– Вот, мэтр, посмотри: говорит, он дружить с нами не договаривался.

– Нехорошо, юноша. Дружба – высшая добродетель.

– Сказали, куда-то ехать, с кем-то разбираться. Я не бык – ходить на разборки.

– А ты чего хочешь? С пеленок в авторитеты? Ты пройди снизу доверху, Сам Суворов начинал служить солдатом, – крайне неожиданно сослался мэтр.

– А зачем мне проходить и служить? Я учился для себя.

– Для себя – нехорошо. Надо для коллектива, – вмешался Колян. – Сразу видно: молодой. Мы на комсомоле воспитаны, у нас коллективизм в крови. А теперь без комсомола гнилые индивидуалисты вырастают.

И Колян укоризненно покачал головой.

– Не надо мне никакого коллективизма!

Уверенность в себе стремительно убывала, но Левон ещё хорохорился – внешне.

– А ты уже в коллективе, мальчик, – ласково сообщил мэтр. – В дружном и крепко спаянном. Тебя ведь менты ищут по мокрому делу, а дружный коллектив тебя прикрывает. И прикроет, пока и ты хорош к коллективу. А перестанет прикрывать коллектив – и прямой тебе путь на нары. В пресс-хатах таких красивых мальчиков очень любят, есть хороший шанс, станешь любимой женой у Трофимчика или Зявы. Зява ведь сейчас там парится, да?

– Парится Зява! – подхватил Колян. – Недавно чиркал: некому врезать шершавого; пришлите бердыча и пуфика. Пуфик – это ты, понял, если станешь ещё чирикать! Сейчас подадут тачки и поедешь со всеми, понял? А я присмотрю особо.

– Колян присмотрит, – благодушно кивнул мэтр.

Мэтр Акиро давно заметил Левона и сразу возложил на него определенные надежды: сюда не так часто заглядывают умные интеллигентные мальчики. А интеллект очень ценен именно тогда, когда есть сила.

Никогда ещё Левону не было так худо. Вот и влип! Повязали кровью, а он-то думал – экзамен сдал. И теперь от них не вырваться: придётся ездить на разборки, или, может, поставят охранять шефа. Он собрался после школы поступать на финансовый факультет – а может, и на юридический, а получится для него теперь юриспруденция совсем с другой стороны. Убежать, конечно, можно, но ведь найдут. Если только не бежать до самого Сахалина.

А все прочие, похоже, не горевали. Похоже, думали, что профессиональный бандит – надежная профессия. И доходная.

Ваня Морький прямо радовался перспективе мочить чичмеков.

Подъехали два джипа, и новобранцев погрузили. Солдат-новобранцев на джипах не развозят, так что служба действительно обещает доходную жизнь.

Приехали к метро «Автово» и получили команду, какие ларьки крушить. Было уже около одиннадцати, довольно-таки редкие выходцы из метро поспешно шли мимо, милиция куда-то исчезла – и ребята повеселились.

После пережитого в кабинете мэтра страха на Левона напало возбуждение. Он тренировал удары: прошибал деревянную стенку ногой с разворота, рубил ребром ладони. В некоторых приговоренных ларьках обнаружились поздние торговцы, им дали выйти, лишь избив в целях более доходчивого внушения. И торговцам повезло, потому что вполне могли и сжечь их заживо по ошибке – подобно тому как сжигали раскольников в деревянных срубах. Вдоволь накрушившись, запалили пустые искореженные ларьки. Так что время провели весело. Потом по команде мгновенно погрузились в джипы – и растворились в ночи, так что высунувшаяся наконец милиция даже не успела заметить номера.

Теперь, когда всё благополучно закончилось, ребята шумели и дурачились.

– А этот-то, на карачках выполз – усекли? Я от смеха уссался!

– Лопочет: «Не нада… я сама…» А у самого усы на морде – «сама»…

Колян, специально приглядывавший за Левоном, остался вполне доволен: мальчик поработал от души. Всем парням было вручено за труды по стольнику и наказано, чтобы являлись и впредь по первому зову, потому что отлынивать от общего дела никому не позволено: тут настоящая работа, а не какой-нибудь профсоюз!

Левон хотя и повеселился у ларьков, вернулся домой мрачный. Заработанный стольник его радовал мало, хотя лишних стольников не бывает. Но он понимал, что такими безобидными фейерверками дело не кончится. Да и фейерверки можно оформить по статье, если дорогие товарищи приговорят сдать его ментам. Не говоря о тренировке на живых манекенах. А он не хочет бандитской жизни, не хочет! У него совсем другие планы на будущее.

Испуган и недоволен вечерним опытом остался один Левон.

Остальные новобранцы считали, что нашли отличную службу: высокооплачиваемую, настоящую мужскую, которой можно гордиться перед девочками и друзьями, наконец – надежную, не грозящую внезапной безработицей.

А Левон, вопреки моде, не желал погрузиться в навязанную ему профессию, но никакого выхода видно не было. Ведь у этих подонков нет никакой совести! Левон имел право сетовать, потому что его собственная совесть пребывала в абсолютной чистоте и безмятежности.


* * *

Интересный вопрос: а существует ли совесть у Самого Господствующего Божества?!

Несчётное число существ страдает во Вселенной, которую Оно своевольно создало – это ли не испытание для Его совести? Перекладывать ответственность, например, на людей – все равно что отцу с матерью перекладывать ответственность на пятилетних отпрысков, играющих спичками по собственному их родительскому попущению.

Да и страдания явились в мир ещё задолго до появления разумных планетян. Все живые субъекты поедом поедают друг друга, становясь в очередь – и в конце концов замыкают круг.

Поедающие урчат от удовольствия, но поедаемые – страдают. Им – больно. Должно ли Оно чувствовать неловкость за такое мироустройство?

А всё оттого, что пристрастилось Оно наблюдать за играми мелких существ, всех этих разнообразных планетян. А наблюдая – замечать их так называемые «страдания». Излечить Его от столь недостойной слабости должны бы именно люди, о страданиях которых Оно стало слишком часто задумываться: ведь милейший гуманнейший профессор, наблюдая в микроскоп, как запущенные в культуру грибки плесени убивают безобидных кишечных палочек, страданий совести не испытывает. Да что грибки и палочки – многие ли из милых профессоров замечают страдания подопытных лягушек, крыс, собак, которых разнообразно и долго режут безо всякого зазрения? А уж про бойни и говорить нечего: вообразили люди, что они выше коров или овец – и режут их, ничуть не вспоминая про совесть. А Оно вдруг начинает вопрошать себя: по совести ли Оно поступает с микроскопическими планетянами?! Смешная слабость. В жалком же положении Оно окажется и будет недостойно Своей великой миссии, если превратится в слугу на посылках при этих тварях.

Считая себя отдельными существами, достойными отдельных судеб, планетяне пародируют Его, потому что только Оно существует вечно, а значит – только Его существование – ценно, только Оно – индивидуально, не являясь частью взаимнорегулируемой системы. Да, Оно влияет на Космос, но Космос не влияет на Него, Оно – вне регуляции.

Понятие совести нужно соотносить с понятием цели. Для чего существует Господствующее Божество? Соответствуют ли Его творения цели существования?!

Удивительно, но прежде Оно не задумывалось о смысле Собственного бытия. Определило Оно цель существования малых планетян, которые массой своей призваны преодолевать энтропию – и считало Оно что этим всё сказано. Но ведь нужно спросить и дальше: а зачем преодолевать энтропию?! Зачем длить существование Космоса, не лучше ли постепенно снова погрузиться в Хаос, обогатившись увлекательными воспоминаниями?!

А действительно: зачем эта бесконечность?! Что в ней?!

Если бы Оно имело тело, имело бы хоть какую-то форму, Оно бы заворочалось беспокойно от такой внезапной мысли. А так – так Оно включило всё Свое всеведение, но быстрого и ясного ответа не находилось. Зачем?! И не убежать ли поскорей – мысленно, разумеется, в раздвоение, в диалог Его и Ее, чтобы заглушить томительное беспокойство?!


* * *

Глаша забыла угостить Валька кошачьей кашей, потому что была поглощена дворовыми событиями. Котята, которых она собрала в мусорном баке и подложила доброй кошке Нюшке, пропали. Нюшка ходила тревожная вокруг своего логова под лифтом, мяукала, звала – котята не откликались.

Котята выдали себя писком, их нашёл поселившийся в подъезде молодой человек, которого привели в эту трущобу превратности финансового рынка, и молодой жилец со смехом побросал их своему ротвейлеру Черчиллю, но Глаша, на свое счастье, этих подробностей не знала. Но все равно подозревала худшее.

Так что ей было не до фильма. Валёк же, оставшись без дарового ужина, долго жег свою плитку, потому что купил по дешевке очень старые кости с ошметками мяса. Такие покупают только для собак, а вот он – для себя. Варил и проклинал тех гадов и гадин, у которых собаки и кошки живут лучше людей.

Варил и проклинал, пока от длительной перегрузки не загорелся жучок. Дело было поздним вечером. От жучка загорелся деревянный щиток под счётчиком, а от щитка – обои. всё просто и обыкновенно. Валёк хотя и был пьян, но не слишком, а потому почуял наконец запах гари. Выскочив в коридор, уже полный дыма, так что не видно было и собственной руки, он понял, что надо спасаться и в чем был выскочил на лестницу. Благо не было у него имущества, которое жалко бы бросить. Чем спасся.

Глаша уже спала, но от запаха дыма проснулась. Она открыла дверь – и дым сразу заполнил комнату, застлал глаза.

Кошки полезли под кровать. Она пыталась гнать их к коридор, но там было ещё хуже. Тогда она схватила первых попавшихся, сразу одичавших, и, не обращая внимания на царапины, добежала до наружной двери, оставшейся распахнутой после бегства Валька, и выбросила кошек на лестницу. Кажется, те догадались, побежали вниз, а не наверх.

Глаша вернулась, нашарила под кроватью следующих – и вытащила их на лестницу точно таким же манером. Испуганные любимицы полосовали ее, но Глаша не замечала.

Почти невозможно было вернуться сквозь дым в третий раз, но Глаша вернулась, потому что самой дорогой своей Машки она пока не нашарила. В кухне уже горело как в огромной печи, огонь приближался, катя впереди жар. Глаша вбежала в комнату, разбила окно. На секунду дышать стало легче, Но тут же через окно пошла тяга, и дым стал ещё сильней забиваться в комнату из коридора. Глаша нащупала ещё одну кошку, бросилась было к двери – но в коридоре уже был огонь.

Глаша рванулась к окну, выбросила обезумевшую извивающуюся зверюгу – авось, не разобьется, кошка ведь, а этаж только третий! Искать дальше, искать!

Снова Глаша полезла шарить под кровать.

– Машка, Машка! Где же ты?! Машка!

Насмерть напуганная Машка не вылезала.

Глотнув из окна воздуха, Глаша снова полезла шарить под кровать – нащупала, схватила за хвост, вытащила, но не Машку, другую. Выкинула из окна, глотнула воздуха и полезла шарить снова. Не было больше возможности дышать, грудь разрывалась. Глаша дала было задний ход – и в это время рука скользнула по шерсти.

– Машка!

Глупая кошка выскользнула, Глаша снова полезла вглубь – за ней! Безумие любви оказалась сильнее жажды самосохранения. И задохнулась совсем. Обе задохнулись вместе – и Машка, и Глаша.

Новопоселившийся молодой человек спасся вместе со своим ротвейлером Черчиллем. Ошалевший от дыма пес промчался вниз по лестнице, не обратив внимания на спасавшихся тем же курсом глашиных кошек. Во время пожара в джунглях точно также мчатся плечом к плечу тигры и лани. Убежавший же первым Валёк досматривал пожар в толпе зевак. Полыхало из всех окон, а потом провалилась крыша, и в небо ударил столб искр.

– Огненный ангел! – закрестилась женщина, выбежавшая подлинно в одной рубашке. Как в волнующем бесконечном фильме с продолжениями, который так любила Глаша.

Старый дом с деревянными перекрытиями выгорел внутри от третьего этажа до шестого. Кроме Глаши погибли ещё трое, если считать только людей. Но те кошки, которых Глаша успела выкинуть из окна, выжили. Так что не зря.

Валёк боялся только одного: что узнают, что дом сгорел из-за его жучка. Экспертиза показала потом: из-за старой электропроводки. Но конкретно на него не указала. И Валёк пришел как все погорельцы требовать нового жилья и компенсации! И действительно получил новую комнатенку – после чего окончательно успокоился.

Догадливый Онисимов оценил дар судьбы и на другой же день объявил прямо над открытым гробом нетленной Зои, что дом готов был гореть давно, но стоял, пока в нем пребывал Истинный Учитель! А когда Учитель покинул обреченный дом, тот и сгорел на другой же день.

Дом сгорел не на другой день, а через месяц, но молва приняла и понесла уплотненные события: на другой же день!!

Об этом говорил весь город, а Светлана Саврасова подтвердила по телевизору.


* * *

Ну и кто оплачет Глашу, кто оплачет Машку? Хорошие ведь были существа, добрые – а в последний месяц и счастливые.

Люди Глашу не оплачут, а уж Машку – тем более. Глаша вообще осталась «пропавшей без вести», если когда-нибудь поинтересуются её дети: нигде она не числилась как жительница сгоревшего дома, тело её перегорело в пожаре почти до пепла, а несколько обугленных костей остались неопознанными.

Господствующее Божество всё знает, и судьбы Глаши и Машки, естественно, знает тоже. Знает и их чистые души.

Но Оно не знает сожалений, потому что Оно лишено личных любовей и значит – личных утрат. И Оно не дряхлеет, а потому Его восприятие ровное: близкая память для Него не отличается от далекой, игры первых рыб в новом и чистом мировом океане так же близки, так же произошли для Него только вчера, как и пожар на Советской.

Непостижимое и страшное свойство абсолютной и ровной памяти, когда ничто не забыто, но и никто не оплакан. Только так и можно нести бремя нестираемых воспоминаний. И потому-то воспоминания Ему абсолютно неинтересны, что прошло – то кануло, что известно – то банально, и только каждый новый миг, несущий ещё только совершающиеся, ещё не завершившиеся события достоин Его внимания и интереса.

И потому награда Глаше и Машке в них самих, в том счастливом месяце, когда Машка каждую ночь громко и упоенно мурлыкала, устраиваясь у Глаши на груди. Месяц пролетел – и всё кануло: и пережитое недолгое счастье, и перенесенные краткие страдания в финале. Кануло в бесконечную ровную память Господствующего Божества, откуда Оно никогда эти воспоминания не извлечет.


* * *

Олена, добравшись из Архангельска, услышала прямо на вокзале про чудесное спасение нового Учителя Истины, совершившего исход из обреченного дома как раз накануне гибельного пожара, про светлого Отрока, про Сына Бога-Отца и Богини-Матери. Почему, уходя из обреченного дома, Светлый Отрок не предостерег оставшихся жителей, никто вопросом не задавался.

Олена добралась, расспрашивая по дороге, в ДК Пищевиков, который оказался совсем недалеко от вокзала. Нетленное тело красивой девушки лежало в открытом гробу всё в цветах. Старухи, сновавшие вокруг, подтвердили:

– Больше месяца красуется, родимая. И чудеса совершает, как святая.

Олена подумала, что если бы Гаврюша лежал вот такой – красивый и нетленный, она бы не отходила от гроба и служила бы ему как живому. Но – не дал Господь даже такого горького счастья. А молодой святой девушке – дал.

Олена заплакала сразу и от прежнего своего горя, и от нежданного нового умиления.

Юный златокудрый Учитель в синей накидке заметил Олену, участливо спросил:

– Какое у тебя горе, сестра?

Как хорошо, что вот она – сестра. А этот святой Отрок – брат. Олена зарыдала ещё сильнее. Дионисий погладил её по волосам.

– Ну ничего, ничего. Отец и Мать Мои Небесные помогут.

– Что мне делать, святой братик, что мне делать?!

– Поклониться Небесным Супругам, Они помогут.

– Я поклонюсь, а что мне делать?! Куда ехать дальше, кому служить?!

Дионисий распознал по нажиму на букву О, что девушка нездешняя, наверное, северная.

– Ты откуда приехала? Не из Архангельска ли, как Ломоносов?

Про Ломоносова Олена не слышала, а само упоминание Архангельска показалось чудом: всё видит насквозь Святой Учитель. Она разрыдалась пуще и рассказала всё.

Дионисий слушал и думал, что возникает новая проблема: новую сестру ХБС надо было как-то пригреть и приютить. И не она одна такая будет. Хорошо бы устроить что-то вроде общежития или монастыря.

Клава, накануне приехавшая в Петербург, тоже прослышала про знаменательный пожар и чудесное спасение. И тоже привели её слухи в ДК Пищевиков. Да уже и никакой не ДК, а первый в городе и в мире Храм Божественных Супругов.

Глянув на толпу, подумала: не дай Бог, подложат сюда бомбу. Удобней объекта не придумаешь. Такой у нее теперь чеченский синдром при виде любой людской массы.

Клава вошла и взглядом разведчицы охватила всю картину разом: и толпу вокруг гроба, и сам открытый гроб, и красивую девушку в гробу, и юношу-мальчика с золотыми волосами в синей как южное небо накидке. Охватила взглядом красивую картину – и сразу сделалось ей хорошо, точно давно она шла именно сюда – даже сквозь ужасную Чечню шла именно сюда. И вот дошла.

Святой с золотыми волосами милостиво разговаривал с какой-то девушкой – тоже светловолосой, только не золотой, как Он. Клаве нетерпеливо захотелось, чтобы и с нею Святой поговорил точно также – имеет она полное право поговорить с Ним, такая у Него работа: понимать всех пришедших к Нему, понимать и утешать. Она уверенно протиснулась к Святому – перед её уверенностью более робкие паломники расступились – и почти задышала в затылок светловолосой девушке. И услышала:

– Ты останься, останься. Я подумаю, пристроим тебя где-нибудь, сестра.

Олене стало легко на душе – впервые после гибели Гаврюши. Некто более сильный и светлый словно бы положил на ладонь её душу, и снял все горести.

– И меня пристрой, Святой Брат, – смело вмешалась Клава.

Назвать «Отцом» этого почти мальчика не выговорилось.

– А ты откуда, сестра? – весело спросил Дионисий.

Святости в Его взгляде поубавилось и Он взглянул на Клаву совсем мальчишеским жадным глазом.

– А я из Ярославля через Чечню проездом! – тоже весело ответила Клава.

Точно и не было страхов и горестей на этом пути.

– Интересного крюка дала. Ну рассказывай.

И Клава почти всё выложила Дионисию. Но не как на духу: про то, что она вернулась с зародившимся ребенком, она не рассказала. Быть может, потому что слишком много народу вокруг.

– И ты настрадалась, сестра, – вполне справедливо подытожил Дионисий. – Побудь с нами, успокойся. Я устрою.

Онисимов понял с первого слова, едва Дионисий заговорил с ним, что вот надо пристроить приезжих сестер.

– Приют надо открывать, – сформулировал он задачу. – Чтобы не сказать – монастырь. Очень резонно. А потом они поедут домой, укоренят у себя наши отделения. И будем мы не региональная организация, а всероссийская.

– Ты, Оркестр, точно на выборы собрался, – оценил громадность планов Дионисий.

– Это больше! Выбирают всяких личностей в депутаты раз в три года, в крайнем случае – в пять, а веру – на всю жизнь. Это не выборы, а выбор! Потому и надо обставить соответственно. Сделаем, идея ценная. Ну а на первую ночь найду им тут в ДК комнатку на два дивана.

Клава с Оленой почти всю ночь проговорили, лежа на черных клеенчатых диванах, продавленных поколениями заседавших на них пищевиков. Всё для девушек было внове: новый город, новая подруга, новая вера, в конце концов – новая жизнь. Они пока не загадывали, придёт ли и новая любовь? Но старую каждая из них вспоминала уже без мучительной боли – но со светлой грустью: ведь то, что любовь эта была у них – уже счастье. А бесконечна на этом свете не земная любовь, а только высшая небесная любовь Божественных Супругов, обещанная Светлым Отроком Дионисием.

Усвоили они, значит, с первого раза изрядный кусок новой своей веры.


* * *

Конечно, бурные приключение малых планетян очень увлекательны; Господствующему Божеству и мечтать невозможно пережить что-нибудь подобное, но ужасно, что всё у этих существ всерьез: когда старость – тогда уж старость, когда смерть – тогда уж смерть.

Люди и сами понимают, что жить окончательно и бесповоротно – ужасно. Поэтому они и придумывают себе бессмертную душу, чтобы жизнь свою на Земле рассматривать как разминку или вступительный экзамен.

Но когда приключения не всерьез и риск игрушечный – тогда и чувства не те, уж Оно-то знает это совершенно точно: прославленную поэтами «любовь до гроба» Оно пережить не в состоянии. Чего не дано – то не дано. Зато Оно пребывает единственным вечным Зрителем нескончаемых игр – по правилам и без правил. Тут или – или.

Впрочем, Господствующее Божество тоже лишено выбора: не может Оно при всем своем всемогуществе отказаться от Своей Божественности, стать смертным и испытать полный накал чувств. Даже если бы Оно вдруг и решило прекратить Свое вечное существование, Оно не в силах этого сделать: собственная природа не в Его власти.

Последний пункт – интересный повод для размышлений: если собственная Его природа не в его власти, то – в Чьей же?!.. И не связаны ли владение Собственной природой и познание смысла Своего существования?!..


* * *

Пустынцев появлялся теперь без Галочки. Не то что бы Дионисий об этом сожалел: Он теперь так вознесен, что всё человечество для него – достойная сожаления мелюзга. Впрочем, Он готов облагодетельствовать всех, кто припадет к Его стопам и воспримет новую Истину, Последний Завет. Вот и Галочку готов просветить и спасти по старому знакомству.

И уж вовсе не интересовал теперь Дионисия школьный гений Левон: этот всегда делал вид, что он – одинокий герой в серой толпе и нахально смотрел на всех свысока. Но на Дионисия теперь так не посмотришь, И вдруг из их класса зашел маленький Тиша-писарь, над которым всегда смеялись даже самые прилежные девочки и ни одна с ним не гуляла: заполнять вместо классного руководителя журнал с отметками – это уж слишком! Свободный человек в свободной школе так не поступает. Но Дионисий принял с величественным дружелюбием даже Тишу. Отвел из общего зала в заднюю комнату, усадил.

– Привет. Ну как там наши?

– О тебе гундосят.

Это их классное слово, означает «говорят», но с оттенком зависти.

– И что же конкретно?

– Ну – что в жилу попал.

Слышать такое было скорее обидно, чем лестно.

– Я не попадал никуда. Меня просветил Божественные Супруги. Не Я говорю, Они говорят Моими устами.

Тиша кивал с удовольствием: понятно, что Денис, ставши Дионисием, ничего другого сказать и не может в своем положении. Не хлопнет же приятеля по плечу и не признается: «Слушай, здорово я им лапшу навешал, да?!»

– Здорово, что сам Бог, – ещё охотнее кивнул Тиша.

– Не просто «Бог», как по-старому говорили, а Божественные Супруги: Бог-Отец и Богиня-Мать. Понятно же!

– Да я тоже думаю, что с Супругами понятнее. У нас в стране теперь секс есть, вот и на Небе тоже.

Дионисий в своих проповедях до такой конкретности не доходил. Как в русской классической литературе, столь проходимой в школе: никаких откровенных сцен!

– Небесное Супружество – только одна сторона. Небесные Супруги с людей много требуют, вот что главное! Подонки никакими покаяниями не спасутся. Мой Храм – для хороших людей. Жизнь хорошего человека бесценна, жизнь подонка дешевле дохлой собаки. Не всепрощение несу Я на Землю, а непрощение подонкам! – повторил Он уже найденную удачную формулу.

Тиша всё воспринял. Когда на человеке такой прикид – хоть сразу снимай клип о моде для пророков и святых – Он должен оставаться в роли даже за кулисами. И произносить соответствующие тексты.

– Ну что ж, серьезно заявлено. А если кто-то из своих – не без греха? Хороший человек – нехороший, судить можно по-разному. Много переходных ступеней. Как между золотым медалистом и второгодником. Куда пойдут троечники в Твоем Храме?

Хитрый вопрос. Только Писарю такие вопросы и задавать – привык отметки переписывать.

– Насчёт своих ребят, это как посмотреть. Киллеров среди наших ещё нет пока, надеюсь?

– Никто себя киллером пока не показал, – засмеялся Тиша.

– Так я ж говорю про настоящих подонков: убийц, грабителей. Вот таких никакое знакомство не спасет. Даже со Мною лично. Наш Храм – для хороших людей.

– Значит, киллеры пойдут к Твоим конкурентам. Кто как сможет так и покается. У нас в муниты пошли некоторые. Сайентологи тоже – интересно себя подают. Ну и наши православные расширяются.

Слышать про конкурентов было неприятно. А для Тиши всё разнообразие вер – подобно разнообразию жвачек.

– Кто хочет коснеть в заблуждениях, дело хозяйское. У каждого – своя душа: сам барин, что хочет с нею, то и делает. Пусть уродует душу у мунитов – на то и свобода.

Тиша засобирался.

– Я передам, что Ты рекомендуешь спасаться только через Тебя. Мол, Твоя фирма гарантирует.

– Да, так оно выйдет вернее, – заверил Дионисий без малейшего смущения.


* * *

Вот чего хотят все малые планетяне – гарантий. Птица, вьющая затейливое гнездо, крот, роющий целый подземный город – все по-своему стараются гарантировать себе и потомству безопасность и привычные удобства. Разумники делают то же самое, но плюс к этому уповают на Господа Бога. В сущности, Бог для них и есть – Гарант сносной жизни на Земле и справедливости плюс вечное блаженство на Небе. Бог, который вслух и публично отказался бы гарантировать им помощь на Земле и бессмертную душу, им не нужен, они бы отвернулись от такого бесполезного Бога. Отказали бы Ему в доверии и поклонении.

В сущности, они выбирают Бога как царя или президента, только голосование происходит не одномоментно, а размазано по времени. Хотя бывали примеры и решительного разового выбора: признавали нового Бога как призывали нового царя. В расчёте что новые – Бог и царь – лучше защитят и гарантируют больше благ.

А Господствующее Божество прекрасно знает, что никаких гарантий быть не может, и следовательно, Оно обречено на непопулярность. Всякий следующий миг нов и непредсказуем, и хотя самые разумные из планетян могут обеспечить себе достаточную надежность существования, никакая надежность не абсолютна, и значит, объявленная полная гарантия всегда является обманом.

Так вот и живут несчастные планетяне, подверженные всем существующим превратностям. Гарантия есть только у Божества, и потому никогда Ему не понять, как же хватает смелости жить столь эфемерным и уязвимым существам.

Хотя… Хотя, если Господствующее Божество не знает Собственной природы, не обманывает ли Оно Себя, воображая, что Ему гарантирована вечность?!

Если Оно не знает Собственной природы, Оно может допустить, что Кто-то наделило Его способностью творить и пересотворять Вселенную. А если Кто-то наделило, Оно же может и отнять, а?! И тогда уже не приходится говорить о том, что Ему гарантирована вечность.

Нельзя сказать, что осознав во всей законченности столь неожиданную мысль, Господствующее Божество испугалось. Но Оно утратило привычную на протяжении вечности безмятежность.

Эфемерным малым планетянам нужен Бог как Гарант их мнимой жизни вечной на Небесах. Господствующему же Божеству, Которое и так вечно, не нужно Некто или Нечто Высшее над Собой, потому что дать что-то Господствующему Божеству не в силах никто, а гипотетическое Высшее Некто/Нечто может только отнять. И мысль, что подобное Высшее Н/Н может существовать, породила неведомое прежде Господствующему Божеству смятение.


* * *

Тиша-писарь поведал в классе о своем визите к Мезеню, выбившемуся не то что в люди, а прямо в Сыновья Божии. Рассказ имел успех, а в особенности афоризм, гласящий, что жизнь подонка дешевле дохлой собаки.

Галочка сказала вслух:

– Подумаешь! Сейчас таких юродов – как кошек у моей бабушки. А у бабушки их восемнадцать. Или уже стало двадцать две.

Левон приговорил небрежно:

– Каждый физдит как умеет. По мере своих потребностей. Скрестил Будду с Иудой! – повторил он уже опробованную формулу.

Но на самом деле заинтересовался неожиданным афоризмом, принесенным Тишей. Ведь тогда на чердаке Левон с коллегами по боевым искусствам разве не занимался именно тем, к чему теперь призывает Денис в своем самодельном Храме: уничтожал подонков! Ханжеские попы во всех церквях тянут гнусавые псалмы о том, что у всех людей одинаковые души, что всех их любит Бог, а Денис, если верить Тише, первым подошел к делу реально и здраво. Кто бы мог подумать!

А недавний пожар в доме, где некоторое время жил Денис?

Ведь наверняка подожгли бомжи – вроде тех, которых уничтожал Левон там на чердаке. А в доме Дениса их не уничтожили – вот и поплатились. Так что если и раскаиваться Левону – только в том, что мало уничтожил этих грязных паразитов. Заразили они весь город и уничтожать их надо куда упорнее, чем крыс и тараканов! Крысы и тараканы не виноваты, самая их природа такова, Бог их создал, а бомжи виноваты, что стали мерзкими грязными паразитами, потому что созданы были Богом гордыми людьми, созданы по образу и подобию – и вот предали свой прекрасный образ, стали грязными и опасными паразитами.

Потому Левон, никому не сказав, зашел к Денису в его ДК.

Дионисий встретил бывшего одноклассника снисходительно: сколько Левон ни строил из себя гения и даже больше, а пришел как миленький поклониться новому Сыну Божию! Поэтому в заднюю комнату, в отличие от Тиши, Он Левона не пригласил, разговаривал стоя, прямо в общей зале.

Левон с невольным интересом взглянул на нетленную девушку в гробу. Спросил как о разумеющемся:

– Бальзамировали по ленинскому рецепту?

Дионисий такой материалистический вопрос не одобрил.

Возразил сухо, кутаясь в свою форменную накидку:

– Без воли Небесных Супругов такая непорочная сохранность не свершилась бы.

– Раньше было «непорочное зачатие», а теперь – «непорочная сохранность», – засмеялся Левон.

Он пришел вовсе не для того, чтобы дразнить этого святошу Мезенцева, но не мог сдержать себя.

Дионисий ответил свысока:

– Это слова. А Небесные Супруги мыслят сутью, а не словами.

На этот раз Левон сумел промолчать, хотя ещё один афоризм запомнил для дальнейшего употребления: «мыслят сутью, а не словами»!

– Вот это самое интересное – про суть. Я слышал, Твоя вера не прощает подонков и преступников?

На этот раз Дионисий кивнул милостиво:

– Не «моя вера», а Истинный Последний Завет. Я послан сказать, что принес не всепрощение, а непрощение.

– Вот это и интересно! Значит подонков надо уничтожать, чтобы они не засоряли собой человечество?

Дионисий невольно вспомнил, как здоровенный хулиган, куражась, приставлял ему нож к горлу. От волнения на Него накатил Его священный припадок: всё вокруг словно бы помутилось, исчезло на самое короткое время, и Он очнулся, пылая лицом и обливаясь потом.

– Сейчас, – забормотал Он, – сейчас. Я всё скажу… Нина! – закричал Он. – Наталья, скорей!

Богомольцы в зале повернулись на крик, самые опытные поняли, в чем дело, объяснили шепотом стоящим рядом новичкам:

– На Учителя Откровение снизошло! Сейчас станет вещать.

Прибежала первозванная Наталья с тетрадкой наготове.

Левон в недоумении смотрел на суету. Хотя он долго учился вместе с Денисом, ни разу он не был свидетелем таких припадков.

Дионисий осмотрелся, узнал Левона, но Он не помнил, что припадок Откровения спровоцировал на этот раз именно вопрос школьного приятеля. Поэтому заговорил, обращаясь ко всем присутствующим и дальше – к городу и миру:

– Не всепрощение Я принес, а непрощение. Те, кто мучает, убивает, обманывает добрых хороших людей не получит прощения, не спасется, и душа такого подонка рода человеческого вечно будет гибнуть. И на Земле таким гадинам тоже не найти прощения. И всякий, кто очистит Землю от гада – убийцы и мучителя, будет награжден, потому что не остановить подонка и гада сегодня, он будет снова убивать и мучить завтра. За уничтожение всякого такого мучителя и убийцы, человеческого подонка, героя ждет награда и на Земле и на Небе.

Сегодня Дионисий пошёл немного дальше: до сих пор Он ещё не обещал прямой награды героям, уничтожающим подонков.

Именно это Левон и желал услышать. Но все-таки уточнил, не в силах побороть свою ироническую натуру:

– А как узнать, кто убил правильно, а кто нет? Всякий подонок скажет, что я, мол, убил не хорошего человека, а того самого подонка, которого Ты сам велел, господин пророк.

На него зашикали, потому что не полагалось задавать Учителю такие ехидные вопросы.

Но Дионисий не обиделся. Властным движением Он унял шум:

– Если не запутывать суть пустыми спорами, а посмотреть просто и ясно, всегда видно, кто первым мучал людей, кто убивал слабых и добрых, а кто за них вступился. Здравый народный смысл всегда это показывает, и только лукавые судьи ставят рядом подонка-мучителя и благородного защитника. А если кто сомневается, Я укажу. И лукавых судей покараю.

Наталья записала новое Откровение. Записала, стараясь удержать тайные слезы. Она уже надеялась, что её Мишеньке выйдет прощение, Учитель обещал и каждый раз, проверяя, насколько отрасли у нее волосы, прикрывают ли уже грудь, Он повторял Свое твердое слово, и все-таки жестокие Откровения её пугали. Один ведь раз всего помрачился её дорогой мальчик, взмахнул ножом – так неужели не будет ему прощения?!

Утомившись после Откровения, Дионисий ушёл в свою излюбленную комнату за сценой, забыв попрощаться с Левоном.

Левон стоял в зале и думал: ну положим, моральную поддержку Денис Мезень со своим Храмом готов оказать. А как быть с физической защитой? Ведь если Колян станет снова угрожать, втягивать в свою банду – Колян тоже попадет под определение того самого подонка, уничтожить которого – святая добродетель. Ну и что? Сам Левон с ним вряд ли справиться, а здешняя публика разве защитит?

Левон ещё раз осмотрелся и увидел лысого деловитого человека в здешней униформе около столика. Человек показался земным и конкретным – в отличие от парящего высоко Дионисия.

Левон к нему подошел.

– Здравствуйте, у меня проблема.

Онисимов благосклонно наклонил голосу.

– Я вот что думаю: Сын Божий учит нас, что нужно уничтожать подонков и защищать хороших людей. Очень хорошо, а кто этим станет конкретно заниматься? Вы подумайте. Я бы пошёл в такую охрану. Я владею боевыми искусствами. Могу показать.

– Ладно. Оставь нам координаты.

– Оставлю. Да Денис меня знает. То есть Дионисий: мы с ним в одном классе учимся.

Левон ушёл успокоенный: теперь у него есть крыша. Станет приставать Колян, пусть разбирается с охраной Храма из ДК Пищевиков.


* * *

Смятение не отпускало Господствующее Божество. Гипотеза о существовании Высшего Некта/Нечта, однажды родившись почти нечаянно, как игра ума, укоренилась в Нем, приобрела пугающий реализм.

Что задумало это Высшее Н/Н? Что предпримет Н/Н прямо завтра?

Привыкшее к Самовластию, никогда не знавшее страха, Оно внезапно оказалось в положении маленького мальчика, думавшего, что весь мир заключен в его детской комнатке – и вдруг выброшенного в суровый лес под бездонное небо. Сколько неведомых опасностей вокруг!

Давно уже Господствующее Божество не предавалось мечтам о возможном разделении на две Ипостаси, на Бога-Его и Богиню-Её. А как бы Они обсудили эту таинственную опасность?!

Быть может, Двоим опасность показалась бы менее угрожающей?!

– Ты знаешь, Милый, мысль довольно простая: если у Нас есть способности, должен Кто-то их Нам даровать, что ли. Делегировать. Не появляются же способности сами по себе. Тем более, такие великие. Сотворить-то Единое и неуклюжее Божество Вселенную сотворило, а как Оно это сделало? Раз Оно Само даже не поняло, что творило? Ты и Сам помнишь это не хуже Меня. Просто Оно отдало приказ, сказало Слово – и сделалось.

– Бывают, Дорогая, бессознательные действия. Делаешь – и всё. Даже среди планетян бывают такие, что бессознательно могут даже по канату ходить. Как – сами не понимают. Называются, сомнамбулы.

– Я прекрасно помню, как называются сомнамбулы, Милый. Лунатиками они тоже называются, между прочим. Но не будем же Мы сравнивать Нас с какими-то планетянами! Ты думай по существу: откуда такая сила в Его приказе? Часто говорят: «Имеющий уши, да слышит!» А Хаос никаких ушей не имел, ничего не имел – и все-таки послушался. Механизм непонятен. А если Ему придало силу Нечто Вышнее, тогда всё становится на свои места.

– То самое Н/Н? От Н/Н всё становится на места?

– Пусть будет так. Не в названии дело. Важно, что это Н/Н придало силы тому Слову, которым тогда ещё единое Божество сотворило Вселенную.

– А как Н/Н это сделало? Каков Его механизм?

– Знаешь, Милый Мой, Ты хочешь сразу узнать слишком много. Оно сделало – это Его дело. На то Оно и Высшее. Значит – как-то сделало, если получилось!

– Ничего себе – объяснение. Мы тоже как-то сделали, пока ещё не разделились – но почему-то Нас теперь такое объяснение не устраивает! А свалили на Н/Н – и успокоились! Но о Себе-то Мы достаточно знаем, уж Мы-то мыслим – и следовательно, существуем. А про Н/Н не знаем ни одной йоты: что это Н/Н думает, что собирается делать дальше?

– Просто, Тебе не хочется признавать, Миленький Мой, что над Тобой есть Кто-то Высшее. Гордыня Тебя обуяла.

– А Тебе, Дорогая, очень хочется Кого-то вообразить над Собой. Тебя обуяла жажда покориться.

– Лучше скромность, чем гордыня.

– Ну знаешь, в Нашем положении скромничать смешно. Простёрлись на всю бесконечную Вселенную, всё ведаем и всё можем – и на Тебе, заскромничали.

– А между прочим, Н/Н за гордыню может и покарать.

– Тебе хочется, чтобы Меня покарало это непонятное Н/Н?

– Ну не Меня же! Я-то готова Его признать!

– Очень мило: унижаться перед какой-то неизвестной Субстанцией!

– Мною Ты уже привык распоряжаться, думаешь, так получится и дальше?

– Вовсе я Тобою не распоряжаюсь! Мы всегда на равных.

– Только делаешь вид, а Сам распоряжаешься. Ничего, найдется и на тебя Н/Н!

– Давай все-таки порассуждаем спокойно, Дорогая: это Н/Н никак не проявляло Себя после акта Творения. Нас, Оно, Слава Нам Самим, не создавало, потому что Мы никогда не были созданы, Мы существовали вечно. Пусть неразделенные на две Ипостаси, но существовали вечно, ещё при Хаосе, до начала времен!

– А Хаос тоже Мы создали, Ты хочешь сказать?

– Нет же, Ты Сама знаешь, что Хаоса Мы не создавали!

Хаос тоже существовал вечно как и Мы. Протекали рядом, или покоились, или ещё как-то – Мы и Хаос.

– Вечность тоже не очень понятна, Дорогой. А может, ещё раньше Н/Н создало и Нас и Хаос? До того как началась вечность?

– Раньше чем вечность ничего быть не может, Дорогая!

– Интересно, Милый, а Мы можем снова вернуть Хаос?

– Зачем? Он такой скучный!

– Просто, чтобы попробовать! Действует ли по-прежнему Наше Слово? Работает ли? Давай только попробуем! Скажем – и увидим. И может быть, заметим, как Наше Слово работает, уловим самый механизм. А потом опять сотворим из Хаоса Космос.

– Но Вселенная уже сильно развилась. Столько планет с живой жизнью – все они погибнут.

– Ну, Миленький, давай только попробуем! Мы же создадим Вселенную снова – значит, и жизни разовьются заново. Интересно, Мы что-нибудь почувствуем в момент Творения? А так только смотрим да смотрим одно и то же.

– Не одно и то же: всё время происходит что-то новое.

– Новое, но одинаковое. На одном месте, как футбольные чемпионаты: каждый следующий новый, а в сущности одно и то же. Бодрое топтание на месте.

– Но ведь Мы и так помним, что Оно единое ничего не почувствовало – Оно сказало и сразу сделалось. Если уж нет чувствилища, то чувствовать нечем. Можно и не пробовать заново.

– А вдруг почувствуем?! Ведь Оно-то было Одно, а Мы теперь Вдвоем. Что-то и почувствуем между Собой! Ну что Ты упрямишься, Я не знаю? Давай только немножко попробуем, Милый!

– Немножко Хаоса не вернешь: уже если Хаос – то полный Хаос. И Мы забыли главный вопрос, отвлеклись: существует ли Н/Н?!

– Вот и проверим! Я-то знаю, но и Ты наконец убедишься!

– Таким способом не проверишь. Если Наша сила подействует, Мы снова не узнаем, почему.

– Ты просто боишься, Дорогой! Ты тоже веришь в Н/Н, но не хочешь признаться! Вот и боишься, что Н/Н на этот раз Нам силы не даст в наказание за Твое упрямство. Не даст, и Мы останемся в вечном Хаосе!

– Н/Н тут не причем, но раз уж получился однажды Космос, надо его ценить и космосами не разбрасываться.

– Боишься, боишься! Вот и признался! Сам веришь в Н/Н, а из гордости отпираешься! Ты всегда так – споришь из упрямства, хотя Я давно права! Если б не было над нами Н/Н, Миленький Мой, Мы бы были действительно всесильные. А так – хороши всесильные: время не можем остановить даже на минуту! А Н/Н, Я уверена, может! Н/Н время запустило, значит Н/Н и остановит, если захочет.

– Чего ж не останавливало до сих пор?

– Не хотело. Не требовалось пока.

– Не останавливало, потому что нет никакого Н/Н.

– Не останавливало, потому что есть!..

Хорошо что разделение на Его и Её – пока только мечта.

Очень неосторожная мечта. Но воображение можно выключить в любой момент, а если действительно существовали бы Они вечно и неразрывно: Она – верующая в Н/Н, и Он – отрицающий! И никуда не деться Другу от Подруги. Сомнительное удовольствие.

И если бы доводы Они находили серьезные, убедительные, а то ведь аргументов – никаких. Верю-не верю – вот и весь высокий диспут. Но когда те же вопросы задаются Самому Себе, не возникает ожесточения, Самому с Собой трудно поссориться надолго и всерьез. И следовательно, предаваться сомнениям лучше в одиночестве.

А сомнения остались. Прежнее безмятежное состояние, когда Господствующее Божество было уверено, что для Него не существует тайн, вспоминалось теперь как золотая пора. А ведь наступали тогда моменты, когда Оно начинало немного скучать, завидовать даже малым планетянам, вот и разделиться подумывает – напрасно не ценило Оно Свою единственность! Так хорошо – быть единым, всеведущим и вездесущим. А теперь, когда появилась гипотеза Н/Н, словно бы воздвиглась во Вселенной закрытая дверь, за которую Оно не может заглянуть.

Как это Оно – и не может куда-то заглянуть?! Противнейшее состояние!

Закрытая дверь, которая грозит в любой миг открыться – и что тогда?! Кто явится из-за двери?!

Вселенная всегда была для Господствующего Божества такой обжитой и уютной во всей Её бесконечности. А теперь Оно впервые почувствовало Себя неуютно, словно на сквозняке.


* * *

Клава хорошо поняла Новую Истину, Третий Завет: Бог-Отец и Богиня-Мать творили мир совместно в своей Божественной Любви. Но Супруги есть супруги, даже Небесные: и несовершенства мира происходят от ссор и объяснений Небесных Супругов. Достаточно посмотреть на земных, чтобы понять и объяснить всё.

Новая Истина как-то разом всё прояснила. Клава всегда была склонна веровать в Бога, но оставался недоуменный вопрос: «Куда же Бог смотрит?!» Простим Богу мелочи, но как Он допустил похищение Виталика и издевательства над ним в чеченском плену?! А теперь всё встало на свои места: Божественный Отец поступает по-своему, Божественная Мать – по-своему, отчего и происходят сплошные неурядицы. И как начнут Они объясняться между Собой, то и взглянуть на Землю некогда. Но любви между Ними все-таки больше. Так просто и понятно. Удивительно только, что учит этому совсем юный Отрок. И хорошенький такой.

Три дня они с Оленой прожили в ДК. Ночевали на клеенчатых диванах, складывая одежду на канцелярский стол, а дни проводили в зале около гроба. Им выдали синюю форму ХБС и значки с переплетенными сердцами, которые особенно нравились Клаве. Теперь к ним подходили богомолки и они, как посвященные, объясняли новое учение и попросту рассказывали чудесную историю Мученицы Зои. Несомненно, теперь в гробу Зоя жила гораздо более значительной жизнью, чем прежде в своей трущобе и ближайших окрестностях. А уж таких доходов прежнее её греховное ремесло никогда не могло принести и близко, какие без всяких усилий доставляла нынешняя её праведная лежачая вахта.

Такая доходная деятельность не могла не вызвать священного гнева в городской епархии. Тем более, что лежащий без всякого погребения труп противоречил всем православным канонам, требующим, чтобы любое усопшее тело было предано земле на третий день.

Не обладая светской властью, викарий позвонил в СЭС.

Санитарные службы обеспокоились, зашли посмотреть тело, но прямой угрозы эпидемии не обнаружили. А что касается самого факта нахождения тела на поверхности земли, а не в её недрах, то, как выяснилось, прямого закона, гласящего, что мертвое тело должно быть обязательно погребено, не существует. Христианский закон – да, а государственного или хотя бы местного – нет. Дело настолько само собой разумеющееся, что никому не пришло в голову принять на такой естественный случай специальный закон. Существуют не законы, но всяческие инструкции, как организовать похороны, как обслужить покойника – и только.

Тогда викарий позвонил в районную милицию, с которой у него были более тесные отношения, чем с СЭС. Командир всей районной милиции рассудил в щекотливое дело с религиозной закваской не вмешиваться лично, а уклончиво снарядил своего заместителя.

Заместитель тоже не слишком желал разбираться в религиозных распрях и попытался было разрешить ситуацию мирными средствами.

– Как-то у вас очень всё на виду: выставили вашу эту нетленную святую посреди города. Вы бы переехали куда-нибудь в пригород, чтобы не так демонстративно. Да и помещение это – не приспособлено, будем говорить откровенно. А так бы устроили тихую часовенку, при свечах – другая обстановочка сразу.

В молодости полковник немного играл в художественной самодеятельности, так что не лишен сценического чувства.

Онисимов подумал, что полковник, пожалуй, прав: при свечах лучше. И нельзя же вечно выставляться в ДК. А теперь, когда реклама сделана, паломники найдут и где-нибудь в Лигово или Озерках. Конечно, дальше придётся ездить на работу с Моховой – но можно будет и для жилья купить загородный дом.

А заодно и что-то вроде монастыря, как приказал Дионисий – сначала для первых двух приезжих, а после прибавятся ещё и ещё. Подумав о монастыре, Онисимов почему-то вспомнил о давно выгнавшей его из дому жене, вообще о женщинах, о которых почти не думал, работая на паперти. Но теперь он – деловой человек, новый апостол или хотя бы новый миссионер, можно и о себе снова подумать. Сам-то Учитель не монашествует.

Даже и нельзя сказать, что Клава влюбилась в Светлого Отрока – Учитель не казался ей мужчиной. Но пребывала – в непрерывном умилении. И ей казалось, что растущий в ней ребенок тоже всасывает вместе с её соками и новую Истину. Ребенок там внутри был ещё совсем маленьким, так что со стороны ещё ничего не было заметно, и Клава никому не выдавала свою тайну.

Ее не очень беспокоило, что родители Виталика отреклись от будущего внука. Ещё раскаются, ещё приползут, а она не знает, допустит ли их ко внуку или нет.

У Клавы открылся разговорный дар, которого раньше никогда за ней не наблюдалось. Наверное, так преломились в ней пережитые чеченские приключения. Она теперь смотрела на всех людей невольно свысока: что вы пережили, что вы знаете?! Ходили ли по лезвию жизни?! На всех смотрела свысока – кроме мальчика-Учителя. Мальчик ничего не пережил Сам, но Он был наделен иным знанием. И Клава открыла в себе способность нести Его знание – подкрепленное собственным своим опытом.

Вроде бы, Клава говорила теми же словами, что и Учитель, но некоторым её объяснения казались доходчивее.

– Ну что, бабы, мы ж понимаем, что вся жизнь – парная. Ни без бабы не обойтись, ни без мужика. А выдумали: Бог-Отец, но без Матери! Это как понимать?

– На то Богородица была, – возразила интеллигентного вида паломница.

– Так ведь – не ровня. Скрестите-ка орла с лягушкой. Божеское творчество – небесное, Небо и Землю Богородице не родить, а о Небе и Земле вся речь. Кто Небо сотворил? Бог-Отец, да? С этим и попы согласны. А как же Ему Одному удалось? Они Вдвоем и творили: Бог-Отец и Богиня-Мать – Небо и Землю, понятно? Ты с мужем – мокрого ребенка, а Они Вдвоем – Небо и Землю. Богу – Богову работу. У каждого – свой уровень. Да и тоска ведь – Одному. Ты бы хотела – всю жизнь одна? Так за что же Бога так – оставлять Одного?! И не на всю жизнь, а даже гораздо дольше!


* * *

Господствующее Божество, наскучив одиночеством, решилось вновь предаться мечтам о Собственном своем разделении на любящих Небесных Супругов.

Их дом – вся Вселенная, конечно же. Но тем самым и нет у Них дома. Потому что дом – противоположен окружающему миру. Дом – это когда можно закрыть дверь и остаться внутри, вдвоем. Им же невозможно закрыть дверь. Мощный и непрерывный рев Вселенной можно лишь приглушить, можно лишь привыкнуть к его рокотанию – но выключить невозможно.

С этого и началась Их беседа:

– Ах, Дорогой, да выключи Ты этот грохот. Невозможно же! Живем как на вокзале.

– Дорогая, это мольбы и страсти. Пока есть жизнь, будет и этот грохот. Я не могу их выключить. Тихим был только Хаос.

– А что вообще Ты можешь?!

– То же самое, что и Ты: у Нас равные возможности.

– Но Ты все-таки мужчина. Хотя – какой Ты мужчина, если ничем не отличаешься? Договорились просто: Ты, видите ли, среди Нас – мужчина.

– А Ты хочешь поменяться?!

– Не знаю. Кажется, ничего Я уже не хочу. Что же, так и заниматься всё время этой мелочью на планетах? Надоело, честное слово!

– Давай займемся Друг Другом.

– Давай! Я только об этом и твержу. А как?!

– Ну – поговорим.

– Вот именно – поговорим! Только и можем, что поговорить. Но не можем заняться Собой.

– А как это – Собой?! Да и понравится ли?!

– Последние планетяне и планетянки занимаются – и им нравится!

– Мало ли, чего им нравится. Все эти кожные ощущения им тоже нравятся.

– Да, а Мы можем только смотреть, как они млеют от удовольствия. Жалкие, слизкие, смертные – а вот млеют себе, а Мы не можем.

– Именно потому, что Мы-то – не слизкие и не смертные. А значит и чувствилища иметь не можем. А где нет чувствилища – там нет и ощущений.

– А Я хочу и того, и другого: и слизи, и бессмертия!

– Так не бывает. Или – или.

– Зачем же тогда Наше всемогущество, если везде это противное слово «невозможно», везде препоны?! А Ты ничего не можешь сде…

Тут прямо на полуслове Оно выключило воображение. И с облегчением убедилось в Своем единстве и неделимости. Хорошо что состоявшаяся беседа – всего лишь повернувшая вкривь мечта, хорошо что можно мгновенно рассеять воображенных собеседников. Такая непрерывная перебранка – хуже чем непрерывный рев Вселенной, чем стенания страдающей жизни.

А если бы Оно в минутном замешательстве поверило бы в мираж вечной взаимной любви и разделилось на Него и Нее?!

Слава Себе, что Оно этого не сделало. Ведь тогда уже ничего нельзя было бы поправить.

Разделение приносит больше борьбы, чем любви. Оно поставило вселенский опыт, убедилось – и не сделает этой поистинне роковой ошибки! Нет-нет, коротать вечность можно только в блаженном единстве с Самим Собой – то есть в одиночестве. А то с ума сойдешь от непрерывных распрей!


* * *

Дионисий привык и совершал исцеления каждый день. А когда не получалось, ясно, что сами немощные и виноваты – не очистили мысли, не покаялись искренне, не поклонились Небесным Супругам.

Свои действия он мысленно называл святотехникой. Подошел старик, согнутый в пояснице. Клава, приведшая старика, приговаривала:

– Сейчас выздоровеешь, дедушка. Учитель скажет слово, попросит Отца и Матерь Своих Небесных – Они и излечат. У нас и не такие излечивались. Всё хорошо будет, дедушка. Раз пришел к нам, раз поклонился Учителю – значит всё будет хорошо.

– Только – того, – просипел страждущий. – Я уже у одного лечился – экстраспеца. И – ничего.

– Потому что все они шарлатаны, – без малейшего сомнения заверила Клава. – Только у нас прямая Истина, нашему Учителю, своему Сыну, Небесные Супруги прямо из рук в руки передали.

Старик радостно закивал.

Дионисию всегда весело в такие минуты. Он – совершает чудеса, Он повелевает волей и самой судьбой этого очередного пришельца, и многих других. Люди кажутся маленькими далеко внизу – как маленькие футболисты, бегающие, чтобы развлекать его. А Он – сверху – вершит ими с почти Божественной силой.

Сомнений в Себе Он не испытывал. Даже в тех случаях, когда никакого улучшения не происходило – всё правильно, не каждому желает помогать Божественная Чета! Но такое случалось редко – хоть малое улучшение наблюдалось почти всегда, и любое облегчение сразу зачислялось в чудеса.

Старик смотрел с почтением и надеждой. Отрок перед ним – святой и сильный, Ему доступно то, чего никогда не сделать самому старику. Все свершится силой и волей Божией, явленной через Отрока. Легко и прекрасно – довериться.

Дионисий, торжествуя, протягивает руку. Он чувствует, определенно и ясно чувствует, как Божественная сила льется из Его руки в старика. В диагноз Он не вникает: Божественная Сила Сама разберется, куда приложиться.

Старик тоже в восторге: настал счастливый миг, Святой притронутся к нему – и он распрямляется наполовину. Какая разница – что наполовину, а не полностью. Все-таки он стал прямее, чем был уже много лет. Чудо свершилось.

– Чудо! – возгласила Клава. – Божественное Чудо!

Вот так всё просто.

Дионисий словно бы видит умственным взором огромную площадь, всю заполненную людьми, стоящими на коленях и разом кланяющихся до земли – огромную площадь словно замощенную вместо круглых булыжников склоненными спинами. Так будет!

Так будет очень скоро!! И Он погружается в торжество и счастье.

По залу, по лестнице, по открытому двору-курдонёру уже перекатывается молва: «Чудо! Ещё одно чудо свершилось!»

И сам старик, который по дороге к дому согнулся почти в прежнее положение, готов подтвердить каждую минуту любому встречному, что чудо с ним на самом деле произошло.

Онисимов подошел почтительно, но все равно отвлек земными разговорами от приятного переживания:

– Ушёл мент. Но надо искать другую резиденцию. Нельзя будет здесь надолго остаться. Я договорился, что пока не тронут, но надо искать.

Да, Дионисий главнее всех королей и президентов, но нужно договариваться с каким-то местным ментом.

– Ищи, – отмахнулся Дионисий, не желая слышать низменных подробностей.

– Будет даже лучше: найдем загород, чтобы благостная природа вокруг.

– Иди и ищи, – капризно повторил Дионисий.

Благословил. Развязал Онисимову руки.


* * *

Господствующее Божество оставалось в сомнении. Возможность существования Вышнего Н/Н лишало привычного чувства самодостаточности и неуязвимости.

Но сомнение – элемент личной жизни, жизни неведомой Ему прежде. Занявшись Собой, разбираясь в Своих сомнениях, Оно – удивительно сказать – более полно почувствовало Себя, убедилось в Собственном отдельном существовании. Присущее Ему изначально чувство безграничности отрицало, естественно, всякую отдельность, а когда появилось подозрение, что существует Некое Н/Н, недоступное Его пониманию и даже восприятию, тогда же появилась и отдельность, отделенность от того что Не-Оно. Странное состояние: неприятное, раздражающее – но и непривычно волнующее. Не знало Оно никогда прежде страха – и в страхе отыскался оттенок сладостности тоже. Хотя горечи все же больше.

Предстоящая вечность, казавшаяся прежде неотъемлемым Его свойством – преимуществом ли, проклятием, другой вопрос, но – свойством, оказалась под сомнением. А что если таинственное Н/Н пожелает – и прекратит?! Никогда прежде Оно не допускало мысли о возможности собственной смерти, и вот такая мысль появилась. Просуществовало Оно половину вечности – и достаточно?! Дурацкое понятие и ничуть не математическое, поскольку вечность не делится пополам, но как это обрисовать иначе: существовало Оно извечно до какого-то момента Икс – и может прекратиться? А дальнейшую вечность будет обеспечивать либо Само непознаваемое Н/Н, либо иное назначенное Им Господствующее Божество II.

В какой-то момент вечность не то что бы сделалась Ему в тягость, но уже показалось, что ничего принципиально нового не может произойти в созданном Им Космосе – и постоянные повторения грозили апатией. Но мысль, что это может прекратиться, что Его сознание может погаснуть точно так же, как гаснут сознания разумных и неразумных планетян, хоть людей, хоть кошек, не знающих о собственной смертности – мысль о прекращении Его сознания показалась невозможной, нелепой – и страшной в этой нелепости!

Ну не может же быть!!

Ну а Кто тогда создал Господствующее Божество?! Каков механизм влияния Его Слова, которое разом преобразило Хаос в Космос?! Раз нет у Него ответов, значит нет и гарантий на будущую вечность.

Ничего нового Оно уже не могло придумать, один и тот же вопрос возвращался, не принося с собой новых ответов. Это и мучительно: навязчивое повторение одного и того же безответного вопроса, неумолимое повторение одного и того же страха, от которого не находилось защиты!

Мелким планетянам умирать легко: они ведь и проживают до смерти так мало. А когда Оно уже просуществовало половину вечности, слишком многое пришлось бы потерять!

Мелкие планетяне в обмен на краткость своих существований получают полноту ощущений, недоступных Ему; Оно же как компенсацию за свою стерильность должно было хотя бы бесконечно длить Свое сознание – и теперь, так ничего не ощутив, Оно должно прекратиться?! Ужасно и несправедливо! Нужно было испытать страх уничтожения, чтобы понять наконец, как прекрасно и интересно бесконечно наблюдать игры собственных творений, а Оно-то не ценило, считало это занятие чем-то само собой разумеющимся, неотъемлемым Его правом. А вот, быть может, право-то и отъемлемое!

Занятое новыми Своими переживаниями, Оно менее внимательно смотрело разворачивающиеся перед Ним бесконечные вселенские игры. Не смотреть Оно не могло: совсем выключить всеведение тоже, как и многое, вне Его власти, но смотреть менее внимательно, сбив фокус, Оно очень даже может и практикует. Тем более, в такой момент, когда под вопросом вся будущая вечность. И неукротимый вселенский рев звучал привычно и приглушенно, как шум отдаленного морского прибоя.


* * *

Благоговение перед Учителем Клава все-таки сочетала с практичностью. Поторопилась она, решила завести ребенка от Виталика, сохранить его род – а то могла бы родить сына от Сына Божия! Как мужчина Он её не волновал, но тут важен факт, а не волнение!

А на следующем этапе своих практических рассуждений Клава сообразила, что дети рождаются не только после девяти месяцев, но и после семи! И выживают. Уж Сын-то Божий обеспечит такое маленькое чудо своему собственному Сыну – ведь Внуку Божественному как-никак!

Клава узнала теперь, чего она хочет: родить вопреки всем срокам Небесного Внука, пристать таким образом к Небесной Семье. И медлить нельзя было – ни дня не медлить, ведь коварные сроки поджимали! Нельзя было медлить – значит надо было срочно найти возможность привести к себе Светлого Отрока.

Олене мысли родить Божественного Внука в голову не приходили. Она была всем довольна и так: Учитель сказал, что душа её Гаврюши наслаждается на Небесах.

Там же в Храме она встретила землячку. Анфиса Калязина была из строгой староверской семьи, и Олена удивилась, увидев её здесь в греховном городе, новом Вавилоне. Анфиса сказала, что такие нетленные тела, как то, что выставлено здесь в Храме, не раз откапывали на Севере, потому она и пришла. А дальше её путь на Алтай: Север заполнили бичи и разбойники, и святой Край Божий перешел теперь на Алтай, многие праведники с Двины и Сухоны потянулись туда. В Горний Эдем, как прозвали свое новое пристанище. И она следом.

Олене нравилось здесь, около гроба мученицы, но не нравилось в вонючем дымном городе. И правда – Вавилон. Она позавидовала Анфисе, уезжавшей на чистый Алтай. Олена сразу поняла сердцем: да, Горний Эдем открылся именно там!

Левон, ничего не зная о предстоящем переезде, стал ходить дежурить в ДК Пищевиков, охранять гроб мученицы. И вовремя! К нему снова заявился Стас, передал, что Колян собирает команду. Левон, торжествуя, попросил передать, что он теперь состоит в охране ХБС, и что ему строго запрещено участвовать в любых посторонних акциях.

Колян услышал – и не стал наезжать на Левона: Колян слышал про этот Храм у Пищевиков, знал, что контора серьезная. Да и вообще, у него золотое правило: с политикой и религией не связываться! Себе дороже. Тронешь политиков или святых – большая вонь поднимается. Достаточно для прокорма простой торговли.

Пустынцев стал очень нервным и редко ночевал в своей любимой квартире, в которую вложил столько души и денег. Хотя Дионисий и успокаивал, киллеры чудились ему повсюду. Он уже прослышал, что с его грузом пришло вложение непосредственно из Колумбии: прослышал стороной, а верный Зина ему ничего не сказал. Значит, Зина уже считает его, Пустынцева, лишним. А лишних людей в современной России пристреливают, чем современная Россия и отличается от эпохи классической литературы, когда о лишних людях писали длинные романы.

Все волновались вокруг, и только Дионисий оставался безмятежен: чудеса совершались по мановению Его рук, Его любили и Ему кланялись – чего ж ещё?

В поисках Пустынцева в ДК зашла Галочка. Дионисий как раз собирался домой. Увидев ее, предложил снисходительно:

– Садись, подвезу.

От приглашений в красивые машины Галочка не отказывается. Они прошли мимо дежурившего Левона, и оба даже не посмотрели. И Левон понял, что нельзя подойти ни к Дионисию, ни даже к Галочке, пока та идёт с Учителем. Левон узнал свое место – и смирился.

– Это же серёжин «Ауди», – удивленно сказала Галочка, когда перед нею распахнулась дверца.

– Теперь мой, – небрежно заметил Дионисий.

И Галочка подумала, что Денис оказался не тем лопухом, за которого она его раньше держала. Ангелок-ангелок, а в люди выбился! То есть Учитель Дионисий, а не одноклассник Денис – почувствовала принципиальную разницу.


* * *

Мысль о Вышнем Н/Н всё больше нервировала Господствующее Божество. Допустить существование силы, неподвластной Ему, необоримой Его силами, было почти что смерти подобно.

Да-да, Господствующее Божество вечно и бессмертно потому, что Оно – единственное и высшее во всей Вселенной. Снова и снова Оно думало о том, что если выше затаилось Н/Н, то Н/Н, возможно, властно и над Его, Господствующего Божества, существованием?!

Оно вспомнило тех странных планетян, которые кончали с собой в страхе перед смертью. Психологический парадокс, который Оно прежде понять не могло: умереть из страха перед смертью. Нет-нет, Оно никогда до такого не дойдет, да и не в Его силах прекратить собственное вечное существование: Оно вездесуще и нет у Него жизненного центра, на который можно воздействовать: самоубиваться Ему – все равно что пырять океан ножиком. Но только теперь, ощутив веяние возможной смерти, Оно наконец поняло, что это такое – страх смерти, который постоянно давит многих впечатлительных планетян. Если продолжить сравнение: океан не может уязвить сам себя, но Оно может взорвать всю планету, по которой разлит океан…

Теперь Оно поняло и планетян, но есть великая разница: планетяне обычно закалены многими ежедневными невзгодами, Господствующее же Божество никогда не знало ни единой невзгоды, и неведомое прежде чувство личной опасности потрясло Его – Оно почувствовало Себя так же, как изнеженный маменькин сынок, внезапно попавший в жестокую казарму.

У малых планетян страх сопровождается смешными физиологическими подробностями. Господствующее Божество не обременено физиологией, а потому переживало страх чисто духовно – но оттого не менее остро. Ведь вот сейчас, в любой момент неведомое Н/Н может принять решение – и погаснет сознание Господствующего, как Оно Самоё Себя считало до сих пор, Божества! Такое прекрасное, такое всеобъемлющее сознание, вместившее в Себя всю память о событиях во Вселенной – и погаснет разом?! Не имело смысла спрашивать: за что?! Оно Само принимало решения, неприятные каким-то отдельным планетянам и целым планетным мирам – и никогда не слушало докучный писк: «за что?!» Но ведь возможно, что Вселенных существует столько же, сколько галактик во Вселенной здешней, и то Вышнее Н/Н, которое распоряжается всеми мириадами невидимых отсюда Вселенных, попустит взорваться Вселенной здешней, как Само Господствующее Божество спокойно созерцает взрыв сверхновой звезды. И не имеет значения, наступит ли роковой миг сию секунду или спустя миллион-другой единиц времени – на фоне вечности нет разницы между мигом – и миллионом мигов.

Отсрочка будет означать только, что весь грядущий остаток времени будет отравлен ожиданием рокового мига.

Ужасное состояние. Прежде и помыслить Оно не могло, что постигнет Его такое смятение. Действительно, понятно, почему некоторые планетяне кончают с собой от страха: погибать, так сразу!

И чем дольше занималось Оно Собой, тем мельче по масштабу становились картинки из жизни всевозможных планетян.


* * *

Дионисий съездил и одобрил найденный Онисимовым добротный кирпичный дом в Шувалово. Внизу зала и несколько комнат, а вверху квартира для Него лично, и ряд комнат для приезжих послушников.

Храм заплатил за дом, недостающее приплатил Пустынцев.

Гроб мученицы Зои с торжеством перевезли в Шувалово.

Толпа провожала около ДК и другая толпа встречала в Шувалово.

Клава поселилась в отдельной комнатке. И ввела к себе Светлого Отрока – освятить стены. Учитель задержался, размягченный лаковым приемом. А выходя – милостиво благословил.

Вот и Клава завела себе собственный СПИД. А Наталья давно уже с таким СПИДом, рядом с которым туберкулез от забытого Валька – просто маленький сувенир.

Онисимов тоже стукнулся в келью – к Нине. Но та встретила ночного пришельца каблуком по лысине.


* * *

Даже мимолетная мысль о возможности или невозможности прекратить Свое вечное Божественное существование – это уж слишком! До чего же Оно дошло, однако. И всё – от чрезмерного пристрастия наблюдать за играми мелких планетян. Само бы Оно никогда не додумалось до такого, даже из-за тревоги по поводу возможного существования Н/Н. Получается, что малые планетяне едва не перестроили Господствующее Божество по образам и подобиям своим. Надо же дожить до такого позора!

Конечно же, мысли о самоубийстве – это не всерьез, это Оно кокетничает Само с Собой, ибо бесконечное существование – самое главное и почти единственное благо, сопряженное со статусом Господствующего Божества, поскольку всемогущество Его обставлено самыми разнообразными ограничениями, что и подтверждается с обидным постоянством.

Но если и не превращаться в подобие малых планетян, все равно остается основной мучительный вопрос: существует ли Вышнее и действительно всемогущее Н/Н, и если да, то когда Н/Н захочет погасить эту Вселенную вместе с Божеством, в отдельно взятой местной Вселенной Господствующим?!

Такой вопрос, непрерывно ноющий в Божественном Сознании, лишал Божество полноты переживания каждого мига: страх перед будущим и сожаления о возможности утерять память прошлого уничтожали радость настоящего. А ведь главное Его наслаждение и есть – полнота настоящего, независимость от надежд и воспоминаний! Малые планетяне играют в свои игры ради Его услаждения – а Оно теряет к услаждениям вкус.


* * *

Квартира на Моховой осталась за ХБС как городская резиденция. Дионисий к ней привык и часто ночевал здесь. А сесть утром в рессорный белый «Ауди» и прокатиться в Шувалово – только приятно. Ну или в своих покоях в Шувалово тоже ночевал, особенно когда его разогревали страсти и хотелось наведаться в келью к Наталье.

К Клаве Он больше не заходил: у Натальи Ему теплее и интереснее – натягивать на грудь отрастающие власы.

Мавре в Шувалово понравилось. Она сама выбрала себе для постоянного жительства подвал – сухой и теплый как комната, но имеющий то преимущество, что из отдушины она сразу попадала в прилегающий сад – на волю. Сама уходила когда хотела, сама возвращалась, и не нужно было ждать, чтобы кто-нибудь открыл ей дверь. Впрочем, Мавра уже нагуляла себе пузо и шлялась не очень много – просто прогуливалась по воздуху для моциона. Дионисий часто к ней спускался, гладил пузо и гадал, скоро ли она родит.

– Не пропустить бы. Котят утопим сразу, – обеспокоился и Онисимов.

– Я лучше тебя утоплю! – Дионисий всерьез замахнулся, но не ударил, а только шлепнул наглого слугу по лысине. – Богоданных котят Я буду вручать самым преданным братьям и сестрам как благословение.

Мавра терлась о ногу своего Божественного покровителя и нагло сверкала на Онисимова зелеными бесстыжими глазами. А Онисимов только поклонился униженно, и не посмел даже злобу затаить: он знал, что если тайно расправиться с обнаглевшей кошкой, Учитель не то что изобьет – напустит Своего головореза Левона, который и убить способен. Онисимов разбогател как и мечтал, но зато и заимел над собой настоящего деспота – а ведь думал когда-то, что сможет вертеть мальчишкой как куклой.

А Левон ездил на дежурства с пересадкой: метро-трамвай.

Службу в охране Храма он ценил, потому что до сих пор боялся, что его достанет Колян.

Онисимов, как твердый атеист, первым задумался, что новая вера пока ещё какая-то лоскутная. Некоторые прихожане крестятся и просят Учителя освятить прикосновением их кресты, другие носят рядом кресты и фирменные переплетенные сердечки ХБС. И нет единого обряда, если не крещения, то принятия к ХБС. Онисимов почтительно высказал всё это Учителю, и Дионисий милостиво согласился.

– Ты подумай, Оркестр, ты в таких делах секешь, и Серёжа пусть подумает. Может, ещё Свету позвать с телевидения: она понимает в public relations, – сформулировал Он неожиданно. – Разработайте проекты, а я потом ваши глупости почитаю и подумаю.

Света вспомнилась, и захотелось её тоже – увлечь в келью. Для сравнения. Вот Клаву сравнил – и вернулся к Наталье. И Свету тоже – сравнить бы для начала, а там и видно станет.

А в это время мысль «грохнуть Пустыря» приобрела четкие очертания в голове друга Зиновия – верного Зины. Мешал нерегулярный образ жизни Пустынцева. Разведка донесла, что дома он ночует без всякой закономерности, привычных ресторанов у него нет. Самое регулярное место у него – дом в Шувалово, где угнездилась новая секта, которую содержит Пустынцев.

Секта тоже возмущала Зиновия: ясно, что акционерные деньги Пустырь тратит на этих шарлатанов!

– Там его и грохнуть вместе со всем гнездом, – посоветовали приглашенные консультанты.


* * *

Внезапно, навязчивая мысль повернулась совсем по-новому!

Ведь если существует Вышнее Н/Н, то рано или поздно Н/Н вынуждено будет задаться теми же вопросами, которые спустя половину вечности, взволновали Господствующее Божество: «Откуда Моя сила, Кто наделил Меня ею, какое Супер Кто-то/Что-то?!» Но и Супер К/Ч в свою очередь спросит Себя когда-нибудь – и так можно выстроить бесконечную этажерку: хоть в семнадцать этажей с плюсом, хоть в двадцать пять с плюсом! Обязательно с плюсом – потому что всегда остается некий нерастворимый плюс – Первоисточник силы, Который уже не нуждается в дальнейших объяснениях, дальнейших надстройках, Который самодостаточен.

Но если так, зачем же строить всю этажерку? И коли никаких положительных признаков, указывающих на существование Н/Н в течение половины вечности так и не наблюдалось, значит Н/Н решительно отсутствует в природе. Как и любые дальнейшие К/Ч. Таков простой и универсальный логический закон, справедливый на всем бесконечном протяжении Вселенной: если существования субъекта или объекта не доказано, значит, ни субъекта, ни объекта не существует. А нафантазировать можно сколько угодно, а потом пугать Себя же Своими фантазиями.

Всегда остается плюс, остается источник творческой силы Господствующего Божества – ну что ж, значит сей источник находится в Нем Самом и не может быть познан Им, потому что Оно, будучи бесконечным, не в состоянии посмотреть на Себя со стороны и исследовать Себя Самоё: нету стороны, всё заключено в Нем Самом!

Значит, нет никакого резона уступать надуманному Н/Н самодостаточность – лучше оставать самодостаточность Себе. И успокоиться на том.

Господствующее Божество взвесило Собственные доводы – и успокоилось: конечно же, Оно – Единственное и Высшее во Вселенной, Никого выше Него нет и быть не может. Никаких Н/Н не существует в природе! Просто, Оно настолько чудесно и всеобъемлюще, что не в состоянии постигнуть Само Себя.

Какое счастье – успокоилось. Снова уверилось в том, что Оно – высшее и единственное во Вселенной. Будь у Него реальная анатомия, можно было бы сказать: огромная гора свалилась с плеч. Но и в отсутствие анатомии радость избавления оказалась не менее восхитительной!


* * *

Онисимов помнил, что поручение Учителя надо выполнять – даже если сам он на поручение и напросился, и потому вплотную взялся унифицировать ритуалы ХБС. Дело сложное. Христиане утрясали свои ритуалы лет триста. Вначале, между прочим, они вовсе не крестились и крест считали символом проклятым и языческим, а потом всё повернулось как раз наоборот. Онисимов не зря просидел два сезона на паперти – заодно и просветился. Ну а последователям Дионисия нужно было принять свою символику все-таки не за триста лет, а быстрее. Даже не за три года. Потому что без простой и ясной символики нет и церкви и вообще никакой организации – это универсальный закон рекламы.

И начать – с названия. Некоторые уже стали называть себя «супружистами» – в честь Божественных Супругов. Наверное, так и нужно оставить. Тем более, что затрагивает дорогие большинству людей понятия: супруги, семья.

Комната Онисимова в новом шуваловском доме выходила двумя окнами в небольшой сад. Май выдался жарким необычайно, в городе духота, а здесь молодая зелень приносила свежесть и прохладу. Онисимов невольно отвлекся необязательными, но приятными мыслями. Что ж, Орест Пантелеймонович может гордиться собой, так много достигнуто им всего лишь за несколько месяцев! Он поставил на верную лошадку – и она регулярно приносит призы! Кто бы другой угадал в самонадеянном мальчишке вполне конкурентоспособного Сына Божия?! А ныне в Петербурге Дионисий Златый гораздо известнее какого-нибудь Виссариона, которого раскручивают уже, наверное, с десяток лет. Вот появился и свой первый дом, а деньги неутомимо копятся на следующий. Или прежде второго дома лучше завести собственное радио? Есть же радио «Теос», которое принадлежит каким-то русским протестантам. Дионисий со Своим учением гораздо патриотичнее этих протестантов: у Дионисия учение исключительно Свое, выросшее на родной почве, тогда как протестанты завезли всё импортное, как Серёжа завозит бананы. Такому Учителю не грех и покориться, сносить внезапные порывы почти детского деспотизма. Не было бы в мальчишке этой силы – не случилось бы успеха, не приросло бы первое богатство.

Воодушевленный приятными мечтами, Онисимов позволил себе стопку, закусил маленьким бутербродиком и рассеянно посмотрел в окно. По саду прогуливался мужчина в майке, открывающей посторонним взглядам слишком мускулистые руки. Онисимов мельком подумал лишь об этой пляжной моде, недопустимой в его молодые годы, когда по городу стало возможно гулять в майках, но ничуть не заподозрил в мускулистом прохожем шпиона, выслеживающего спонсора Храма брата Пустынцева.

А шпион осматривал дом, в особенности подвальные отдушины, соображая, удобно ли в случае надобности заложить туда мину, пропорциональную размерам строения. На случай, если будет принято политическое решение взрывать Пустыря не индивидуально, но со всеми обитателями этого сумасшедшего дома.

Отдушины оказались заделанными, но заделанными наспех кривыми фанерками, которые легко отодрать, а после поставить обратно. Вполне удовлетворенный шпион тихо ретировался, а Онисимов ещё раз взглянул ему вдогонку и мысленно позавидовал мускулистой фигуре, каковой сам он никогда не блистал.

Мужчин с такими фигурами не бьют каблуками по голове, если они пытаются протиснуться ночью в одинокую келью.


* * *

Промелькнуло однажды в Его размышлениях слово «миссия».

Опасное слово! Ведь если Оно отягощено некой миссией, значит значит Некто Его с этой миссией послал?!

Если Оно создало Космос по Собственному произволу – то создало для Собственного же развлечения, наскучив однообразием Хаоса.

Но миссия – другое дело. Тогда возникает вопрос о цели творения. Но всякая цель оказывается временной. Породить из Хаоса Космос – цель. Она достигнута – и что же дальше?

Создать живые существа, которые самостоятельно размножаются и обучаются – тоже цель. Но вот и она достигнута – а что же дальше?

Многие планетяне веруют, что их цель – слиться с Богом.

Очень самонадеянно и в конце концов абсолютно неприемлемо для Него. Но даже если бы признать такое святотатство целью – все равно вернется тот же вопрос: ну слились вы с вашим Богом, а дальше-то что?

Всякое совершенство порождает вопрос: а что же дальше?

И получается, что совершенство – синоним смерти. Но и развитие не может быть бесконечным.

Слово «миссия» опасно тем, что подразумевает Кого-то высшего, Кто с этой миссией послал. Но Господствующее Божество уже преодолело сей опасный соблазн, выяснило, что некому предписывать какие-либо миссии Ему, единственному и самому главному во Вселенной.

Но это означает, что и вопрос о смысле творения переложить не на Кого. Не у Кого спросить: «Совершенство достигнуто, так что же дальше?!»


* * *

Дионисий освоил новый прием святотехники. В общем-то – предельно простой. Но тем-то и удивительный.

Он начал каждый вечер проповедовать под аккомпанемент телевизора.

Если кто-то ещё не верил, что Небесный Развод уже происходит, что Землю ждут ужасные бедствия, после которых спасутся только верные поклонники Бога-Отца и Богини-Матери, пусть они просто смотрят каждый вечер новости по телевизору.

Чем хороша новая святотехника – она объективна. Не Дионисий придумал, не бабы принесли панические слухи – всё достоверно. Пожары, взрывы, эпидемии, потопы, землетрясения, войны, налеты саранчи, зверские убийства, авиакатастрофы – такова правда. И только слепой не видит в этом предвестников не полного конца света, нет, но великой общей катастрофы, после которой на Земле останутся только возлюбленный Сын Божественных Супругов и Его покорные последователи.

Не очень оригинально, но тем-то и убедительно! Излишняя оригинальность только мешает популярности, подлинный успех всегда приносит слегка подновленная банальность.

Блаженны верные Небесной Чете, ибо они наследуют Землю!

Подробности вырисовывались – самые приятные. Что может быть лучше, чем наследовать Землю?!

Сгинут все неверные, все, поклонявшиеся ложным богам, но останутся великолепные дворцы, прекрасные парки, роскошные яхты и личные самолеты со всеми удобствами. И все это будет принадлежать ХБС в лице Дионисия, а уж Он-то уделит от щедрот Своих верным ученикам и последователям.

Поэтому даже и не нужно, чтобы все земляне поклонились новому Сыну Божию. И даже половины землян – не нужно. Пусть будут немногие, тем просторнее они расположатся на Земле, которую им предстоит наследовать.

Надо даже ограничить прием.

Выждав минимум времени, Клава торжествующе сообщила Дионисию, как раз после очередной проповеди перед телевизором:

– Святой Учитель, у нас будет ребенок.

Дионисий не то что бы смутился – Он уже достиг той стадии величия, на которой неведомо смущение, но удивился:

– Неужели Мои Небесные Родители решили, что Им пора иметь Внука?

– Решили! – заверила Клава. – Твердо решили.

Дионисий отмахнулся по-свойски:

– Да будет воля Их.


* * *

Но все-таки пора было вернуться к смыслу творения. Что будет после достижения совершенства?!

Итак, распространяющаяся от звезды к звезде, от галактики к галактике жизнь уравновешивает энтропию и настанет момент, когда масса живой материи достигнет такого уровня, что энтропия будет преодолена. Встанет ли тогда проблема качества самой жизни?

Сейчас, когда процессы энтропии идут быстрее, для борьбы с нею годится любая жизнь, и это, пожалуй, одна из причин, почему Господствующее Божество терпит злобные и жестокие формы жизни – когда нужно залить пожар, годится любая болотная жижа.

Тушить пожар – необходимо, но смыслом жизни не может быть просто тушение пожара. Когда пожар потушен, тогда возникает вопрос: а как жить спокойно и благополучно? Чего добиваться, к чему стремиться?

Пока есть временные цели, пока нужно потушить пожар или остановить войну, тогда кажется, что эта борьба и составляет смысл жизни. Точно также преодоление энтропии – цель остро необходимая, но преходящая. Вот и получается, что до сих пор смысл существования Космоса складывается из цепи временных целей. Но вот опасность энтропии будет наконец полностью преодолена, пожарных мер больше не потребуется – вот тогда-то и вернется главный вопрос: а зачем?!

Так неужели ответ всех ответов: «Не скучай!»?! И Космос служит только для того, чтобы Господствующее Божество не тосковало посреди бесконечного размазанного равномерного Хаоса, в котором ничего не происходит и происходить не может?!

И нет больше надежды, что истинный смысл известен Вышнему Н/Н – за полным отсутствием Такового. Либо истинный смысл откроется Самому Господствующему Божеству, либо такого смысла нет вовсе, а есть только череда сменяющихся временных задач. Как в футболе: в каждом матче цель очевидна – победа, но матч закончен и вчерашний счёт уже неинтересен, нужно выходить и играть снова – и никогда нельзя будет сказать, что достигнута победа окончательная.


* * *

Дальше – проще. Получив заверения Любимого Друга и Учителя, что между ними не обошлось без Высочайшей Воли, Клава следующему сообщила новость Онисимову – как человеку практичному:

– Брат Орест, у нас с Учителем родится ребенок. Нужно приготовиться как-то, наверное.

Онисимов сразу же прикинул, каким образом извлечь из такой новости максимальный эффект. Подумал, что будет возможность устроить торжественные крестины – название только чуждое, но это уж – как решит Учитель, но обряд приобщения к истинному Учению так или иначе состоится, значит, последуют подарки новорожденному Внуку Божию – так что дело обещало быть выигрышным. И он ласково и фамильярно потрепал Клаву по пока ещё неоформленному животу:

– Носи и храни! Большая честь тебе доверена: родить Внука Божия. Хотя непорочного зачатия ты и не удостоена.

Клава скромно улыбнулась.

Она подумала, что зачатие и получилось почти непорочным: на приятную порочную часть Виталик тогда после болезни оказался неспособен, хорошо хоть успел впрыснуть впопыхах.

Да и Светлый Отрок пока ещё не стал удовлетворительным для женщины мужчиной, здесь тоже гордится она самым фактом, а не исполнением.

Олена прежде и не помышляла, что может стать матерью Внука Божия. Но когда узнала о счастии Клавы, когда поздравила и поцеловала от всей души, сделалось ей грустно: ведь они с Клавой пришли к Учителю вместе, так почему Он избрал не ее?!

Правда, она замечала со стыдом, что ей нравится смотреть на Серёжу, когда тот по вечерам садится с гитарой.

Должна она помнить Гаврюшу и молиться Небесным Супругам, раз уж не получилось супружество земное, а она на певца с гитарой заглядывается – грех!

И дымный город ей уже опротивел. В Шувалово немножко лучше, но все равно грязно и заразно кругом. Вспоминалась Анфиса, уехавшая на Алтай, в Горний Эдем.

В тот же вечер после венчания Клавы в малые богородицы Олена подошла у Дионисию:

– Учитель, я думаю, я уже получила Твое благословение и просветление. Благослови меня уехать.

– А куда ты собралась, сестра Олена?

– На Алтай.

– Наверное, хорошее место, – небрежно признал Дионисий, уверенный, что самое лучшее место то, в котором Он находится в данный момент.

– Да, хорошее, чистое.

Подошел Пустынцев, заехавший к ночи, как он часто делал теперь.

При всей своей привычной бдительности он не заметил, что за ним увязалась из города синяя «тойота». Да и трудно было заметить, потому что «тойота» не висела на хвосте. Нужно было только убедиться, что Пустырь приехал в привычный дом и припарковал машину у входа.

– О чем говорим? – приобнял он Олену за талию.

– Да вот, уезжает сестра на Алтай, – с капризным недоумением объяснил Дионисий.

– Приятный вояж, – и Пустынцев сильнее обнял Олену в знак поощрения. – В даль пошёл усталый караван.

– Когда мы все двинемся, тогда – караван, – бездумно возразил Дионисий.

– Исход – эфто в традициях, – шутливо подхватил начитанный Пустынцев. – Евреи – из Египта, Святое Семейство – наоборот, в Египет, Магомет – из Мекки в Медину. А чем Ты хуже Магомета?

– Я лучше, – серьезно уточнил Дионисий. – Мухаммед – пророк, а я прямой Их Сын.

Олена медлила сколько можно было, но наконец высвободилась.

Оценив серьезность Учителя, Пустынцев не стал продолжать свои шутки. Обратился к Олене:

– Ты уедешь, сестра, а мы потом приедем к тебе.

– Приезжайте все. И ты приезжай, – ответила она тоже серьезно.

– Я тебя отвезу с утра, если хочешь, – пообещал Пустынцев. – На вокзал.

– Отвези, Серёжа.

Ездить на хорошей серёжиной машине ей нравилось, что тоже, наверное, маленький грех. Гаврюша когда-то уехал в грузовике и больше не вернулся. А она – в какой-то заграничной машине!

Спустившись вниз, она зашла в пустой и темный зал, где лежала нетленная Зоя. Олена больше не увидит праведницу в гробу. Лицо Зои освещалось только слабым светом с улицы – и потому казалось особенно прекрасным. Постояв у гроба, Олена подошла к окну. Оттого что в зале было темно, очень хорошо было все видно на улице. Красивая машина Серёжи, на которой Олена завтра греховно прокатится.

Олена увидела, как к серёжиной машине подошли двое.

Один стоял, тревожно оглядываясь, а второй полез под машину – как делают шоферы, которые, бедные, чинят снизу моторы, лежа на коврике в самой грязи! Чинил он недолго, вылез, и оба быстро ушли.

Неужели такие добрые, что починили чужую машину?

Олена не знала, сказать или не сказать Серёже? Но вспомнила, как говорили в деревне после гибели Гаврюши: «Вертушку ту не иначе американцы спортили: не надо им, видать, у себя нашего товару! Очень просто: подошли и будто починили! Мы ж добрые, хорошее видим, а мериканец подполз как змей в раю.»

Снаружи ветер шатал ветви деревьев. И свет наружных фонарей перебегал по стенам – и пробежал по лицу мученицы Зои.

Олене показалось, что мученица пошевелила губами. Попыталась что-то сказать!

В испуге Олена побежала наверх. Уж если мученица пыталась заговорить – ей и сами Боги-Супруги велели!

Пустынцев что-то рассказывал, стоя перед окном, как она стояла недавно. Только Пустынцев стоял в освещённой комнате – и не видел ничего, что делается снаружи.

Олена подошла и дернула его сзади за локоть.

Он обернулся, досадуя, что прерывают анекдот. Но увидев Олену, улыбнулся и снова нашёл её талию:

– Что скажешь, красавица народная?

– Серёж, там кто-то под твою машину лазил. Будто чинил.

Пустынцева сразу прошиб озноб. Он понял, кто и зачем «будто чинил» его «ситроен». А затем понял, что его спасло чудо в милом лице сестры Олены, прилежной ученицы Дионисия.

Вот уж, действительно, истинная вера, при которой Учитель Сам не обязан всегда вмешиваться: справляются и ученики.

Чтобы не показать испуга, он с увлечением – с двойным увлечением после чудесного спасения! – досказал длинный анекдот, и только потом пошёл звонить в милицию.

– Ну Олена, – сказал он, отойдя от телефона, – взлетели бы завтра мы с тобой прямо в рай! Одно утешение: так бы и летели, обнявшись. Проси теперь, чего хочешь!

Олена застеснялась, искренне не зная, чего просить.

– Ладно, – выждал паузу Пустынцев. – Когда придумаешь, скажешь. За мной не заржавеет.

Приехали саперы и действительно отлепили от днища полкило пластита с растяжкой, накрученной на переднюю полуось: стоило сделать первый оборот колеса, и второго уже никогда бы не получилось.

Потом сыщики долго расспрашивали и Пустынцева, и Олену, и Онисимова заодно, на которого был оформлен дом. Разговоры происходили в зале, и агенты косились на нетленное и невозмутимое тело в гробу.

Олена догадывалась, что Серёжа захочет прийти к своей спасительнице. И она хотела, чтобы он пришел, но заставила себя запереться. И зачем задвижка на двери? Не было бы задвижки – значит судьба, а раз задвижка есть, значит долг Олены – запираться.

Она лежала и слышала, как он подходил, как дергал дверь, как звал её шепотом. И как ушёл наконец – слышала тоже.


* * *

Малые планетяне, имея всё, легко пресыщаются, впадают в хандру и совершают множество жалких поступков – вплоть до самоубийств.

Опять это слово – самоубийство. От страха смерти они кончают с собой, и вот от излишка удовольствий – тоже. Страх Оно преодолело – так неужели же впадет теперь в депрессию оттого, что «всё надоело… всё повторяется… нет смысла… суета сует…»?! Может Оно устроить фейерверк, запалить сверхновую – и неинтересно, потому что никаких усилий для этого: едва пожелало Оно – и немедленно сделалось по слову Его. А впереди вечность, но никаких преодолений не принесет даже непреходящая игра Космоса. Неужели уподобиться жалкому планетянину, какому-нибудь местному царьку, утомившегося от исполненных желаний, – и заскучать так же, как заскучало Оно в безжизненном размазанном Хаосе?! Так недалеко и до того, чтобы сказать, что между Хаосом и Космосом, в сущности, и разницы-то нет никакой!

Если только не видеть перед собой цель.


* * *

Наутро Пустынцев, снова и снова торжествуя по случаю своего чудесного спасения, отвез Олену в аэропорт, купил билет в Барнаул: нечего ей трястись в грязном поезде, отбиваться от приставаний солдат и проводников!

– Спасибо, Серёженька. Я напишу. – Она поцеловала его на прощание – по-сестрински.

И он её – не по-братски, а как получилось. Поцеловал и уехал из аэропорта, удивляясь, что вот вышло не по-его желанию, ускользнула Олена из объятия – а он не злится, он спокоен и весел. Неужели Сынок Божий так успел его переделать?!

Дионисий слишком подобрел от хорошей жизни, совсем забыл о силе ненависти и величии непрощения. Убийцы, попытавшиеся достать Серёжу, вовремя напомнили. Подонки не дремлют!

Хотя и Божественные Его Родители Себя показали в лучшем свете: вовремя привели Олену к окну, показали ей киллеров за работой, не попустили совершиться злодейству.

Но все равно, Дионисий всеми силами желал, чтобы убийцы были уничтожены здесь и сейчас – на Земле, а не только на Небе.

– Ты знаешь, кто они? – спросил Он у только что вернувшегося из аэропорта Серёжи.

– Я разберусь! – ответил Пустынцев, подлинно «играя желваками»: у него от страха и ярости сводило щеки.

– Мы вместе разберемся. Ты только скажи, кто?

Предложение Пустынцеву понравилось: если Учитель может предвидеть опасность, логично Ему же насылать проклятия, чтобы недруги зачахли от неведомых недугов!

– Конкретных киллеров я не знаю, конечно, а заказал мой верный Зина, конечно.

Было бы очень удобно, не сходя с места, наслать на коварного и мерзкого Зиновия скоротечный лейкоз, например. И не то что бы Дионисий не верил в свои возможности: Он знал, что если очень пожелает, подлый Зина умрет каким-нибудь гадким способом – Божественная Чета не откажет Своему возлюбленному Сыну в такой малости, но Ему хотелось видеть собственным глазами долгую и мучительную смерть убийцы. Месть должны была совершиться здесь и сейчас, скучно ждать даже месяц или два, пока проявится заказная болезнь.

– Адрес его ты знаешь? Он не ушёл в подполье?

– Недавно знал. А теперь – может и летит сейчас куда-нибудь на Каймановы острова. Сам он тоже – кайман хороший. В смысле – крокодил.

– Ничего, найдется, – неопределенно пообещал Дионисий.

И позвал Левона, велел разведать Зину по старому адресу.

Зиновий знал, что Пустырь не взорвался вместе со своей тачкой – и значит, может попытаться ответить взаимностью.

Надо было дожимать ситуацию. Не взорвалась машина, надо рвануть весь этот сумасшедший дом, как и планировал с самого начала. А то соблазнился сработать тонко, нанести маленький точечный взрыв. Где тонко, там и порвалось.

Левон полночи прослонялся у подъезда – и доложил, что интересующий объект пришел домой и остался ночевать.

Зиновий призвал прежних неудачных исполнителей и приказал начинить подвал килограммами двадцатью надежного зелья – чтобы больше никаких случайностей!

В футболе это называется игрой на встречных курсах.


* * *

Интересно, что к недавнему проекту Собственного разделения на мужскую и женскую Ипостаси Господствующее Божество подошло очень осторожно, поставило предварительно мысленный эксперимент, провело Само с Собой подробное обсуждение проекта. И в результате проект отпал как незрелый.

А вот ведь проект Космоса никогда Им не обсуждался: разом принято было волевое решение, Слово было сказано – и Хаос мгновенно преобразовался. А удачно ли были рассчитаны те же константы? А каковы желательны формы жизни на предстоящих планетах? Необходима ли стихийная саморегуляция путём непрерывной борьбы за существование или есть другие способы поддержания планетарных экосистем? Вопросы эти не прорабатывались, не моделировались. Эксперимент сразу был поставлен в режиме реального пространства и времени.

Такое различие подходов легко объяснимо: сотворение Космоса – действие хотя и масштабное, но все-таки частное: Господствующее Божество при этот осталось неизменным по Своей сущности. И пока Оно неизменно, пока Оно не изменило Своих основных свойств, можно, в случае надобности, сотворить иной Космос. Проще говоря, Божество первично, а Космос вторичен.

Но если поставить Себе целью установление в Космосе всеобщей справедливости, то подходить к этому можно двояко: либо попытаться исправить уже существующий вариант Космоса, либо признать данный конкретный вариант неудачным в своей основе, не подлежащим никакой разумной реорганизации и принять кардинальное решение пересотворить Космос, выпустив более совершенную модель.

А что нынешние планетяне при этом быстро и безболезненно сгорят – ну, такие мелочи Его никак не могут беспокоить.

Как не беспокоится селекционер, уничтожая неудачные гибриды.


* * *

Олена прилетела на Алтай и сразу же нашла Анфису. Анфиса привела её в староверский скит. Олена была уже достаточно крепка в новой вере, чтобы не поддаться проповедям староверов, но была слишком неопытна и некрасноречива, чтобы попытаться переубедить их. Она слушала молча, смотрела вокруг и думала, что новая вера и должна расцвести здесь, среди чистоты и красоты природы, а не в дымном грязном городе. Смотрела, дышала и утверждалась окончательно: да, Горний Эдем только здесь! О чём она и написала.

Писем стали теперь мало писать в России, а потому они доходят быстро.

Пустынцев прочитал вместе с Учителем – и сразу понял, что в письме – судьба. Один раз Олена, милостью Небесной Четы, спасла его, и теперь спасает во второй раз. Если сейчас ему улететь вслед за нею на Алтай, никакие киллеры там не достанут. И в то же время, действительно надо открывать там филиал. Хватит жаться в Питере, надо расширяться сначала на Россию, а потом и на весь прочий мир! Никакой банановый импорт не даст таких дивидентов как экспорт веры. Весь мировой опыт тому подтверждение! Мун стал миллионером на своем учении. То есть миллиардером.

Дионисию идея прокатиться на Алтай тоже понравилась. Он никогда не ездил так далеко.

– Отдадим маленькие долги и отправимся, – решил Он.

Дионисий призвал Левона, усмехнулся:

– Ну что ж, пора и тебе расти. Не вековать же в простых быках. Как одноклассник с детства Самого Сына Божия должен же ты чего-то достичь в жизни. Замочишь Зиновия – сразу человеком станешь. Киллером с квалификацией. А там и начальником личной охраны.

Левона такая судьба вовсе не привлекала. Он-то надеялся, что в ХБС пойдет по духовной части. Тем более, при поддержке одноклассника. А Учитель, наоборот, решил его унизить, хотя и под видом милости. Что ж, Денис Мезень всегда ему завидовал и ревновал к Галочке. Но Левон понимал, что есть предложения, от которых не отказываются. Тем более, что Дионисий теперь торжествует – вот и упивается торжеством.

– У меня и оборудования нет соответствующего, – только и возразил Левон.

– А какое тебе нужно?

– Со взрывчаткой работать я не умею. Пистолет, наверное. Автомат – слишком большая штука: могут засечь по дороге.

– Сделаем тебе оборудование.

И ведь сделает! А Левон больше не хотел. Достаточно его шантажировали той разминкой, которую он с ребятами устроил на чердаке. Но тогда всё случилось неожиданно, он не знал, на что шел. А теперь знает – и не желает.

После своего дежурства Левон снова заглянул в дом, где живет Зиновий. И сбежать не удосужился, дурак!

В ящик Зиновию он бросил записку, изготовленную печатными буквами – ничего оригинальнее он в спешке придумать не успел:


Желаешь жить – исчезни


Сообразительный человек поймет, откуда дует ветер. Свинцовый.

Зина понял, конечно. И приказал предельно ускорить акцию в Шувалово.

Игра на встречных курсах ускорялась.

Пустынцеву не хотелось ждать раздачи долгов, обещанной Учителем. Он теперь каждую минуту чувствовал себя мишенью. И потому он улетел вперед. В аэропорт уехал на своем белом «Ауди», которым в последнее время пользовался Учитель – чтобы сбить ищеек со следа. А Дионисию оставил «ситроен».

И шпионы доложили, что «ситро» поездил по городу и вернулся в Шувалово. А значит – Пустырь на месте!


* * *

Нет ничего удивительного в том, что даже Господствующее Божество не смогло с первого раза безупречно сотворить совершенный Космос. На пути к совершенству очень даже естественно произвести некоторые опыты. Эксперименты. Задать определенные законы природы – и запустить процесс, получить результаты, оценить. Потом слегка скорректировать первоначальные параметры – и начать сначала. И только произведя необходимое количество экспериментов, выйти на оптимальный режим функционирования Космоса.

Количество экспериментов значения не имеет, потому что Господствующее Божество вечно, пресуществовало до времени и просуществует после времени, и следовательно, торопиться некуда.

Кто сказал, что Космос должен идеально функционировать с первого раза, порождать только прекрасных и совершенных существ? Сколько земные скульпторы разбивали неудачных набросков будущей статуи, прежде чем приходили к идеальной гармоничной форме! А они-то работают с простым неживым материалом. А Оно вынуждено иметь дело со своевольной живой субстанцией, которая, случается, дерзает сопротивляться воле Его.

Всемогущество и всеведение не предполагают идеального успеха с первой попытки. Всемогущество и всеведение тоже развиваются, совершенствуются.

При таком трезвом и здравом подходе всё становится на свои места. Просто, Оно – учится, Оно – экспериментирует, как и пристойно подлинному Творчеству, которое всегда должен испытывать святое недовольство Самим Собой.

Оно, разумеется, вечно и существовало прежде начала всех времен, но все-таки Оно – молодое Божество, если считать от начала времен. Потому что до начала Оно хоть и существовало в Себе Самом, но учиться Ему было негде, незачем и не на чем. Тренироваться. Не было ещё ни пространства, ни материала.

И как только материал появился, Оно со всем рвением принялось творить. Не мог же с первой попытки получиться законченный шедевр. Подучится Оно, испортит несколько ранних эскизов – получится и шедевр!

Да и не должно Оно ни перед кем оправдываться! Как сделало – так и сделало, а когда покажется, что сделало не совсем хорошо – уничтожит Оно этот первый слепок, набросок, черновик, и попробует начать сначала.

И, быть может, уже пора начать сначала?!


* * *

Первозванная Нина постаралась искренне простить сестру Наталью и её сынка Мишу. Даже заставляла себя ласково смотреть на маленького убийцу своей Валечки, когда тот крутился под ногами здесь в Храме.

И только бесстыдство сестры Натальи, которая откровенно соблазняла юного Учителя, заставило Нину поколебаться в новой вере. Она была бы рада ничего не знать, но будто нарочно несколько раз встречала Наталью в коридоре, когда та бегала в комнату Учителя и обратно. И Клава рассказывала об этом же всем подряд – не уши же затыкать.

А Дионисию больше всех нравилась Наталья. Клава получила свое, все знали, что она носит Внука Божия – и это уже сделалось видно по её фигуре. А удовольствия больше всего доставляла ласковая и заботливая Наталья, которая своей совсем уже взрослой тридцатилетней красотой лучше всего умела принять в себя Его отроческие порывы. Каждый раз Он удостоверялся, насколько отросли у нее волосы, скоро ли она укутается в них как в собственную власяницу?

А Нине начинало казаться, что даже тогда в далекий уже первый день Он заставил её простить Наталью и её преступного сыночка, чтобы сохранить Наталью для Себя.

Лысый Его приспешник, нахальный Оркестр, и вовсе ни в каких Богов не верует – ни в Двоицу, ни в Троицу, это же сразу видно! На глазах выбился из нищих, а теперь разыгрывает из себя нового апостола. Вздумал по примеру своего шефа тоже ночью в женскую келью лезть! Так Дионисий – красавчик, а этот что о себе воображает? Нина хватила его по лысине – от души.

Нина насмотрелась когда-то, как муж её покойный на собраниях говорил одно, а дома немного другое: больше всего любил считать, сколько ковров привез. Вот и здесь такое же двоедушие и двоесловие.

И пусть бы Дионисий с приспешниками занимался своим молитвенным бизнесом, их это дело, их душам после погибать, но страшно было за Валечку. Если родная мать сначала опоздала спасти её дома, потому что задержалась в проклятой очереди, а теперь опаздывает молить о её невинной душе, потому что опять завернула не туда, вверила свои молитвы недостойным пастырям, то пострадает на Небе невинная девочка! Вот что страшно.

Стоит сомнениям завестись, и они начинают разъедать весь покров веры. Нина уже скептически смотрела на череду паломников, приходящих поклониться нетленной мученице в гробу. Нина прекрасно знала, что праведницу просто набальзамировали, что так за хорошие деньги можно сохранить любое тело, освободившееся от самой развратной души, и никакого чуда в этом нет. Видела она пару раз, как Онисимов в коридоре наставляет убогих, которых потом при всем народе чудесно исцелял Учитель. И вспоминались все разоблачения чудес, о которых она со смехом читала в своем атеистическом прошлом.

Всё бы сошлось; может быть, она бы даже восстала громко, но если вернуться в атеизм своей молодости, пришлось бы признать, что Валечка погибла просто так, зря, что невинная душа её не утешается сейчас на Небесах – неважно, подле Божественных Супругов или столь же Божественной Троицы. А душа Валечки на Небесах, это Нина знала доподлинно, она чувствовала, что душа дочки смотрит сверху на свою мать и шлет утешения. А как бы Нина смогла жить без таких утешений?!

И тут кстати Нина вспомнила про Николая Коровина, писателя, которого немного знала в прежней советской жизни. Писатель – по профессии отчасти исповедник, и Нина решилась посоветоваться сперва с ним.

В прежние годы Коровин писал о духовно застойной социалистической реальности – насколько позволяли осторожные редакторы и бдительные цензоры. Отчасти все-таки позволяли, – настолько, что читатели вполне улавливали его прозрачные намеки и охотно покупали книги, чтобы тихо и тайно посмеяться над тупой властью, не понимавшей простого подтекста.

В новой жизни намеки потеряли смысл, книги Коровина перестали сначала покупаться, а потом и издаваться, что привело писателя в некоторую растерянность. Не то что бы он совсем уж ничего не умел делать помимо писания, но он считал унизительным менять профессию, тем более, что духовный застой вокруг стал явственно сгущаться снова, и следовательно, его навыки вежливого борца с застоем должны были незамедлительно пригодиться.

Он не сразу узнал свою старую знакомую – и потому что не так уж близко они были некогда знакомы, и потому в особенности, что Нина Антоновна сильно постарела.

Сначала он был насторожен, боялся ненужных докучных разговоров, но быстро понял, что старая знакомая пришла рассказать именно о новом духовном застое, выражающемся в религиозном легковерии!

Сам Коровин не впал в лубочное православие, как многие его коллеги, не отрастил бороду подлинней чем у Серафима Саровского, не отправился путешествовать по монастырям, отыскивая духовные истоки. Но личные отношения с Богом у него особым образом сложились.

Ещё в советские времена он не был законченным атеистом просто из чувства противоречия: раз нелюбимый им строй провозглашал официальный атеизм, это уже было достаточным основанием, чтобы заняться посильным богоискательством. Официальная церковь с её византийскими обрядами и палестинскими мифами казалась ему все же наивной даже тогда, когда она была гонима и потому симпатична, но некое Высшее Начало он признавал – и даже считал себя выразителем Божественных замыслов, так как творчество, в особенности художественное, по его понятиям, неразрывно связано с Богом и охотно Им вдохновляется. В счастливые минуты, когда писалось легко и свободно, он словно чувствовал, что ему помогает снисходительный и доброжелательный к нему Господь.


* * *

Господствующее Божество всегда с недоумением наблюдает, с каким упорством некоторые земляне предаются занятиям, называемым ими «творчеством» – а многие другие почтительно за этими занятиями наблюдают.

Некоторые так называемые «творцы» – потому что истинным Творцом выступает только Оно, бессмертное и совершенное – в показном смирении утверждают, будто бы они лишь проводники Его творчества, будто бы Сам Господь Бог водит их руками и повелевает их вдохновениями. Так и объявляют, не обинуясь: «Со мною был Бог!» Смирение паче гордости. Потому что тем самым эти «творцы» намекают на особенные милости к ним, ничтожным, ниспосылаемые с Его высока. Они тоже метят в любимые дети Его, через которых Оно готово явить Свои откровения.

Как будто достойно Его унижаться до сотворения мелкой розницы, понятной только таким же мелким планетянам как и сами «творцы».

Вообще разговоры об авторстве, о приоритете выдают неизлечимую суетность планетян. Им мало переживать счастье творчества – им нужен последующий почет.

Но счастье своего малого творения некоторые действительно переживают, пародируя акт Вселенского Творчества.

Но что обидно: Космос уже создан. Дело сделано. Потому что лишь малые планетяне могут множество раз плодить свои изделия – Космос один, он заполнил собой всю бесконечность.

И для второй такой же бесконечности места просто нет.

Это, кстати, заставляет Божество ещё раз почувствовать ограниченность Своего всемогущества.

Зато является искушение уничтожить тот вариант – и сотворить всё сначала. Кончить и начать заново – это вполне в пределах Его всемогущества. Тем более, что первый вариант Космоса получился далеко не идеальным – это Оно уже самокритично признало. Скромные земные творцы и то по множеству раз переделывают свои произведения, пока им не покажется, что они достигли посильного совершенства. Тем более взыскательно должно быть Оно к Своему величественному в его бесконечности творению.

Да, пора уже уничтожить этот первый опыт и сотворить новый Космос, постаравшись учесть допущенные ошибки!

Пора!


* * *

Коровин слушал Нину Антоновну – и являлось искушение всё как есть прямо перенести в роман: такой прекрасный фрагмент нового духовного застоя явился его взору.

Правда, в одном он прежде был неправ – только теперь это стало совершенно ясно: то явление, которое он намеками описывал в советское время, вовсе не было застоем – застой существовал тогда, когда большинство граждан было искренне довольно своим казарменным житьем, а он застал уже брожение, когда житье сделалось несносным – потому-то каждый намек и подхватывался благодарной публикой. Брожение – благодатное время для протестной литературы! Новое же свое положение, когда правят умами предводители церквей и сект, большинство граждан угнетением не считают, они уверены, что веруют искренне и добровольно – а значит, это действительно застой, как в годы послереволюционные, когда большинство граждан было уверено, что искренне и добровольно веруют в коммунизм. А потому роман по исповеди Нины Антоновны не будет иметь того успеха, как прежние романы Коровина: брожение в обществе ещё не началось. Вот начнется очередное брожение, тогда любой намек на гнет разнообразных церковников будет приниматься так же благодарно, как недавние намеки на лицемерие и всевластие КПСС.

Рассказы о юном самозванном пророке, устроившем себе гарем из восторженных почитательниц, вызывали даже легкую зависть: сам Коровин ни в молодости, ни после так устроиться не умел, а почитательницы его таланта, появлявшиеся близ него прежде во времена брожения, гарема не составили, да и немногие годились бы в гарем. Что же до личных отношений Коровина с неким Высшим Началом, то эти интимные и прочные отношения не могли поколебаться историей об очередном авантюристе, торгующем Божьей волей. Ведь любая организованная религия торгует тем же, что нисколько не отрицает прямой связи с Высшим Началом.

Нина Антоновна пришла не только исповедоваться. В ответ на свою откровенность она ждала утешения и совета. Она словно бы вернулась мысленно в советские времена, когда писатели воспринимались как духовные руководители, светские пастыри.

С утешением же и советом дело обстояло трудно. Чтобы оттянуть время, а может быть, и увильнуть от повинности давать советы, Коровин словно бы спохватился:

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги