показала рукой в воздухе, где это и как это – в эмпиреях.

— Ведь это же безмозглый дурак, безмозглый дурак, чтобы взять и написать этакое, чтобы наскрипеть там чего-то.

Показала пальцами щепотку, повела в воздухе, объясняя, как это – наскрипеть.

В тех же тонах она прочитала еще одно сочинение.

— Вот, мальчики, до чего доведете, вот взяла бы, откусила бы этому голову и выбросила бы в кусты… откусила бы и выбросила.

Повторила еще несколько раз, а потом и сама рассмеялась, заколыхалась животом, положила руки на живот, поправляя на нем пояс; все лицо изменилось от смеха.

— Ну, а вот сочинение, которое написано так, как следует писать сочинение. Это работа Гаврилова. Это не отличная работа, но вот сразу видно, что писал то, что он знает, писал, не мудрствуя лукаво.

Немного спотыкаясь в словах, прочитала полностью сочинение «артиста»:

— Вот написано так, как надо, просто, ясно, не забираясь в эмпиреи.

Нашла на столе еще одно сочинение:

— Вот вам работа Колесова, — теперь она говорила спокойно, — это тоже так вот, не совсем… тут фразы не совсем гладкие, но ведь пишет то, что он знает. Вот, вот, — тыкает пальцем в сочинение, — вот видите, мысль и сразу доказательство на примере. Ну, вот дальше просто, ясно, понятно написано.

И она разводила руками, как бы удивляясь чему-то. Она не дочитала до конца, и он был рад, что не дошла до сравнения монолога Сатина с фортепьянным концертом Чайковского – опасался насмешек за высокопарность.

Перейдя к сочинениям на вольную тему, она опять с издевкой читала сочинение Шпринга. Он дал краткую историю страны за последние тридцать лет.

— Хы, вы подумайте: «когда Сталина отправляли в ссылку, он, не задумываясь, бежал оттуда». А? Вы подумайте, «не задумываясь», как только прислали его, он сразу, не задумываясь ни о чем, так таки и бежал… А почему Шпринг взял эту тему? Да потому, видите ли, что он поэт…

На перемене комсорг Рэд сказал ей, что Шпринга она, пожалуй, напрасно обидела, сочинение, конечно, плохое, но нужно было поберечь его самолюбие. Сказал вежливо, она уже успокоилась:

— А вы, мальчики, подумайте, как вы меня обидели своими сочинениями.

Похлопывая Рэда по плечу:

— Ничего, ничего, все будет хорошо.

Фатинья задала любопытную тему домашнего сочинения: что видит падающая снежинка? Зачитала лучшее: чувствительную сказку в духе Андерсена о том, сколько хорошего в природе и людях снежинка увидела. Написал «академик». У Колесова – белая зависть. У него и у других снежинка увидела в окнах дома только скучное и дурное.

Зунька, обычно иронически беззаботный, иногда сбивается на суровость:

— Фатинья должна учить не литературоведению, она должна научить Сережу Иванова и других любить литературу.

Колесов промолчал, но засомневался: разве этому можно научить? Не само ли по себе это приходит?

Учительница математики Нина Федоровна – женщина изящной нордической худобы наподобие Марлен Дитрих из трофейных фильмов. Легко обижается, «всегда права». Нередко делает ошибки, но никогда их не признает. Неточно сформулировав вопрос по теореме, на возражения ученика отвечает:

— Я немножко лучше тебя знаю.

Гускину, решавшему у доски задачу, сказала, что через две точки нельзя провести прямую. Временами ее куда-то заносит: в какие-то непересекающиеся линии в кубе и другие нелепости.

На экзамене чопорный Равдель заспорил с ней: в задаче, по его мнению, неправильно поставлено условие – угла между стороной треугольника и его собственной плоскостью не может быть. Она понесла какую-то необыкновенную чушь, но задачу все-таки сменила. Во второй смене эта же задача попалась «географу» Игорю, решить ее он, конечно, не мог, и что он ни говорил, на нее не подействовало, она поставила ему тройку, хотя на основные вопросы он ответил хорошо. Зиновий обругал его:

— Игорь, не валяй дурака! Я сам он придумал условие своей задачи и, разумеется, решил ее.

Когда она поставила поэту Гришану двойку за грязь в тетради, он запротестовал и довел ее до того, что она срывающимся, плачущим голосом кричала несколько минут подряд.

Ниной Федоровной доволен только «академик». Между ними взаимное уважение. Однажды она поставила ему пятерку за два ответа с места. Стала объяснять, почему она это сделала.

На прогулках «академик» и Колесов заспорили: первый говорил, что Нина Федоровна прекрасный преподаватель, и противопоставлял ей Фатинью Васильевну, второй говорил, что обе сволочи.

Химичка Анна Сергеевна изъясняется крепко и просто. Вспоминается киноклассика: «Вот стою я перед вами, простая русская баба…» Рубит с плеча, в тонкости не вдается. Однажды Колесов всё ответил, но запинался, она поставила двойку. И неожиданную тройку в четверти.

У физички Татьяны Петровны устрашающий взгляд пиковой дамы. Как-то нарушила правила: вызвала его сразу после ответа на предыдущем уроке. Поразило ее злорадство: «Не ожидал?!» Растерялся, и, хотя помнил ответ по ее объяснениям на уроке, запутался.

Не помогала и домашняя подготовка: ответил правильно про закон Бойля-Мариотта, но назвал трубку пробиркой – двойка… По летучим опросам с места она мгновенно ставит двойки всем подряд. Двойки и в том случае, если «это мы не проходили, это нам не задавали». Тройка в четверти.

Учительница биологии Зинаида Николаевна одновременно классная воспитательница, спокойная, терпеливая, уважаемая. Вместе с ней осуждали лжеученых – генетиков. По ее предмету Колесов учился хорошо. Как-то в разговоре с другой учительницей она оценивала учеников: этот очень способный, тот чуть послабее, а этот, махнула рукой на стоящего рядом Колесова: этот так себе. Он страшно обиделся и изумился: с чего бы это, по каким поводам?

Накатились усталость и апатия. Захотелось махнуть на всё рукой. У Игоря то же самое:

— У меня такое настроение теперь: ставьте мне что угодно, кроме двойки, и только отвяжитесь.

В 10 классе пришел новый физик. Не назвав себя, начал урок. У него острижена голова, офицерский китель без погон. В глазах не совсем нормальное выражение, может быть, из-за очков.

— Мямля какой-то, — сказал Игорь, — ты заметил, что он нам как малолеткам объясняет.

Ставит только четверки и тройки, заявил, что не признает ни двоек, ни пятерок. Двойки только в случае прямого отказа от ответа.

Классная воспитательница показала учителям журнал:

— Смотрите, ненормальный какой!

Это – о физике: в журнале были сплошные тройки.

Энергичная немка тоже возмутилась:

— Да это безобразие! Пойду, поговорю с ним.

Ушла с журналом. Долго спорила:

— Уж Хохлов-то знает физику твердо на четыре.

— А вдруг не знает, — ответил физик.

Его имя, отчество и фамилия так и оставались неизвестными. Зиновий сказал: «Беликов». Да, человек в футляре. выражение лица несколько упрямое, сосредоточенное, взгляд всегда вниз перед собой. Жалкий вид.

Учителя все-таки вынудили его повторно опросить нескольких учеников после уроков.

Колесов и «академик» часто заходят друг к другу: «Пошли гулять». Послушав пластинки с Бернесом или Шульженко, идут на Невский до Садовой и обратно. Разговоры понемногу обо всем: школа, еврейский вопрос, что такое жизнь. «Академик» начинает с вопроса – что вызывает жизнь? Так как жизнь есть обмен веществ, то что же вызвало обмен веществ в первом организме? Ответа не нашли…

«Академик» изобрел свою теорию о выпуклостях лба и зависимости от них ума. Он поработал на примере их класса, и что-то там у него сходилось. Не подходят только комсорг Рэд и он сам: по своей теории он оказывается дураком. «Смешно, Володя!» В другой раз он развивал свою собственную теорию о культуре: разные степени культурности, культура до революции и теперь. Сошлись на простом: для повышения культуры необходимо повышение сознательности.

Однажды «академик» огорошил пришедшего к нему Колесова:

— Вот что, Колес, у меня отец умер.

Долго молчали. Потом Володя начал:

— В нашей стране раком болеет каждый десятый. Мне об этом рассказывал мой дядя – врач, начальник академии. Очень умный человек, в детстве уроков не готовил, теоремы у доски доказывал сам, не читая учебников. Очень прямой человек и говорит свободно любому начальнику, в споре его никто не переспорит, разбивает в пух в и в прах. Добывает все, что нужно для больницы: инструменты, ремонт.

Помолчав, добавил:

— Вообще, дядя этот – мой идеал. Я решил идти в военно-медицинскую академию, дядя поможет поступить. Впрочем, сама медицина меня мало увлекает, тут больше экономические причины.

Они вместе прошли серию увлечений. Вместе начали заниматься фотографией. «Академик» достиг высокого искусства в этом деле, а он охладел, занимался от случая к случаю. Вместе овладевали шахматами, сначала были наравне. Затем «академик» взялся за шахматную литературу, сам строил игровые сюжеты, получил первый разряд. Больше он с ним в шахматы не играл. Отмечал превосходство «академика», без зависти, по факту.

Еще один друг, «артист» Валера, его отец тоже погиб на войне, весело рассказывал:

— Мать женится на каком-то Михаиле Иваныче. Хороший морж, жаль только, что долго живет. Любит выпить, при этом всегда вспоминает, где, когда, с кем и как выпивал. Хуже всего, что она меня на него променяла. Купила с получки булочек, пирожков, смачно так, и все это – Михал Иванычу, а я с братом ходим вокруг стола, да зубами ляскаем. Или вот мне нужно спортивки купить, я каждый раз со своей пенсии требую, а тут придут Михал Иваныча родственники, крестины какие-нибудь справлять, мать на это денежки дает, а мы с братом зубы на полку… Один раз я ушел из дома часика в три ночи, разозлился здорово, мать в одной рубашке бегает: Валерик, Валерик, ты куда? Я собрал свои шмотки, съестного прихватил и ушел. Хотел было к сестре пойти, да неудобно как-то, семейный скандал… шум поднимется. Пошел тогда по Литейному, по Невскому… Приятно так, на улице ни души, идешь от часов к часам и по минутам считаешь. И время так медленно шло, подходишь к часам, что такое – минуты три только прошло. Замерз я порядочно, пошел в одном пиджачке, а ночь такая холодная. Ну, пришел в школу в 8 часов и заснул на парте.

Валера заболел:

— Не хватает дыхания. В диспансере мне опротивели постные морды докторов – ну ведь же ни черта в медицине не понимают, — улыбаясь, — у меня туберкулез, и скоро я покончу с собой. Лежу целые дни дома, играю с ребятами в «козла», курю, слушаю «Голос Америки» и Би-би-си.

Пересказал исповедь перебежчика, бывшего убежденного ленинца, наказанного за комбинации с хлебом, боровшегося 10 лет с «тиранией». Тут все ясно.

Валера втянулся в художественную самодеятельность. Бывшая артистка поставила силами учеников двух школ, мужской и женской, спектакль «Как закалялась сталь». Валера – Павка Корчагин. Дальше – Варлаам в «Борисе Годунове». Загорелся, настроился на театральный институт.

«Биолог» Юра тоже артистическая натура. Ангельски красив: льняные вьющиеся волосы, нежная девичья кожа. Внешность – от мамы, известной писательницы Веры Пановой. На экзамене по литературе ему достался образ Веры Павловны. «Что делать» он не читал. Один раз сказал «Вера Федоровна». Ребята пригнулись к партам, сдерживая смех – он назвал отчество своей мамы. Вдруг его занесло: Вера Павловна, мол, полюбила особенного человека – Рахметова. Фатинья поправила – Кирсанова. Поставила пять. Сам он не гонится за отметками.

С «географом» Игорем Колесов сошелся на общем интересе к книгам и кино.[4] Книги начали коллекционировать, киноартистов пофамильно помнили по всем ролям: у этого особый проникновенный взгляд (Ванин), у другого – потрясающая перевоплощаемость от трагика до комика (Черкасов). Игорь в восторге от Лидии Смирновой («Моя любовь»):

— Какая она симпонпончик!

Колесов удивился: оценивал актрис по таланту, а не по их плотской красоте, по сексапильности (этого слова тогда еще не было).

14 лет – возраст вступления в комсомол. Колесов вступал вместе с другом Ремом. В Смольнинском райкоме комсомола, уже принятые, они посмотрели друг на друга: «Конечно, нет какого-то большого восторга, но все-таки приятно».

Кстати, его полное имя Ремир – вполне русское имя, сокращенное от «Революция мира». Отец Рема, военный, член партии, в которой в 1932 году еще не были изжиты троцкистские грезы.

Колесову дали комсомольское поручение: пионервожатым в шестом классе. Небольшая трудность: ходить в школу к концу их второй смены. Гораздо большая трудность: непонятно, что делать. Повезло: там нашлись активисты, которые сами себе нашли общественные занятия. Потом его перебросили на третий класс. Малолетки буквально облепили вожатого: вопросы, рассказы, что будем делать. Начал со стандартного: выпустим газету. Куча заметок. Оказалось, все на одну тему: у нас в классе есть хулиган, варианты – трус, лентяй и т. п. Без фамилии. Понятно о ком – из прильнувших к нему в общей толпе он был узнаваем. И пионервожатый растерялся. Ему было 15 лет, и он не умел жить. Не знал, что делать в этом случае и вообще, что делать вожатому. Может быть, организовать спорт, игры… Еще несколько раз он сходил в класс, потом перестал. «Слаб я, нерешителен». Придумал себе оправдание: вырос без отца в женской среде. Припомнились слова жалкого Барона: «У меня, наверно нет характера». И совет Сатина: «Заведи, заведи характер, вещь полезная».

Комсомольскую жизнь класса оживил комсорг Рэд. Он на год-два старше других. Колесов уважал и даже был по мальчишески влюблен в него: Рэд – человек превосходный во всех отношениях: умный, талантливый, начитанный, скромный.

Комсорг попросил всех остаться после очередных безобразий на уроке физики. Размеренно, нажимая на ключевые слова, он начал:

— Я, то есть комсомольская организация нашего класса и староста, решили собрать класс по вопросу о поведении на физике и на немецком языке. На физике, особенно сегодня, вели себя безобразно. Пользуются тем, что учитель только посмотрит так, улыбнется и не скажет ничего, отвернется. Вот Гускин, где он? Нет его сейчас, хуже всех себя ведет, да и другие отличаются. Вот почему это так получается, что на уроках тех учителей, которых мы не любим, всегда тихо. Попробовали бы устроить такой шум на химии, так Анна Сергеевна и к директору пошла бы и все что хотите… А физик просто хорошо к нам относится, может, некоторые недовольны тем, как он нам отметки ставит, у меня у самого там тройки, но дисциплину нужно установить такую, как, например, на математике. Не нужно, конечно, чтобы было слышно, как муха летит, но просто нормальный урок должен быть…

Он помолчал, переступая с ноги на ногу. Рядом молча, с нахмуренным лицом стоял староста, «академик» Володя.

— Ну, кто хочет сказать что-нибудь по этому вопросу? — спросил Рэд.

После небольшой паузы заговорили, поддержали комсорга. Шпринг, который на уроке шумел больше всех, деловито вносил предложения.

Рэд предложил проголосовать за то, чтобы исправить дисциплину.

Шпринг: Пусть каждый скажет, что он думает.

Выступили подряд по партам, повторялись, лишь Зиновий сказал:

— Присоединяюсь к группе предыдущих товарищей.

На следующем уроке дисциплина была неплохая. Сами удивились: «А ведь подействовало, черт возьми!» Но дальше опять стали нарушать.

В комсомольской жизни случались интересные события. Гускин— безалаберный и шумливый балбес, недалекий и нагловатый – захотел вступить в комсомол. На переменке завязался разговор. «Биолог» Юра, откинувшись на спинку парты, серьезно и негромко говорил комсоргу Рэду:

— Я против принятия в комсомол таких как Гускин, Гришан…

Рэд, «геолог» Лева и другие были за Гускина. Перед собранием «академик» спросил Колесова:

— Как насчет Гускина – он хочет в комсомол?

— Ну да, нужна строчка в анкете для поступления в вуз. Конечно, комсомол не бог весть что, но принимать в него всяких обалдуев…

— Давай выступим против.

— Давай.

На комсомольском собрании класса они поддержали «биолога». Приводили уклончивые доводы: «не дорос он пока – ни по учебе, ни по жизни». Народ засомневался и раскололся. Было бурное обсуждение. Большинство – за своего парня Гускина. На школьном собрании обсуждения не было, голосовавших против не заметили. В райкоме благодаря стараниям директора «Вани» и путанице в рекомендациях Гускина не приняли.

Бруно Гришан, также отмеченный «биологом», сам пренебрег комсомолом. Поэт, человек широких взглядов, готовый уверенно идти по жизни. Популярную чешскую песню «Десять лет мужа нет, а Марина родит сына» он дополнил своим стихом: «А я сам, а я сам, член имею с волосам», затем старается плюнуть вверх так, чтобы попасть себе на нос.

Фишман, Вильнер и Шпринг вытащили свои тетради из учительской и исправили контрольные. На перемене «парторг» Рэд, «биолог» Юра и «геолог» Лева поговорили с нарушителями. Фишман оправдывался: все так делают. После уроков Рэд объявил о проведении комсомольского собрания совместно с некомсомольцами.

— Ну, что, е…. мать, пошел он на х… — сердито, но вполголоса ругался Фишман.

Рэд предложил каждому из нарушивших выступить и дать слово, что этого больше не повторится. Гускин, обращаясь к Рэду:

— Нужно отнестись по человечески к тому, кто получил уже две двойки.

Рэд: Повторяю еще раз, что я только комсорг, я считаю, что таких вещей не должно быть, это нужно прекратить, но решение выносит ячейка.

Фишман выступил первым, говорил с трудом. Вильнер нагловато оправдывался:

— Я хотел только проверить решение, иначе записать ответ, вот смотрите, моя бумажка с решением.

Рэд коротко спросил: Этого не повторится больше?

Вильнер сразу остыл, сказал, опустив глаза: Конечно, даю слово, больше этого не будет.

Шпринг что-то долго мямлил себе под нос, потом, отставив в сторону руку, сказал, что, в сущности, он мало что знал о предыдущих комсомольских постановлениях…

Рэд обратился к классу: Ну, теперь все слышали?

Встал Равдель, невозмутимый джентльмен из популярного фокстрота «С утра побрился, и галстук новый», строгий блюститель своих прав. Ровным, бесстрастным голосом он заявил:

— А если я плевать хотел на все ваши постановления, если я не захочу их признавать, то что же тогда вы сможете сделать?

— Мы побьем тебя, Равдель, — полетели шутки с мест.

«Геолог» Лева: Он же не от себя, а вообще…

Рэд стал объяснять тоже очень спокойно:

— Видишь ли, Равдель, нас много, мы – коллектив, а коллектив не позволит на себя плевать кому бы то ни было. Все равно, коллектив найдет в себе силы бороться с теми, кто ему не подчиняется, а нас, комсомольцев, в классе большинство, так неужели мы не сумеем справиться с какими-то семью некомсомольцами…

На очередном комсомольском собрании обсудили успеваемость, поговорили с двоечниками. Не выполняются принятые решения: на физике опять плохая дисциплина. Приняли решение сдать по одному чертежу в честь 70-летия Сталина.

Рэд: Если бы у нас был сплоченный коллектив, многое можно было бы сделать: у меня есть много предложений.

«Биолог» Юра: Да, у нас есть только отдельные компании, между которыми нет сплоченности. Вот доказательство того, что у нас нет коллектива: когда к нам приходил Боря Никольский с предложением организовать клуб старшеклассников совместно с женской школой, все были «за», никто не возражал, однако вступили в клуб пока только четыре человека. И сам комсорг не хочет вступать в этот клуб и даже относится к нему пренебрежительно.

— А как ты, Юра, агитировал ребят идти в этот клуб, говоря, что там хорошие девочки? Клуб – дело желания каждого, и меня не тянет к этому.

— Но ведь ты же увлекаешься литературой.

— Да, но меня не тянет обсуждать, спорить…[5]

Каждые праздники он надеялся на чудо и счастье. Праздники отличались от будней – демонстрации, застолья, новогодние елки. Чуда не было.

7 ноября попытался пройти на Дворцовую площадь, и, как обычно, не получилось. На 2-й Советской, на месте сбора их школы, «артист» Валера сообщил:

— Боря Вахтин с двумя товарищами из своего класса сидят в пельменной, пьют пиво и закусывают яблоками.

«Академик» Володька в весело-отчаянном настроении, уже купил раскидай, сам смеется над этим:

— Валька, а пойдем и мы, для веселья выпьем. Сколько водка стоит? У тебя много денег?

— Много, 70 рублей.

— Правда? А у меня 5 рублей. Слушай, пойдем выпьем хотя бы по сто грамм.

Пошли, но по дороге в буфет Колесов, дома избегавший пить водку, засомневался:

— Володя, знаешь, мне бы не стоило пить, у меня, видишь ли, такая семья…

— Сопьешься, что ли? Да ведь мы всего по сто грамм, на праздник это просто нужно для веселья.

Зашли в ресторан у «Колизея», помялись, водки на витрине не нашли. Зашли в знакомый по предыдущим праздникам буфет на углу Невского и Марата.

— Володя, впоследствии здесь повесят мемориальную доску.

Взяли по сто грамм и по пирожку. Никаких признаков опьянения. Посмеиваясь, пошли обратно к своей колонне. Снабдили «артиста» деньгами на сто грамм.

По дороге Зунька и Юрка несколько раз с деловым видом забегали в магазины – пить кагор. В последний раз взяли с собой комсорга. Зунька пропил все свои деньги, шел с красным носом, с транспарантом в руках. Сзади шла женская школа, стали соревноваться: кто кого перекричит. Репетировали «ура», в том числе призывы: «Привет мотальщикам 179 академии!» Это же прокричали на Дворцовой.

Потом Колесов оказался вместе с «академиком» и комсоргом. У Рэда папироса в углу рта.

— Под Маяковского работаешь?.

Рэд развеселился:

— Не трогайте моего любимого поэта! Договорился с отцом, что я не буду курить, а он прекратит «забегаловки» после работы, — огорченно добавил, — как жаль, что Ленин не дожил до лучших произведений Маяковского, он бы изменил свое отношение к нему.

— Да разве он плохо к нему относился? А «Прозаседавшиеся»?

— Ты вспомни, что он тогда сказал: я не принадлежу к почитателям его поэтического таланта…

На Аничковом мосту сидел нищий, около него разбитая бутылка.

— Не могу спокойно смотреть на нищих, — сказал Рэд, — вот там сзади какие-то иностранцы идут, увидят, нехорошо. Так хочется, чтобы у нас все хорошо жили…

Пошли в «Новости дня» на киножурналы.

— Слушай, Валя, — сказал Игорь, — тебе не кажется, что у нас в школе происходит нечто странное: отобрали несколько избранных на получение медалей, остальным дорога закрыта.

— Мне не только кажется, у меня отвращение ко всему этому.

— Нинушка недавно разоткровенничалась: она хочет, чтобы медали получили трое. Эти трое, по ее мнению, Рэд, Юра Вахтин и Лева Ривош.

— Насчет Рэда справедливо, насчет других – едва ли. Но их уже тянут: получили тройку или даже четверку, учителя беспокоятся – надо выправить. У Юрки плохое сочинение, Фатинья сразу дает ему другую тему – исправить отметку.

— Сам-то он, кстати, мало старается. 6)

Состоялось необычное родительское собрание – совместно с учениками. Долго и крикливо говорила Нинушка. Мать Игоря удивилась: «Истеричка какая-то».

С опозданием пришла Вера Федоровна Панова. Учителя засуетились, предложили ей выступить. Она вежливо возразила:

— У моего парня двойка есть.

Выступила мать Рэда, взволнованно, немного сбиваясь. Она страстно, напористо стыдила учеников:

— Как вы можете так поступать, где ваша комсомольская совесть?!

Стало понятно, отчего ее сын стал такой, какой он есть. Наконец-то он услышал речь настоящей коммунистки, то, чего было много в кино и книгах, но не было в жизни. Правда, немного смутился: из-за чего сыр-бор? Вроде бы они, ученики, ничего страшного не натворили. Слушая и восхищаясь, подумал: ничего это не меняет, в сущности, жизнь идет своим чередом, очень далекая от таких речей.

После родительского собрания мать сказала:

— Мне Зинаида Николаевна сказала, что все учителя тебя тянут на медаль, а ты не хочешь, ленишься.

— Меня тянут на медаль?! Как ей не стыдно так говорить…

Культура. Школа, газеты, книги, радио настойчиво внушали ему уважение к культуре, надо, мол, овладевать ею. Он и сам понимал, что это дело хорошее, это – другая жизнь. Причем вполне доступная. Книги – в школьной, районной и даже в деревенской библиотеках. Музыка звучала на имеющейся у всех технике: черная настенная тарелка (репродуктор) и патефон. Один радиоканал и один завод граммпластинок. Еще до войны радио было в каждой квартире, потом дошло и до деревни. С кино чуть похуже: от 20 до 50 копеек за билет. Но на воскресном детском утреннике 10 копеек. В театры можно было попасть за 50 копеек на галерке.

Конечно, при желании можно было бы отказаться от этих удовольствий. Некоторые так и делают – не читают книг, не из протеста, а от равнодушия. А другие читают из интереса: сначала сказки, приключения, а затем меньшая часть приучается к романам, некоторые даже прочитали «Войну и мир» и «Тихий Дон».

Колесову эта другая жизнь очень понравилась. Удовлетворялась унаследованная от матери тяга к наслаждениям (гедонизм). Укреплялось самоуважение: вот какой я интеллигентный и культурный.

С детства он вовлекся в запойное чтение: вся классика, Маяковский, Шолохов, Зощенко, «Шерлок Холмс»…

Пушкин: «Блажен, кто смолоду был молод… Но грустно думать, что напрасно была нам молодость дана…», «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» Многое само собой запоминалось наизусть.

Маяковский: «Если на небе зажигают звезды, значит это кому-нибудь нужно», «Пою мое отечество, республику мою!» Как и в других странах: «Америка, Америка, любимая страна», «Германия превыше всего».

Зощенко рассказал о детстве хорошего мальчика Ленина, Платонов – о великом вожде.

Автор Шерлока Холмса поразил силой разума: соединить факты в цепочки причин и следствий и получить неожиданные выводы – ах, как это великолепно! Могущество разума!

Через радио он вжился в классику: спектакли МХАТа, Большого театра, Малого театра, музыка Глинки, Чайковского, Мусоргского, современников – Прокофьева, Дунаевского, Хренникова, певцов – Шаляпина, лучших теноров мира Козловского и Лемешева, Лидию Русланову… Слушал неоднократно и запомнил наизусть все мелодии опер «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Кармен», «Фауст», «Риголетто. Пели по-русски, поэтому воспринимал оперу так, как и было задумано ее изобретателями.

Самым сильным впечатлением был фортепьянный концерт Чайковского. Воспринял сразу, без вслушивания и распознавания: всё в человеке, всё для человека. Человек – это звучит гордо!

По шагам, по крупицам приучался к музыке – от простого к сложному. Заставлял себя слушать даже скучное и непонятное, со временем вникал, получал наслаждение и умиротворение. Так было с симфониями, романсами Рахманинова, Листа…

Счастье за 50 копеек – столько он заплатил за «Любимые арии», итальянский фильм с оперными звездами. Потом платил еще за повторы. Праздник души, именины сердца. Потрясение (катарсис). «Скажите девушки», Тито Гобби, Джино Беки и публика в облике Лоллобриджиды, всё это – на всю последующую жизнь. Застыл и замолчал, услышав мимоходом брошенное комсоргом Рэдом об этом фильме: «Ерунда».

Ему жалко не включившихся, не познавших. Это как если бы человек никогда не попробовал чего-то вкусного. Ешь, говорят, ананасы, рябчиков жуй. Ананасы-то ели, а рябчиков – нет. Может быть, они тоже вкусные?

В кино ходили все. Воздействие сильнейшее – сидишь в массе людей в темном зале, полностью погружаешься в придуманную, другую жизнь.

Кино было хорошее. Дружный хохот на комедиях «Веселые ребята», «Волга-Волга», «Трактористы» и других. Восторг: Чапаев в бурке на коне вылетает из-за экрана – сейчас он всех спасет. Максим, обаятельный русский парень – настоящий коммунист. Ужас, животный страх на «Александре Невском»: немецкие псы-рыцари в железных рогатых шлемах бросают в костер русских младенцев.

В кино воспевались благородство, отвага, крепкая дружба, красивая любовь… «Сердце, как хорошо, что ты такое…», «А еще надо, чтобы разведчик очень любил свою Родину».

До войны на фильмах о Ленине народ аплодировал при появлении вождя на экране кинотеатра. Ленин в исполнении Щукина – умный, энергичный, жизнерадостный – стал для него любимым человеком: «Хочется идти, приветствовать, рапортовать… Я себя над Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше».

Повезло жить в Ленинграде. Прекрасные театры: ТЮЗ, Александринка, Большой драматический, затем Мариинка, Малый оперный. Постепенно втянулся и стал большим театралом. Видел живьем великих артистов: Черкасов (Иван Грозный), Юрьев и Толубеев (Несчастливцев), Полицеймако (Эзоп), Меркурьев, Стржельчик, Копелян…

В университете литературы и искусства Выборгского дворца культуры он слушал Энтелиса и других лучших искусствоведов Ленинграда. Там же бесплатно учился пению в художественной самодеятельности.

С удивлением узнал, что в первые советские годы были попытки сбросить Пушкина с корабля современности. При нем писатели – «инженеры человеческих душ» – возведены на уровень высших авторитетов, классики – Пушкин, Гоголь, Толстой и другие – почитаются за национальных гениев.

Шолохов получил мировое признание – Нобелевскую премию за «Тихий Дон».

Все писатели – и наши, и западные – всегда выступали за народ, за бедных, за трудящихся и против богатых паразитов, за справедливость.

Кино – важнейшее из искусств – создавалось на мировом уровне. Фильм «Чапаев» вошел в сто лучших картин всех времен и народов. Режиссеры Ромм, Козинцев, Хейфец, Эйзенштейн и другие признаны всем миром, увековечены на скрижалях истории мирового кино.

Народ и он в том числе любили замечательных артистов – Черкасова, Бабочкина, Чиркова, Ванина, Любовь Орлову, Валентину Серову и еще многих других. Признанную всем миром систему Станиславского использовали для воспитания Колесова.

Такова была культура, она призывала: «Ребята, давайте жить дружно». 7)

Идеи. В военном детстве была одна идея, одна мечта – общая для всех: когда же кончится война? Тогда наступит всеобщее счастье.

Ночью радио сообщило о победе. Утром двенадцатилетний мальчик прошел по Суворовскому и Невскому проспектам до Дворцовой площади. Народу было немного, местами собирались радостные, торжествующие группы.

Он еще ждал отца. Ходил встречать поезда с фронтовиками. Через несколько лет стало ясно, что не вернется. Погиб в 33 года. Разорвался, сгорел, растворился в космосе.

С идеями проблем не было. Равенство, свобода, братство. От каждого по способностям, каждому по труду.

Мощный бас начинает медленно, раскатисто:

Хор по радио и люди за праздничными столами подхватывают:

Душа ликует!

Идейные сомнения оставались всё теми же: прекрасными и благородными словами не пользовались в обычной жизни. По приезду в Ленинград он не обнаружил и здесь книжно-киношных людей. Опять успокоил себя: он еще найдет их в мире науки, техники, искусства…

Партия так объясняла недостатки людей: человек, мол, рождается хорошим, но портится от родимых пятен капитализма или от отдельных недостатков социализма. Он нашел свое объяснение: дурное переходит от родителей к детям, от них к следующему поколению, и так без конца. Поэтому люди никогда не станут хорошими. У него появилась такая задумка: надо детей отделить от родителей и поручить их воспитание только хорошим людям. Таким как он, Сталин, Зощенко и другие. Насчет Сталина понятно, сегодняшние дети тоже уважают сегодняшних вождей. Почему Зощенко, юморист, насмешник, попал в эту компанию? А потому, что писал о людских слабостях весело и добродушно.

Тогда мальчик не знал, что попал пальцем в небо. Отделять детей предлагали почти все утописты. Однако по последним данным науки установлено, что без родительской ласки будет еще хуже. Так что пусть уж воспроизводится греховность в семье, это меньшее зло.

Эта идея отъема детей врезалась в память – как раз тогда партия заклеймила Зощенко. В 14 лет трудно сомневаться в решении партии. Ладно, подумал он, мал еще, не понимаю. Через несколько лет партия признала свою ошибку. А он не переставал любить Зощенко.

Вообще он и его товарищи любили свободомыслие. «Академик» как-то заговорил о Сталине:

— Тебе не кажется, что у нас явный перебор с восхвалением Сталина? Любая доярка истошно вопит по радио о любимом вожде, к месту, а больше не к месту.

— Да, но это же малограмотные люди, наверно, они считают своим долгом обязательно об этом сказать.

— Но есть же журналисты, руководители. Они-то должны понимать, что это уже перебор, надоедает слушать эту трескотню.

— Согласен. Конечно, Сталин великий человек, но, наверно, и ему эта трескотня не нужна.

С «артистом» Колесов обсуждал искусство:

— Как тебе кантата Мурадели? Помнишь: «Вождь народов, я славлю твою волю что крепче стали».

— А дальше: «У меня в голове много дум о тебе, мой любимый Сталин». Музыка отличная, текст подхалимский.

И «артист» убежал по своим делам.

Однажды «академик» неожиданно заговорил о евреях:

— Ты замечал, что все евреи защищают друг друга?

У Колесова отклонений по национальному вопросу не было. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» «Нет ни эллина, ни иудея» – то же самое, но из Евангелия. При евреях не принято было произносить даже само слово «еврей». У самого же «академика» польская фамилия, в роду были французы, еще кто-то, но поляков он не нашел.

— Да нет, не замечал.

— А ты приглядись, практически по любому поводу встают грудью. Вспомни, как они защищали Гускина.

— Но его защищали и русские. У нас в классе из 22 учеников восемь евреев. Трудно делать выводы.

Впрочем, они баловались еврейскими анекдотами: «Идут два еврея, жалуются друг другу, как все дорого: курочка два рубля, масло полтора. Сзади идет русский, подтверждает: да, все дорого. Они оборачиваются и говорят: да нет, недорого, картошка двадцать копеек, брюква тридцать».

Среди деревенских мальчишек была в ходу присказка:

— Сколько время? Два еврея, третий жид, по веревочке бежит.

В деревне нет евреев, мальчишкам они казались существами неведомыми и опасными.

Белинский научил его многим идеям. В школе учили его гневное письмо Гоголю. Там Белинский дал яркий образ насчет религии: мол, русский мужик в отличие от испанского не столь религиозен, он одной рукой крестится, а другой почесывается кое-где. Объяснил Дон Жуана: человек может быть большим талантом в чем-то, но коль скоро его талант вреден для человечества, то он, Дон Жуан, подлежит ликвидации.

Объяснил Гамлета: принца с детства приучали к добру, он вырос добрым человеком. Когда он подрос, ему показали зло и потребовали это уничтожить. А он слабый человек, ему всего-то 17 лет, испугался и засомневался: неужели мир так жесток, не обманывают ли его. В студенческой песне дана верная трактовка: «Ходит Гамлет с пистолетом, хочет кого-то убить. Он недоволен целым светом и думает «быть или не быть». Такого Гамлета нет в современных постановках. Режиссеры предпочитают героизм.

Колесов примерил Гамлета на себя: да, к сожалению, всё так. Его тоже послали в мир доброты и красоты, а на деле поместили в какой-то другой мир. И тоже слаб оказался, вот даже пионервожатым не смог быть.

Белинский беспощадно высмеял его мечту стать писателем. Объяснил: просто любовь к чтению плавно переходит в такую мечту. Критик разобрал «Обыкновенную историю» Гончарова, в которой восторженный юноша, решивший посвятить себя только самым высшим сферам, выбирает поэзию, писательство. Обвинительное заключение критика занимает несколько страниц, главное же вот в чем: все другие высшие сферы требуют большого подготовительного механистического труда, будь то наука, архитектура, живопись, музыка. Сочинительство кажется доступным с нуля. Там же у Белинского – о пустых фантазиях вместо знания жизни. Обидно, но справедливо. Мечта и так-то была довольно зыбкой, а после едких насмешек уважаемого учителя совсем ослабела.

Идея смысла жизни звучит в завете советского святого подвижника: «жизнь дается человеку один раз, и прожить ее нужно так, чтобы потом, умирая…» Колесов застревал на первой части – дается один раз, потом отнимается и больше уже никогда не возвращается. Полная безнадежность. Но продолжение завета торопит жить так, чтобы потом было о чем вспомнить: «чтобы не жег позор за подленькое, мелочное существование». 8)

Учителем жизни для него стал Толстой. «Какой матерый человечище! — говорил Ленин, — кого в Европе можно поставить рядом с ним? Никого!» Отвага мысли – вот что в нем поражает. В «Войне и мире»: Бородино – не битва по плану, а стихия народного духа. В «Крейцеровой сонате» – не любовь, а грех прелюбодеяния. В «Исповеди» – смысл жизни: жить не для себя, а для других. И другое.

Он избегает прямо говорить о Толстом, говорит о Наставнике, Учителе. Скажешь и услышишь: а, это тот, который насчет щек говорил: ударили по левой, подставь правую; знаем, блаженный он, а ты что же – толстовец?

Наставник воспитал в нем уважение к верующим и к Богу. Правда, оставаясь безбожником, он невольно вспоминает циничную формулу Вольтера: если Бога нет, то его следовало бы выдумать.

Он начал жить по Наставнику – для других. Одноклассник «географ» попросил помочь – вместе готовиться к экзаменам. Очень не хотелось, но превозмог себя. Потратил лишнее время и усилия. Потом еле вытянул свои пятерки. Нет, так нельзя, решил он. Потратишься на других, на себя сил не станет, а потом и на других тоже.

Идеи «кем быть» были забавны, наверно, как у всех.

В восемь лет он любил рисовать и захотел стать художником. Это прошло.

В десять лет сочинил стихи: буду поэтом. Тоже прошло.

Полюбил чтение и решил стать писателем.

Его отец до войны написал повесть и послал в издательство. Ему ответили: способности есть, но надо еще учиться и работать над собой. У отца было 7 классов школы. Для сына осталось загадкой: почему отец написал, и почему сын тоже хочет писать. Тут уж гены не при чем, разве что общность психики – замкнутость в себя, склонность к самокопанию (самоанализу). По научному – тип интроверта.

Писатель должен знать жизнь. Он пока знал мало. По-прежнему ему казалось, что боевая, кипучая жизнь есть, может быть, где-то, но вокруг не было. Люди живут бытовыми заботами, о власти говорят «они», которые, по их мнению, всё делают так, чтобы народу было хуже. Люди равнодушны к общему благу, к светлому будущему и даже к Сталину. Но и не ищут чего-то другого.

«Писатель – инженер человеческих душ», — сказал Сталин. Именно этого и хотел Колесов, повторявший слова классика: всем хорошим во мне я обязан книге. Стать не сочинителем изящной словесности (беллетристики), услаждающей людей на досуге, а внести свой вклад в общее благо. Сказано же: «Глаголом жги сердца людей». Каким глаголом? Как жечь? Он не знал.

Знал за собой грех: мечтать и грезить. Подолгу, часами, дома и на прогулках. Грезы – это яркие киносюжеты, героические, фантастические, сентиментальные события. Готовые повести, пьесы, сценарии. Наподобие прочитанного и увиденного в кино. И очень далекие от жизни.

Наука обозначила это явление как аутизм. В меру хорошо для людей искусства. В избытке опасно – свихнуться можно.

В последние годы его захватила другая идея. Он вдруг обнаружил, что у него есть голос. Как в кино: поет себе человек на природе, попадает случайно в театр, всеобщее восхищение и слава. Потом он узнал, что голос есть у каждого человека, но не все любят петь. А он очень любил.

Когда в квартире не было соседей, он расходился во всю мочь: русские песни, арии по Шаляпину, неаполитанские песни. В восемнадцатиметровой комнате его голос звучал лучше слышанного в театре. За два часа пения с выражением и жестами он впадал в транс.

Так он пел два года. И уверовал: «Я пою хорошо. Да, не учился, но в кино какой-нибудь рыбак или шофер, тоже не учившийся, с первого кадра на экране покоряет своей энергией и голосом всех: и простых людей и знатоков».

Он решил: пойду и попробую. Прямо в консерваторию. «Даю себе слово». Начались мучения: и от слово не отступиться, и от страха всё внутри замирает. Все-таки пошел.

В классе сидело несколько человек, в том числе две девушки. Запел русскую песню. Девицы скорчились от смеха. Доброжелательная преподавательница попросила повторить ноты с рояля – проверила слух, нормально:

— Вам надо позаниматься в художественной самодеятельности.

Она хотела еще что-то проверить, он поблагодарил и вышел.

Разумеется, долго мучился от позора. Никогда нигде не выступая, насмешил девиц дикими звуками.

Домашняя жизнь. Мальчик Валя был послушен и аккуратен. Разогревал обед на керосинке, колол дрова во дворе, топил печку-голландку. Тогда в центре Ленинграда еще не было центрального отопления.

Играл с соседскими детьми – пятилетним мальчиком и трехлетней девочкой – в приключения в игрушечных городах. Их молодая мама – вторая жена их пожилого папы, директора типографии. Папа оставил свою первую семью со взрослыми детьми, изредка навещал их. Мама часто устраивала истерики папе, била детей. Пятилетний сынок плакал: «Никто меня не любит, только Валя».

Его предприимчивая мать стала прирабатывать по совместительству. Вместе с подругами покупали в подмосковном Загорске женские шерстяные кофточки и продавали их в Ленинграде. И получали торговую прибыль. На вид – обычная торговля. По тогдашнему закону: спекуляция, преступный бизнес. К тому же кофточки они покупали у фабричных несунов, а продавали на барахолке у Обводного канала. Организованная преступная группа (ОПГ) из четырех членов. Вскоре к кофточкам они добавили каустическую соду.

Тринадцатилетнему сыну это очень не нравилось. Но он не мог ничего поделать, даже хотя бы сказать матери – опять же в силу слабости характера. Уже и милиция приметила спекулянток. К матери приходил молодой милиционер, она давала ему деньги, и он уходил.

Проблему разрешило государство – денежной реформой 1947 года. Естественно, спекулянты не хранили деньги в сберегательных кассах, только в чулках. Расчет государства оказался точен. У матери 27000 рублей превратились в 2700.

Мать стала вдовой в 34 года. Горе не сломило ее: она оставалась энергичной и деятельной.

Осталось при ней и ее жизнелюбие (гедонизм, дионисизм, эпикурейство): страсть устраивать праздники – вечеринки и складчины почти каждые выходные, с выпивкой, песнями, танцами.

Хороший праздник мать заканчивала сдергиванием со стола скатерти с посудой.

На этих праздниках мальчика искушали водкой. Добрые люди протягивали рюмку:

— Попробуй, сынок, ничего страшного.

Он отказывался напрочь. Наверно, благодаря заботам партии и правительства о его моральном облике.

Был и наглядный пример. Дядя Витя, старший брат отца, очень сильно любил свою красивую жену, а она ушла от него. Тогда он стал алкоголиком. Племянник поразился: дядя приходит в гости трезвым, после одной рюмки становился пьяным. Через несколько лет дядя умер.

Конечно, мать не могла отказаться от главного наслаждения, от основного инстинкта. Мальчика спасало свое детское неразумие и разум матери: прямых сцен похоти он не увидел. Даже когда утром видел мать и дядю Мишу в одной кровати. Он думал, что они спали вместе, потому что не было отдельной кровати для дяди Миши.

Толстый дядя Миша Григорян рассказывал:

— Был в Латвии, там ожесточенные бои, латышские и эстонские бандиты дают жару. Из поехавших в Латвию уцелели только я и еще один. Даже в городах опасно с темнотой выходить на улицу – убьют. У них лозунги: «Нам не нужна советская власть, будем ждать, пока ее не будет». Пришли мы к одному депутату – латышу, отвечает, что нет у него бандитов. Ну, хорошо, пошел я в один амбар, потянул ручку, из-за двери пулемет тра-та-та. Я сразу к стене, отполз. Дверь открывается, выходят бандиты, человек пятнадцать. И я все пятнадцать сразу насыпал из автомата. Потянул второй раз, автомат не стреляет, пришлось убежать (смеется). Побежал к реке, залег туда с головой вместе, только бы выжить… А тех потом поймали, и депутата тоже взяли, всех. Приезжает потом один начальник: «Который тут черный с белый зуб, веди ко мне». Прихожу. «Вот тебе награда и благодарность». — «А ну вас, говорю, я лучше пойду бандитов обыскивать».

Мать спросила:

— Ну, нашел что?

— Нет, только духи нашел, с другого хромовые сапоги снял, плохие сапоги, правда, — обращаясь к мальчику, — я тебе обещал браунинг с патронами, но моя комната сейчас закрыта, так как хозяйка попалась на продаже каустика. Поэтому и обещанные тебе пластинки с Бейбутовым не купил.

Потом еще рассказывал:

— Подделал я билет на поезд в Латвию, ревизор снял меня с поезда, пришлось вернуться обратно. Теперь вот уволился со службы в милиции, дали мне шесть месяцев работы в лагерях и хотели конфисковать имущество, но я все припрятал.

Этого мальчик не понял.

Мать прочитала какие-то его письма:

— Ты меня все время обманывал, лгал, никогда не говорил, куда уезжаешь, как это делал с Марией.

Он вернулся через два месяца:

— Я устроился работать в тюрьме начальником корпуса, буду носить милицейскую форму.

Мальчик молча внимал всем его рассказам. Молчал и тогда, когда понял, что дядя Миша просто-напросто подельник матери по спекуляции, в Прибалтику ездил за каустической содой.

После него хахалей с ночевкой не было.

Когда мать спросила: «Можно, я выйду замуж», он скривился и захныкал: «Не надо, мама». Впоследствии сожалел.

А может быть, жертва матери была не напрасной. Как бы сложилась совместная жизнь с новым хозяином в одной комнате?

По выходным водил двоюродного брата Леньку в кино. Но Новый год пошли на елку в ДК Горького. На обратную дорогу было 1 рубль 20 копеек на трамвай, но 40 копеек пришлось заплатить в гардеробе. «Придется пешком идти». Девятилетний брат послушно молчал. Пошли, подарки хорошие, ели по дороге. Шли три часа, присаживались в садиках.

— Валя, приходи к нам завтра в гости на нашу елку, — сказал ему Ленька.

— Да мне что-то не хочется.

Вечером пришла кока:

— Валя, Леня пришел домой весь в слезах, говорит, что теперь, если брат будет звать его в гости, то он тоже так скажет.

— Да приду я, конечно, приду.

У коки собрали сестры, крестный, подруги с мужьями. Обычный ритуал веселья: анекдоты, песни, пляски.

Крестный – шофер, воевал, на фронте стал членом партии, выжил, молчун пока трезв, оживляется после выпитого – танцует руками, играет пальцами, сыпет шутками и прибаутками:

— По Финскому заливу по льду идет старик, за ним старуха. Кому из них легче идти? Не знаете? Отвечаю: старухе. Потому что из старика песок сыпется.

И сам смеется больше всех.

— А что такое бокли? Тоже не знаете? Бокли, которые в ж… мокли!

Тут уж он захлебывается в полном восторге.

— А какие были самые грустные песни в войну? У русских – «Тонкая рябина», у грузин – «Сулико», а у евреев – «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин».

Перешли к песням: «Хас-Булат удалой», «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем». Мать – сильным пронзительным голосом, разыгрывая удаль и разгул. «Умчались мы в страну чужую, а через год он изменил. Забыл он клятву роковую, а сам другую полюбил…»

Поплясали. Крестный с блатными вывертами: «Мы заходим в ресторан, Леха в рыло, я в карман…»

Утомились, сели за стол. Крестный и один из гостей тихо и серьезно договаривались о том, кто из них должен зайти к другому и как это произойдет.

Возвращались на трамвае. Крестный отказался платить, пьяненько объяснял кондукторше, что он шофер и потом подвезет ее бесплатно. Тетя Валя, громко ругая, искала деньги в его кармане, наконец нашла и заплатила. Перед выходом крестный и кондукторша договорились, что он все-таки подвезет ее. Она вернула деньги: ему не хватало на кружку пива.

Тетя Валя и крестный живут в коммуналке на шесть семей. Все они – так называемые простые люди с общими взглядами на жизнь. Иногда возникают коалиции, в основном, против вредной Марьяши. Но в целом живут дружно. На малюсенькой кухне гонят самогон, по очень простой технологии: несколько кастрюль одна в другой. После двойной перегонки получается очень хороший продукт.

Мать оставила торговый бизнес, стала работать бухгалтером. Зарплата 600 рублей, это примерно половина средней, плюс 180 рублей – пенсия сыну за погибшего отца.

Она привержена общему благу, но в основном – для своих. В первую германскую войну ей было шесть лет, она ходила по избам и декламировала «Орину, мать солдатскую». Женщины плакали.

Прописала в комнате девушку из деревенской родни, без оплаты и проживания. Девушка училась на учительницу. У нее был томик сонетов Шекспира.

Полная бескорыстная взаимопомощь сестер. Случилось горе: заболела и умерла жена брата Георгия. Он был единственным светлым пятном среди братьев: красный командир, высокий и красивый, женился на красавице из Белоруссии. Погиб на войне. Сын Миша остался сиротой. Он мог жить у дедушки и бабушки в белорусском городке. Но сестры решили безоговорочно: возьмем себе. Миша – инвалид, в детской игре повредил ногу, стал хромым на всю жизнь. Поселили у старшей сестры, у нее самая большая комната. Расходы на всех.

Двоюродные братья-ровесники Миша и Леня поначалу жили мирно в одной комнате, затем стали несильно ссориться. Их старший брат стыдился: надо бы их воспитывать, живут рядом, а он редко бывает у них.

Леньку оставили на второй год в третьем классе. Все лето старшему брату об этом не говорили. Сказали осенью. Он был потрясен. Какой стыд, позор! «Это же твоя лень, твое безволие! И уже ничего не поправишь».

«Эгоист ты», — как-то спокойно укорила мать четырнадцатилетнего сына. Он задумался глубоко и надолго. Какой же я эгоист, думал он, ничего лишнего не требую, не грублю, не нарушаю, люблю маму по природе и по закону. В младенчестве она бивала его, но это уже забылось. Догадался: он всё более замыкается в себе, отстраняется от матери. Разговоры только бытовые. Обсуждать книги, спектакли? Она их не знает. Только раз была в опере, разумеется на «Чио-чио-сан» – поплакать, как положено. Кино тоже не обсуждается. Натыкаясь на упрощенные суждения, раздражался и всё более замыкался.

Придя с концерта Клавдии Шульженко, мать радостно сообщила: «Мегера».

— Все артисты развратники, — говорила мать, — они целуются друг с другом.

По радио тенор страстно выводит «мама, мама». Мать сидит над рукодельем:

— Ишь ты, как про маму поет.

Сын раздражен: он вместе с тенором забрался в заоблачные выси, а мать всё опростила.

Пятую заповедь – «Чти отца твоего и мать твою» – знал и старался исполнять.

Рассуждал насчет эгоизма: «Да, по науке единственный ребенок в семье становится эгоистом. Но педагог Макаренко доказал, что память о погибшем достойном отце воспитывает достойного ребенка. Правда, получается, что если бы отец не погиб, то я стал бы эгоистом? Ерунда какая-то».

В те годы он частенько повторял собственный стишок:

Такая, мол, у него благородная подавленность, депрессия. Последняя строчка не нравилась, пытался найти другую, не нашел.

Стишков было два, второй чуть живее:

Тут насчет драки ему тоже не нравилось, для рифмы сказано.

Из-за истерического срыва мальчик Валя лишился родины. Возвращался домой из гостей на электричке из Ораниенбаума. В первый послевоенный год для поездок требовались пропуска. Он показал свидетельство о рождении. Милиционер взял свидетельство и повел его в отделение. Получилась интересная картина: по перрону Балтийского вокзала милиционер тащит за руку тринадцатилетнего мальчика, упирающегося и ревущего во весь голос. Народ смотрит и идет мимо. Какая-то сердобольная пара отобрала его у милиционера. Поехали на трамвае, у него нервная дрожь, мужчина и женщина его успокаивают. Потом мать ездила с ним в эту милицию, но документ пропал безвозвратно.

Так он перестал быть коренным ленинградцем, уроженцем великого города. По тому свидетельству он родился в Ленинграде, в роддоме у Финляндского вокзала. Одним из любимых развлечений гостей было задать вопрос:

— Валя, а где ты родился?.

— На Финляндском вокзале, — отвечал малолеток и не понимал причины дружного смеха.

Было еще одно свидетельство о рождении: мать регистрировала его еще раз, в деревне с утешительным названием Большой Конец. Уже взрослым поискал в архивах первое, не нашел.

Суровое наказание, но нервная система какой была, такой и осталась.

Школьный финал. По итогам года у него получились пятерки по всем предметам. Отметки улучшились у всех. Учителя перестроились – на достижение выпускным классом высоких показателей. От них требовалось немного: отказаться от мелких придирок. Выпускники старались – все были настроены на поступление в вузы.

На пути этого процесса встал физик. Теперь уже все признали его немного ненормальным. На время экзаменов ему дали освобождение – по причине нервного заболевания. Он же утверждал, что было допущено множество послаблений, написал докладную записку, которую директор «Ваня» положил в мусорную корзину.

Экзамен по физике принимал учитель из другой школы. Сдавали хорошо. Больной физик пришел на экзамен, через несколько дней подал записку: ученики не знали то-то и то-то, например, не знали основных физических законов, не знали строения атома и т. п… Директор положил записку туда же. Физика положили в больницу для нервнобольных. Говорили, что дома у него обнаружили какую-то порнографию, что физик жаловался на то, что его преследует НКВД. Из больницы его выписали, он ходил по улицам в замызганном кителе, глядя в землю перед собой.

— Можем гордиться, — шутили ребята, — целый год учились у сумасшедшего физика.

Выпускники брали не только зубрежкой. В ход шли подсказки, шпаргалки, помеченные билеты и новаторские приемы. Например, Зунька застрял на вопросе «Герцен о «Мертвых душах». Не зная, что сказал Герцен, придумал свою версию: «Мертвые души» – это каталог несовершенств». Фатя поставила ему пять. Колесов применил его метод в ответе на вопрос «Чехов в оценке Горького». Прошло. В математике освоили идею всё того же новатора Зуньки: переформулировать условие задачи под правильный ответ.

Гуревич ничего не знал по геометрии, просил Леву-«геолога» подметить ему билет. Тот потом сказал, что у него на экзамене карандаш сломался. Вчера встретились на Суворовском. Гуревич помолчал, потом все-таки высказался, негромко, с ненавистью глядя на Леву: «За такое дело ребята морду бьют, только мне рук марать не хочется. Ты, Лева, подлец, сволочь…» У Левы покраснели щеки, но он, не смущаясь, стал оправдываться. Гуревич молча отошел, не прощаясь. Уже на следующий день они оставались лучшими друзьями.

Сочинение по литературе Колесов писал по правилам Фати: как можно проще и без «трескучих фраз». Получил пять. Светила золотая медаль.

После очередного экзамена он шел вместе с Зиновием. Вспоминали о недавних поездках в вузы. Зиновий подбил его съездить на день открытых дверей в университет, на китайское отделение. Ездили в инъяз.

Ну как, Зунька, на китайское пойдешь? Я вот тоже думаю, может быть, туда подамся, но – трудно вообще-то.

— Не примут меня, — мрачно сказал он.

— Не примут? Там же расширяется факультет, конкурса, наверное, не будет…

— Да нет, из-за национальности не примут, — также коротко и нехотя ответил он.

Колесов замолчал. Слышал об этом от «академика», но не поверил. Начал было осторожно говорить, что едва ли такое может быть…

Школа закончена. Стояли хорошие солнечные дни. Выпускники сидели во дворе школы, ждали сведений из гороно. К школе подошел прихрамывающий «Ваня». Подбежали к нему, он бодро и довольно сказал: «Пять медалей, одна золотая и четыре серебряных, вот тут они (похлопал по портфелю). Медали не получил, тут на всех аттестаты». Золотую медаль получил комсорг Рэд, серебряные – «академик» Володя, «геолог» Лева, Рем Тусеев и Колесов. Последнему в гороно не утвердили пятерку по литературе.

— Игорь, тебе не утвердили в гороно, — сказали подошедшему Игорю. Четверка по литературе вкупе с четверками по другим предметам лишали его медали. Игорь хмуро молчал.

«Биолог» Юра медаль не получил и не огорчился.

После торжественного собрания в честь окончания школы отправились на банкет в квартире «геолога» Левы. Колесов живет в соседней квартире.

Директор «Ваня» произнес первый тост с концовкой «за Сталина!» Поначалу пили с тостами – для приличия, потом пошло бойчее. Вскоре все смешалось, сместилось с обычных мест. Стало хорошо. Напротив Рем, на вопрос: «Ну как?» отвечает бодро:

— Да ничего, только весело очень!

— Валька, — говорил пьяно Игорь, оживленно жестикулируя, — сейчас пойдем в шалман, возьмем по сто грамм, и все будет хорошо!

Он пытался возражать, но Игорь настаивал:

— Ну тебе что? Денег жалко? Вот они деньги, тьфу!

«Артист» Валера, уже сильно «под мухой», поднял его:

— Идем.

Валера, хватаясь за стулья, пошел, они за ним.

На площадке Колесов встретил мать.

— Ой да ты пьяный, куда же ты ищешь? — смеялась она.

— Ну какой там пьяный, смотри.

И он быстро спустился и поднялся от площадки до площадки.

Пошли в пивную напротив дома. В пивную он вошел абсолютно твердым шагом, заказал, заплатил. Валера уже очень сильно шатался.

— Куда же вы даете ему, пьяному-то? — кричала продавщица.

Выпили, пошли обратно в дом. Колесов осторожно вдоль стенки прошел в комнату. С этого момента перестал кое-что помнить, в памяти остались отрывки, как смутный сон. Объяснял Фате, что непременно будет певцом…

— Так вы поете? — спросил кто-то, — так спойте что-нибудь.

Он встал и запел серенаду Мефистофеля. Затем очутился на коленях у Зиновия:

— Зунька, ты Мефистофель!

— Ну, ну, дальше что? — улыбался он.

— Мефистофель 20-го века, это ведь смешно, глупо даже!.. Послушай, Зунька, ты меня презираешь.

— Почему ты так думаешь?

— Помнишь, в школе, ты стоял в группе ребят, я шел мимо, как раз тогда еще о медалях сказали, ты посмотрел на меня… ну, как на смотрят на ничтожную самодовольную посредственность.

— Валька, — сказал он, сжимая мне руку, — из всех, кто получил медали, я аплодировал только тебе, Рэду и Левке!

Затем Колесов с Игорем и Валерой пошел в школу. Дверь была закрыта, нянечка кричала сердито:

— Коли ты пьян, так будь умен!

— Это же невозможно, — отвечал он, — кто пьян, тот уж не может быть умен.

Пошли по улицам, по Суворовскому. «Артист» громко матерился, Колесов его останавливал и извинялся перед прохожими:

— Извините нас, мы пьяные.

— Все-таки мне обидно, Валька, — жаловался Игорь, — как ни говори, ну по математике ладно, но по литературе за что снизили… Ведь Тусеев, что? Он и не интересуется литературой так, как я…

После банкета все пошли в школу – пить чай. Он опять говорил Зиновию:

— Ты Мефистофель 20-го века, но это смешно…

— Ну, ну, слышал это…

— Но ведь нужно жить, впереди целая жизнь, которую нужно прожить счастливо… Для счастья же нужно, во-первых, чтобы я любил свой труд, свое дело. Ну, это будет, добьемся этого! Но вед Гете сказал, или Гегель, что без цели нет деятельности, без деятельности нет жизни. Есть цель – коммунизм, хорошая, прекрасная цель. Но как я могу верить в эту цель, когда у нас сверху проводят такую вещь, как притеснение евреев. Я убедился в этом сам. Был в военно-воздушной академии, там висит список недопущенных к экзаменам. Там сплошь – еврейские фамилии!.

— Михоэлса знаешь? — вдруг так же горячо заговорил Зунька, — Михоэлса, артиста, режиссера.

— Да, знаю, — ответил рассеянно.

— Так вот, его убили, убили наши же, из автомата, его и шофера. За то, что он написал обращение к евреям…

— Но жить без веры – невозможно! А вот Рэд, что же это?…

— Его уважаю: умный, честный, правдив!

— Но как же это, что же это – фанатик!?

Зунька, улыбаясь, помолчал, потом: «да».

Подошел Рэд, он обратился прямо к Колесову, очевидно, слышал что-то из их разговора.

— А какое дело тебе до этого? — твердо и ясно, с ударением на «тебе», спросил он.

— Как какое дело? — заволновался он и хотел спорить, но Зиновий отвлек его в сторону.

— Что, он донесет на меня?

— Да – коротко сказал, улыбаясь.

— Но если дело обстоит так, не все ли равно, где быть!?

— Туда никогда не следует торопиться.

— Вот это, пожалуй, верно, — засмеялся и обрадовано ухватился за эту мысль.

Впервые в жизни был пьян, на следующий день сильно мутило. С сожалением вспоминал сказанное вчера.

Школа закончена. Он гордился полученным полным средним образованием, в то время немногие достигали этого. Значит он обязан закрепить свой успех. Надо поступать в вуз: единственный в то время достойный выбор для выпускника школы. Иное означало ущербность, жизненную неудачу.

Мать неоднократно говорила:

— Ты куда собираешься идти после школы? Я ведь не смогу держать тебя пять лет. Иди в военно-морское училище, лучше всего в училище Дзержинского, там ты получишь профессию. Военные живут хорошо, лучше всех. Вон посмотри на дядю Сашу, друга тети Нины, на других офицеров: всё у них есть, полностью обеспечены.

Он призадумался. Жить на одну стипендию, конечно, будет тяжело, тут всё ясно и очевидно – нельзя далее сидеть на шее матери. Учиться и подрабатывать? Не был готов – по незнанию жизни и малодушию. Подумал: если уж вуз – средство получить профессию, ремесло, то таким вузом может стать и военный.

Школьные товарищи удивились:

— Ты – в военные? Тебе надо бы в науку идти.

Не хотелось идти в инженеры, снова учить физику, химию и прочее, они не страшили его, вполне преодолимы, но очень скучны. Не пугала математика – изящный предмет, и давалась ему легко. Надо выбирать, а мысли расползаются. Апатия, подавленность.

Подтолкнул случай. В школу зашел офицер из военной академии связи, рассказал об очень хороших условиях. Он подал документы на прием.

В академии на доске висел список тех, кому документы возвращены еще до экзаменов, — длинный список еврейских фамилий. Еще раз отметил: если нарушена одна нравственная норма, то как можно быть уверенным в соблюдении прочих?

Директор школы «Ваня», которому он рассказал о еврейском списке, удовлетворенно кивнул:

— Вот видишь – русская академия для русских.

При подаче документов, он, пожалуй, впервые проявил практичность с оттенком цинизма: в анкете отрицательно ответил на вопрос: были ли осуждены родители. Органы безопасности оказались не на высоте: поскольку отец погиб на войне, не стали копать прошлое – сидел, не сидел, пропустили анкету без претензий.

В эту же академию поступил Рем. Они не сговаривались, не обсуждали это. Отец Рема, подполковник, был там преподавателем.

«Академик» поступил в военно-медицинскую академию.

«Артист» – в театральный институт.

«Географ» – на географический факультет университета.

Зиновий написал школьное сочинение в стихах на тему: «Сталин наша слава боевая». Позднее говорил:

— Я думал – сочинение поможет.

Частый гость в семье Веры Пановой, попросил помочь. Она поехала в университет, вышла вся красная. Не получилось. Он поступил в педагогический институт иностранных языков. 9)

«Геолог» Лева – в геологический, там не отказывали евреям.

Другие евреи класса перепробовали по несколько вузов, но все-таки поступили.