Большой футбол Господень

– Да что же мы сидим? Давайте хоть чайку!

И сам заспешил в кухню поставить чайник, потому что жена его, неспособная понять всей тонкости отношений Коровина с Высшим Началом, сделалась в последние годы вполне православной, как и большинство знакомых из числа чистокровных русских, и как раз ушла в церковь.

– Так что же делать, Николай Данилович? Неужели только один обман кругом?! – продолжила Нина Антоновна, едва пригубив и тут же отставив чашку.

А Коровин, наоборот, занялся чаем с полной серьезностью, чтобы оттянуть время утешений и советов.

Сам он никогда не надеялся, что кто-нибудь его утешит и решит за него, как ему лучше поступить. И удивлялся, когда другие готовы поверить ему больше, чем самим себе. И потому сосредоточенно жевал печенье: быть может, Нина Антоновна продолжит монолог и постепенно сама даст себе нужный совет?

В это самое время, пользуясь наступающей темнотой, умелые ребята быстро и аккуратно грузили взрывчатку в подвал шуваловского дома. Зашли они с разведанной стороны. из садика, и на этот раз их никто не видел. Оторвали фанерку, спустили две картонных коробки, бережно опустили взрыватель, управляемый по радио, поставили фанерку на место.

Нина Антоновна терпеливо ждала совета, не подозревая, что увеличивает таким образом свои шансы на спасение, и Коровину пришлось наконец осторожно заговорить:

– Ну прежде всего, из этого вертепа вам нужно поскорей уйти. – Другой бы сказал «немедленно», но Коровин всю жизнь избегал слишком решительных формулировок. – И вообще, о душе лучше заботиться лично, а не полагаться на посредников. О вашей Валечке, о вашей Валечке… – Коровин подошел к самому болезненному пункту, – о вашей Валечке вы помните, и ваша память – лучший памятник ей.

– Но так больно о ней вспоминать! Я было немного успокоилась там в Храме, отвлеклась.

Вот именно: невыносимо больно вспоминать. И лучше бы всего – постараться начисто забыть о погибшей дочери, заставить себя всё время думать о другом, о других – но слишком жестоко прямо сказать об этом матери.

– Найдите иное служение, альтернативное, но только в более приличном месте. Есть женские организации, помогают другим матерям в их горе. Начнете утешать других, поневоле станете сильной.

– Утешать других, а как же Валечка?

Коровин верует в бессмертие души, в особенности – собственной души, имеющей особые прямые отношения с Высшим Началом, но верует не так буквально, как большинство наивных прихожан, теснящихся в церквях, не представляет он себе, что души сидят где-то на Небе и смотрят в окошечки вниз на оставленных дома родных и близких. Но ради утешения посетительницы снизошел до её уровня понимания:

– А Валечка будет радоваться, видя, что вы нашли себя. Думаете, ей приятно видеть ваши терзания и слезы?

– Валечка добрая, Валечка не хотела бы, чтобы я все время плакала.

Валечка была при жизни занята своими делами – мальчиками, рэповой музыкой, прикольными фильмами – и на маму обращала мало внимания. Но посмертный образ выстраивается без оглядки на оригинал.

– Вот видите. Вам послано испытание, и вы должны не замыкаться в своем горе, а повернуть вашу скорбь на служение людям.

Вполне складно получилось. И как ни странно, такая банальность утешила Нину Антоновну.

Она ушла от Коровина, бережно унося свою тихую грусть, с которой вовсе не желала расстаться, но достаточно успокоенная и готовая для новой жизни.

Странное чувство – грусть. Что бы ни говорили разумные земляне, как бы ни сетовали на горе утрат, они любят грустить. Любят и умеют. И очень любят грустную музыку, чтобы погрустить лишний раз, когда не хватает для этого собственных обстоятельств. Страдают, мучаются – и находят тайную сладость в страдании. А редкие экземпляры неизменно веселых своих собратьев люди третируют как пустых, поверхностных, неумных личностей. Только в грусти признают люди глубину.

Грусть несомненно связана с привязанностями. Не было бы привязанностей, меньше осталось бы поводов для грусти. И горечь потерь люди лелеют в себе, не желая забыть утраты и тем самым излечиться от печали. Встречаются во Вселенной совсем иначе устроенные планетяне, которые не грустят и не оплакивают умерших. Там видят глубину именно в радостном принятии жизни, а наблюдающуюся изредка печаль признают и глупостью, и прямым святотатством.

Господствующее Божество не жалеет о прошедшем, а потому не знает грусти, и неспособно понять до конца горе Своих созданий. Вечность просто несоизмерима с их сиюминутными чувствами. Но как им помочь, если бы даже Оно захотело им помочь? Только – ослабив или вовсе уничтожив память. Можно, конечно, только сами люди этого не захотят. Но тогда пусть не жалуются, пусть признаются, что бережно лелеют всякое свое горе. Так ведь – и не признаются, даже возмутятся!

Дионисий съездил в город и вернулся. «Ситроен» стоял перед домом, указывая наблюдателю, что приехал Пустынцев. О чём наблюдатель и доложил.

Дионисий, как и всегда, был в прекрасном духе. Иначе и невозможно чувствовать себя, если человеку всё удается. Тем более – молодому человеку. Невозможно не пребывать в радости человеку на самом верху иерархической пирамиды. В особенности – совсем молодому человеку. Нет большего счастья, чем быть любимым Сыном Божиим, наследником всея Земли, когда выше – только Небесные Родители. Быть может, Они не всегда согласны между Собой, но Своего возлюбленного Сына любят одинаково.

Дионисий только что вернулся с Моховой, где принимал ходоков из Москвы. Пустынцев отпечатал маленькую брошюрку с Откровениями, переданными Небесной Четой через Дионисия.

Брошюрку раздавали в Москве тоже, и вот приехали первые последователи из столицы.

Москва – это Москва, признание в столице означает новый этап, означает почти что завоевание России.

Приехали двое мужчин – что тоже важно. Женщины восторженнее, а потому их восхищение всегда немного легковесно.

Тем более соблазнительна для них последняя великая истина, объявляющая равноправие Бога-Отца и Богини-Матери, потому что до сих пор они терпели непрерывную тысячелетнюю дискриминацию на божественном уровне. Вот женщины и восхищаются тысячами – а скоро восхитятся и поклонятся миллионами! Но все-таки настоящий успех должен включать в себя признание со стороны серьезных мужчин.

Молодые и напористые ребята лет тридцати – они увидели перспективу в новой вере. Вот и примчались.

Москвичи низко поклонились и поцеловали руку, после чего Дионисий их усадил и говорил очень милостиво.

Они отвечали с приличествующей почтительностью:

– Ваши идеи, Учитель, открыли нам свет, которого не доставало. Вы, поистине, произнесли последнее Слово, которого ждало всё человечество.

Сказано настолько справедливо, что Дионисию нечего было возразить.

Что удивительно, сказано было абсолютно искренне. Приехавшие москвичи были не то что полными атеистами, но ко всякой религии глубоко равнодушными, поэтому они мгновенно оценили рыночную перспективу. Действительно, невозможно понять, как это в век эмансипации не установилось ещё и равноправие Богов на Небе?! Как это феминистки терпят традиционную деспотию исключительно мужских Богов?! И нужно было успеть первыми монополизировать московский рынок! Заодно со всероссийским. А в перспективе выход за рубежи!

И дополнительное учение о непрощении тоже обещало успех: общество натерпелось от преступников, устало от подонков, и восторженно примет религию со здоровым полицейским уклоном. Во всепрощении нет справедливости, справедливость в том, чтобы негодяи были наказаны – не только на Земле, но и на Небе. Пришел Спаситель – но только для хороших людей, а хорошие люди только о Таком и мечтают: хватит, их ровняли с негодяями на этом свете, но фальшивым гуманистам мало, они обещают тем же негодяям спасение и на Небе, они обещают, что их добрый Бог будет любить всех подряд, а преступников даже ещё больше, если сумеют покаяться. Добрые люди сыты по горло таким гуманизмом! А от Божественных Супругов – не дождутся гады спасения. Хорошие люди давно на пределе, давно мечтают об одном: сварить живьем всех гадов, которые мешают жить. Но – самим не пачкаться. И вот новый Сын Божий всю работу берет на Себя – отлично! Добрые люди такого Спасителя примут на ура!

– До сих пор мы все словно бы пребывали в темноте, – продолжали гости. – А ведь так всё просто! всё гениальное кажется абсолютно простым, когда гений произнесет долгожданное Откровение. И даже удивительно: как мы все сами не дошли?! А вот – не дошли. В этом и есть подлинная гениальность: видеть простое и очевидное там, где глаза простых смертных не видят ничего!

Дионисий снова кивал с достоинством.

– Мы издадим Ваши Откровения сразу десятком миллионов. И это только первый завод! Да все нынешние мировые религии завтра останутся в виде маленьких сект, все люди поклонятся Вам. А уж тиражи пойдут на миллиарды! Закажем переводы на все языки мира.

– Откровения – не Мои, – из чувства справедливости поправил Дионисий. – Откровения продиктованы Мне непосредственно Божественными Супругами. А Я – всего лишь Их любимый Сын.

– И это счастье – жить в одну эпоху с Вами, иметь возможность видеть Вас, дышать одним воздухом.

И первозванные Нина с Натальей, и Серёжа – все почитали Дионисия, но только теперь Он понял, что первые Его последователи немного не договаривали. И только московские гости наконец оценили Его полностью. Почти полностью.

Они сидели у камина, который приятно грел даже в мае, Оркестр угощал москвичей коньяком, и сам, естественно, угощался, а Дионисий пил виноградный сок. Не понял Он пока радости в легком дурмане. Да и не может Сын Божий позволить себе валяться пьяным как какой-нибудь Ной.

В прихожей они снова целовали Дионисию руку.

– До завтра, братья. Жду вас в Шувалово.

Понятно, что приехал Дионисий даже в более приподнятом духе, чем обычно.

Перед отходом ко сну Он захотел проведать Мавру: не родила ли уже?

Отвыкший обходиться без прислуги, Он кликнул с собой Онисимова:

– Посвети-ка мне, Оркестр.

Онисимов хотел спать, но безропотно взял фонарь и пошёл впереди патрона.

– Бойкие ребята, – бормотал он на ходу. – За такими только гляди!

– Отличные парни, – недовольно прервал Дионисий. – У них масштаб.

– Масштаб-то масштаб, только бы процент отстегивали.

Они спустились в подвал.

– Мавра, – позвал Дионисий, – Мавра!

Мавры видно не было.

– Да свети же, Оркестр… Мавра!

И тут Онисимов заметил непонятные коробки.

Незнакомые. Чужие. Около самого оконца. И фанерку, похоже, отрывали.

Онисимов вспомнил недавний пакет под машиной Пустынцева.

– Бомба, – закричал он, – бежим!

Дионисий тоже увидел коробки и сразу поверил – бомба.

– Сейчас. А где Мавра?

– К черту Мавру! Бежим, она грохнет в любую секунду!

– Нет, хочу Мавру! Она нас спасла, мы бы иначе не спустились. Мавра, Мавра!

– К черту! – Онисимов бросился к лестнице, швырнув Дионисию фонарик.

А Тот оставался совершенно спокоен. Он светил по углам, приговаривая:

– Мавра, Мавра, Мавра!… – И тут же успокаивал убегавшего Онисимова:

– Ничего не сделается с Сыном Божиим! Родители защитят. Уже явили чудо через Мавру, явят ещё!.. Мавра, Мавра!

Онисимов не слушал увещеваний. К черту Родителей Небесных! Он взбежал обратно на этаж, выскочил в сад через боковой ход. Мобильник у него нашёлся с собой, и он принялся названивать в милицию! 02 было уныло занято. Возвращаться обратно в подвал и тащить Дионисия насильно Онисимов не собирался. Тем менее он собирался бегать по дому, выводить всех прочих жильцов. Наоборот, он отходил подальше, чтобы в момент взрыва не достали осколки.

Онисимов уже привык бояться мальчишку, но сейчас всё заглушил ужас ожидания взрыва. О том, что Сынок Божий выйдет и расправится с беглецом, Онисимов не думал.

Наконец Дионисий увидел Мавру. Она лежала, лелея свое большое пузо, ничуть не встревоженная беготней и криками Онисимова. Дионисий схватил Мавру и потащил наружу. Мавра слабо отпихивалась лапами, но терпела.

Поднявшись из подвала, Дионисий вспомнил, что наверху должны быть и Клава, и первозванные, и этот маленький Миша.

Наверное, Онисимов их вывел. И вдруг Он понял, что Онисимов трус, Онисимов не станет бегать по дому.

Держа Мавру, чтобы не убежала обратно в подвал, Он пошёл на второй этаж. Он знал, что Он – сын Божий, а потому неуязвим. Он не бежал – Он шел.

Стукнул в дверь к Наталье:

– Быстро выходить, бомба в подвале!

Наталья выскочила рубашке. Одной рукой они тащила Мишу, другой схватила какие-то тряпки.

– Девочки, бегите, пожар! – закричала она истошно.

– Бомба, – поправил Дионисий.

– Девочки, бегите, пожар и бомба!

Выскочила Клава.

– А Нина где? – обеспокоилась Наталья.

Дионисий стал стучать к Нине. Та не отзывалась.

Онисимов уже рассчитал, что если Дионисий сейчас взорвется, никто не помешает Ему явиться воскресшим на третий день узкому кругу лиц – и самому Онисимову, и ребятам из Москвы, и Пустынцеву. А уж они все будут свидетельствовать остальному миру. Так что гибель Его тоже несмертельна.

Наконец он прозвонился в 02 и закричал:

– У нас в подвале бомба! Я сам видел. Пишите адрес: Шувалово…

И в этот момент увидел из своего далека выбегающих Клаву, Наталью со своим говнюшком, и последним – Дионисия. Сын Божий шествовал шагом.

– Быстрее, – закричал Онисимов, – быстрее!

Дионисий торжественно показал всем спасенным пузатую Мавру.

– Целуйте ей каждую лапу. Чудо явлено через…

Тут как раз рвануло.

Удар воздуха был такой, что Дионисию показалось, с него сорвало волосы. Потрогал свободной от Мавры рукой: целы кудри, устояли перед воздушным цунами. Мавру волной прижало к Нему, и кошка утробно завыла от первобытного ужаса.

Женщины упали на колени и стали целовать Учителю ноги.

Дионисий усмехнулся Онисимову.

– Ты тоже, целуй. Чтобы я не рассказал как ты…

Дионисий чувствовал Себя настолько выше Онисимова, что и не гневался по-настоящему. Онисимов – жалкий человек, тля, едва различимая Им, Сыном Божиим. Пусть бежит. А Он – Он неуязвим. Вот, пожалуйста, ещё одно чудо: дождались Родители Небесные, когда Сын их наконец выйдет, и только тогда разрешили взрывать. Удивляться тут решительно нечему.

Онисимов покорно бухнулся на колени и стал прилежно целовать ноги Учителю. Дионисий потерпел недолго и наконец оттолкнул усердного Оркестра:

– Ладно, отвали! Предатель ты. И маловер. Рядом со мной не погибают, а спасаются, идиот.

И он пнул Онисимова ещё раз – целясь носком ботинка в нос.

Отринутый пинком, Онисимов не обиделся, а сообразил: а кто видел, что Дионисий вышел своими ногами? Никто не видел, кроме своих. Гораздо естественнее Ему – погибнуть во взрыве и воскреснуть. Да не в духе, а прямо во плоти! Сыну Божиему воскреснуть – что в баню сходить.

Если уничтожить нынешний Космос как первую неудачную модель, то, конечно же, Господствующее Божество немедленно сотворит следующий дубль – не томиться же Ему снова в Хаосе!

Соблазн очередного Творения ещё и в том, что в первое время новая Вселенная вдвойне интересна именно своей новизной: новые варианты жизней на планетах, новые константы, организующие астрофизические процессы. Быть может, в другой раз удастся уменьшить или вовсе исключить энтропию, залатать черные дыры, которые разъедают ткань нынешней Вселенной как источает моль старое шерстяное одеяло. Да, в первое время интерес всегда особенно напряжен, а потом всё больше одолевает привычка. Но менять Вселенные как перчатки все-таки нехорошо. Господствующему Божеству не перед кем отчитываться, Некого стесняться, а все-таки – нехорошо. Собственные понятия о чести Оно установило Само Себе, и по этим понятиям – нехорошо. Так что всякий Космос – достаточно всерьез и довольно надолго. И нынешний тоже не нужно отбрасывать слишком уж легко и бездумно: при всех изъянах все-таки ведь и достоинства в нем тоже имеются.

Надо ещё подумать, прикинуть, взвесить.

Весть о взрыве разнеслась мгновенно. Светлана Саврасова примчалась снимать ещё дымящиеся развалины.

Онисимов переговорил с Дионисием – о Воскресении, и Учитель снисходительно одобрил идею. Трус и подлец этот Оркестр – но под лысым черепом котелок варит! И когда Светлана поднесла Сыну Божию микрофон, Дионисий, уверенно глядя в камеру, рассказал:

– Взрыв застал меня в первом этаже, около гроба мученицы Зои. Меня подняло – и я очнулся у ног Моих Небесных Родителей. Отец сказал: «Любимый Сын Наш, Тебе ещё рано покидать Землю, Твоя миссия ещё только начинается». И Мама добавила: «Я бы счастлива не выпускать Тебя из объятий, но Мы, Боги, должны выполнять свой долг. Возвращаяся к людям, Сыночек, а Мы не оставляем Тебя ни на минуту!» Они Оба поцеловали Меня, Я почувствовал огромную силу в Себе и сразу увидел Себя в ста метрах от развалин, куда перенесся целым и невредимым.

Светлана настойчиво уточнила:

– Но все-таки Вы на какой-то момент погибли во взрыве? Ведь там на месте залы ничего не уцелело. Вы не просто перенеслись, а погибли и воскресли?

– Получается так. Наверное, Моим Небесным Родителям удобнее было устроить именно так. Потому что в самом эпицентре нельзя было уцелеть по всей физике. А уж при Воскресении вступают Законы Небесные, которые превыше всякой физики.

Дионисий уже и Сам верил, что так всё и случилось. Ведь Он совсем не спешил, когда ходил сначала по подвалу в поисках Мавры, потом по второму этажу в поисках женщин – так спокойно ходил за минуту до взрыва, как можно было бы спокойно гулять уже на Небе. Для Него, Сына Божия, исчезла граница между Землей и Небом: Он одинаково дома и тут, и там.

Стоявший перед входом «ситроен» засыпало обломками, и для эвакуации пришлось взять такси. Среди ночи Дионисий со свитой примчался на Моховую, откуда уезжал только вечером.

Гости, хотя и нечаянно разбуженные, мгновенно оценили грандиозность происшедшего:

– Погиб и воскрес?! Гениально!! Тиражи сразу удваиваем! Ваше ТВ уже сняло? Мало! Выстрелим дуплетом на ОРТ и НТВ! Потрясающий имидж выстаивается. Мировая харизма!

Они чувствовали себя как золотоискатели, мало что напавшие на богатую жилу, так ещё откопавшие пудовый самородок! Повезло им, повезло им, повезло – и нужно было мчаться вперед на волне везения. Да такому Светлому Отроку сколько ноги ни целуй – всё мало!

Мавра, недовольная возвращением в нелюбимую ею квартиру, тут же напустила лужу в знак протеста.

– Языком вылизать! – весело приказал Дионисий. – За спасительницей!

Наталья, конечно, вытерла тряпкой, но склонялась так низко, что можно было подумать, она и в самом деле вылизывает лужу.

Уже утром интервью, сделанное Светланой, полностью видел весь город, а фрагменты пошли и на Россию. Земные родители Дионисия, потрясенные страшной опасностью, пережитой их сыночком, бросились сначала в Шувалово, но там ничего не нашли, кроме оцепленных развалин. Тогда догадались примчаться на Моховую.

Туда уже стеклась небольшая толпа последователей, невесть как узнавших частный адрес Сына Божия. Дионисий предвидел, что теперь будут идти и идти, и приказал:

– Никого не пускать! Никого. Хочу спать наконец. А эти все – подождут. Пока Сын Божий отдыхает, мир может и подождать.

Ноги целовать неотступно хотела Наталья. Ведь Сын Божий стал для нее и Мишеньки Спасителем не только в высшем смысле, но и буквально: пришел наверх, разбудил вывел – перед самым взрывом! Какое счастье ей досталось: быть у ног такого Учителя! И ведь не только у ног, нежно улыбалась она своим тайным воспоминаниям. Дионисий смилостивился и допустил в спальню двоих – Мавру и ее.

Нина Антоновна, узнав о случившемся, не знала, благодарить ли Бога – и Которого? Если бы она не ушла к Коровину – вдруг бы она погибла в своей комнате?! Ведь о судьбе Натальи, которая оставалась в Шувалово, по телевизору ничего не сообщали. Но не указывало ли чудесное спасение Учителя, что Его действительно опекают и спасают Небесные Родители?!

А она отреклась и от Них, и от Него. И в каком раю лучше будет Валечке – у Святой Троицы или у Небесных Супругов?! Но все-таки почему-то не вернулась в Храм.

Галочка сразу поняла, что взрывали не Дениса, или пусть Дионисия, а Серёжу! Про жертвы ничего не говорили, но ведь Серёжа вовсе не прописан в этом доме – значит никто в милиции не мог знать и не искал. Галочка тоже проделала путь сначала в Шувалово, потом на Моховую – и застряла в небольшой толпе у входа, слушая восторженные пересуды супружистов:

– Разорвало на кусочки – и срослось без следа!.. А как же можно иначе, чтобы не воскреснуть?..

Милиция или, тем более, судебная экспертиза не могли выдать Дионисию свидетельства сперва о смерти, а затем о воскресении. Он числился пребывающим без всякого перерыва в списке живых. Но милицию об этом не спрашивали. Спрашивали только о версиях взрыва, на что следовал ответ, что «возбуждено уголовное дело» и «ведется следствие». Поэтому вера в Воскресение сделалась почти всеобщей – среди последователей Храма. И только самые безнадежные скептики допускали, что Он получил предупреждение Свыше и вышел из обреченного дома за несколько секунд до взрыва – что тоже было чудом, о котором менее удачливые жильцы других взрываемых домов могли бы только мечтать.

Пустынцев увидел обрывочный сюжет по телевизору далеко на Алтае – и тотчас стал названивать в Петербург. Отозвался наконец телефон на Моховой, подошел Онисимов.

– Всё в порядке, Серёжа! Единственная потеря – нетленную праведницу разнесло в гробу, так что и кончиков ногтей не собрать. Ничего не осталось на мощи. Зато наш Дионисик объявлен погибшим и чудесно воскресшим, что очень Ему идёт.

– А Он что – действительно? – обалдело переспросил Пустынцев.

Онисимов оказался в щекотливом положении. Телефон совершенно естественно могли подслушивать: не допускать же, чтобы потом публиковали распечатку разговора: «Что ты, Серёжа, разве такие глупости возможны?! Просто мы ведем рекламную кампанию!» И Онисимов заверил твердым голосом, чтобы все подслушиватели расслышали и записали точно, без малейших зловредных искажений:

– Он действительно находился в эпицентре взрыва и Его должно было разнести на такие же молекулы, как и праведницу в гробу. Но Он вышел из дымящихся развалин абсолютно невредимым – значит, воскрес. Ну или Он неуязвим для взрыва – как нопалимая купина или как трое отроков в пещи огненной.

Пустынцев так был потрясен новым покушением – несомненно, на него, а не на Дионисия! – что поверил во всё. Потому что лишь чудо снова спасло его.

– Что теперь делать будете?! Сколько ещё чудес терпеть?! Надо всем сюда на Алтай! Здесь можно обеспечить безопасность!

Онисимов тоже думал, что не следует снова искушать любовь и терпение Божественных Супругов.

– Да, мы перенесём наш центр на Алтай! А здесь оставим филиал. И в Москве, и везде в провинции. Если только Дионисий благословит.

– Постарайся, чтобы благословил.

Когда Дионисий наконец соблаговолил проснуться, Онисимов пересказал Ему разговор с Серёжей.

Дионисию хотелось быть везде разом – и в Питере, и на Алтае, и где-нибудь на благословенных Гавайских островах. И Он будет! Если даже какой-то Мун со своим лжеучением покоряет весь мир и путешествует повсюду, то настоящему Сыну Божественной Четы не миновать такой участи!

А иметь гнездо на Алтае среди чуть загадочных гор и чистых вод – это красиво. Вокруг Него должна быть тайна, а здесь Он слишком на виду.

– Ладно, Оркестр, – отмахнулся он от слишком делового как всегда Онисимова. – Поедем все на Алтай. Если самолет со страху не заблюешь.

Благословил.

– Но, – спохватился, – сначала мы должны найти их здесь на Земле! Не дожидаться небесной кары! Мои Родители – Боги честных людей, карающие бандитов и подонков!

Дионисий очень ярко представил – как всегда – бескрайнюю площадь, заполненную благодарными честными людьми, уставшими от власти бандитов. И все честные люди разом становятся на колени, кланяются низко – и с высоты кажется, что площадь вымощена их спинами словно булыжником!

Но для этого нужна показательная акция. Быстрая и показательная!

Он велел найти и предъявить Ему Левона.

– Там внизу – ждут и надеются, Учитель, – сообщила Наталья. – Хотят увидеть воскресшего Сына Божия.

– Ну не ходить же мне вниз! Там каждый захочет пощупать, что Я живой – это будет посильнее взрыва. Раскройте окно, Я из окна покажусь – и хватит с них.

С них – всегда хватит, достаточно Ему уделить им самую малость благосклонного внимания.

Он подошел к поспешно распахнутому окну, помахал рукой – и снизу ответом был восторженный гул. Какая-то женщина закричала и упала в судорогах – от предельного счастья, не иначе.

Галочка стояла в восторженной толпе. И заразительное чувство толпы захватило ее. Все-таки Денис – самый замечательный её поклонник. Дионисий. Она была дура, не оценила.

Ведь даже мужественный Серёжа прислуживает Ему. Захотелось рассказывать всем, как хорошо она Его знает, как Он множество раз провожал её и смотрел собачьими преданными глазами.

Сейчас она побежит к Нему, скажет, какой дурой была!

Галочка протиснулась к самой парадной двери, но там загораживала вход невозмутимая охрана.

– Да вы скажите Ему, что Галя пришла. Из его класса!

– У нас список. Вне списка не пускаем.

– Да вы только скажите!

– У нас права нет Самого Учителя беспокоить.

Протиснулись мимо нее дядька и тетка – и оказались в списке, прошли. А она – осталась снаружи в общей толпе. Хотя по праву должна была быть внутри – среди приближенных, среди посвященных.

Земные родители кинулись к Дионисию с объятиями. Впереди – Людмила Васильевна.

– Сыночек! Жив!!

– А как же могло быть иначе? Я ещё не исполнил свой земной долг.

Дионисий просто не мог на такую тему говорить нормально – только будущими цитатами для Своего жития.

– Да как же?! Тебя что же – разорвало и склеило?!

Людмила Васильевна выразила свой вопрос слишком конкретно. Но Дионисий ответил общо:

– Небесные Мои Родители воскресили Меня по любви Своей.

Он и Сам уже верил, что погибал и воскрес. Потому что слишком потрясающе близко прошла гибель, и Он ощутил её не как дуновение, но словно мощный удар воздуха, когда показалось, что волной сорвало волосы.

Зато Игнатий Игнатьевич стыдливо поморщился, услышав образную гипотезу жены. Разорвало – ладно, но чтобы тут же и склеило – это уж слишком! Поверить так буквально он не мог.

Что Дионисия предупредили Свыше – и очень вовремя! – он вполне допускал, да и факт налицо: дом взорвался, а сын жив и невредим.

Левон не спешил сам примчаться к Учителю. Он понимал, что проиграл опытному Зине – и значит, не заслуживал лавров.

Но спешил, но и не посмел не явиться по вызову.

Левон появился перед домом неожиданно, Галочка не успела схватить его за руку, чтобы сказал наконец Дионисию, что она стоит внизу в толпе и её не пускают противные охранники!

Левон был в списке – и исчез за заветной дверью. А Галочка – снова осталась снаружи среди толпы, не удостоенной чести лично приблизиться к воскресшему Сыну Божию.

Дионисий встретил Левона строго:

– Всё, что ни сделают Мои Небесные Родители, всё к лучшему. Мы думали, что будет плохо, если нас взорвут, а получилось невиданное чудо. И Я лично чувствую себя ещё бодрее после воскресения. Для здоровья очень полезно – воскресать, – позволил Он Себе улыбнуться. – Но мы должны и дать показательный реванш. У тебя единственный шанс – стать ангелом карающим. Это хорошая карьера – стать ангелом карающим в руке Моей, – повторил Он. – Ты знаешь, где искать этого предателя Зину. А команду мы тебе выделим.

Деловые москвичи, врубившись в проблему, тотчас подтвердили:

– Нет вопроса. Ты, парень, только дай наводку. А специалистов мы выпишем со стороны, чтобы местные не светились. Сделают дело – и растворятся в бескрайних просторах.

И Левон понял, что судьба захлопнулась как мышеловка.

Дионисий дал руководящее направление, а подробностей Он знать не желал. Его дело: приказать – и не думать, как выполнится Его приказ. Пусть там внизу бегают и стараются.

Раздумывая, стоит ли немедленно уничтожить нынешний Космос и сотворить взамен следующий, Господствующее Божество вольно или невольно отвлеклось он самого трудного вопроса из всех, заданных Им Себе Самому: а что будет после того, как совершенное состояние Вселенной наконец окажется достигнутым?! Пусть со второго раза, пусть с двадцать второго – не имеет значения.

Уходить от этого вопроса можно очень изящно. Например, признать существующие несовершенства и принять радикальное решение: уничтожить неудавшийся черновик и сотворить Космос заново. Прекрасно! И ещё раз заново, если и следующая попытка окажется не вполне совершенной. Таких циклов Творения можно вообразить Себе сколько угодно – но настанет же наконец момент, когда всё окажется – лучше некуда! И энтропия будет забыта как скверная болезнь, и жизнь на планетах процветет самая прекрасная и безоблачная – без жестокостей и страданий. И что же? Цель достигнута – что делать дальше?!

Хорошо планетянам, для которых грядущие миллионы лет теряются во мгле, для которых и тысячелетняя цель – бесконечная перспектива. Но Оно-то знает, что и миллиард лет – краткий промежуток, как бы Оно ни отвлекало Себя зрелищами планетных происшествий.

Проще всего – не думать. Ведь пока ещё цель вовсе не достигнута, пока что гораздо актуальнее вопрос частный: нужно ли что-то улучшать и исправлять в конструкции ныне существующей Вселенной, или рвануть одним махом и начать заново?!

Левон повторял про себя: «Фактический физдец… фактический физдец…» Однажды он уже вывернулся, не застрелил заказанного Зиновия – на что неблагодарный клиент ответил встречным взрывом. Ладно, Дионисий не только уцелел, но и повернул проигрыш в свою пользу, объявил себя воскресшим.

Молодец – сумел оседлать обстоятельство. Но второго провала Он не простит. Действительно, судьба захлопнулась как мышеловка. Левон же мечтал стать экономистом или даже юристом – почему же все навязывают ему совсем другую профессию?!

Левон готов был признать победу Дениса: сладенький ангелочек оказался мощным лидером с харизмой пятьдесят шестого размера! Но пусть и Левону будет предоставлено при Дионисии почетное место – советника, пиарщика и так далее. Но не мясника!!

А присланные москвичами спецы споро принялись за дело.

– Твое дело, мальчиш, навести на цель. А уж мы ударим – точечно.

Левон впервые видел спецов по такому делу, и они ничуть не походили на приблатненного Коляна. На вид – технари, энтузиасты полупроводников и кинескопов. Глядя на этих, подумаешь, что киллер – и вправду новая интеллигентная профессия.

Левон показал дом, где обитал Зина. Но удивился:

– Он же не полный идиот, чтобы здесь светиться после фейерверка.

– Вы же там в Шувалово на душах специализировались, – хмыкнул приезжий спец. – Вот и мы его душу засветим. Душой-то он сюда стремится? Дама у него здесь?

Колян бы выразился – «телка».

Через день душа Зиновия прорезалась: он поговорил с домашней дамой по телефону.

– Звонок по мобильнику, – установил эксперт. – И номер прежний, тот же что дал Пустынцев. Теперь бы ближайший узел отследить. Днем трудно – забивают чужие разговоры. Попробуем в пять утра, ночной минимум. Будешь с ним говорить, мальчиш.

В пять утра Левону вручили трубку с уже набранным номером. Долго шли гудки. Наконец заспанный голос откликнулся:

– Ну хули не спится?

– Зина? Меня Пустырь просил поговорить.

Долгая пауза, но трубку на том конце не отключили.

– Ну? – наконец.

– Зина, он на тебя зла не держит. Ну, не поняли друг друга. Зина, у него теперь дело новое, получше чем любой торчок возить. Чудеса продавать: вложения – ноль, прибыль тысяча процентов. Он тебя в это дело зовет.

– А зачем я ему в деле? По старой дружбе, что ли?

Слышно было, как Зина усмехнулся.

Зиновий считал себя в безопасности, уверен был, что в городе мобильник не засечь: очень много подстанций, разветвленная сеть. Но не учитывал, что в пять утра почти не говорят, и его сигнал одиноко пробивается по сети.

Автобус тихо колесил, а Левон тянул разговор:

– По дружбе тоже, но не только. Ты ему нужен. Ты слыхал, что Дионисий, которого он раскрутил, воскрес после фейерверка?

– Я и не такой порожняк слыхал.

– А народ верит. И платит. Теперь нужно дальше раскручивать, Зина, дальше!

– Куда ж дальше? Воскрес – дальше некуда.

– Дальше надо возмездие показать! Слышал, как Саша Македонский собственный жмур ментам показал и живет теперь спокойно по новой ксиве?

– Так то – Македонский. И лишний жмур достал где-то. А мне моя родная ксива не надоела. Я по ней свои колеса получаю.

– Подумай. На тебя Пустырь сильно обижен. Пока ты светишь фейсом как Зиновий Заботкин, ему обидно. А сменишь ксиву, Пустырь простит. Чтобы все знали: Пустырь и на дне достал! Что сам Бог тебя покарал. Ему нужно для раскрутки показать, что Бог – за него.

– Слишком сложно. Пустырь всегда любил: из драного шнурка морские узлы вязать. Проще жить надо: слева купил – направо продал.

Автобус с подслушкой тихо кружил по воспетой петербургской белой ночи. Проезжал по набережной Фонтанки и сворачивал вдоль Летнего сада на Петроградскую. Как в детской игре: холодно-теплее-тепло-горячо!

– Ладно с разговорами, а мне спать охота, – переменил вдруг тон Зиновий. – Пустырь любил трубки бить, я эту тоже в его память грохну. И не звони больше – новый мобильник заведу.

Послышались гудки. Левон протянул замолчавшую трубку эксперту.

– Ничего, почти оконтурили. Плюс-минус дом на Зелениной. А перспективу ты наметил красивую: показательную кару Божию. Остается организовать. Хоть приглашай режиссера из ГИТИСа.

Зиновий трубку не разбил из бережливости. Положил аккуратно на тумбочку у кровати, но заснуть больше не мог. Напуган он был сильно. Подыгрывать он Пустырю не собирался: нашёл идиота, который согласился собственную гибель разыгрывать! Они и доиграют – до конца. Но Пустырь теперь не остановится, это точно. Всегда он был злопамятным – только прикидывался добрым парнем, на гитаре тренькал.

Зиновий считал, что пару взрывов всякий порядочный человек должен понять и простить.

Светиться в Питере теперь ему долго будет нельзя. И не только в Питере. Или на самом деле сыграть под Сашу Македонского? Если поверить, что Солоник разыграл комедию, а сам живет и смеется. Кто бы подумал в их чистом фарцовочном детстве, что доживут они до таких ролей в собственном живом кино? Когда-то все смотрели «Судьбу солдата в Америке» – и воспринимали как сказку, вроде Тарзана.

Нужно ещё понять Ему Самому, что значит – достичь совершенства?! Сделать Космос таким хорошим, чтобы уже ничего не менять?! Самозванные земные творцы думают, что достигают иногда совершенства в своих статуях, например, или картинах. Так статуи – застывшие. А Космос не может быть застывшим, остановка означала бы гибель. А когда всё непрерывно движется и меняется, то об окончательном совершенстве просто невозможно и думать. Лучше Оно сделать может, но сделать окончательно невозможно в принципе. Значит и окончательной цели просто не существует, пока есть жизнь.

Совсем просто. Но, оказывается, эту простоту надо было постичь. А постигнув – испытать давно забытое глубокое удовлетворение и успокоение.

Мысли об окончательной цели недостойны Его ещё и тем, что размышления о будущей цели, маячащей впереди, отвлекали от переживаемого мига. А полнота счастья, доступная Господствующему Божеству, ведь и состоит в ничем не омраченном переживании каждого мига, в свободе от порабощения памятью прошлого и заботой о будущем. И вот Оно снова – освободилось!..

Что выгодно отличало Дионисия от Христа и всех остальных детей Божиих: после Своего Воскресения Он оставался деятельным. В детстве, любя мифы Древней Греции, он не мог не заметить, что восхищавший его Геракл, заслуживший бессмертие своими подвигами, вознесшись на Олимп, сразу сделался неинтересен, и после обретения бессмертия ничего заметного не совершил, хотя, казалось бы, тут-то и открывается бесконечное поприще! Да и Христос чтим за то, что совершил до распятия. А потом – появился однажды перед апостолами, обнадежил их – и воссел прочно на триединый трон, чтобы больше ничего Самостоятельно не совершать – только совместно с Отцом и Духом.

А Дионисий, чудесно воскреснув, чувствовал непрерывный прилив сил. Серёжа с Оркестром правильно угадали Его тайные намерения, Он Сам всегда хотел основать земное царствие Свое в красивых и чистых местах, а они, как верные слуги, лишь опередили его желание, и Он радостно готовился к переселению на Алтай. Конечно, конкретно суетился Онисимов, но и Он пребывал в хлопотах.

Оставалось только эффектно покарать подрывников, явить чудо возмездия – и в путь.

Режиссеры показательного чуда решили, что нужно взорвать Зиновия на руинах шуваловского дома: взрыв за взрыв – получится симметрично и символично. Оставалось только доставить действующее лицо на приготовленную сцену. И даже нечаянно заснять возмездие на камеру. Дионисий выслушал и благословил.

Зиновий залег и из дому не выходил. А точная квартира, где он отлеживался, оставалась неизвестна. Дом только уточнили, потому что, не разбив трубку по-жадности, он не удержался и два раза позвонил жене. Скрывался он у подруги, поэтому поддержать жену требовал долг чести. Но и осторожная подруга заметила странный автобусик, прилепившийся поблизости. Люди в него иногда входят, а отъезжать он почему-то не отъезжает.

Подруга доложила Зиновию, и тот понял, что нужно срочно слинять. Можно было вызвать свою охрану и пробиваться силой, но Зиновий был не только бережлив, но и трусоват и всегда боялся перестрелок. Поэтому, не прибегая к телефону, он послал подругу с инструкциями. и через час к дому подъехала обычная труповозка, санитары в грязных халатах поднялись наверх – и спустились с носилками, на которых лежало тело, цивилизованно и гигиенично упакованное в пластиковый мешок. На труповозку наблюдатели посмотрели с сомнением, но атаковать её не стали: как раз до этого к дому несколько раз ездила совершенно натуральная «скорая» к местной сердечнице. Да и вынесли ногами вперед – такой приметой не шутят!

А Зиновий блаженствовал в трупном мешке, потому что здесь он особенно остро ощутил всю прелесть жизни.

Выйдя на свет и переживая счастье спасения, Зиновий повторял:

– А я сидел и всё вспоминал анекдот: «Выносите мебель!» и хотел купить Паше новый шкаф и вынестись в старом. А потом подумал: покойников уважают больше.

– Ты просто пожалел ей нового шкафа, Зина, – догадались соратники.

– Да я, да сейчас! – шумел Зиновий и тут же, превозмогши бережливость, выдал сумму на гарнитур для всей квартиры.

Узнав, что объект исчез, Онисимов решил не искать врага по всему свету, но покончить дело радикально:

– Подорвем кого другого, а слух пойдет, что убийца пришел на место преступления и чудесно подорвался. Убийц всегда тянет на место, это элементарно. А ваше дело, ребята, голая техника, – презрительно уточнил он спецам.

– Кого же рвать будем? – равнодушно осведомились технари.

– Найдем.

Такое чудо организовать – это не паралитику восстать с коляски: добровольцев не найдется.

Левон предложил:

– Сейчас мода пошла – на бомжах тренироваться.

Не уточнив, правда, что принимал участие в модных упражнениях.

Но Онисимову это не понравилось. Он был, в сущности, даже добрым – быть может, по лености характера. Взорвать конкретного Зину Заботкина в качестве ответного чуда – это было бы справедливо, но отыгрываться на постороннем – как-то не слишком. Хотя он сам же первым и объявил: «Подорвем кого другого». Но не так же буквально: притащить постороннего бродягу. Пусть на них другие тренируются – не он.

– Кого другого и подорвем, – подтвердил он, подкрепившись для храбрости. – Тащите, ребята, какую-нибудь фигуру с погоста. Благо – близко.

Ребятам дважды приказывать не пришлось, выломали тут же из шуваловского кладбища редкую нынче фигуру ангела и взгромоздили на свежие руины.

Снимали издали, потому что нельзя же, чтобы случайная съемка – да крупным планом! Выждали самый темный час посреди белой ночи – и рванули. Хорошо было видно, как взлетели вверх крылья.

– Схавают, – удовлетворенно приговорил Онисимов.

И точно, все остались довольны. Одни говорили, прилетал на развалины ангел, чтобы осмотреть место, где воскрес Сын Небесных Супругов и улетел обратно на столбе огня, будто ракета. Другие, что приходил убийца и сам себя взорвал для очистки совести – и все верили и были довольны. Можно ли считать первого подрывника убийцей, если Учитель воскрес через мгновение ока – вопрос требующий теологической экспертизы. С одной стороны – хоть на миг, но погиб, с другой – через миг, но воскрес…

Дионисий был доволен тем, как устроилось ответное чудо, но все-таки разочаровался в Левоне: простое дело ему поручили, и то завалил. И решил Левона с Собой не брать.

Ничто больше не удерживало Дионисия в Питере. И на прощание, не объявляя впрочем о предстоящем отъезде, Он устроил на Моховой день открытых дверей. Все желающие входили в квартиру и могли дотронуться до Него, чтобы убедиться, что после Воскресения Он остается таким же плотным и живым как раньше. Очередь шла до вечера: подходили, целовали руки, дотрагивались, унося тепло от святого прикосновения. Некоторые бережно несли домой, боясь нечаянно прикоснуться к поручным в метро, дотронутую до святого руку – чтобы прикоснуться к детям, словно передать вечный огонь. И верили, и плакали, и чувствовали легкость в сердце.

Мавра спряталась от чужих людей в заднюю комнату. Она ещё не родила, но уже волновалась и искала место.

А Дионисий пребывал в блаженстве. До чего же у Него легкая работа: подавать руку для поцелуя – и все вокруг счастливы. Все вокруг суетятся, чего-то добиваются, а Ему не нужно ни суетиться, ни добиваться. Небесные Родители очень любят Его и не оставляют ни на минуту.

Галочка наконец пробилась к Нему. Она дождалась в стороне, когда для посетителей объявили, что у Учителя перерыв на обед. Очередь послушно остановилась, готовая ждать хоть час, хоть два. Галочка подошла, а Дионисий протянул ей руку для поцелуя – как всем.

Она послушно поцеловала, но постаралась сделать это чувственно.

– Я давно тебя не видела, Дионис.

Она произнесла среднее имя: не Денис и не Дионисий. Про одноименного греческого бога, с которого всё и началось, она не слышала – в отличие от начитанного мальчика, ставшего теперь Сыном Божиим.

– С богом вина ты меня не путай. Ну и как живешь? – добавил Он вежливо.

– Да так. Старых друзей вижу редко.

Прежде Он был бы счастлив от такого прямого намека.

Но вот Он смотрит на Галочку – и не осталось в нем даже частички от робкого влюбленного, почтительно провожавшего домой капризную красавицу. Пожалеть и пожелать её тоже – для сравнения? Почему-то именно её и не хотелось. Наверное, не хотелось вспоминать прежнюю свою робость. Прежний Денис умер – или там в Шувалово во время взрыва или ещё раньше, а воскрес совсем другой Дионисий.

И сказать ей Ему было нечего.

– Так всегда бывает – с воспоминаниями детства, – Он усмехнулся.

– У тебя тут есть помошницы, приближенные. А моя помощь Тебе не нужна?

Он знал, что не желает брать её с Собой.

– Мне нужна помощь всех, кто уверовал в Божественных Супругов.

Галочка уверовала только в успех своего верного поклонника Дениса. Но понимала, что Он обязан говорить так. Поэтому подхватила:

– Конечно, я поняла, что Ты принес истину. И хочу помогать Тебе.

– Не мне, а Храму Божественных Супругов. Приходи сюда, найдется дело и для тебя. А сейчас Я занят, иди с миром.

Он снова протянул ей руку для поцелуя. На этот раз Галочка поцеловала почтительно, уже не пытаясь напомнить Ему губами о прежней любви. Она поняла, что получила вежливую отставку.

И не подозревала, что избежала СПИДа.

Клава, наоборот, знала, что улетает. И решила показаться петербургским акушерам напоследок: кого она найдет там в глуши?! Как гражданка, в Петербурге не прописанная, она не могла рассчитывать на бесплатную консультацию, да ей и не нужно. Онисимов выдал ей нужную сумму на врачей – и не поморщился: надо обеспечить удобное рождение Внуку Божию. Её заверили, что всё у нее идёт хорошо, и взяли кровь на анализы.

Господствующее Божество продолжало переживать радость освобождения. Действительно, движение к цели означает постыдное пренебрежение к переживаемому мигу. И только жалкие планетяне ищут разнообразия, мечутся по своим крошечным миркам в так называемых «путешествиях» вместо того чтобы радоваться однообразию жизни. Радоваться восходам своего Солнца, например, неизбежно повторяющимся каждые сутки – каждый восход чем-то отличается от всех остальных, и в то же время они восхитительно однообразны и не движутся ни к какой цели. Не значит же это, что восход Солнца должен быть преодолен во имя дальнейшего развития!

И нескончаемый монотонный рев Вселенной – если привыкнуть, если прислушаться, а ведь у Него было время и привыкнуть, и прислушаться! – рев Вселенной превращается в величественную симфонию, услышать которую дано только Господствующему Божеству. И Ему же Одному дано увидеть хоровод огоньков, зажигаемых мерцающими светочами сознаний малых сих. Так что же Оно тревожилось, можно даже почти сказать – мучилось?! Когда-нибудь и вспоминать будет неловко. К счастью, Оно не имеет страсти к воспоминаниям. Наступает новый миг, чтобы Оно могло насладиться полнотой жизни, вместившейся в каждый миг.

Всё было решено, пора было переселяться в Горний Эдем.

Найти там для ХБС Спасенную Пустынь. И пусть остальную Землю зальют смертоносные дожди, пусть опустошат пожары и землетрясения, мор и глад – верные спасутся вокруг Сына Божественных Супругов, Светлого Отрока Дионисия!

А после – а после вся опустошенная и вновь возрожденная Земля будет принадлежать им.

Пустынцев, улетевший вперед, нашёл место на Алтае. От железной дороги ещё двести километров за двумя перевалами.

За синими горами, короче говоря. На самом берегу чистейшей реки Семы, притока Катуни. Подтвердилось, что не случайна была встреча с Серёжей за мокрым столиком маленького кафе.

Самая фамилия встречного оказалась пророческой, указывала заранее путь к Спасенной Пустыни. Дионисий тогда не распознал столь ясное указание Божественных Родителей, да и неважно: Они как всегда всё предусмотрели за Него.

Когда-то там на берегу Семы была деревня, но жители её постепенно разбрелись, перебираясь поближе к местной цивилизации, а для Пустыни и нужно, чтобы без жилья кругом.

Мавра родила прямо в самолете. Она ехала в просторной картонной коробке, которая и сделалась домом для четверых новорожденных. Писку новорожденных почтительно внимали все пассажиры, которым выпало счастье путешествовать с Сыном Божиим. За всем таинством кроме Учителя неотрывно наблюдал любопытный Миша. Когда Мавра сожрала послед, он спросил коварно:

– А она своего котёнка жрёт, да?

Но более просвещённый в физиологии Дионисий осадил мальчишку:

– Не котёнка, а плаценту. Дорастешь – узнаешь.

– Будто не дорос, – буркнул упрямый Миша.

В полете произошел странный случай – смешной в конце концов. Вдруг раздался громкий удар – словно некто снаружи приложился молотом по обшивке. Потом ещё один, и ещё. Кто-то заголосил, кто-то упал на колени. Онисимов заорал: «Не хочу-у!» Наталья прижала к себе Мишу. Хорошо что Мавра уже родила, а то бы всеобщие нервы могли передаться и кошке, повредить котятам.

Среди паники Он оставался совершенно спокоен. Как король на корабле, знающий что буря не страшна, потому что корабли не тонут с королями на борту.

Он встал и сказал громко:

– Да успокойтесь, ведь Я же с вами.

Удары больше не повторялись, отчего к концу полета уверовала в Небесных Супругов половина пассажиров.

А на самом деле, в другом эшелоне истребители просто переходили звуковой барьер и удары воздушной волны били по обшивке. Не полагалось бы в одной зоне с гражданским самолетом находиться истребителям, хотя бы на разных эшелонах, но гражданские с военными ещё не совсем поделили небо. За Уралом вообще нравы проще, в том числе и в авиации.

Пустынцев встретил переселенцев и тотчас пересадил в заказанный уже вертолет. Дионисий лично нес коробку с Маврой и новорожденными: доверишь, а те будут размахивать как сумкой с картошкой!

В деревне сохранился центральный дом – не помещичий, помещиков никогда не было на Алтае, но, видать, какого-то местного кулака. Сюда Пустынцев и проводил Учителя с ближайшей свитой. Ремонт требовался, конечно, но не такой уж решительный. Да и в остальных домах можно было селиться, когда появятся другие ревностные переселенцы, которые захотят последовать за Учителем.

– Словно бы специально для нас приготовлена, – одобрил Онисимов. – Народ разошелся, а дома за собой не сжег, как принято.

– Почему – «словно бы»? – удивился Дионисий. – Просто – предназначена. Родители Мои знали всё заранее – и сберегли для нас.

Непривычно чистый воздух опьянял всех. Окрестные горы отливали сине-зеленой тайгой.

Клава вспомнила хижину в горах Чечни, где она выхаживала Виталика. (Господи, кажется, уже так давно и далеко!) Вот и сбылась её мечта: прекрасная красота вокруг, чистота и благодать, но без чужих чеченцев.

Дионисий торжественно привлек Серёжу, дал руку для целования, а потом облобызал в щеки.

– Хорошо ты приготовил, Серёжа, славно тут.

– Если чего не хватит, добавим в несколько рейсов! – Пустынцева переполняла энергия. – Вон Лыковы тут недалеко без ничего одним топором и пилой строились, и то чуть не семьдесят лет одни прожили. А мы-то!

Пустынцева особенно ободряло то, что деньги свои он успел удачно перевести в золото, в камушки, в баксы. Никаких акций, никаких бумажек и счетов в банке – на что может наложить лапу Зина с группой товарищей. А здесь в безопасности и сам Пустынцев, и его деньги. Да он уже и не может существовать без хороших денег – как без кожи.

В безопасности он прежде всего от Зины и прочих. Но и от государства – тоже в безопасности! Он не очень думал каждый день, но всегда глубоко сидел страх не только перед киллерами: ещё глубже сидел страх, что всё Это может кончиться, конфискуют у хороших людей все их финансы и вернется прежняя жизнь – без всяких финансов. А здесь – не достанут! Лыковы прожили семьдесят лет – и ни с какой властью не встречались.

Пример очень обнадеживал.

Во взятом у Клавы ещё в Питере анализе нашли СПИД, послали оповещение по указанному ею адресу, но там никакой гражданки Клавдии Кулешовой давно не было, а куда выбыла – неизвестно. Врачи развели руками – ещё одна разносчица ВИЧ-инфекции скрылась.

Дионисий блаженствовал в Своем пока ещё маленьком, но уже царстве. Он – царствовал, Серёжа с Оркестром занимались хозяйством и у Него не было ни малейшего желания вникать во всякие мелочи. Достаточно того, что Его желания они исполняли беспрекословно.

Даже Онисимов, сохраняя атеистический настрой, уверовал, что какие-то особенные способности у Дионисия присутствуют – после случая в самолете. И уже не только боялся маленького самодержца, но и почитал за ясновидящего, что ли.

Пустынцев просто отдыхал. И пил совсем мало, благостно принимал пару стопок – и больше не тянуло. Почти каждый вечер он пел под гитару. Далекие страсти, далекие разочарования волновали именно тем, что далеко.

А их караван уже благополучно прибыл.

Олена побывавшая в нескольких скитах у разных староверов, рассудила беспристрастно, что их Пустынь – лучше. Тем более, что ей с Пустынцевым ничего не оставалось, как заняться друг другом – за неимением иных претенденток и претендентов. Онисимов рискнул было посмотреть не так на Олену, но Пустынцев его остудил сразу.

– Куда лезешь? Привези себе! Будто богомолок мало.

Онисимов отступил и послушался совета: привез в плацкартном вагоне пару десятков переселенцев из Питера для черной работы, поселил в пустующих избах. Туда же роздали подросших мавриных котят.

Так что образовалась уже полноценное государство с разделением на аристократию и народ.

Прелесть современного отшельничества – в спутниковой антенне. В Своей Пустыни Дионисий видел мир – и соратникам тоже показывал. Иногда мелькали сообщения о Нем Самом: особенно в Москве многие поклонялись Божественным Супругам, а тем более – Их чудесно воскресшему Сыну. Выйти живым и невредимым прямо из эпицентра, да потом здесь и сейчас на Земле, не откладывая до Страшного Суда, покарать взрывников – только так и мог поступить в наше время Спаситель хороших людей. Не всех – а только хороших. А спасать плохих – грех против Земли и Неба.

Дионисий любил гулять, сопровождаемый почтительной свитой. Он ступал – и помнил, всё время помнил: Моя земля, Моя земля! И земля отвечала покорной упругостью. Он раньше и догадаться не мог, какое это счастье – чувство своей земли.

Чувство, известное любому медведю в тайге, занимающему и хранящему свою территорию – но утраченное городскими людьми.

Волосы у Натальи уже закрывали груди. Следующим этапом было: натянуть до пупка.

Мавра, выкормив котят, пристрастилась убегать в тайгу.

Там она охотилась, в ней тоже оживали древние инстинкты – и она все реже возвращалась домой погреться и покормиться.

Миша просил и дядю Оркестра, и дядю Серёжу купить ему ружье: он тоже хотел ходить охотиться в тайгу. Да и без тайги можно было стрелять каких-то птичек прямо около дома. Но Дионисий запретил: вспомнил о прежних подвигах упрямого мальчишки. Кто его знает, в кого он прицелится однажды?!

Так все и жили счастливо, но никто не знал, что СПИД уже перешел к ребенку, которого Клава ещё только должна была родить через месяц. СПИД зреет медленно но неуклонно – куда медленнее, чем Клавин живот, но куда более неотвратимо: никакой выкидыш СПИДу не грозит. И сколько продолжится незримое деление колонии на больную и здоровую части – не знало и Само Господствующее Божество. А врачей в Пустыни нет, тем более – сложной лаборатории, чтобы сделать анализ. Значит, течение обещает быть классическим – не искаженным и не отсроченным новейшими лекарствами.

Восход Солнца над горизонтом совершенен и смотреть на него никогда не надоест. Но каждый восход – немного другой, что и заметит внимательный наблюдатель. И волны, разбивающиеся о берег – похожи одна на другую, но каждая и чуть-чуть другая: и смотреть на них никогда не надоест одинокому путнику, если он открыт для внимательного созерцания. Страшен только Хаос, только одиночное заточение в Себе Самом, где нет ничего кроме мысли, вихрем несущейся по постылому кольцу. А когда перед Господствующим Божеством бесконечно накатывают сменяющие друг друга варианты космосов – тогда бесконечное череда разнообразных мгновений никогда не сможет Ему наскучить.

Господствующее Божество поняло это и успокоилось: не грозит Ему скука застоя, скука застывшего неизменного мига.

Сколько бы Вселенных ни создало Оно одну за другой, никогда не может случиться полного повторения, слишком каждая сложна и огромна – и тем неповторима. И значит, предстоит Ему приятная вечность, когда Вселенные будут сменять одна другую как вечные набегающие волны, а Оно – счастливое бессмертное будет созерцать Творения Свои.

Но достаточно приличная Вселенная, когда можно будет не думать о качестве и наблюдать лишь дальнейшие вариации, получится, надо думать, ещё не очень скоро. Ещё придётся Ему подучиться.

Учиться – интересно, потому что учиться – значит развиваться. Значит – пробовать что-то новое. Даже и хорошо, что нынешний набросок мира несовершенен. Это дает возможность смять и выбросить черновик – чтобы попробовать сначала. Господствующее Божество с трудом преодолевало нетерпение: снова поскорее сжать Вселенную в точку, чтобы попробовать запустить новый план мироздания. Технически это можно сделать довольно быстро – вместо естественных 4-5 миллиардов лет по земному, например, счету уложиться всего в один миллион.

Хотя Оно принялось свертывать созданный Им Космос впервые, Ему не было жалко всех этих разнообразных многопланетных тварей, обреченных на уничтожение и забвение. Впрочем, не совсем забвение – Оно будет помнить их, не по отдельности, разумеется, а в самом общем виде. Помнить настолько, чтобы не повторить прежние несовершенства.

А промелькнувшие существа, даже самые симпатичные среди них – что ж, Оно когда-то им слегка посочувствовало, но сделать для них ничего не может. Перетащить хотя бы потомков их через свертывание Вселенной в новый цикл не в силах даже Оно. Мир был бы грустен, если позволить себе малейшую привязанность. Но Оно не желает быть грустным Божеством, и потому Оно ни о ком не жалеет: их миг прошел – зато наступил миг следующий!

Да и что такое – Его мимолетные привязанности? Слишком они неровня: бесконечное Божество и маленький муравей. Или кошка. Или мартышка. У Него в запасе вечность, что Ему испортить эскиз-другой.

Вот, правда, вопрос: изобретут ли следующие планетяне в новой Вселенной футбол?! Если нет, Ему будет немного не хватать этой неразумной, чем и притягательной игры. Такой же бесконечно разнообразной в своей монотонной повторяемости, как набегающие волны. Но ведь Оно сможет послать вдохновение какому-нибудь энергичному планетянину, чтобы завелся футбол и в следующем Космосе – чтобы всегда Ему было, что посмотреть. Игроки падают, ломают ноги, катаются от боли, а Оно – наблюдает крошечные фигурки, Само не ведая ни боли, ни страха, ни риска. Да Оно бы никогда не смогло перенести того, что претерпевают поминутно ломающиеся ради Него игроки: ведь Оно насквозь ранимое и беззащитное, потому и вынуждено защищаться непробиваемым всемогуществом и беспредельным всеведением.

Господствующее Божество совсем было собралось сбить фокус и отдохнуть от слишком подробного наблюдения за мелкими планетянами, когда вдруг не то что бы неясно ощутило, но прямо увидело, что маленькое существо наблюдает за Ним. Не гипотетическое Вышнее Н/Н, от мысли о Котором Господствующее Божество давно отказалось, но вполне реальное маленькое существо. Наблюдает не сверху, но снизу. Что оно знает, что видит?! Да почти ничего. Хотя и сумело, не сходя со своей пылинки, сосчитать и измерить несколько тысяч окрестных галактик, что вызывает определенное уважение. Но наблюдательные возможности существа все же незначительны по сравнению с его беспредельной мыслью.

Существо, живущее лишь космический миг, вмещает, оказывается, в свою мысль и вечность, и бесконечность. Мыслью своей оно даже преодолевает смену космических циклов и проникает дальше в следующие Вселенные, которые Господствующему Божеству ещё только предстоит создать. И получается, что не мощью, но мыслью существо дерзнуло ровнять себя с Ним Самим!

Хуже того, маленькое краковременное существо осмеливается временами жалеть Его, воспринимать Его бесконечное и одинокое существование как проклятие! Хотя Само Оно уже преодолело сей соблазн и утвердилось в том, что бесконечность и одиночество – высшее благо.

Бессмысленная дерзость – вместо того, чтобы заниматься своими прямыми делами и законными удовольствиями.

Господствующее Божество видело маленькое существо насквозь – но не понимало. Зачем это планетянину?! Заглядывать в следующую Вселенную – ни пользы от такого занятия, ни удовольствия. У существа свои преимущества: оно может наслаждаться ощущениями – теми самыми, которых лишено Оно Самоё – так наслаждалось бы, чем и заняты все соплеменники странного существа. Имей Оно чувствилище – Оно бы насладилось ощущениями поистинне в масштабах космических. А существу ощущения даны, но оно не ценит, оно бесплодно измеряет разумом вечное время и бесконечное пространство.

Только что Господствующему Божеству удалось снова обрести внутренний мир. И вот явилось совершенно очевидное – но совсем непонятное маленькое существо. А Божество не привыкло сталкиваться с непонятным. Такое столкновение лишало внутреннего покоя, раздражало.

Будь Оно таким, какими рисуют фанатичные планетяне своих мстительных Богов, Оно могло бы уничтожить существо – не дерзкое, не злое, не богохульствующее, но просто непонятное.

Фанатики всех сортов до сих пор не предусмотрели такого греха как непонятность маленького планетянина для их всеведущего Бога, а ведь это, пожалуй, и есть единственный грех. Что Ему до писков богохульников. А непонятность – обижала. Однако Господствующее Божество не могло опуститься до смешной мелочности и мстительности.

Значит, остается Ему одно – наблюдать столь очевидное и столь же непонятное существо. Сбить фокус, но все-таки наблюдать, потому что не в силах Оно ограничить собственное всеведение.

1997—2000, М. М. Чулаки