Богатыри русского политического сыска

Общий вывод показаний Л.А.Ратаева сводился к тому, что за все время его службы, т.е. по август 1905 года Евно Азеф -к Боевой организации не принадлежал и террористическими актами руководить не мог". Более того, он, по мнению Л.А.Ратаева, "был в высшей степени ценным и полезным для правительства агентом и что делаемые им разоблачения о замыслах членов партии социалистов-революционеров представляли подчас непреодолимые препятствия для осуществления преступных предприятий этого сообщества" [196].

Спорность этого утверждения очевидна и очень скоро Л.А.Ратаеву пришлось основательно подкорректировать его. Уже в сентябре 1910 года Л.А.Ратаев "почти что пришел к убеждению, что Азеф действительно служил на два фронта". В целом же Л.А.Ратаев склонен был делить службу Е.Ф.Азефа по ведомству Департамента полиции на три части или периода: "1) безусловно верный - с 1892 по лето 1902 гг.; 2) сомнительный - с 1902 по осень 1903 гг. и 3) преступный - с этого времени и до конца службы" [197].

Характерно, что себя Л.А.Ратаев считал "не менее ответственным за случившееся", чем другие, ибо "в то время, - писал он, - я ближе других стоял к Азефу. Единственным смягчающим обстоятельством служит то, что я находился за границей; преступная же деятельность его развертывалась в России, вне моего поля зрения. С момента моего вступления в должность и по день убийства Плеве Азеф пробыл при мне за границей всего шесть месяцев"

[198].

Заслуживает внимания, что уже после своего разоблачения Е.Ф.Азеф пишет письмо (11 сентября 1909 года) своему последнему руководителю - теперь уже бывшему начальнику петербургского охранного отделения А.В.Герасимову с просьбой сообщить ему "адрес Ратаева, где он живет и под каким именем.

Он мне мог бы помочь за границей, если бы нужно было обратиться к прессе или куда-нибудь" [199].

Живя в Париже, Л.А.Ратаев живо интересовался тем, что происходит у него на родине, в России, и остро переживал происходящее там. Любопытна в этой связи его реакция на материалы съезда народных учителей (1910). "Острая озлобленная нетерпимость ко всему, что связано с государством и церковью, все эти требования о демократизации школы с уничтожением всякой сословности, об устранении из школы всякого церковного влияния и замене религии какой то кооперацией - все это доказывает, что в среду русских сельских учителей глубоко запали космополитические, международные, антинациональные и антирелигиозные идеи" [200].

Не терял Леонид Александрович и своих связей с Департаментом полиции в Петербурге, выполняя время от времени за известное вознаграждение его отдельные поручения. Любопытно в связи с этим указание В.Л.Бурцева, что "главным образом Л.А.Ратаев", по поручению из Петербурга, разумеется, организовал "блестящую защиту" полковника М.Ф. фон Коттена на процессе М.Рипса летом 1910 года. Несмотря на то, что подсудимым был М.Рипс бывший агент охранки, неудачно стрелявший в Париже в полковника М.Ф. фон Коттена, французская "прогрессивная общественность" сделала все для того, чтобы под судом оказалось царское самодержавие и его "провокации" против русских революционеров. К счастью, благодаря хорошему адвокату М.Ф. фон Коттена (знаменитый Лабори, защищавший в свое время Дрейфуса), это не удалось, хотя М.Рипс был, конечно же, оправдан [201].

Из других деликатных поручений, выполненных в это время (1909 год) Л.А.Ратаевым следует отметить две его статьи в " Matin", направленные против В.Л.Бурцева, "чрезвычайно ловко составленные и хорошо, - по отзыву В.К.Агафонова, - написанные" [202]. Удивляться тут нечему. Леонид Александрович, как мы знаем, хорошо владел пером. И уж конечно, и речи быть не могло о его сотрудничестве с этим бывшим террористом.

Крайне любопытно в этой связи письмо В.Л.Бурцева к Л.А.Ратаеву, относящееся к августу 1909 года. "М.Г.! Мне очень хотелось бы видеть Вас и побеседовать с Вами кое о чем. Вы, увидевши мою подпись, понятно, изумитесь моему желанию и не поймете, почему я, Бурцев, который и т.д., хочу видеть Вас, Ратаева, который и т.д. Я всю мою жизнь никогда не мог одинаково с Вами посмотреть на вещи и в данном случае м.б. мы не сойдемся с Вами ни по одному вопросу.

Тем не менее, мне хочется видеть Вас и до конца договорить свои мысли, которые я излагал в " Matin", и до конца выслушать Вас. Я хотел бы видеть Вас или в редакции "Былое" (11, rue di Linain), или в каком-либо кафе на boulevard St. Michel или boulevard Sebastpol. Готовый к услугам Бурцев.

P.S. Разумеется, я хочу видеть Вас как литератора; как редактор "Былого"

- и только, а потому надеюсь, что Вы придете один, не уведомляя никого о нашем свидании".

"Я, - комментировал этот опус Л.А.Ратаев, - сделал лучше.

- Я не пошел совсем и оставил письмо не в меру зазнавшегося террориста без последствий и без ответа" [203].

Однако наиболее серьезное из поручений Департамента полиции было связано с разработкой Л.А.Ратаевым так называемой "масонской проблемы" применительно к России.

Резкая активизация после 1905 года масонского движения в России и явный интерес к этому явлению со стороны П.А.Столыпина и Николая II побудили Департамент полиции к "решительным мерам". Если читатель подумает, что речь идет о внедрении секретного сотрудника в одну из петербургских или московских масонских лож, существование которых в то время ни для кого не было секретом, то он сильно ошибается. Ничего подобного деятелям Департамента полиции не приходило и в голову. Нет, речь шла всего лишь о дорогостоящей и явно безвредной для масонов командировке в 1910 году сотрудника Б.К.Алексеева в далекий и прекрасный Париж.

Результат такого, если так можно выразиться, планирования розыскной деятельности Департамента по "масонскому следу" был вполне предсказуем.

Судить о петербургских и московских масонских ложах, о характере деятельности которых даже их французкие "братья", надо думать, имели самое смутное представление - рискованное дело. Тем более, что сам Б.К.Алексеев масоном не был и в масонские ложи был не вхож. Обо всем происходящем в масонских кругах России он судил по французской специальной масонской литературе и сообщениям "Антимасонской лиги" аббата Жюля Турмантена.

Неудовлетворительность записок-сообщений Б.К.Алексеева (всего их три)

была очевидна [204]. Вот тогда то и вспомнили о Л.А.Ратаеве.

Конечно, и он был не волшебник и доложить Департаменту полиции о том, что происходит у последнего под боком - в масонских ложах Петербурга, сидя в Париже, не мог. С этой точки зрения его "Записки" по масонскому вопросу [205] весьма уязвимы. Во всем же остальном, как с точки зрения характера конфиденциальной информации, которая в них содержалась, так и с точки зрения начитанности и общей культуры их автора, записки Л.А.Ратаева стоят на несомненной высоте.

Но как ни странно, как раз именно эта, сильная сторона масонских записок Л.А.Ратаева в Департамент полиции и подверглась нападению историка. Речь идет об А.Я.Аврехе, нашедшем их "политически крайне убогими" [206].

Есть необходимость, поэтому, более подробно остановиться на этой странице биографии Ратаева. Она, по мнению автора этих строк, ясно свидетельствует, что слова Леонида Александровича, неизменно выставлявшего себя как человека "воспитанного в старинных христианских и монархических традициях"

[207], не были пустым звуком.

Первая его записка о масонстве поступила в Департамент полиции в марте 1911 года. "Масонство для России, - отмечал здесь Л.А.Ратаев, - явление не новое. Пришло оно к нам в первой половине XVIII века и затем периодически то появлялось, то исчезало, или, вернее сказать, притаивалось, но неизменно и всегда кроме горя и напасти ничего с собой не приносило"

[208].

Еще в 1887 году в Париже группой французских и русских радикалов-космополитов была основана масонская ложа для русских эмигрантов "Космос". В числе ее основателей, указывает Л.А.Ратаев, стояли русские профессора М.М.Ковалевский, Е. де Роберти и французский ученый русского происхождения Г.Н.Вырубов.

Возрожденная в 1898 году к жизни польским евреем из Бухареста Натаном Финкельштейном (Николя - мастер стула), ложа "Космос" посвящала русских профанов "целыми стадами". 16 мая 1905 года были посвящены в масонскую степень ученика:

литератор Константин Аркадский-Добренович, профессор Юрий Гамбаров, врач Иван Лорис-Меликов, учитель Михаил Тамамшев, профессор-историк Александр Трачевский, профессор Евгений Аничков, литератор Александр Амфитеатров.

30 января 1906 года все они, по сведениям Л.А.Ратаева, были проведены в подмастерья и в том же заседании возведены в степень мастера [209].

Оказавшись после 1905 года опять в России, вчерашние русские эмигранты - члены французских лож и явились основным ядром возрождающегося русского масонства. "Масонские ложи в России, - отмечал в январе 1914 года Л.А.Ратаев, - существуют уже в течение шести лет", относя, таким образом, их создание к 1908 году, когда в мае месяце по просьбе русских масонов в Россию прибыли эмиссары "Великого Востока Франции" члены Совета Бертран Сеншоль и Гастон Булэ и открыли здесь "по одним сведениям, две, а по другим - три ложи" [210].

Заслуживает внимания и персональный состав "политических" масонов, внушительный список которых (86 человек) приведен в приложении к записке Л.А.Ратаева.

Конечно, не все бесспорно в этом списке [211]: Максим Горький, Александр Блок, В.И.Семевский, П.Б.Струве и др. Однако и сам Л.А.Ратаев отмечал, между прочим, что документально подтвердить масонскую принадлежность он может только в отношении 14 человек: Леонид Андреев, Евгений Аничков, Константин Аркадский-Добренович, Юрий Гамбаров, Павел Долгоруков, Андрей Ждан-Пушкин, Е.И.Кедрин, М.М.Ковалевский, Евгений Коган-Семеновский, Иван Лорис-Меликов, Василий Маклаков, Михаил Тамамшев, Е.В. де Роберти.

Характерно, что ни один из названных Л.А.Ратаевым лиц не был масоном-оккультистом.

Все они - "политические" масоны (это к вопросу о масонской сказочке на тему сверхконспиративного характера масонской организации в России, о существовании которой якобы ничего не знал Департамент полиции). Как видим, все Департамент знал, если уж не все, то, по крайней мере, много. А Л.А.Ратаев - так тот прямо так и писал: "Главным "приютом" для российских масонов служит кадетская партия".

"Вглядитесь внимательно, - призывал Л.А.Ратаев своих коллег, - как между нашими масонами распределены роли и сферы влияния: среди членов Государственного Совета и в литературной среде действует М.М.Ковалевский; среди членов Государственной Думы - И.Н.Ефремов, П.Н.Милюков и В.А.Маклаков.

Влияние последнего распространяется и на адвокатскую среду, где он пользуется популярностью. Деятельность Е.П.Коган-Семеновского обнимает собой жидовские круги и мелкую прессу. Наконец, А.Н.Бренчанинов, убежденный деятельный масон, стремится воздействовать на высшее общество. Уже на его собраниях начинают все чаще и чаще появляться лица титулованные или же посещающие - громкие дворянские фамилии, как например, Кугушевы, Толстые и т.п. Будет весьма печально, если благодаря этим стараниям масонство внедриться в высшие слои русского общества" [212].

Не прошла мимо внимания Л.А.Ратаева и проблема так называемой "неправильности"

масонских лож в России начала XX века. "Русское масонство XVIII века, хотя и отличалось обилием различных систем и обрядов, но тем не менее почиталось правильным, ибо каждая из тогдашних практикуемых в России систем, как то:

елагинская, рейхелевская, Мелиссино и др. - могла доказать свою преемственность от Великой Английской ложи и соблюдала все ландмарки, отмечал он.

- Современное же масонство, занесенное в Россию в 1908 году, с точки зрения Английской ложи не считается правильным, так как "свет" сей заимствован от "Великого Востока Франции", на который наложено отлучение" [213].

В своей записке в Департамент о деятельности масонских лож Л.А.Ратаев выражал недоумение "непонятной слабости" и "особому влечению"

русской государственной власти, которые она "во все времена питала к лицам, которые, пользуясь всеми благами, привилегиями и преимуществами государственной службы, в то же время всеми мерами стремились дискредитировать эту власть и подкапывались под устои существующего государственного строя".

Но как раз они-то, подчеркивает Л.А.Ратаев, и делали головокружительные карьеры и именно на них как раз и сыпались, как из рога изобилия, чины, ленты и ордена [214].

Даже если у Департамента и нет агентуры в масонской среде, "достаточно хотя бы в течение некоторого времени проследить в Петербурге, например, за М.М.Ковалевским и Е.П.Коган-Семеновским, а в Москве - хотя бы за князем Павлом Долгоруким, и нет сомнений, вскоре выяснится и место их сборищ, и состав их лож", - отмечал он [215].

Несомненно, Л.А.Ратаев глубоко проник в сокровенную суть масонского учения. Поразительны проводимые им параллели между масонством и революцией.

"Революция, - отмечает он, - действует бурным натиском, она может даже иногда сорвать крышу со здания, но фундамент оного ей недоступен, он в большинстве случаев остается незыблемым. Масонство же идет постепенно и неуклонно тихой сапой и подкапывается под само основание здания, сложенное при веками накопившихся предрассудков, главным образом религиозных, порождающих все остальные. Революция стремится к созданию свободных учреждений, масонство создает свободных людей, без которых самые свободные учреждения остаются мертвой буквой. Словом, масонство в отношении революции то же, что корни в отношении к дереву, то же, что содержание в отношении формы, в которую выливается революция. Масонство по существу своему есть нечто постоянное, тогда как революция то вспыхивает, то угасает, во всяком случае видоизменяется в зависимости от времени, места и людей" [216].

Сила масонского влияния, пришел к выводу Л.А.Ратаев - не столько в самих ложах, число которых, как правило, невелико, а в том, что здесь "вырабатываются лишь основные начала, а в жизнь их проводят не сами ложи, а многочисленные подмасонские организации, которые, не нося масонской этикетки, имеют не замкнутый, а общедоступный характер.

Такими подмасонскими организациями служат самые разнообразные общества или союзы, кассы, кружки и т.п. учреждения, преимущественно просветительного и филантропического характера. Главным контингентом подобных обществ являются не масоны, а профаны, и лишь руководителями служат несколько испытанных масонов, действующих как бы независимо и самостоятельно, но, в сущности, по внушению и указке лож. Вовсе не требуется, чтобы масонов было большинство.

Два-три человека, твердо знающие, чего они хотят, к чему стремятся и чего добиваются, будут всегда иметь перевес над толпой несговорившихся людей, большей частью не имеющих определенной программы и никаких твердо установившихся взглядов. Делается это обыкновенно так: несколько масонов, наметив себе определенную задачу, организуют какое-нибудь легальное общество или втираются в уже существующее и привлекают к нему заранее намеченных профанов из таких, которые по своим умственным и нравственным качествам кажутся подходящими.

Повинуясь сначала внушениям руководителей, такие профаны быстро усваивают масонский дух и превращаются в усердных, подчас бессознательных, проводников усвоенных идей в той среде, которая им отведена по масонским соображениям, влияя на общественное мнение, а иногда и создавая его" [217].

Не подозревая о существовании Верховного совета "Великого Востока народов России", Л.А.Ратаев склонен был приписать руководящую роль среди масонских лож дореволюционной России "Обществу мира" и "Друзьям мира" [218].

Догадка эта не находит поддержки у исследователей. Но вот что характерно.

Ошибаясь в частностях, Л.А.Ратаев прав, тем не менее, в главном утверждении о масонском характере этих так называемых пацифистских организаций. Сошлемся здесь, хотя бы, на авторитетное мнение в этом вопросе Н.А.Берберовой. Вот что пишет эта исследовательница об "Обществе мира" и его основателе, масоне князе П.Д.Долгорукове.

"Долгоруков Павел Дмитриевич (1866-1927), член ЦК кадетской партии.

Лидер и основатель Партии народной свободы. Организовал в 1909 году "Общество мира". Петербургское отделение этого общества возглавлял М.М.Ковалевский.

Постепенно оно стало масонской ложей и в 1911 году насчитывало 324 "брата""

[219]. Вот и не верь после этого Л.А.Ратаеву и Департаменту полиции!

Л.А.Ратаев хорошо понимал недостаточность чисто запретительских, полицейских мер борьбы с масонской идеологией. Основной упор в своих записках он делает на необходимости активного духовного противостояния этому злу. Необходимо, отмечает он, "чтобы оно встретило противодействие в самом обществе, на которое стремится влиять". "Разоблаченный масон уже теряет половину своей силы, ибо всякий знает, с кем имеет дело", - отмечал он [220].

Сам Л.А.Ратаев по мере сил и возможностей старался внести свою лепту в общее дело, публикуя свои антимасонские статьи на страницах газеты "Новое время" и во французском журнале "Иллюстрасион".

Главную роль в духовном противостоянии масонской идеологии Л.А.Ратаев отводил русской церкви, православному духовенству, хотя и вынужден был признавать, что оно "не совсем подготовлено к этой роли". Еще менее были подготовлены к противодействию распространению масонства в России верхи общества и его государственные институты, в том числе и Департамент полиции, куда направлял свои записки Л.А.Ратаев.

Последний доклад на масонскую тему Л.А.Ратаев прислал в феврале 1916 года. Директором Департамента полиции в это время был генерал Е.К.Климович.

Вот что показывал он 19 марта 1917 года на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства.

"Ратаева взяли, кажется, еще до моего вступления. Ему платили сравнительно небольшие деньги и он должен был по масонству написать какое-то целое сочинение.

Но он прислал такую чепуху, что я даже не читал ... Он представил какую-то тетрадь, которую заведующий отделом принес и говорит: "Ваше Превосходительство, не стоит читать, не ломайте голову; совершенно ничего интересного нет, чепуха". Я сказал: "Чепуха" и не стал читать. Может быть, там и было что-нибудь, но мне неизвестно" [221].

Однако на самом деле, как выяснил А.Я.Аврех, записку Л.А.Ратаева Е.К.Климович не только прочитал, но и весьма внимательно изучил [222].

Но существа дела это не меняет. Каких-либо последствий записки Л.А.Ратаева в Департамент полиции не имели.

"Итак, - констатировал А.Я.Аврех, - Департамент полиции прекратил заниматься масонством как раз в тот момент, когда реальные русские политические масоны активизировали свою "нерегулярную" ложу. Возникает, естественно, вопрос: чем объяснить этот стопроцентный провал? Была ли ошибочной избранная стратегия борьбы с масонством? Близорукой и грубо прямолинейной оказалась тактика? Отсутствие подлинных специалистов по масонству, низкий профессиональный уровень всей постановки масонского розыска? Вероятно, все эти причины сыграли свою роль в провале почти десятилетних усилий департамента полиции обнаружить и обезвредить политическое масонство в России" [223].

Однако главная причина "провала" Департамента полиции в "масонском вопросе"

заключалась, по мнению А.Я.Авреха, в том, что "расклад реально задействованных политических сил накануне и в ходе Февральской революции был таков, что масонского присутствия среди них фактически не ощущалось" [224].

Дело, думается, тут все же не столько в самом факте большего или меньшего масонского присутствия в раскладе политических сил накануне и в ходе Февральской революции, сколько в том, что никакого отношения к этому раскладу Департамент полиции никогда не имел, да и иметь не мог, как говориться, по определению.

Не его это была сфера - следить за тем, какие фракции и за какие законопроекты голосуют в Думе, в какие соглашения между собой вступают, какого: ответственного или "неответственного" министерства требуют. Дело, таким образом, совсем не в том, что Департамент полиции якобы ничего не знал о масонах в Думе, а в том, что политическое или "кадетское" масонство в силу своей специфики (свободное функционирование партий в стране и думская оппозиция правительству гарантировались Основными законами) были ему явно "не по зубам".

Запиской 1916 года, как уже отмечалось, и закончилось сотрудничество пенсионера Л.А.Ратаева с Департаментом. Более продуктивный характер, надо полагать, носило его сотрудничество с Военным ведомством: в годы Первой мировой войны он подвизался в качестве русского военного агента во Франции (другим агентом был В.Н.Лебедев) и служил под началом русского военного представителя во Франции (начальника Русского отдела союзнического бюро в Париже) генерала А.А.Игнатьева - автора известной книги "Пятьдесят лет в строю" (т.1 и 2, М., 1959). Большой интерес в этой связи представляет рапорт А.А.Игнатьева на имя генерал-квартирмейстера штаба армии Юго-Западного фронта, посланный им из Парижа 28 декабря 1916 г. Вот его текст.

"Член Государственной думы П.Н.Милюков в заседании Государственной думы 1-го ноября 1916 года произнес речь, стенограмма коей сначала распространилась как в России, так и за границей в литографских оттисках. 2-го января 1917 года н. ст. полный текст ее был напечатан во французской газете.

В этой речи г. Милюков, разоблачая председателя Совета министров Штюрмера в его стремлениях вступить в переговоры с Германией о сепаратном мире, указывает как на агентов департамента полиции по исполнению этого поручения в Швейцарии на г. Ратаева и чиновника Лебедева. Эти два лица якобы часто ездят в Швейцарию с "особыми поручениями", как выразился г.

Милюков.

Считаю своим нравственным долгом доложить вашему превосходительству, что г. Ратаев и чиновник Лебедев руководят каждый отдельной организацией в нашей агентурной разведке и каждая поездка их, равно и сношения их в Швейцарии мне всегда известны. Я категорически утверждаю, что г. Милюков, называя с трибуны Государственной думы эти два имени, имеет ложные донесения о их деятельности и что ни г. Ратаев, ни г. Лебедев никаких подобных поручений ни от кого не получали. Выдавая так опрометчиво наши военные секреты, член Государственной думы Милюков принес нам вред, о размерах коего сейчас судить еще нельзя. Донося о всем вышеизложенном, ходатайствую перед вашим превосходительством принять зависящие меры об ограждении впоследствии честных имен моих сотрудников от брошенного в них позорного обвинения. Доношу, что мною будут приняты все меры, чтобы но возможности уменьшить вред, принесенный г. Милюковым делу нашей агентурной разведки" [225].

К сожалению, об этой стороне деятельности Леонида Александровича еще слишком мало известно. Некоторый свет на это проливают воспоминания нелегального резидента русской военной разведки во Франции подполковника графа Павла Игнатьева, родного брата А.А.Игнатьева. Именно ему приходилось вести всю оперативную работу по руководству парижской резидентурой, сфера деятельности которой распространялась на всю Западную Европу. В отличие от своего брата, Павел Игнатьев Советскую власть не признал и в Россию не вернулся, однако в 1931 году выпустил свои мемуары. В них приводятся факты использования российской военной разведкой в годы Первой мировой войны масонских структур во Франции и Италии.

Умер Леонид Александрович во Франции в 1917 году.

Брачев В.С. Богатыри русского политического сыска

Аркадий Михайлович Гартинг

В отличие от П.И.Рачковского, С.В.Зубатова, А.В.Герасимова и Л.А.Ратаева, удостоившихся в кругу своих коллег несомненно лестного для них эпитета "богатырей русского политического сыска" [226], Аркадию Михайловичу Гартингу в этом отношении явно не повезло.

"Недалекий, уступавший умом и знаниями своим предшественникам" человек [227] - именно так характеризует его современный исследователь Феликс Лурье, подводя, так сказать, итог предшествующей историографии.

И это еще "цветочки". Есть еще и более жесткие оценки его деловых и моральных качеств. Так С.Ю.Витте - тот и вовсе считал А.М.Гартинга "негодяем", непомерно вознося при этом его непосредственного начальника, друга и покровителя - П.И.Рачковского.

"Несомненно, как полицейский агент Рачковский был одним из самых умных и талантливых полицейских, с которыми мне приходилось встречаться, отмечал он. - После него все эти герасимовы, комиссаровы, не говоря уже о таких негодяях, как Азеф и Гартинг, - все это мелочь и мелочь, не только по таланту, но и мелочь в смысле порядочности, ибо Рачковский, во всяком случае, гораздо порядочнее, чем все эти господа" [228].

Что касается моральной оценки действий А.М.Гартинга как сотрудника Департамента полиции, то это вопрос, как говорится, особый и его мы здесь обсуждать не будем. А вот что касается характеристики С.Ю.Витте деловых качеств А.М.Гартинга, то ее можно оспорить. Во всяком случае, "мелочью" в системе политического сыска А.М.Гартинг явно не был. Более объективную и приемлемую в своей основе оценку профессиональной деятельности А.М.Гартинга дает Б.Козьмин, написавший о нем в Большой Советской энциклопедии (первое издание) как о "видном деятеле царской охранки и провокации" [229]. Да и сам факт появления статьи о А.М.Гартинге в таком специфическом издании, как Большая Советская энциклопедия, явно указывает на то, что в его лице мы имеем дело с именно крупной, видной фигурой дореволюционного политического сыска.

Родился Аркадий Михайлович 20 октября 1861 года в местечке Каролин близ Пинска, Минской губернии, в еврейской мещанской семье [230].

Настоящее имя его - Аарон Мордухович Геккельман. Его отец - Мордух Лейбович Геккельман, был купцом 2-й гильдии, приписанным к городу Пинску. Мать - Года Гершовна, занималась домашним хозяйством. О детских и юношеских годах А.Геккельмана известно мало. В 1882 году он приезжает в Петербург и поступает в Санкт-Петербургский университет. Надо думать, что к этому времени Геккельманы уже уехали из Пинска, ибо при поступлении на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета А.Геккельманом был представлен аттестат об окончании (правда, экстерном) не пинской, что следовало бы ожидать, а уже тверской гимназии. 31 августа 1882 года состоялось его официальное зачисление в Санкт-Петербургский университет. Однако уже 18 сентября 1882 года он был отчислен из него в связи с переездом в Варшаву [231].

Можно, таким образом, констатировать, что в Санкт-Петербургском университете А.Геккельман практически не учился. Большие сомнения вызывает и утвердившееся в нашей литературе мнение, восходящее к биографическому справочнику к Стенографическим отчетам допросов и показаний представителей царской администрации в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, об учебе А.М.Геккельмана в Горном институте [232]. Во всяком случае, никакого личного дела студента А.Геккельмана в фонде Горного института обнаружить не удалось. Не находят подтверждения и сведения об учебе А.Геккельмана и в Рижском политтехникуме. Как бы то ни было, из воспоминаний В.Л.Бурцева мы знаем, что в Варшаве Аарон (или Аркадий, как его все называли) практически не жил, а подвизался в 1883-1884 годах именно в Санкт-Петербурге, вращаясь, главным образом, в кругах радикально настроенной студенческой молодежи [233].

В 1882-1883 годах А.Геккельман был заагентурен начальником Особого отдела Департамента полиции Г.П.Судейкиным и по его указаниям занялся "освещением"

своих друзей - членов народовольческих кружков и групп, которым он активно помогал в постановке издания печатного органа "Народной воли". Печаталась газета в подпольной типографии в Дерпте, на квартире студента местного университета В.Переляева [234]. Осенью 1884 года она была неожиданно раскрыта местной полицией. Дело в том, что хозяин квартиры-типографии В.Переляев, страдавший эпилепсией, во время очередного приступа болезни неловко упал в подушку и задохнулся. Не достучавшийся до него утром дворник сообщил в полицию. Взломали дверь и обнаружили ...

подпольную народовольческую типографию [235].

Типография была "провалена". "Провален" был как агент охранки и А.Геккельман, официальное зачисление которого в штат Департамента полиции произошло не ранее марта 1883 года. Именно с этого времени - 28 марта 1883 года - было повелено впоследствии (Высочайшее повеление от 18 декабря 1903 года) считать его состоящим на государственной службе [236].

"В 1884 году, - вспоминал В.Л.Бурцев, - я был студентом Петербургского университета. Меня в гостинице посещал, между прочим, нелегальный Михаил Сабунаев. Он иногда и ночевал у меня. Однажды он пришел ко мне не в обычный час, рано утром, сильно взволнованный. Разбудил меня и сказал:

" Львович, в партии есть два провокатора: Ч. и Геккельман!

По его словам, в Петербург приехали из Парижа представители Народной Воли (как потом оказалось - Лопатин, Салова, Сухомлин и др.) и привезли копию дегаевской исповеди, где есть указания на этих двух лиц, как на агентов Судейкина.

Я тотчас же пошел отыскивать хорошо мне знакомого народовольца Мануйлова, из группы Молодой Народной Воли, чтобы через него найти скрывавшегося тогда нелегального П.Якубовича, молодого поэта, бывшего лидером молодых народовольцев, которые тогда вели кампанию против старых народовольцев. Мне сообщили, что Мануйлов действительно мог бы найти Якубовича, но что он сейчас сам болен и лежит на одной конспиративной квартире. Мне сообщили адрес этой квартиры. Это была квартира Ч.!

Революционер Мануйлов, - он тоже был тогда нелегальным, - лежит на квартире провокатора! К нему на свидание ходят все нелегальные, в том числе Якубович! Мне было ясно, что вся организация была в руках полиции. С полученными сведениями я послал к Мануйлову его близкого приятеля Михаила Петровича Орлова и к известному часу обещался к нему притти сам. Когда в условленное время я поднимался по лестнице в квартиру Ч., меня встретил взволнованный Якубович.

Ему, оказывается, уже сообщили мои сведения.

- Ч. и Геккельман, - сказал мне Якубович, - близкие мне лично люди.

Я за них отвечаю. Прошу вас забыть, что вы сообщили. Если это станет известным полиции, то будет провалено одно большое революционное дело.

Якубович имел в виду, очевидно, тайную дерптскую типографию, с которой был связан Геккельман и где в то время печатался 10-й ? "Народной Воли".

Я, конечно, сказал Якубовичу, что об этом деле лично ничего не знаю, что являюсь только передатчиком этих сведений и, конечно, никому о них не буду более говорить.

Но члены "Молодой Народной Воли" были в резких отношениях с приехавшими из Парижа народовольцами и не встречались с ними. Якубович попросил меня раздобыть записки Дегаева. Через несколько дней я от Саловой получил выписку из показаний Дегаева, касающуюся Ч. и Геккельмана, и передал ее Якубовичу, и снова выслушал от него просьбу-требование никому не повторять этого вздорного обвинения.

Через несколько месяцев я в Москве встретил нелегального Лопатина.

В разговоре со мной он, между прочим, сказал:

- Это вы сообщали о Ч. и Геккельмане?

Я ответил:

- Да!

- Так вот: я категорически запрещаю вам когда-нибудь кому-нибудь повторять эти слухи! - подчеркивая каждое слово, сказал мне Лопатин.

Я дал слово и, действительно, никогда никому ни разу об этом более не говорил, пока через пять лет в квартире Дебагорий-Мокриевича в Женеве не встретил самого Геккельмана под именем Ландезена" [237].

Тревожную атмосферу подпольных студенческих кружков того времени прекрасно передает в своих воспоминаниях бывшая народоволка Мария Костюрина: "С осени 1884 года провал следовал за провалом ... После грандиозного провала Германа Лопатина и Н.Н.Саловой мы - народовольцы Петербургского кружка - едва оправились. Текущими делами стал править П.Ф.Якубович, носивший в то время имя "Александра Ивановича". Кое как установили связь с югом, с Дерптом и с заграницей. Мы собирались уже печатать воззвания и готовили материал для "Вестника Народной воли". Как вдруг нас постиг новый крупный провал - в ноябре, помнится, арестовали Якубовича. Не подлежало сомнению, что кто-то выдает. Но пока мы находились на воле, угадать, кто именно является предателем, было невозможно ... Затем "по явке" явился невысокого роста брюнет, изысканно одетый, просил денег и паспорт. Назвался он Аркадием Геккельманом, который оказался предателем, с осени выдававшем все и вся; он же - Ландезен.

Как могла я и другие знать тогда, что он предатель? ... Может быть, в тюрьме, в крепости это и знал уже Якубович, но сношений с крепостью не было и Геккельман, пробыв с неделю, будто бы уехал, а может быть, и в самом деле благополучно удалился" [238].

Несмотря на то, что слухам о провокаторстве А.Геккельмана никто не верил, положение его в Петербурге после провала дерптской типографии и ареста большинства его товарищей было двусмысленным, и в январе 1885 года А.Геккельман уезжает в Швейцарию, где вскоре оказывается, не без ведома Департамента полиции, разумеется, под именем А.Ландезена, среди студентов Цюрихского политтехникума. По тем временам, это была неплохая "крыша" для начинающих агентов секретной полиции.

Тогдашний заведующий Заграничной агентурой в Европе П.И.Рачковский по достоинству оценил ум и сметливость, одним словом, "несомненный талант"

молодого человека. Более сдержан в этом отношении был известный С.Зволянский, командированный в это время Департаментом для проверки Заграничной агентуры.

"Личность ловкая, неглупая, но сомнительная", - отмечал он в служебной телеграмме на имя своего начальника, зав. III делопроизводством Департамента полиции В.К.Семякина. 8 мая 1885 года с А.Ландезеном был заключен официальный контракт, поставивший его в непосредственное подчинение П.И.Рачковскому.

Жалованье А.Ландезену было определено в 300 рублей (750 франков) в месяц [239].

"По свидетельству заведующего агентурой, - отмечал С.Зволянский в записке на имя директора Департамента от 6 октября 1886 года, - сотрудник Л. (Ландезен - Б.В.) является для него вполне полезным помощником и работает совершенно искренно. Самым важным является, конечно, сожительство его с Бахом, с которым у него установились весьма дружественные отношения.

Кроме того, Л. поддерживает личное знакомство и связь с Баранниковой, Сдадковой, Лавровым и Паленом, а бывая на квартире у Баранниковой, видит и других приходящих к ней лиц. Тихомиров был несколько раз на квартире Баха и Л., но у него Л. не бывал и приглашения бывать пока не получал. Хотя Бах с ним довольно откровенен, в особенности по вопросам внутренней жизни эмиграции, но некоторая сдержанность по отношению к Л. со стороны прочих эмигрантов еще заметна: специально политических вопросов и споров с ним не ведут и советов не спрашивают, но, впрочем, присутствия его не избегают, а если он находится в комнате, то говорят про дела, не стесняясь. Такое положение Л., достигнутое благодаря постоянному, вполне разумному руководству его заведующим агентурой, представляет, конечно, значительный успех по сравнению с тем подозрительным приемом, который был оказан Л. в прошлом году при его приезде. При продолжении дела в том же духе, несомненно, Л. удастся приобрести больше доверия и более близкие отношения, и он будет играть роль весьма для нас ценную, если, конечно, какой-нибудь несчастный случай не откроет эмиграции глаза на прошлое Л.

Связь Л. с эмиграцией поддерживается еще и денежными отношениями.

Бах почти совершенно живет на его счет, и другие эмигранты весьма часто занимают у него небольшие суммы, от 50 до 150-200 франков. Прием этот для поддерживания отношений является вполне удачным, но, конечно, в этом отношении должны быть соблюдены известные границы относительно размера ссуд, что мною и разъяснено Л., впрочем, больших денег у него на это и нет. Так как на возвращение денег, одолженных Л., в большинстве случаев нельзя рассчитывать и ему поэтому самому приходится занимать, то заведующим агентурой ассигновано на этот предмет из агентурных денег 100 франков ежемесячно" [240].

Основная задача нового агента Заграничной агентуры заключалась в освещении народовольческих кружков в Швейцарии. Первые реальные результаты этой деятельности А.Ландезена сказались уже в ноябре 1886 года, когда по его наводке в ночь с 20 на 21 ноября три агента Заграничной охранки (Бинт, Гурин, Милевский)

при содействии некоего "швейцарского гражданина" ворвались в помещение типографии, где печаталась газета "Народной воли" и полностью уничтожили ее.

Как ни велик был урон, нанесенный типографии людьми П.И.Рачковского, уже через несколько месяцев, благодаря усилиям членов кружка Л.А.Тихомирова она полностью восстановила свои мощности. 13 февраля 1887 года типография подверглась новому нападению [241] и больше уже не возобновляла своей работы.

22 февраля 1887 года при испытании бомбы в лесу близ Цюриха трагически погиб эмигрант из России Исаак Бринштейн (Дембо). Швейцарская полиция вынуждена была предпринять соответствующие меры и большая часть "бомбистов" вынуждена была после этого перебраться в Париж. Перебрался сюда, еще в 1886 году, и А.Геккельман-Ландезен, подвизавшийся здесь в качестве студента Сельскохозяйственного института. Общительный, худощавый, молодцеватый А.Ландезен выдавал себя за сына варшавского банкира прогрессивных взглядов. Упоминание о Варшаве в данном случае очень важно, так как именно в Варшавский университет собирался переводиться в 1882 юный А.Геккельман, ссылаясь на перемену места жительства.

Не исключено поэтому, что версия об отце-банкире на самом деле не полицейская выдумка, а реальный факт его биографии.

Общительный характер, а также деньги, которыми снабжал его П.И.Рачковский, позволяли А.Ландезену иметь много друзей и успешно "освещать" деятельность народовольческих кружков и групп. В Париже А.Геккельман был вхож в квартиры наиболее известных тогда русских эмигрантов народовольческого толка: А.Н.Баха, Л.А.Тихомирова, П.Л.Лаврова, Э.А.Серебрякова и считался в их глазах своим человеком. Ему верили, и все добродушно посмеивались, когда В.Л.Бурцев в сотый раз повторял свой рассказ, что именно этого Ландезена-Геккельмана он еще в 1884 году обвинял как провокатора.

Поражают такт и самообладание, с которым реагировал А.Ландезен на эти разговоры. "Я должен сказать Вам прямо, - заявил ему однажды В.Л.Бурцев, что я знаю, что Вы - Геккельман, тот самый, которого я обвинял в провокации".

На что А.Ландезен ответил, смеясь: "Ну мало ли что бывает. Я не обращаю на это внимания!" [242].

Толстый кошелек А.Ландезена, который всегда был открыт для его друзей, несомненно способствовал его популярности в вечно нуждающейся эмигрантской среде. Особенно близко сошелся А.Ландезен с известным народовольцем А.Н.Бахом (будущий советский академик). Большой удачей А.Ландезена в этом плане явилось вселение его вместе с А.Н.Бахом (не без помощи П.И.Рачковского, от которого он получил 900 франков на эти нужды) в отдельную квартиру [243].

Как и ожидал П.И.Рачковский, она быстро превратилась в традиционное место застолий, встреч и бесед революционеров, что, конечно же, существенно облегчало его работу по их "освещению".

"Меньше всего этот человек был похож на какого бы то ни было революционера - бывшего, настоящего или будущего, - писал о А.Ландезене той поры Е.Д.Степанов. - Среднего роста, худощавый, тщательно выбритый, с заботливо выхоленными усами и порядочной плешью, несмотря на свой еще моложавый вид; одетый с иголочки и весьма щегольски, он очень мало походил на русского интеллигента, хотя и французского в нем ничего не было. Маленькие, беспокойно бегающие глазки придавали, как будто, некоторую выразительность его маловыразительной физиономии. В общем, это была довольно заурядная фигура хлыща, фата. И как это Бурцеву посчастливилось свести знакомство и даже подружиться с этим типом, - подумалось мне. - А впрочем, чего не бывает на свете"

[244].

Как несомненный успех А.Ландезена этого времени следует квалифицировать и его близкое знакомство с другим известным народовольцем Л.А.Тихомировым.

1 января 1887 года он даже получил от А.Ландезена 150 франков, что помогло ему заплатить за квартиру и частично избавиться от долгов [245].

И хотя главная роль в "искушении" этого известного революционера принадлежала все же П.И.Рачковскому, свой вклад в превращение народовольца-террориста в верноподданного монархиста внес и А.Ландезен. Во всяком случае, 300 франков на печатание знаменитой брошюры Л.А.Тихомирова "Почему я перестал быть революционером?" (1888 год) были доставлены ему именно А.Ландезеном [246].

Л.А.Тихомирову же принадлежит и яркая, хотя, быть может, и не совсем справедливая зарисовка А.Ландезена той поры. "Ландезен, т.е. Геккельман, писал он, - приехал в Париж и, подобно прочим, явился па поклон всем знаменитостям. Но его встретили худо. Дегаев его поместил категорически в списке полицейских агентов Судейкина, с ведома которого, по словам Дегаева, Геккельман устроил тайную типографию в Дерпте. Теперь же типография была обнаружена, товарищи Геккельмана арестованы, а сам он якобы бежал.

Дело было не то что подозрительно, а явно и ясно, как день. Я и Бах, узнавши от Лаврова о приезде Геккельмана, переговорили с ним, заявив, что он, несомненно, шпион. Геккельман клялся в божился, что нет. Это был тоже жид, весьма красивый, с лицом бульварного гуляки, с резким жидовским акцентом, но франт и щеголь, с замашками богатого человека.

Я остался при убеждении, что Геккельман - агент. Но, в конце концов, не занимаясь делами, я не имел никакой надобности особенно расследовать, тем более, что Геккельман, который принял фамилию Ландезена, заявил, что если уж на него взведена такая клевета, то он покидает всякую политику, знать ничего не хочет и будет учиться во Франции. Ну, думаю, и чорт с тобою, учись. Однако, Бах заметил, что, на его взгляд, Геккельман искренен, и что он, Бах, считает лучшим не разрывать с ним знакомства, чтобы окончательно уяснить себе Ландезена. Это уяснение через несколько месяцев кончилось тем, что Бах поселился с ним на одной квартире. Ландезен жил богато, учился, по словам Баха, усердно и был невиннейшим и даже простодушным мальчиком.

Деньги у него от отца-богача, который рад, дескать, поддержать сына, взявшегося за учение и бросившего конспирацию. Деньги Ландезен давал охотно направо и налево. Бах ввел его к М.Н. (и др.) и к Лаврову. М.Н., вечно в нужде, всегда хваталась за мало-мальски богатеньких, с кого можно было что-нибудь сорвать. Ландезен скоро стал у ней своим, и вообще подозрения были безусловно отброшены.

Собственно я и не думал о Ландезене. Шпионами я не интересовался; сверх того, я ясно видел, как подозрительны другие лица, столь близкие к "знаменитостям". Если бы Ландезен и был шпион, то он бы ничего не прибавил к тем лицам. Но рекомендация Баха, жившего с ним, меня достаточно уверяла в личной добропорядочности Ландезена и в том, что он ничего общего с полицией не имеет. Самого Баха я тогда нимало не подозревал. Между прочим, он скоро сообщил, что получил выгодную работу у Ефрона. Тем лучше. Он попросил меня, чтобы я позволил ему привезти Ландезена в Рэнси. Побывали, был и я у них.

Ландезен мне понравился. Он имел вид самого банального студента французского типа, добродушного, веселого, не особенно развитого, но, пожалуй, неглупого.

Относительно радикальности я с ним не говорил, а больше о французских делах, да о его занятиях. Впоследствии, когда мне приходилось разорвать с эмигрантами, я, по желанию Ландезена, изложил ему свои взгляды на глупости революции; он мне поддакивал и предложил денег на издание моей брошюры.

Теперь вижу, что он преловкий паренек. Мне, конечно, безразлично было и есть, но все же он надул меня. Я получил подозрение против Баха, но в Ландезене совершенно уверился, что он просто бурш и довольно милый, и с полицией ничего общего не имеет. Ловок. Меня в этом отношении никто, кажется, не обманывал за последние годы моей заговорщицкой жизни. Правда, что тогда я уже не вникал и не интересовался. Но все-таки ... молодец парень!"

[247].

Однако вершиной полицейских успехов А.Ландезена второй половины 1880-х годов стало, несомненно, дело "парижских бомбистов". Инициатором его разработки был непосредственный начальник А.Ландезена - П.И.Рачковский, настойчиво подталкивавший своего ученика и подопечного к сближению с наиболее радикальной частью русской революционной эмиграции, от которой собственно и исходила угроза терактов. И таких людей А.Ландезен в конце концов нашел: князь Накашидзе, И.Н.Кашинцев (Ананьев), А.Л.Теплов, Е.Д.Степанов, Борис Рейнштейн и другие.

Им то и предложил А.Ландезен организовать и осуществить убийство Александра III, изготовив предварительно для этого в Париже необходимое количество самодельных снарядов и бомб. Более нелепой идеи, казалось бы, придумать было трудно. Однако предложение провокатора было принято.

Правда, непосредственный участник этого предприятия Евгений Степанов в своих воспоминаниях говорит об этом очень туманно. Дескать он и его товарищи всего лишь готовились к революционной (читай: террористической Б.В.)

работе непосредственно в России, предпочитая не поднимать вопроса о предполагаемом характере этой работы. Впрочем, поскольку необходимым условием предстоящего возвращения на родину члены кружка считали непременное овладение ими секретами изготовления бомб и метательных снарядов, иллюзий относительно характера их будущей революционной деятельности быть не должно. Это, конечно же, все тот же пресловутый революционный террор. Едва ли могут быть какие сомнения и относительно предполагаемой жертвы - Александр III (кто же еще?), хотя сведениями о сколько-нибудь реальной проработке этого замысла мы не располагаем.

Заслуживает внимания, что идея практического овладения навыками изготовления взрывчатых веществ и метательных снарядов и последующего возвращения в Россию возникла у части радикально настроенной эмигрантской молодежи совершенно независимо от А.Ландезена, причем не в одном, а сразу в двух кружках. В один из них (в него входил, в частности, Борис Рейнштейн) А.Ландезен был вхож еще с 1887-1888 годов. Существование же другого кружка (Е.Д.Степанов, И.Н.Кашинцев, химик Лаврениус и др.) стало известно ему только в начале 1889 года. Ввел его сюда В.Л.Бурцев, который в своих воспоминаниях предпочел обойти этот явно неприятный для него эпизод. Зато другой участник этих событий - Е.Д.Степанов рассказал об этой истории весьма подробно.

"И вот, - пишет он, - совершенно независимо друг от друга и почти одновременно в двух кружках парижских эмигрантов, состоявших из лиц, хоть и знакомых между собой, но организационно ничем не связанных, было приступлено к производству опытов по приготовлению взрывчатых веществ и снарядов. Однако благодаря крайней скудости материальных средств, опыты наши приходилось производить в чрезвычайно скромных размерах. Необходимые нам материалы и приспособления удавалось добывать в весьма ограниченном количестве и дело наше двигалось очень медленно.

Еще хуже стоял вопрос в смысле организации поездок, а, в конце концов, и общего нашего переезда в Россию. Тут уже требовались довольно значительные средства. А наша кружковая касса была абсолютно пуста ... В таком положении находились мы сами и наша затея, когда на нашем горизонте появился Ландезен или "Мишель", как его фамильярно называли некоторые из наших знакомых и приятелей" [248].

Инициатива введения А.Ландезена в кружок, к которому принадлежал Е.Д.Степанов, всецело принадлежала по словам последнего В.Л.Бурцеву, который и предложил "в один прекрасный день" познакомить членов кружка со своим приятелем - "бывшим народовольцем, который по разным обстоятельствам временно отошел от движения, уехал из России и даже поступил в какое-то высшее агрономическое учебное заведение, где и пребывает в настоящее время; он мало соприкасается с русской колонией, совершенно не сошелся со средой французского студенчества и благодаря тому, что будучи сыном одного варшавского банкира, обладает более чем достаточными средствами; ведет рассеянный образ жизни парижского бульвардье. Но со времени своей встречи с Бурцевым в Швейцарии оказал последнему даже кое-какую денежную помощь в литературных предприятиях; в нем заговорила старая революционная закваска" и что ему ничего не стоит подбрасывать время от времени своим новым товарищам тысячу-другую франков на революционное дело [249].

Конечно же, изнывавшие от безденежья члены кружка охотно согласились на заманчивое предложение В.Л.Бурцева и уже в один из ближайших дней отправились знакомиться на квартиру к А.Ландезену, жившему в это время на правом берегу Сены. Придя к нему, они очутились в помещении, представлявшем собою меблированную квартиру из нескольких комнат, со студенческой точки зрения, пожалуй, не лишенную даже некоторой роскоши. Хозяин ее - А.Ландезен, предупрежденный о посещении, ждал гостей с приличествующим сему случаю хорошим угощением.

Знакомство, таким образом, состоялось.

Вскоре после этого В.Л.Бурцев сообщил, что он разговаривал с Мишелем в связи с планами членов кружка по возвращению в Россию, как, впрочем, и о том, что "в виде подготовительной меры к этому желательно, по возможности, обстоятельнее изучить фабрикацию взрывчатых веществ и снарядов, чтобы быть во всеоружии в этом отношении по приезде туда". Ландезен, по его словам, отнесся к этому очень сочувственно и высказал готовность материально помогать делу. Нечего и говорить, с каким энтузиазмом было встречено в кружке это сообщение В.Л.Бурцева. А вскоре уже и сам А.Ландезен, заявившись в кружок, вступил в непосредственные переговоры с его членами о характере своего участия в деле, выложив перед ошалевшими эмигрантами свои тысячи, которые он передавал в их полное распоряжение.

"Тут мы, - самокритично признает Е.Д.Степанов, - как и подобало русским интеллигентам, говоря попросту, опростоволосились. Вместо того, чтобы выбрать кассира из своей среды и взять предложенные нам деньги в свое распоряжение, мы постеснялись проявить такую сухую деловитость по отношению к человеку, столь великодушно раскошелившемуся перед нами и единогласно предложили кассирство ему самому, чем мы, помимо всего прочего, сразу же сделали его равноправным членом нашего кружка. Ландезен как будто только и ждал этого и охотно согласился на наше предложение, и сразу же заговорил о том, что при случае он и сам не прочь съездить в Россию, где у него еще не порвались окончательно старые революционные связи" [250].

А.Ландезен сделался частым посетителем химической лаборатории кружка.

Являлся он туда всегда одетый с иголочки, в светлых костюмах, надушенный, в цилиндре и всегда в перчатках, которые он часто не снимал в течение всего времени пребывания у своих новых друзей [251].

Обрадованный удачей, П.И.Рачковский посылает осенью 1889 года А.Ландезена в Петербург, где тот под фамилией Миллер сразу же входит в доверие к членам народовольческого кружка (К.Кочаровский, Н.Беляев, Н.Истомина, С.Фойницкий).

Ссылаясь на авторитет своих парижских знакомых Юрия Раппопорта и Владимира Бурцева, он предлагает им свое сотрудничество, имея в виду, конечно же, террористическую деятельность. Однако новые знакомцы А.Ландезена были очень осторожны и к каким-либо конкретным результатам эти переговоры так и не привели. В перерывах между ними А.Ландезен-Миллер успел посетить Москву, Нижний Новгород, Харьков и Киев, всюду завязывая новые связи и знакомства.

Однако в целом затея Рачковского-Ландезена спровоцировать народовольческие группы России на террор не удалась и в январе 1890 года по указанию Департамента полиции А.Ландезен спешно возвращается в Париж.

Все, что произошло здесь в дальнейшем, с лихвой вознаградило его за относительную неудачу петербургской командировки. Дело в том, что предварительная работа по подготовке покушения на Александра III в кружке Кашинцева-Степанова была к этому времени практически завершена, а Ю.Раппопорт и В.Л.Бурцев рвались в Россию, чтобы лично на месте проверить надежность явок и адресов.

Но нужны были деньги. Нечего и говорить, что возвращение А.Ландезена из России было встречено его товарищами "на ура".

Вот как описывал его В.Л.Бурцев. "И вот неожиданно, когда мы все были в сборе на моей квартире и о чем-то весело беседовали, раздался стук в нашу дверь. Я открыл дверь и на лестнице увидел Ландезена. Он как-будто издали рассматривал нас и почему-то стоял некоторое время на пороге, не решался войти к нам. Потом таки мы поняли, почему он не решался сразу войти в комнату. Он, конечно, мог предполагать, что за время его отсутствия его расшифровали и встретят совсем иначе, чем бы ему хотелось. Но мы, увидев его, все как-то радостно закричали. И он понял, что опасаться ему нечего.

Он вошел тогда к нам и стал рассказывать о своей поездке в Россию.

Оказывается, по его словам, что он устраивая свои денежные дела с родителями, по пути кое что видел, кое что слышал, даже кое что привез нам; что нам нужно для поездки в Россию. Вскоре мы получили от него небольшие деньги, отчасти наличными, отчасти какими-то бумагами, а также паспорта ... для поездки в Россию" [252].

Затея эта, однако, провалилась. Ю.Раппопорт был арестован 12 апреля 1890 года на границе в Унгенах. В.Бурцев, узнав об этом, предпочел скрыться [253].

В мае 1890 года А.Ландезен предложил своим товарищам по кружку провести предварительные испытания изготовленной бомбы в предместье Парижа. Встреча была назначена на 29 мая.

"День был назначен, - вспоминал Е.Степанов, - и было условлено, что мы встретимся с Ландезеном утром на вокзале, откуда и двинем по назначению.

Что касается вещей, которые нам понадобились для опытов, и которые были приготовлены на нашей квартире, то Ландезен должен был накануне зайти к нам и захватить с собой чемоданчик, в котором они были изящно упакованы"

[254].

Однако на назначенную накануне поздно вечером встречу бомбистов А.Ландезен опоздал, а когда все-таки явился, то от злополучного чемодана, начиненного взрывчаткой, категорически отказался, благоразумно оставив его до утра у своих товарищей. Однако утром вместо него на встречу к ним явился отряд французской полиции, и все четверо террористов вместе с чемоданом взрывчатки были арестованы [255]. Характерно, что сразу же после испытания бомбы члены кружка должны были немедленно выехать в Россию, причем А.Ландезен собирался сделать это одним из первых.

Проведенные в мае 1890 года по указанию П.И.Рачковского французской полицией обыски у двадцати русских эмигрантов дали потрясающий результат:

были найдены не только материалы для изготовления бомб, но и целый арсенал уже готовых метательных снарядов. В ходе суда над бомбистами летом 1890 года выяснилось, что главную роль в кружке играл скрывшийся А.Ландезен, причем, как показывали подсудимые, сама идея организации покушения на Александра III была высказана им едва ли не одним из первых.

Приговор же суда был таков: И.Н.Кашинцев, Е.Д.Степанов, А.Л.Теплов, Б.Рейнштейн, князь Накашидзе и Лаврениус были приговорены к трем годам тюрьмы. А.Ландезен, как организатор всего предприятия, был приговорен заочно к пяти годам [256]. Владимир же Бурцев, прочитав в газетах о решении суда, уехал в Англию, чтобы начать там издание газеты, обличающей русское самодержавие.

Арест "бомбистов", несомненно, осложнил положение А.Ландезена в революционной среде. Немедленное исчезновение из Парижа вызвало бы сильные подозрения против него. В то же время оставаться слишком долго в Париже было опасно.

А.Ландезен в этих условиях выбрал оптимальный вариант. Он расхаживал по своим парижским знакомым и горячо протестовал против обвинений в провокации.

И добился таки своего: исчезнуть из Парижа его попросили сами эмигранты (Э.А.Серебряков, действовавший в данном случае от имени многих своих товарищей).

И хотя "сохранить лицо" в конечном счете А.Ландезену так и не удалось, определенный эффект от избранной им линии поведения как оскорбленной невинности все же был.

"Верившие Ландезену, - пишет об этой истории В.Л.Бурцев, - и потом еще долго его защищали. В 1903 году, когда я был у Баха в Женеве и в присутствии эмигранта Билита упомянул о Ландезене, то он стал говорить о нем как о добродушном добром, честном товарище, которого я погубил, обвинив его как провокатора. По словам Баха и Биллита, Ландезен, чтобы избежать ареста, должен был уехать в Южную Америку - Чили или Аргентину, где спустя некоторое время и умер. Они смеялись над тем, что я все еще даже в 1903 году - могу считать его провокатором и находили это какой-то нелепостью, не требующей даже опровержения" [257].

Об этом же, причем совершенно независимо от В.Л.Бурцева, свидетельствует и Е.Д.Степанов. Дело в том, что много лет спустя после этой истории ему также пришлось встретить в Швейцарии одного своего старого знакомого времен парижской эмиграции, хорошо знавшего А.Ландезена. И вот во время оживленной беседы старых приятелей тот совершенно неожиданно стал защищать его. "Этот наивный человек, - писал Е.Д.Степанов, - старался уверить меня, что бедняга Ландезен сыграл в нашем деле роль кого бы вы думали? - ни больше, ни меньше, как русского Дрейфуса! И это в то время, когда для всех, не исключая Бурцева, было совершенно ясно, что в предательстве Ландезена не может быть ни малейшего сомнения" [258].

Что же касается значения и последствий дела "парижских бомбистов", то главным здесь был, конечно же, его международный резонанс. "Теперь уже можно считать вполне установленным, - писал в середине 1920-х годов Л.П.Меньщиков, - что наглая провокация Рачковского, предоставившая случай французскому министру внутренних дел Констану оказать ценную услугу русскому политическому сыску, заставила твердокаменного монарха изменить свое отношение к республиканской Франции. Таким образом, на почве провокаторских махинаций создалась благоприятная почва для заключения франко-русского союза"

[259]. Нельзя не согласиться с этим утверждением.

На редкость удачно сложилась и дальнейшая судьба А.Ландезена: русский царь щедро наградил своего агента. В августе 1890 года бывший мещанин города Пинска Аарон Геккельман становится почетным гражданином с предоставлением ему права, несмотря на его иудейство, повсеместного проживания на всей территории Российской империи. Более того, в награду за свои труды А.Геккельман получил, к тому же, солидную пенсию - 1000 рублей в год. В качестве постоянного места жительства он избрал Бельгию, однако большую часть времени проводил в разъездах, выполняя, несмотря на получаемую пенсию, разного рода деликатные поручения Департамента полиции. Стремясь упрочить свое положение, А.Геккельман принимает решение о крещении, что и было осуществлено в Елизаветинской православной надгробной церкви в городе Висбаден, по одним свидетельствам, в 1892, а по другим - в 1893 году. Характерно, что таинство крещения совершил настоятель русской церкви в Берлине. Воспреемниками же его явились секретарь русского посольства в Берлине М.Н.Муравьев и жена сенатора Мансурова. При крещении А.Геккельман получил христианское имя Аркадий и отчество Михайлович.

Что касается фамилии, то она осталась прежней - Геккельман. Фамилию Гартинг он получил несколько позже - в 1896 году.

Переход А.Геккельмана в православие был вызван, надо полагать, не только карьерными соображениями, но и его предстоящей женитьбой на дочери бельгийского подданного Марии-Гортензии-Елизавете-Магдалене Пирлот. Невеста А.Геккельмана была ревностной католичкой, что при его иудействе сделало бы этот брак практически невозможным. К 1899 году относится бракосочетание А.М.Гартинга с Магдаленой Пирлот уже по православному обряду. Произошло это 25 октября в православной Елизаветинской надгробной церкви в Висбадене. Поручителями по жениху выступили зав. Заграничной агентурой Департамента полиции П.И.Рачковский и Луи Беккер. Поручителями по невесте стали И.Ф.Мануйлов и Карл Кох [260].

От этого брака А.М.Гартинг имел четырех детей: двух мальчиков - Петра (1894)

и Сергея (1900), и двух девочек - Елену (1901) и Марию (1905). Все дети А.М.Гартинга первоначально были крещены по католическому обряду и только впоследствии Петр в 1899, а Сергей (он же Павел) - в 1910 были присоединены к греко-российской церкви.

К этому времени Аркадий Михайлович успел оказать немалые услуги русскому правительству. Дело в том, что набиравший силу руководитель Заграничной агентуры П.И.Рачковский никогда не забывал о своем приятеле, давая ему поручение за поручением, одно ответственнее другого. В 1893 году, благодаря П.И.Рачковскому, А.Геккельман был командирован в Кобург-Гота на помолвку наследника российского престола Николая Александровича с Алисой Гессенской, за что был награжден 1000 рублями подъемных. В 1894 году А.Геккельман находился в составе охраны Александра III при посещении им Копенгагена - и опять щедрые подъемные, подарки; датский орден Данеборга и золотая медаль. После Дании император отправился в Швецию и Норвегию - на охоту. И опять среди сопровождавших его лиц неизменно присутствует А.Геккельман. В 1896 году, когда А.Геккельман превратился в А.М.Гартинга, он уже был кавалером прусского ордена Красного орла, австрийского креста "За заслуги" и охранял умиравшего в Ницце цесаревича Георгия.

Специализация А.М.Гартинга на обеспечении охраны царствующих особ сохранялась и в последующие годы: свидание Николая II с императором Вильгельмом в Бреславле; поездки царя в Париж, Лондон, Дармштадт. "И так до бесконечности, - писал в связи с этим В.К.Агафонов. - Карманы не вмещают золота и царских подарков, на груди уже нет места для новых крестов ... Богатство, почет, молодая красивая жена-бельгийка из хорошей строго католической семьи - Madeline Palot, в душевной простоте и не ведающая, кто скрывается за этим великолепным крестоносцем" [261].

Все эти деликатные поручения и, соответственно, царские милости были бы немыслимы без покровительства А.М.Гартингу со стороны П.И.Рачковского.

Ему же был обязан А.М.Гартинг и назначением в 1900 году на должность заведующего Берлинской агентурой Департамента полиции. Инициатива ее создания исходила от П.И.Рачковского, который не только получил согласие германского правительства на сей счет, но и заручился надлежащим содействием берлинских властей.

На первое время, согласно его проекту, предполагалось ограничиться шестью сотрудниками. Необходимость же учреждения русской агентуры именно в Берлине объяснялась им тем, что, как писал в своем докладе от 9 декабря 1900 года на имя министра внутренних дел директор Департамента С.Зволянский, именно этот город превратился в конце 1890-х годов в центр, куда стекалась из разных европейских стран, преимущественно из Швейцарии, революционная и социал-демократическая литература, предназначенная для распространения в России через германскую границу.

Это обстоятельство, а также имевшиеся в Департаменте сведения об образовании в Берлине кружка лиц, преимущественно из русских подданных, придерживающихся народовольческой программы, собственно и предопределило положительное решение министерством этого вопроса. Сотрудников в Берлинской агентуре, как уже отмечалось, было всего шесть человек. Жалование, которое они получали, также было сравнительно небольшим: 300 марок в месяц каждому и 600 марок в месяц заведующему. Общая сумма кредита на нужды агентуры была определена на первых порах в 36 тысяч франков в год [262].

Поскольку А.Геккельмана уже как бы и не существовало, начинать свое восхождение по лестнице чинов Аркадию Михайловичу приходилось с малого:

коллежский регистратор (1902), губернский секретарь (1904) со старшинством с 28 марта 1886 года, коллежский секретарь (1905) со старшинством с 28 марта 1889 года [263]. То, что чины в это время А.М.Гартинг получал со старшинством за 1880-е годы, позволяет предположить, что и получил он их (правда под другой фамилией Геккельман) еще во второй половине 1880-х годов. 26 марта 1905 года А.М.Гартинг был произведен в титулярные советники со старшинством с 28 марта 1902 года.

В Берлине А.М.Гартинг проживал вместе со своей семьей под видом богатого русского купца и сразу же завязал здесь многочисленные связи и знакомства, устраивая в своем доме на Фридрих-Вильгельм-штрассе, 4 роскошные балы и приемы.

К успехам А.М.Гартинга в Берлине можно причислить заагентуривание им в начале 1902 года студента Берлинского университета Якова Абрамовича Житомирского (Ростовцев). Социал-демократ, большевик, он занимал видное место в берлинской группе "Искры" в 1907-1911 годах, выполняя поручения большевистского центра по части транспорта и заграничных сношений, сумев втереться в доверие к самому В.И.Ленину [264]. Донесения А.М.Гартинга в 1903 году о Донском комитете РСДРП были основаны на сообщениях Я.Житомирского.

Ему же принадлежат и подробные отчеты о социал-демократических съездах этого времени, в частности, в Брюсселе в 1903 году [265].

Из других выдающихся сотрудников А.М.Гартинга этого времени можно отметить поступившую в его распоряжение весной 1903 года Зинаиду Федоровну Гернгросс-Жученко (разоблачена в 1909 году В.Л.Бурцевым). По рекомендации А.М.Гартинга она немедленно выехала в Гейдельберг. Быстро сойдясь там с эсеровской эмиграцией, она уже в сентябре 1903 года оказалась в Москве, где сразу же вошла в обком партии и в ее Боевую дружину [266]. Много внимания уделял А.М.Гартинг и освещению деятельности проживавшего в Штутгарте П.Б.Струве и его оппозиционному "Освобождению", контролю над перепиской А.Гоца, И.Фундаминского и других.

Успеху деятельности А.М.Гартинга в Берлине во многом способствовал комиссар берлинской полиции Wienen, находившийся в непосредственной связи с русской политической агентурой по приказу самого императора Вильгельма. Награждение в этой связи А.М.Гартинга прусским орденом Красного орла III степени (1902 год), конечно же, не случайность.

Труды А.М.Гартинга не остались незамеченными Департаментом и уже в 1902 году вместо обещанных 36 тысяч марок он получил все 39 тысяч, а в 1903 году кредит Берлинской агентуры был увеличен еще на 7200 марок, причем самому А.М.Гартингу был открыт текущий счет в 10000 марок в "Дойче-банк"

[267]. В 1904 году ежемесячные ассигнования на нужды Берлинской агентуры достигали 96 тысяч франков, и это не считая денег на оплату различного рода прорусских публикаций в немецкой прессе, которые оплачивались особо.

В июле 1904 года, в связи с русско-японской войной, А.М.Гартинг был срочно вызван в Петербург. Как видно из официального отчета А.М.Гартинга, директор Департамента полиции А.А.Лопухин возложил на него ответственную задачу по обеспечению безопасности прохождения направлявшейся на Дальний Восток Второй тихоокеанской эскадры в Балтийском и Северном морях, причем инструкции, которые он получил перед своим отъездом из Санкт-Петербурга, носили, как водится в таких случаях, самый общий характер [268].

2/15 июля 1904 года А.М.Гартинг был уже в Копенгагене, избранном им в качестве своеобразной штаб-квартиры, своего рода центром, куда стекалась вся необходимая ему информация. При содействии местных властей на побережье Дании, Швеции, Норвегии и Германии А.М.Гартингом была организована целая сеть так называемых "охранных наблюдательных пунктов" из местных жителей.

"Почти все заведывавшие пунктами живут на побережье и тесно связаны со всем происходящим в водах их региона, - докладывал он. - Охрана производится ими не только в местах их проживания, но и на всем пространстве между этими пунктами. Такой тщательный контроль имел результатом, что ни одно появление японцев во вверенном каждому из них районах не проходило незамеченным и я немедленно мог принимать своевременно необходимые меры"

[269]. Кроме того, с целью непосредственного наблюдения в море им был нанят ряд пароходов, беспрестанно курсировавших в датских и шведско-норвежских водах.

Все это требовало, естественно, немалых расходов. По первоначальным прикидкам в Главном морском штабе предполагалось, что "охранная служба"

А.М.Гартинга потребует около 30 человек и несколько пароходов для регулярного крейсирования в Балтийском море в течение трех месяцев. Общая сумма, отпущенная на эти цели, составляла 150 тысяч рублей. В действительности же все оказалось иначе. Вместо 30 человек "охрана", нанятая А.М.Гартингом для дежурства в охранных пунктах разрослась до 100. Вместо трех пароходов было нанято 9, да и крейсировать им пришлось не три, а целых четыре с половиной месяца.

Однако отпущенной на эти нужды суммы в 150 тысяч рублей А.М.Гартинг (надо отдать ему должное) не превысил. Наоборот, обойдясь 124431 рублем 98 копейками, он добился существенной (25 тысяч рублей) экономии казенных денег. "Подобного результата, - подчеркивал он в своем отчете от 24 ноября 1904 года в Департамент полиции, - можно было достигнуть, конечно, только при соблюдении самой строгой экономии в расходах и благодаря только счастливому подбору людей, из которых все без исключения добросовестно выполняли возложенную на них миссию" [270].

Задача, стоявшая перед ним, была не из легких, поскольку японские дипломаты и агенты делали все для того, чтобы до Дальнего Востока эскадра З.П.Рожественского так и не дошла. Но она, как мы знаем, все таки дошла, хотя переход этот и был омрачен обстрелом по ошибке русской эскадрой шхун английских рыбаков в Северном море, вину за который наши историки склонны возлагать на А.М.Гартинга.

"В результате знаменитый и печальный для нас Гулльский инцидент, когда разнервничавшийся под влиянием гартинговских "достоверных донесений", а по словам некоторых свидетелей, и прямых указаний присутствовавшего на одном из судов Гартинга, командиры эскадры Рожественского расстреляли флотилию английских рыбаков, приняв их за японские миноносцы ... Виновник этого позорного для нас международного конфликта - Гартинг получил большую денежную награду и орден Владимира, дававший мещанину города Пинска право на потомственное дворянство", - писал в этой связи В.К.Агафонов [271].

Факты, однако, не подтверждают скороспелые выводы о А.М.Гартинге как виновнике "международного скандала". Как видно из строевого рапорта командующего Второй эскадрой флота Тихого океана вице-адмирала З.П.Рожественского в Главный морской штаб от 15 октября 1904 года, стреляли все-таки русские моряки 9 октября 1904 года не по английским рыбакам, а по двум неприятельским миноносцам. "По некоторым из собранных показаний, - докладывал он, - миноносец, бежавший по правому борту, должен был сильно пострадать, а левый скрылся удачно. Могли пострадать и находившиеся на месте происшествия паровые суда рыбаков, но нельзя было не отгонять всеми средствами атакующих миноносцев из опасения причинить вред неосторожно вовлеченным в покушение судам мирных граждан ..." [272].

Японские суда, сопровождавшие эскадру З.П.Рожественского в европейских водах - суровая реальность той поры, и ничего позорного в принятых З.П.Рожественским предупредительных мерах по охране безопасности вверенной ему эскадры не было. Дело тут не столько в нечаянно пострадавших при этом английских рыбаках, сколько в пораженческих настроениях русского так называемого "образованного общества" и некоторых представителей царской бюрократии той поры.

Яркая иллюстрация этому - отзыв о А.М.Гартинге в связи с Гулльским инцидентом в воспоминаниях бывшего посла России в Дании в 1904 году А.П.Извольского.

Происшедшее в ночь на 21 октября 1904 года у Доггер-Банк в Северном море, когда, повстречавшись с флотилией гулльских рыбаков командующий Второй Тихоокеанской эскадрой адмирал З.П.Рожественский приказал открыть огонь, в результате чего один из английских траулеров затонул, а несколько других получили серьезные повреждения, было спровоцировано, по мнению А.П.Извольского, информацией, поступившей к командующему русской эскадрой от А.М.Гартинга.

"Он, - пишет А.П.Извольский, - несколько раз приезжал в Копенгаген и сообщал мне о появлении японских истребителей в европейских водах. Не доверяя ему, я собрал сам справки по этому поводу и вскоре убедился в фантастичности его сведений, причем единственной целью, которую он преследовал, было получение возможно большей суммы от русского правительства. Я считал своим долгом сообщить об этом кому следовало в России, но мои предупреждения остались тщетными" [273].

По-другому, впрочем, и быть не могло, ибо сведения о подозрительных миноносцах без флагов и огней, пытавшихся время от времени безуспешно приблизиться ко Второй Тихоокеанской эскадре, поступали не только от А.М.Гартинга, но и из других источников. Очевидно, что меры предосторожности, предпринятые в связи с этим З.П.Рожественским, были оправданы.

"Необходимо признать доказанным, - констатировал 18 ноября 1904 года в этой связи в своем докладе Николаю II министр внутренних дел князь П.Д.Святополк-Мирский, - что еще до отправления Второй Тихоокеанской эскадры в плавание в распоряжении официальных представителей японского правительства на пути следования эскадры находились суда" [274].

Да и ажиотаж вокруг возможного нападения на Вторую Тихоокеанскую эскадру был инициирован не А.М.Гартингом, а специальным агентом Департамента полиции в Европе И.Ф.Манасевичем-Мануйловым. "Мануйлов, пишет современный исследователь, - сумел внедрить своих агентов в посольства Японии в Париже, Гааге и Лондоне, в американскую миссию в Брюсселе, итальянскую - в Париже. С помощью этой агентуры удалось, в частности, получить часть японского дипломатического шифра и осведомляться таким образом о содержании всех дипломатических сношений". Этим путем, говорилось далее в департаментской справке, "были получены указания на замысел Японии причинить повреждения судам Второй эскадры на пути следования на Восток" [275].

Задача А.М.Гартинга состояла, очевидно, в том, чтобы попытаться сорвать эти мнимые (или все-таки реальные?) планы японской разведки, что ему, в конечном счете, и удалось.

"За успешное и экономное выполнение охраны пути следования Второй Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток" А.М.Гартинг был награжден 30 ноября 1904 года орденом Владимира IV степени. 13 декабря 1904 года последовала еще одна "высочайшая награда" - 10 тысяч рублей [276].

Как бы то ни было, в бездеятельности А.М.Гартинга обвинить трудно: не тот это был человек. Да и с корыстолюбием А.М.Гартинга не все ясно: А.П.Извольский обвиняет его в расточительстве, а царь награждает именно за "экономию средств".

Что же касается романтической версии, будто бы вместе с эскадрой З.П.Рожественского А.М.Гартинг проследовал на Дальний Восток, после чего вернулся в Петербург, представив обо всем увиденном и услышанном обстоятельный доклад, то это, скорее всего, миф. Очевидно, что уже в ноябре, исполнив возложенное на него поручение, А.М.Гартинг возвратился к исполнению своих непосредственных обязанностей по руководству Берлинской агентурой.

"Рачковский, - пишет В.К.Агафонов, - в это время вел сложную подпольную игру против Плеве, которая в настоящее время еще не может быть выяснена с достаточной полнотою; но в этой большой игре старый интриган, не останавливавшийся ни перед чем и ничего никому не прощавший не упускал случая подвести мину и под своего счастливого соперника и заместителя Ратаева.

В этом Рачковскому оказывал незаменимую помощь его достойный вскормленник Ландезен-Гартинг ... Гартинг формально был подчинен Ратаеву, но на деле был совершенно самостоятелен и в своих докладах директору Департамента делал прямые доносы на своего непосредственного начальника, на его бездействие или упущения" [277].

В свою очередь, и Л.А.Ратаев не оставался в долгу, сумев убедить Департамент в необходимости ликвидации Берлинской агентуры как самостоятельного учреждения, поскольку де центр революционного движения в результате жестких мер германского правительства против иностранных подданных, занимавшихся революционной борьбой, переместился теперь в Швейцарию. 18 января 1905 года, после подписания министром внутренних дел особого на сей счет доклада А.А.Лопухина, Берлинская агентура прекратила свое существование. Все ее дела, агенты и секретные сотрудники (всего семь) перешли теперь в непосредственное подчинение к Л.А.Ратаеву [278].

Ордером министра внутренних дел от 30 января 1905 года А.М.Гартингу было поручено вступить в исправление "вакантной должности" делопроизводителя Департамента полиции, а 13 августа 1905 года последовало и его формальное назначение на эту должность. Тем временем 30 сентября 1905 года подоспел и очередной чин - коллежского советника [279].

К этому времени в судьбе А.М.Гартинга произошла разительная перемена.

Покровитель и крестник его детей П.И.Рачковский неожиданно был возвращен в Департамент полиции, заняв здесь крайне важную должность его вице-директора по политической части с правами директора. Не удивительно, что одним из первых шагов П.И.Рачковского в новой должности стали его хлопоты о восстановлении Берлинской агентуры. Оказывается, как докладывал 11 июля 1905 года П.И.Рачковский министру внутренних дел, Берлин по своей близости к русской границе ничуть не утратил для русских революционеров своего значения, а посему и скорейшее восстановление Берлинской агентуры на прежних основаниях представлялось ему настоятельно необходимым. Министр согласился с этим, о чем и было немедленно сообщено Л.А.Ратаеву, а А.М.Гартинг опять возвратился к своим обязанностям.

Тем временем 1 августа 1905 года Л.А.Ратаева и вовсе устранили от заведования Заграничной агентурой. На его место был назначен А.М.Гартинг. "Согласно ордеру господина товарища министра внутренних дел, заведующего полицией от 19 минувшего июля о назначении меня заведующим Заграничной агентурой Департамента полиции, - докладывал А.М.Гартинг П.И.Рачковскому 1(14)

сентября 1905 года, - я отправился в Берлин для принятия архива".

Нечего и говорить, что впечатления, вынесенные им из близкого знакомства после принятия дел с общим состоянием Заграничной агентуры, были неблагоприятными для его предшественника - Л.А.Ратаева. Шесть человек в Париже, шесть человек в Женеве, да два человека в Лондоне - вот и все силы, которыми располагала в то время зарубежная агентура. Многие из этих агентов, по отзыву А.М.Гартинга, были либо стары, либо вообще мало пригодны к исполнению своих обязанностей.

Как и его предшественник, А.М.Гартинг настаивал на увеличении ассигнований и просьба его была уважена. Сумма, отпускаемая на Заграничную агентуру, была сразу же увеличена на 100000 франков. Почти половина ее предназначалась для вербовки новых секретных сотрудников.

Заграничной агентурой А.М.Гартинг заведовал сравнительно недолго всего три года. Формально его должности как бы и не существовало и первое время А.М.Гартинг числился старшим помощником делопроизводителя Департамента полиции, пока наконец 24 февраля 1907 года не состоялось его причисление к министерству внутренних дел в качестве чиновника для особых поручений.

7 июня, в связи с выслугой лет, А.М.Гартинг был произведен в статские советники [280].

"Эпоха гартингскового управления Заграничной агентурой, - писал В.К.Агафонов, - была эпохой конца революции 1905-1906 годов, эпохой колоссальной провокации, окутывавшей все революционные партии, и началом морального разложения этих последних. Гартинг-Ландезен играл немалую роль в этой гнусной борьбе русского правительства с революционной Россией, в его руках были такие выдающиеся провокаторы, как Житомирский, Батушанский, Цейтлин, Жученко, Маас, Загорская и, наконец, вероятно, сам Азеф" [281].

В.К.Агафонов не случайно оговаривается - "вероятно", поскольку никаких прямых свидетельств причастности А.М.Гартинга к провокаторской деятельности Е.Ф.Азефа у нас нет. Другое дело - "освещение" А.М.Гартингом антиправительственной деятельности русских революционных партий и кружков. Здесь заслуги Аркадия Михайловича действительно велики, как, правда, и то, что своим успехам он во многом был обязан своим сотрудникам, прежде всего Якову Житомирскому (он освещал РСДРП) и Марии Загорской (заграничные эсеровские группы).

Новым в деятельности Заграничной агентуры во времена управления ею А.М.Гартинга стало большее внимание ее к "освещению" РСДРП. Однако главным объектом наблюдения по-прежнему оставались социалисты-революционеры. Понять это можно. Эсеровские убийства были у всех на виду; социал-демократы же террором не занимались, и угроза, которую они представляли сложившемуся порядку вещей, была не так очевидна.

Львиную долю времени у А.М.Гартинга (парижская кличка "Жак") как руководителя Заграничной агентуры занимала борьба с В.Л.Бурцевым (1862-1942). Выходец из богатой купеческой семьи, еще будучи студентом Петербургского университета, он близко сошелся с участниками народовольческих кружков, за что и был выслан (1886) в Иркутскую губернию, откуда бежал за границу. Не входя формально ни в одну из политических партий, симпатизировал народовольцам, а затем эсерам. В 1900 году, после выхода из тюрьмы, куда он попал по решению английского суда за проповедь революционного террора и призывы к убийству Николая II, В.Л.Бурцев несколько остепенился и приступил к изданию историко-революционного журнала "Былое", избрав своей специальностью разоблачение "провокаций"

охранки против русского освободительного движения. Но материала, как говорится, не хватало. "Второе дыхание" к В.Л.Бурцеву как к журналисту пришло в 1906 году, когда основываясь на информации тогда еще чиновника Департамента полиции М.Е.Бакая, им была начата кампания по поиску и разоблачению агентов охранки в русском революционном движении.

После того, как в России журнал "Былое", в редактировании которого он принимал активное участие, закрыли, В.Л.Бурцев переезжает в Париж и, основываясь на сведениях все того же М.Е.Бакая, делает здесь ряд сенсационных разоблачений.

Наиболее серьезным из них стало разоблачение им при помощи бывшего директора Департамента полиции А.А.Лопухина, пробравшегося в руководство партии социалистов-революционеров секретного агента Департамента Е.Ф.Азефа. Произошло это в декабре 1908 года.

Тем временем М.Е.Бакай, после заключения в Петропавловскую крепость и последующей высылки в Сибирь, откуда он, естественно, тоже бежит (сделать это в те времена было несложно) в Париж к В.Л.Бурцеву. Вскоре к ним присоединяется еще один перебежчик - бывший сотрудник Особого отдела Департамента полиции В.П.Меньщиков. Люди это были весьма информированные, что сразу же придало разоблачительской деятельности В.Л.Бурцева новый импульс. Одна за другой появляются его разоблачительные статьи в "Былом", " Journal Matin" и "

Humanite", вызвавшие вслед за разоблачением Е.Ф.Азефа провал Зинаиды Жученко (Гернгрос) и ряда других ценных агентов Департамента.

Особенно много неприятностей доставила А.М.Гартингу публикация М.Е.Бакаем в газете "Революционная мысль" ?1-3 фамилий 135 шпиков и провокаторов царской охранки.

В целях нейтрализации нежелательного эффекта скандальных публикаций В.Л.Бурцева и М.Е.Бакая А.М.Гартинг со свойственным ему умом и проницательностью предлагал Департаменту немедленно начать пропагандистскую кампанию в этом вопросе. Необходимо, писал А.М.Гартинг, "сообщать все известные факты"

о М.Е.Бакае, "как о его прежнем секретном сотрудничестве, так и о его чиновничьих делах по подлогам и освобождению арестованных за деньги; также следовало бы осветить и роль А.А.Лопухина. Делать из его поведения секрет кажется совершенно излишним ввиду того, что революционеры во все посвящены и в газетной кампании ими будут освещаться все события, сообразуясь с выгодами момента. Не знаю, можно ли подвергнуть Лопухина судебному преследованию, но печатное освещение его роли (выдал агента Департамента Е.Ф.Азефа В.Л.Бурцеву - Б.В.) лишит революционеров почвы для скандала, ими затеваемого и покажет обществу, что правительство, стоя выше подобных нападок, не боится разоблачений бывшего директора Департамента Лопухина, вступившего теперь в союз с социалистами-революционерами из чувства личного недовольства и мести", - подчеркивал он [282]. Через 18 дней после получения депеши А.М.Гартинга А.А.Лопухин был арестован [283].

Не сидел сложа руки и сам А.М.Гартинг, настойчиво добиваясь от французского правительства высылки В.Л.Бурцева и прекращения антирусской кампании во французской лево-либеральной прессе. "Императорский посол, сообщал он в Департамент, - с коим я имел по сему поводу подробные объяснения, со своей стороны попытается переговорить об этом с президентом Совета министров Клемансо, но к сожалению, находит он, Клемансо вряд ли сможет оказать в этом смысле содействие ввиду того, что он, с одной стороны, боится Жореса и социалистов, а с другой, вследствие малого влияния, которое он может проявить на французскую прессу" [284].

Сглаживая неблагоприятное впечатление французов от разоблачений В.Л.Бурцева и его новых "друзей", А.М.Гартинг имел основания беспокоиться и о собственной судьбе, поскольку никогда не забывал, что был приговорен в свое время французским судом по делу парижских бомбистов к 5 годам тюрьмы. Не мог не беспокоить А.М.Гартинга и факт личного знакомства с В.Л.Бурцевым. И действительно, к этому времени В.Л.Бурцев уже вплотную подошел к тайне превращения А.Ландезена в Гартинга, что не мог не почувствовать последний.

"Хотя в данный момент, - сообщал А.М.Гартинг в Департамент, - в революционной среде о заведующем Заграничной агентурой пока открыто не говорят, но на днях Бурцев в крайне интимной беседе высказался, что Гартинга надо убрать во что бы то ни стало, но втихомолку. Это наводит меня на мысль, что Лопухин говорил революционерам и про меня" [285].

Та же мысль сквозит и в донесении А.М.Гартинга в связи с переходом на сторону В.Л.Бурцева еще одного из его наблюдательных агентов - Лейтеса (кличка "Лурих"). "Измена Луриха, - телеграфировал он в Департамент полиции, - несомненно, начавшаяся давно уже, поставила в крайнюю опасность не только всех людей, с которыми виделся Андреев (жандармский офицер, помощник Гартинга " Б.В.), но и меня" [286].

Профессиональное чутье не подвело А.М.Гартинга. Словоохотливый А.А.Лопухин действительно еще в 1906 году говорил В.Л.Бурцеву, что бывший провокатор А.Ландезен занимает сейчас какой-то важный пост в Париже. Другой хорошо информированный осведомитель В.Л.Бурцева М.Е.Бакай также подсказывал ему, что А.М.Гартинг в свое время подвизался в качестве провокатора в народовольческих кружках Женевы и Парижа. Не удалось А.М.Гартингу избежать и личной встречи с В.Л.Бурцевым. "В 1908 году я был в театре Шатлэ, - вспоминал Бурцев.

- Давали какой-то русский спектакль. Во время антракта в кулуарах я обратил внимание на человека, проходившего в толпе мимо меня, фигура которого меня очень поразила и показалась мне знакомой". Это был А.М.Гартинг [287].

В январе 1909 года В.Л.Бурцев заполучил несколько писем А.М.Гартинга.

При сравнении их с письмами А.Ландезена, сохранившимися у него, его поразило сходство почерка и слога. И тем не менее В.Л.Бурцев все же колебался. Окончательно в тождестве А.Ландезена и А.М.Гартинга он убедился лишь на основе сведений и документов, полученных от перебежавшего на его сторону секретного агента А.М.Гартинга француза Леруа [288].

В это же время Бурцеву сообщили, что Гартинг заявил как то о том, что Бурцев знает все его тайны. Кроме того, Бурцев узнал, что зовут Гартинга Аркадием и вспомнил, что Ландезена в свое время тоже все называли Аркашей.

Далее он вспомнил, что в это время Ландезен ездил по делам в Брюссель и велел адресовать себе письма на имя Гартинг. Наконец, он получил от многих высокопоставленных лиц веские доказательства, что Ландезен и Гартинг одно и то же лицо.

В конце июня 1909 года во французской прессе стали появляться многочисленные статьи и интервью В.Л.Бурцева, где доказывалось, что заведующий русской Заграничной агентурой в Париже А.М.Гартинг на самом деле есть ни кто иной, как известный провокатор А.Геккельман-Ландезен, еще в 1890 году приговоренный французским судом к 5 годам тюрьмы. Ознакомившись с этим публикациями, министр юстиции Французской республики Бриан попросил В.Л.Бурцева представить официальное заявление на этот счет и получил от него следующее письмо:

"Господин министр юстиции, сим имею честь сообщить Вам следующее: в 1890 году некий Ландезен, которого настоящее имя Геккельман, был заочно приговорен сенским судом к 5 годам тюремного заключения как организатор динамитного покушения.

В то же самое время я познакомился с Ландезеном и поддерживал с ним знакомство в течение года. Настоящим довожу до Вашего сведения, что человек, именующий себя Гартингом, он же Петровский, Бэр и т.д., имеющий постоянное местожительство в Париже и лично знакомый с M.Hamard, здешним начальником охраны, с M.Ruichard и со многими другими высокопоставленными лицами, занимающий должность начальника тайной русской полиции в Париже, в действительности не кто иной, как Ландезен, в чем могу привести доказательства. Посему прошу выдать приказ об аресте названного Ландезена-Гартинга-Петровского-Бэра.

Для дачи показаний ставлю себя всецело в Ваше распоряжение.

Примите уверение моего глубочайшего почтения. Бурцев" [289].

Двусмысленную роль в сложившейся ситуации сыграл председатель совета министров Франции Жорж Клемансо. "Я уже писал, - сообщал Л.А.Ратаев в письме на имя директора Департамента полиции Н.П.Зуева, датируемом августом 1909 года, - что тождество Гартинга с Ландезеном не составляло для французской полиции никакого секрета с самого момента приезда его в Париж. Клемансо, прижатый к стенке настойчивым требованием (русского Б.В.) посольства о высылке (В.Л.Бурцева - Б.В.) был чрезвычайно доволен представившимся случаем отделаться от требований посольства и создать то, что французы называют diversion. Он негласно подтвердил Жоресу и другим социалистическим депутатам справедливость подозрений Бурцева и ко дню появления первой обличительной статьи он был уже во всеоружии всех необходимых доказательств.

В тот день, когда появилась первая статья Бурцева, Клемансо в 10 часов утра, вопреки всем правилам дипломатического этикета, по телефону вызывает к себе за отсутствием А.Н.Нелидова поверенного в делах Неклюдова и предъявляет ему фотографию Ландезена и прочие документы, удостоверяющие его тождество с Гартингом" [290].

Шум, поднятый в связи с этим делом левыми депутатами во французском парламенте (апогеем его явился знаменитый запрос социалиста Жана Жореса по поводу А.М.Гартинга) привел к тому, что Жорж Клемансо вынужден был сделать официальное заявление о недопустимости в дальнейшем какой-либо деятельности секретной полиции иностранных государств на территории Французской республики [291].

Конечно же, заявление Ж.Клемансо было рассчитано, так сказать, больше на внешний эффект и деятельность русской Заграничной агентуры во Франции после некоторой заминки была продолжена. Однако на своей полицейской карьере А.М.Гартингу пришлось поставить "крест".

Как только заявление В.Л.Бурцева появилось в газетах, А.М.Гартингу пришлось покинуть прекрасную Францию. Временное исполнение его обязанностей по руководству Заграничной агентурой было возложено на жандармского офицера В.И.Андреева.

В ноябре 1909 года на эту должность был назначен А.А.Красильников.

Официальное увольнение А.М.Гартинга в отставку произошло еще 22 мая 1909 года [292]. Одновременно с этим А.М.Гартинг был произведен в действительные статские советники - чин, дававший в то время его обладателю право на потомственное дворянство. Правда воспользовался А.М.Гартинг этим правом не сразу, а некоторое время спустя, когда политические страсти, вызванные его разоблачением, утихли.

Прибыв в начале декабря 1910 года в Санкт-Петербург, А.М.Гартинг остановился в гостинице "Северная" - явное свидетельство того, что за долгие годы своего пребывания за границей он уже во многом потерял свои прежние знакомства и связи в этом городе. 27 января 1911 года в правительствующий Сенат поступило его прошение.

"Представляя при сем копию формулярного о службе моей списка, метрику о бракосочетании моем и четыре метрики на детей: Петра, Сергея, Елену и Магдалину, и копии всех этих документов, имею честь покорнейше просить Правительствующий Сенат по департаменту герольдии на основании Высочайшего повеления от 22 мая 1909 года чином действительного статского советника сопричислить меня, жену и детей к потомственному российскому дворянству и выдать на всех нас на каждого особые свидетельства, удостоверяющие дворянское звание. Прошение сие верю подать и свидетельство о дворянстве, а равно подлинные при сем прилагаемые документы обратно получить действительному статскому советнику Д.А.Зарецкому. 9 декабря 1910 года" [293].

17 февраля 1911 года определением правительствующего Сената ходатайство А.М.Гартинга было удовлетворено [294]. После этого начались приятные хлопоты, связанные с составлением проекта и изготовлением герба дворянского рода Гартингов. Тщеславие, таким образом, совсем не было чуждо Аркадию Михайловичу. В то же время нельзя забывать, что по большому счету потомственное дворянство было нужно уже не столько самому А.М.Гартингу, сколько его детям, как определенный залог их будущего жизненного успеха.

О последующих годах жизни А.М.Гартинга известно мало. В годы Первой мировой войны он работал на русскую контрразведку в Бельгии и во Франции, продолжая ее и при Временном правительстве. В 1920-е годы проживал в Бельгии, занимаясь банковским делом [295]. Как тут не вспомнить рассказы А.Ландезена периода его пребывания в Париже второй половины 1880-х годов о своем прогрессивном отце-банкире. Конечно, старика М.Л.Геккельмана к этому времени, скорее всего, уже не было в живых. Но капиталы и семейная традиция, судя по всему, остались. Нельзя сбрасывать со счетов и капиталы жены-бельгийки А.М.Гартинга М.Перлот. Так что приумножать А.М.Гартингу, судя по всему, было что.

Время и место кончины А.М.Гартинга, к сожалению, неизвестны.

Брачев В.С. Богатыри русского политического сыска

Александр Александрович Красильников

В отличие от своих именитых предшественников по должности заведующего Заграничной агентурой Департамента полиции - П.И.Рачковского, Л.А.Ратаева и А.М.Гартинга - фигуру Александра Александровича Красильникова к числу "богатырей русского политического сыска" отнести трудно. Дело в том, что, как это ни парадоксально, никакого отношения к такой столь специфической сфере деятельности, как политический сыск, к моменту своего назначения он не имел. Да и в должности заведующего Заграничной агентурой собственно к сыскной работе Александр Александрович большого интереса никогда не проявлял, всецело доверяясь в этом отношении своим помощникам. Себя же он видел, прежде всего, как администратора, осуществляюшего так называемое "общее руководство" Агентурой.

На должность свою он пришел со стороны (о причинах неожиданного поворота в судьбе 45-летнего отставного гвардейского штаб-ротмистра - чуть позже), что, при известных минусах, давало ему, в то же время, и большое преимущество и в целом положительно сказалось на работе Заграничной агентуры. Как бы то ни было, именно с А.А.Красильниковым связана была самая серьезная со времен П.И.Рачковского перестройка деятельности Заграничной агентуры после разоблачения в 1909 году В.Л.Бурцевым А.М.Гартинга. Хорошо показал себя А.А.Красильников как руководитель Агентуры и в годы Первой мировой войны.

Родился Александр Александрович Красильников 6 февраля 1861 года в Санкт-Петербурге в семье почетного гражданина, царскосельского купца 1-й гильдии Александра Федоровича и Жозефины Иосифовны Красильниковых. Отец православный, мать Александра Александровича - Жозефина Тришо - была дочерью, как значится в официальных документах, "прибывшего в Россию в 1818 году французского подданного из Сервиля капиталиста Жозефа Тришо". В брак родители Александра Александровича вступили в 1856 году. Помимо него самого в этой семье было еще двое детей - сын Иосиф (1867) и дочь Евгения (1863) [296].

После окончания Николаевского кавалерийского училища был выпущен в 1884 году корнетом в лейб-гвардии Конногвардейский полк. В отставку он вышел в 1901 году в чине отставного штаб-ротмистра гвардии и вместе с сестрой Евгенией и престарелой матерью проживал в Петербурге по Надеждинской улице, д.40. Его служебная карьера считалась законченной. Своему неожиданному назначению на должность заведующего Заграничной агентурой Департамента полиции А.А.Красильников был всецело обязан генералу П.Г.Курлову, который его хорошо знал по совместной службе в Конногвардейском полку.

Необычной выглядит и полицейская карьера самого П.Г.Курлова. 14 апреля 1907 года Павел Григорьевич был назначен исполняющим обязанности вице-директора и заведующим Особым отделом Департамента полиции. Летом этого же года он становится исполняющим должность уже директора Департамента [297].

Наконец, 1 января 1909 года последовало назначение П.Г.Курлова товарищем министра внутренних дел и 24 марта, сверх того, командующим Отдельного корпуса жандармов.

Первым признаком будущего назначения на ответственную должность стало прикомандирование им А.А.Красильникова 12 апреля 1909 года к Министерству внутренних дел в качестве чиновника V класса для особых поручений. А уже в ноябре 1909 года нашлось для него и само поручение - заведующий Заграничной агентурой Департамента полиции, кресло которого неожиданно освободилось после разоблачения и отставки в мае 1909 года занимавшего эту должность А.М.Гартинга.

Официально, однако, такой должности, как заведующий Заграничной агентурой, как бы и не существовало и формально А.А.Красильников числился в Париже как командированный Министерством внутренних дел за границу чиновник "для сношений с местными властями и российскими посольствами и консульствами"

в Европе.

Ближайшим последствием инцидента с разоблачением А.М.Гартинга стало официальное заявление в парламенте председателя совета министров Французской республики Жоржа Клемансо о том, что никаких иностранных полиций во Франции нет и его правительство никогда не допустит их появления. Конечно, деятельность русской агентуры во Франции после этого не прекратилась, но действовать ее представителям приходилось крайне осторожно. С назначением на должность заведующего Заграничной агентурой кого-нибудь из специалистов из Департамента полиции в этих условиях лучше было повременить. То, что в кресле этом оказалась импозантная и во многом, на первых порах, чисто представительская фигура А.А.Красильникова, не запятнавшего себя никакими полицейскими "провокациями", было в сложившихся обстоятельствах как нельзя кстати.

Что же касается собственно сыскной работы, то руководство ею осуществлялось, естественно, специалистами этого дела - ротмистром Долговым; с февраля 1910 года в помощь ему из Петербурга был командирован жандармский ротмистр Александр Владимирович Эргардт. За собой А.А.Красильников оставил, таким образом, только общее руководство деятельностью Заграничной агентуры и сношения с Департаментом полиции в Петербурге.

Вот что показывал он в этой связи с 1917 году возглавляемой Е.И.Раппом Комиссии по разбору архива и ликвидации Заграничной агентуры: "Непосредственно после приезда в Париж в 1909 году я никакого отношения к агентуре не имел, агентурой заведовал ротмистр Долгов. На мне же, как на специалисте по розыску, лежало лишь официальное представительство. Мною была принята от ротмистра Андреева (руководил Агентурой после отставки А.М.Гартинга - Б.В.), не секретная агентура, а вообще Бюро; что касается секретных сотрудников, то мне даже было запрещено касаться этой стороны дела, ограничиваясь контролем над действиями подполковника Эргардта. Я знал всех секретных сотрудников по фамилиям, но не мог вмешиваться в агентуру ... Но впоследствии было признано неудобным разделение представительства Министерства внутренних дел в Париже на официальных и неофициальных, франузскому правительству не известных, и ротмистр Долгов был подчинен мне.

Когда Долгов ушел из Парижа, мне был передан один из его сотрудников.

Но большая часть сотрудников, например, большинство сотрудников подполковника Эргардта, оставалась и мне лично неизвестной - за исключением тех случаев, когда сотрудник почему-то мне был представлен" [298].

В непосредственном подчинении А.А.Красильникова находились в первое время лишь Марья Алексеевна Загорская (Шарни), освещавшая эсеровскую верхушку и французский журналист Рекюли (агентурный псевдоним "Ратмир"), в обязанности которого входило освещение французской прессы и связей между французскими и русскими социалистами. По-русски Рекюли, состоявший сотрудником "Revue Parlementaire", не говорил и специализировался как журналист, главным образом, на статьях по рабочему вопросу [299].

Канцелярия Заграничной агентуры располагалась во флигеле здания русского консульства в Париже по улице Гренель, 79. Вот как описывает ее побывавший здесь в марте 1917 года, после свержения монархии в России, В.К.Агафонов.

"Две небольшие комнаты - одна в два окна, другая в одно - за решетками; окна выходят во двор, общий для посольства и консульства. Первая комната канцелярия; вдоль стен ее стоят высокие до потолка шкафы с делами. Это и есть знаменитый архив Заграничной агентуры: две шифоньерки с карточными каталогами. Один шкаф со старыми делами, папками "агентурных листков" и альбомами фотографий революционеров. Три письменных стола с пишущими машинками на них и массивный несгораемый шкаф - вот чисто деловая обстановка канцелярии Заграничной агентуры.

Совершенно другое впечатление производит другая комната - кабинет самого Красильникова: великолепный письменный стол красного дерева с роскошными бронзовыми канделябрами и другими украшениями, диван, кресло, стулья красного сафьяна и два больших портрета царя и наследника" [300].

Объем работы Заграничной агентуры был, тем не менее, велик, и в помощь ротмистру А.В.Эргардту (умер в 1915 году) в августе 1912 года из Департамента полиции был прислан бывший помощник управляющего Варшавским охранным отделением, бывший офицер Корпуса жандармов ротмистр Владимир Эмильевич Люстих. Наконец, в июле 1915 года в распоряжение А.А.Красильникова из Петербурга прибывает еще один помощник - ротмистр Борис Витальевич Лиховский, в ведение которого перешла швейцарская агентура: Долин ("Ленин"), Абрамов, Модель, Шустер.

Первая и наиболее серьезная проблема, с которой пришлось столкнуться А.А.Красильникову в Париже - это унаследованное им от предшественников двусмысленное положение русской агентуры во Франции. С одной стороны, она как будто бы была, а с другой - нет, поскольку ни о каком официальном разрешении французского правительства на этот счет не могло быть и речи. Особое беспокойство в этой связи вызывали у А.А.Красильникова бесконечные хождения секретных агентов по зданию русского посольства в Париже, что превращало последнее, по его словам, "в нечто вроде сборной филеров", которые являлись туда ежедневно и часами просиживали в тесном помещении Агентуры. Туда же адресовывалась и вся поступавшая для нее корреспонденция.

"Такое хождение агентов, - констатировал А.А.Красильников в своем докладе в Департамент полиции от 11/24 июня 1910 года, - не могло не быть незаметным даже для публики, посещающей консульство, и весьма понятно, что оно возбуждало неудовольствие посольства, положение которого в данном случае нельзя не признать действительно деликатным. Вместе с тем, свободно являясь ежедневно в посольство, адресуя туда свои доклады, у агентов не только складывалось понятие, но и имелись все доказательства, что они служат непосредственно посольству и чуть ли не входят в состав оного ...

Признавая такой порядок, безусловно, вредным, а нежелательную для императорского посольства видимость существования в его здании заграничной агентуры совершенно для существа дела не нужной, я не только не допускаю более филеров с докладами в здание посольства, но и строго запрещаю им туда являться, а всю свою корреспонденцию агенты направляют теперь не на официальный адрес агентуры, а конспиративный. Точно также и вся секретная корреспонденция теперь получается по особым конспиративным адресам вне посольства. Заведующий наблюдением ежедневно знакомится и докладывает мне содержание донесений наблюдательных агентов, а затем при личных свиданиях с ними в условленных местах, вне помещения агентуры, получает от них лично дополнительные сведения, дает им все нужные инструкции и передает им мои приказания.

Руководствуясь вышеизложенными соображениями я задаюсь целью все дело мало-по-малу обставить таким образом, чтобы впоследствии филеры совершенно не могли считать себя на службе у императорского посольства или русского правительства, а только на службе у частного лица, занимающегося розыском, или так сказать, частной полицией, каковых предприятий в Париже имеется не мало и как на пример можно указать на частную полицию бывшего начальника французской тайной полиции Горона, а также, что сама полицейская префектура поручает иногда одному известному мне частному розыскному бюро, пользующемуся ее доверием, те расследования и наблюдения которыми префектуре почему-либо заняться неудобно.

В данном случае таким, якобы, предпринимателем должен явиться заведующий личным составом наружного наблюдения, который будет ведать филерами от своего имени в качестве частного лица, что нисколько, конечно, не изменит хода самой службы наблюдения, ибо оно по существу своему будет попрежнему руководиться и направляться заведывающим заграничной агентурой, но только в качестве постороннего лица, пользующегося услугами розыскного бюро, хозяином-предпринимателем которой будет являться заведующий наружным наблюдением.

Само собою разумеется, что филеры по роду поручаемого им наблюдения будут понимать и знать для кого именно они работают, но даже зная, что они работают для русского правительства, они, однако, не будут иметь ни права считать, ни основания и возможности доказывать, что они состоят у русского правительства или его посольства непосредственно на службе.

Даже при нападениях в парламенте на русскую политическую полицию не отрицалось право русского правительства осведомляться о происходящем среди русских эмигрантов и революционеров, и главная атака велась только против существования во Франции собственной у русского правительства политической полиции, - при предполагаемой же мною постановке дела подобное обвинение сделается беспочвенным, а следовательно и исчезнет основание для каких-либо по этому предмету со стороны агентов угроз и вымогательств.

Намечаемая реорганизация наружного наблюдения, конечно, может быть осуществлена лишь постепенно, по мере обновления личного состава, в пополнении какового уже ощущается надобность, но в виду необходимости подыскать людей, вполне отвечающих действительным требованиям службы заслуживающих достаточного доверия, я до сих пор еще не имел возможности пополнить число наблюдательных агентов и мною принимаются все меры к тому, чтобы для этой цели найти людей опытных и на которых можно было бы в достаточной мере положиться" [301].

Создавалась, таким образом, видимость того, что русское посольство в Париже как учреждение дипломатическое, никакого отношения к политическому сыску не имеет и никаких агентов царской "охранки" у себя не держит. Но это была только видимость. Выведя наружное наблюдение (38 филеров) во главе с его заведующим Биттар-Моненом с территории посольства, никто, в то же время, не позаботился о том, чтобы легализовать их положение в качестве лиц, работающих по найму у своего "шефа" и они по-прежнему продолжали считать себя на службе у русской "охранки", а некоторые из них, чувствуя себя в демократической Франции в полной безопасности, не прочь были даже поторговать ее секретами.

Показателен в этом отношении случай с бывшим агентом Заграничной агентуры Леоне. Уволенный за недобросовестность из Агентуры, он заявился после этого со своими разоблачениями к В.Л.Бурцеву, принявшему его с распростертыми объятиями. Инцидент с Леоне и связанные с этим очередные разоблачения В.Л.Бурцева не на шутку взволновали А.А.Красильникова.

"Этот итальянец, - негодовал он, - ни разу не ступавший на французскую территорию, никогда меня не видевший и не получавший от меня ни слова, заявляет всюду и везде, что он состоит на службе у русского посольства в Париже и что я был его начальником, и это несмотря на то, что взятая с него при выдаче ему 750 франков вознаграждения подписка, собственноручно написанная им на французском и итальянском языках, гласит, что он состоит на службе в справочном бюро Биттар-Монена, от которого и получил полное удовлетворение".

"Ясно, - писал А.А.Красильников, - что наименование себя агентом русского посольства в Париже было для Леоне необходимо, чтобы придать важность самим разоблачениям, ибо кому, кроме Бурцева, могла быть интересна деятельность частного справочного или даже розыскного бюро, тогда как обвинение русского посольства в розыскной деятельности, в содержании агентов для наблюдения за эмигрантами являлось делом громким, имеющим уже политическое значение, а потому могущим найти поддержку и среди французских социалистов как повод к выступлению против правительства" [302].

В результате, вынужден был констатировать А.А.Красильников в своем докладе в Департамент от 4/17 января 1913 года, складывается совершенно ненормальное положение, когда "агенты наружного наблюдения находятся на службе Департамента полиции, хорошо Департаментом оплачиваются, а между тем, в силу существующих условий, приходится с ними считаться, постоянно имея в виду, что каждый из них не только может, но и вполне способен при первом случае поднять шум, вызвать инцидент, который поставит заграничную агентуру в затруднительное положение.

Пока агент исполняет свои обязанности добросовестно, все идет хорошо, но когда он от этого уклоняется и приходится с него взыскивать, в особенности же в случаях увольнения, тогда "волк показывает зубы", и начинается всякого рода шантаж, или прямо измена.

Принимая во внимание, что агентов много и всякое попустительство по отношению к одному служит отвратительным примером для других, то безусловная дисциплина необходима в столь важном и ответственном деле. Заведующему заграничной агентурой необходимо строго преследовать всякое от нее уклонение, но, с другой стороны, ему постоянно приходится считаться с риском вызвать неприятную историю в случае неповиновения или мести провинившегося агента, являющегося, как и все его товарищи, носителем служебных тайн и личным участником нелегальной деятельности заграничной агентуры. Когда же такие инциденты начинаются; то положение становится тем тяжелее и неприятнее, что приходится итти на компромиссы, вместо того, чтобы ответить виновному по достоинству.