Бой без правил (Танцы со змеями - 2)

Судя по свитеру, сразу после завтрака он намеревался сойти домой, на свои любимые "семьсот шагов с небольшим" до дома, и Майгатов, не думая, что он сегодня хоть что-то узнает о нем, на всякий случай решил разговорить Кравчука.

- Слышал, звание дали... Поздравляю.

Тот все-таки молча кивнул, жуя хлеб с упорством коровы.

- И Клепинину?

Второй кивок.

- А командиру что же - ничего?

Щеки Кравчука чуть опали. Он натужно глотнул глинистый комок, запил его холодным чаем и наконец подал голос:

- Надо с начальством душа в душу жить. А он поцапался из-за тебя. Потом эта яхта дурацкая, за которой он по ошибке гонялся. Хорошо еще, что с должности не сняли. А ты - про награды...

Он повернул лицо в фас, и Майгатова что-то смутило в этом привычно одутловатом, похожем на грушу, лице. Но Кравчук, как назло, опять склонился над чаем, и в профиле уже не было ничего необычного. Он пил чуть подкрашенную чем-то коричневым воду, которую никто бы на земле не назвал чаем, а толстый мизинец руки, держащей подстаканник, дрожал, точно к нему подключили ток.

- Спасибо, - привычной фразой закончил он завтрак, и Майгатов вдруг почувствовал неодолимое желание опередить Кравчука на выходе, чтобы в упор посмотреть на его лицо.

Наверное, это стремление было не без наглости, и он вновь ощутил жжение в душе, как перед ящиками Силина, но Силин был здесь, на корабле, ящики тоже никуда не убежали, а Кравчук вот-вот должен сойти на выходной.

Под удивленным взглядом гарсона, который только и успел поставить перед Майгатовым тарелку с парящей перловкой, он вскочил, обогнул стол и все-таки опередил кряхтящего Кравчука, который еле вынес в проход свой плотный, тянущий свитер, живот. Обернулся и наткнулся на хмурый, злой взгляд серых, с поволокой, глаз. Но не в глазах было дело, и не в щеках, еще сильнее устремившихся в стороны, будто они хотели убежать с лица, а в левом подглазье. На нем из-под плотного слоя пудры проступал синяк. Мощный, размером в застойный металлический рубль, синяк.

Он еле удержался, чтобы не спросить о нем. Хотя вряд ли Кравчук стал бы отвечать на подобные вопросы. "Ударился", - ответил бы он так, как любой побитый годком матрос-салага отвечает на удивление офицера. Ударился - и все. На "Альбатросе", конечно, Кравчука двинуть в глаз не мог никто, но все же...

Громко захлопнулась дверь его каюты, и этот хлопок, так похожий на удар боксерского гонга, позвал Майгатова: за Кравчуком нужно проследить. На вате, потерянной грабителем у секретки, был густой слой пудры. Такой же белой, как на синяке Кравчука.

Наверное, быстрее, чем требуется по нормативу боевой тревоги, Майгатов переоделся в "гражданку": серый свитер, синие "вареные" джинсы, белые кроссовки из кожезаменителя. Сел на стул и затих. Любой звук, кроме того, которого он ждал, нервировал. Хотелось мысленно попросить, чтобы не орала чайка за иллюминатором, не выл буксир на рейде, не лязгали по металлу где-то в трюмах. Слух вытягивал Майгатова из каюты, хотя тот монументом сидел на стуле, слух жадно ждал лишь одного звука, чтобы досыта им наесться.

Щелчок, еще щелчок. Все - Кравчук пошел в корму, к берегу. Слух стал ненужен, как ветеран, ушедший на пенсию. И сразу исчезли, пропали все жившие до этого вокруг звуки. Майгатов пошел по пути Кравчука.

Хуже всего, если бы он действительно направлялся домой. И когда Кравчук прошел мимо своей пятиэтажки с безразличным видом не живущего здесь человека, Майгатов даже обрадовался. Он вел его на дистанции тридцати-сорока метров и умолял того не оборачиваться. Кравчук, сам того не зная, эту просьбу выполнял.

У сквера он сел на троллейбус шестого маршрута, и Майгатову пришлось выполнить в кустах чуть ли не противоторпедный маневр, чтобы успеть в заднюю дверь отходящего троллейбуса. Белобрысый ежик маячил на переднем сидении. Кравчук, к счастью, так и не оборачивался. Он сидел, да и шел до этого вверх, к остановке, с таким убитым видом, что Майгатов чувствовал это даже со спины.

Тяжело, нехотя сошел на улице адмирала Октябрьского, поднялся к Большой Морской и долго стоял у входа на междугородный переговорочный пункт. Вспомнилось, что именно здесь Майгатов встретил Пирсона-Зубарева. И то, что ленивый, ничего просто так не делающий Кравчук пересек полгорода и теперь часовым стоял у массивной двери пункта, делало его пузатую, купеческую фигуру еще более неприятной.

Майгатов сделал усилие над собой и заставил относиться к Кравчуку безразлично. Вот есть человек, и за ним нужно следить. И в протокол лягут только факты, а эмоции останутся за скобками.

На воскресных улицах Севастополя было мало машин. Но виноват здесь не выходной. В город уже месяц не подвозили бензин, остатками заправляли только инвалидки. Впрочем, судя по тому, что по Большой Морской ездили в основном иномарки и "жигули" без всяких знаков причастности к инвалидам, бензин выдавался не только безногим и увечным. А, может, им и не доставался вовсе.

Блекло-зеленый "Мерседес" явно десятилетней выдержки остановился на противоположной междугородке стороне улицы, погазовал несколько секунд на месте и вяло, нехотя поехал дальше.

Стояние Кравчука стало надоедать. Да и само слежение, больше похожее на бездельничанье, не нравилось Майгатову. И он искренне обрадовался, когда Кравчук сонно поплелся вверх по улице к площади Ушакова.

Там он посидел на лавочке с таким видом, будто только что пробежал марафон, а потом встал и начал ходить вокруг коммерческих киосков, рассматривая их витрины, заставленные бутылками массандровских вин, водкой всех мыслимых и немыслимых марок, синими банками турецкого пива, сигаретами, жвачкой, "Марсами", "Сникерсами" и прочими атрибутами нового времени. Это хождение было похоже на работу испорченного телевизора, когда "картинка" то пропадает, то снова появляется. Так и Кравчук то исчезал из вида, то медленно выбредал из-за желто-зеленого бока очередного киоска с лицом экскурсанта, не по своей воле попавшего в музей.

Это мелькание получалось довольно ритмичным, и, когда отсутствие "картинки" продлилось чуть дольше привычного, Майгатов вышел из кафе, сквозь окна которого наблюдал за Кравчуком, и начал изображать из себя киномана, жадно читающего витрину кинотеатра с уже немодным названием "Дружба". Но и отсюда "объект" был не виден. Пойти прямо к киоскам? А кто даст гарантии, что он не столкнется там лоб в лоб с Кравчуком?

"Мерседес". Сквозь узкую щель между киосками он заметил блекло-зеленый бок, и в том, что он увидел его уже дважды, было что-то подозрительное. Кравчук на время перестал существовать для него. Вдруг захотелось увидеть не заднюю дверь машины, а всю ее. Он прошел от кинотеатра к гостинице и из-за отплывших в сторону киосков увидел и машину, и Кравчука.

Тот сгорбленно стоял перед двумя парнями в черных кожаных куртках и что-то быстро-быстро говорил. Один из парней лузгал семечки и демонстративно далеко сплевывал шелуху на шоссе. Второй изредка перебивал Кравчука, и от каждого его слова тот съеживался, становился меньше и худее. В "мерсе" явно сидел третий, но сквозь стекла, отражающие солнечные лучи, невозможно было разглядеть его лицо. И от того, что это казалось невозможно, Майгатову почему-то сильнее всего представилась белобрысая физиономия Пирсона-Зубарева за рулем. Он уже готов был побежать к машине, чтобы вытащить его оттуда и все-таки выяснить, Пирсон он или Зубарев, но тут парень, лузгавший семечки, швырнул их в лицо Кравчуку, с размаху ударил ногой в живот, и оба чернокурточника, словно по команде, подхватив обмякшего, превратившегося в серый, безжизненный шар Кравчука, потащили его к "Мерседесу".

Наверное, если бы Майгатов был готов к такому повороту событий, он бы успел добежать и хотя бы начать драку с парнями, но неожиданность происходящего на несколько секунд парализовала его. Он много раз видел такие сцены в кино, но когда это случилось в двадцати метрах от него, среди бела дня, под яркими лучами солнца и рядом с сидящими на лавочках людьми, а вокруг не было ничего, что бы еще хоть на йоту увеличивало нереальность, необычность события, он просто онемел.

Кожаные куртки вбили серый шар на заднее сидение. Вызывающе громко хлопнули двери. "Мерс" тронулся тихо, точно катафалк, и в том, что он поехал медленно, спокойно, а не взвизгнул шинами, чтобы сходу набрать двести в час, как это показывали в кино, была наглость. И даже наглость к нему, Майгатову, о существовании которого трое парней, конечно, и не догадывались.

Он мог не понять сцены, но он не мог простить этой наглости, и, когда "мерс" развернулся вокруг клумбы и все с такой же черепашьей скоростью поехал в сторону центра по улице Ленина, Майгатов перебежал площадь, распахнул дверь стоящих у обочины красных "жигулей", упал на сидение рядом с водителем и прохрипел:

- Гони за "мерсом"...

Шофер, квадратный мужик с квадратным лицом и квадратными кулаками на баранке, хмуро посмотрел на ввалившегося гостя и прохрипел уже в свою очередь:

- А "бабки" есть? У меня частный извоз...

Майгатов сглотнул и, прогнав этим хрипотцу из голоса, потребовал еще тверже:

- Гони за "мерсом". Я плачу...

От слова "плачу" в квадратной голове мужика, словно в магазинной кассе, что-то щелкнуло, он плотнее вмял в миниатюрное для него сидение свой квадратный зад, крутнул квадратной лапищей ключ зажигания и навеки вылуженной водкой гортанью прохрипел:

- Хоз-зяин - барин. Куда заказ, туда и везу...

- Вот за тем, зеленым, - показал пальцем на уже исчезающий за поворотом "мерс"...

Где-то примерно на уровне лестницы, спускающейся от массивного здания штаба флота к улице Ленина, они догнали беглецов, но мужик вдруг надавил на тормоз всей мощью своего квадратного тела, и "жигуленок" под визг шин замер. Перед ним торчал капот "шестерки", только что вынырнувшей с Минной стенки и пытавшейся вырулить на улицу под носом у их машины.

- Дурак безмозглый! Козел, мать твою! - заорал мужик в окно, и Майгатов с ужасом увидел, что за рулем "шестерки" сидит в новеньком, с иголочки, коричневом костюмчике Бурыга с раздувшимся, оплывшим от крови лицом.

Мужик еще что-то орал, а Бурыга уже выбирался со своего места, чтобы переорать его, а, может, и выместить все на Майгатове, и он гаркнул в ухо мужику, гаркнул прямо в густой квадратный пучок черных волос, торчащих из уха:

- Гони за "мерсом"! Я плачу! Гони!

Магическое слово "плачу" опять на что-то там надавило в голове мужика. Он захлопнул рот, помягчел лицом и, будто ничего, ну вот ничего не произошло, спокойно переключил скорость, дал задний ход и, осмотревшись, объехал "шестерку", точно неинтересную для него кучу мусора.

- Майга!.. - только и бросил им вслед Бурыга, с шеи которого красным языком свисал галстук, так не идущий по цвету к костюму.

Он не обернулся на окрик. Будущее после такой встречи с комбригом вряд ли могло быть радужным, но он не хотел об этом думать. Кроме лишних мук это ничего бы не дало. А их уже и без того хватало.

Новых команд мужику давать не надо было. Уже без напоминаний он "вцепился" в багажник "мерса" и вел его на мертвом поводке. "Наверно, из мичманов", - подумал о нем Майгатов. Мичмана всегда казались ему самыми практичными, самыми ноющими и самыми безвольно подчиняющимися людьми на земле. Может, они, конечно, были и другими, но других он в своей жизни почему-то не встречал.

"Мерс" шел в сторону Стрелецкой бухты, шел туда, откуда и Майгатов, и Кравчук приехали, но на площади свернул влево, к Камышам. Узкое шоссе с одинокими троллейбусами то взбиралось на известковые холмы, то ныряло вниз. Машин встречалось так мало, что с "мерса" их вполне могли заметить, но, то ли не привыкли еще в Севастополе к погоням, то ли наплевать было кожаным курткам на них, но только зеленая машина шла с безразличной к преследователям скоростью в шестьдесят-семьдесят километров в час.

В Камышовую бухту они тоже не заехали, а направились дальше, к Казачьей. Уродливые строения, больше похожие на обложенные кирпичом ракеты, чем на дома, густо усеивали распадки, поделенные на стандартные - в три сотки - дачные участки. Город заканчивался, и Майгатов с неудовольствием думал о том, что куртки сейчас свернут к этому столпотворению домиков, сарайчиков, халабудок, и он просто потеряет их из виду. Но в "мерсе", словно уловив его тревогу, никуда сворачивать не стали. Проехав мимо длинного забора бригады морской пехоты, машина направилась в объезд бухты.

Никогда еще Майгатов здесь не был, предугадать маршрут "мерса" не мог, и это встревожило больше, чем предыдущее предположение о дачах.

"Жигуль" пошел медленнее.

Невольный взгляд на счетчик топлива успокоил, но мужик решил почему-то иначе и утопил педаль тормоза.

- Все, хозяин. Дальше не поеду, - уже привычно прохрипел он.

- Почему? - опять посмотрел на приборы Майгатов.

- Они в дельфинарий едут. А там - режимный объект. Внутрь никто не пустит. Давай расчет по полной форме...

Метрах в трехстах впереди огороженный высоченным забором дельфинарий проглотил ставший маленьким зеленым яблоком "Мерседес" и закрыл за ним стальные челюсти ворот. Гонка окончилась. Приз достался другим.

- Ты там был когда-нибудь? - так, на всякий случай, спросил Майгатов.

Мужик хмуро кивнул, пожевал квадратной челюстью, и Майгатов почувствовал, что это - не тупик, что гонка еще не закончилась.

- На, - сунул он в толстые, усыпанные смоляными завитками волос, пальцы мужика пятидолларовую бумажку. - Хватит?

Тот недоверчиво посмотрел ее на просвет, зачем-то прочел номера, понюхал и только после этого ритуала убрал морщинки со лба и обрадованно кивнул:

- Хватит.

- Так ты был здесь? - по-своему понял осведомленность мужика.

- Я в дельфинарии еще срочную служил, матросом. Его только строили.

- Режим?

- Знаешь, в "застой" там все круто было: вооруженная охрана, ток по проволоке над забором, камеры слежения по всем углам... Все-таки дельфинов для диверсий готовили... А сейчас... Даже не знаю. Он теперь - под Украиной. Дельфинов, гооврят, почти нет. Народ от таких заработков разбегается... А охрана?.. Хрен его знает, может, и стерегут по инерции...

- А со стороны моря?

- Моря?.. Ну, там бетонный забор метра на три в воду уходит, а дальше... Да вроде ничего дальше и нет. Может, сети какие...

Майгатов осмотрелся. Они стояли у кирпичного, явно казарменного вида, здания. Матрос, выглянувший из окна и тут же исчезнувший, только подтвердил догадку, а влево и вправо тянулась голая, желтая от мертвой травы степь.

- Ты что: туда решил забраться? - удивленно прохрипел мужик.

- Понимаешь, - помолчал, подбирая слова, - это что-то типа расследования. В общем, ты должен меня здесь подождать, понял?

Теперь у мужика квадратными стали и глаза.

- Этим ты поможешь следствию, - опередил Майгатов мужика в его сомнениях и выбрался из пропахших плохим бензином "жигулей".

- А ты это... надолго? - просительно кинул ему в спину мужик.

- Нет! - соврал он.

Ну кто сейчас мог знать, сколько это продлится.

3

Степью, распугивая серых жирных сусликов, он вышел к берегу. У перевернутого на песке дырявого ялика разделся до плавок, сложил под лодку вещи. Смерял глазом - метров двести до края забора, уступами спускающегося, тонущего в соленой воде бухты. Обернулся к шоссе. Из-за казармы торчал красный передок "жигулей". И это успокоило сильнее, чем тишина над бухтой, на противоположной стороне которой белели здания морских пехотинцев.

Нога осторожно коснулась воды и тут же ожглась о нее. Градусов десять-двенадцать. Меньше всего ему сейчас хотелось плыть. И только тревога за Кравчука да раздражение на парней, которые так спокойно, даже с подчеркнутой небрежностью к нему, ушли от погони, толкнули его в воду. Он вошел, отдавая тело по частям холоду и, только когда плечи перестали ощущать солнце, оттолкнулся от вязкого, илистого дна и поплыл тихо, своим любимым брассом.

Тело медленно привыкало к воде, но холоднее всего почему-то было голове, хотя воздух прогрелся градусов до двадцати. Наверное, до забора можно было догрести минуты за четыре, но какая-то тревога сдерживала его. Он не знал, охраняется дельфинарий или нет, а если охраняется, то насколько сильно, куда делись парни с Кравчуком, и почему они заехали именно сюда. Он плыл и плыл, а слева все разворачивалась и разворачивалась панорама дельфинария с угрюмыми корпусами зданий, с береговыми мостками и вольерами, огороженными сетями, с какими-то странными далекими шумами.

Из воды Майгатов выбрался сразу за забором. Пригнувшись, перебежал к голым, уже обсыпавшимся кустам. Шум стал резче, грубее. Какое-то странное животное кричало низким, утробным голосом, и этот голос так несоответствовал яркому солнцу, голубой воде бухты, чистеньким отполированным галькам берега, что хотелось прервать этот крик. Но вот к нему добавился еще один, не такой громкий, но еще более душераздирающий, и Майгатов побежал за бруствером из кустов по направлению к этому звуку.

Голоса, прорежаемые смехом, остановили его. Он сел еще ниже, хотя высота кустов этого и не требовала, и попытался что-нибудь рассмотреть сквозь сплевшиеся густо, как в корзине, ветки кустарника. Кажется, на мостках у ближайшего вольера кто-то стоял. Рукой Майгатов раздвинул жесткие, колючие ветки и ощутил что-то похожее на радость, хотя радоваться было нечему.

На деревянном мостке, опершись грудью на перила, стояли те два парня и смотрели вниз с таким видом, точно рыбалили. Да и с перил свисала в воду веревка, правда, настолько толстая, что на нее можно было ловить лишь кита. В воде вольера слышался плеск, но нужно было знать тайны дельфинария, чтобы понять, что там происходило. Майгатов уже решил подобраться поближе, чтобы утолить собственное любопытство, но тут парни с усилием потянули веревку вверх, а уже через пару секунд он услышал голос Кравчука:

- А-ах, па-а-ах! Я достану,.. я принесу, но... не... сейчас не мом-гу, не... а-а-ах! - и замолчал, словно в рот ему воткнули кляп.

"Я принесу," - эхом повторилось в голове Майгатова. Что принесет? Как что?! Вахтенный журнал! Значит, он - Кравчук! Ну, тихоня, ну, лентяй!

После того, как загадка была разгадана, Майгатов вдруг остро ощутил, что где-то рядом - Пирсон-Зубарев. Неужели опять остался в машине? Майгатов продлил взгляд до самого дальнего вольера, до площадки для дельфиньих представлений - нет, "мерса" нигде не было. И упорно молчал Кравчук.

Раздирая тишину, опять ворвался со стороны бухты урчащий, утробный крик какого-то чудовища. Внутри у Майгатова похолодело. Его испугал не сам крик, а неожиданность его появления. А внутри этого испуга, словно косточка внутри абрикосины, колюче и объемно лежало удивление. Он не мог даже представить, что же это за животное могло издавать такие резкие, душераздирающие крики. Насколько он помнил, дельфиньи щелчки и попискивания на этот рев не походили даже отдаленно.

На противоположной от мостков стороне вольера он заметил нечто похожее на огромные носилки. Может, это и были носилки, например, для перевозки дельфинов, но это казалось сейчас совсем не важным. Он видел не носилки, а укрытие. И укрытие неплохое.

Майгатов переполз за него, брезгливо ощущая животом не только грязь асфальта и прибрежных галек, но и сплющенные пивные банки, пробки и похрустывающие целлофановые обертки от сигарет и печенья. Выглянул - и почувствовал, что глаза становятся квадратными, как у того мужика.

Над срезом воды торчали вверх туфлями ноги Кравчука. Торчали, словно у спортсменки из группы синхронного плавания, и, наверное, в этих ботинках, в волосатых ногах, с которых сползли до колен брюки, была бы своя комичность, если бы Майгатов не вспомнил, что Кравчук не умеет плавать. Еще чуть-чуть приподнявшись из-за укрытия и наверняка рискуя стать увиденным, он наконец разглядел, что погруженного в воду Кравчука, который почти и не делал никаких движений, пытался вытолкнуть наверх, к спасительному воздуху, юркий серый дельфин. И эта бодливость дельфина больше всего веселила парней.

- Смотри-смотри! Не-е, сорвался... Я уж думал, что сейчас башку-то вытолкнет...

- Он к этому не приучен.

- Да он у тебя вообще ни к чему не приучен. Только играться...

- Ну да! - обиженно ответил более высокий из парней, и Майгатов узнал в нем любителя семечек и нокаутирующих ударов в живот. - Его как раз и готовили для уничтожения подводных пловцов. Штуку такую с ножами на голову закрепи - и он кого хошь в воде почикает... Правда, Терминатор?

Но дельфин, как и все дельфины на планете, человеческого голоса не понимал. Он видел перед собой лишь непрошеного гостя, который нагло вторгся в его родной вольер, и, поскольку из-за плохой кормежки настроение в последние месяцы у него было препоганейшее, выталкивал этого гостя, который вполне мог отобрать и ту жалкую рыбешку, которая иногда дельфину все-таки перепадала.

- Все. Минута прошла. Пора харю просвежить, - напомнил более низкий из парней и по тому, как хватко и мощно он взялся за веревку, как скоординировался, Майгатов почувствовал в нем спортсмена. Нет, не боксера. Наверное, борца. Но когда парень повернулся боком, Майгатов отказался от этой версии. Такие аккуратные уши у борцов не бывают. Значит, либо гребец, либо яхтсмен. Второе больше подходило для Севастополя, и Майгатов так и пометил его для себя яхтсменом. А любителя ударов в живот окрестил кикбоксером.

Под плеск воды показалась налитая кровью, какая-то разбухшая голова Кравчука.

- Ну что, сволота, понял свою ошибку? - зло спросил кикбоксер.

- А-а-ах, а-а-ах... По... по... пон-нял... Отпустите... Не мо... гу... Сердце...

- Жрать меньше надо. Во-он какую харю наел, - посоветовал яхтсмен, хотя сам, судя по набирающей жирок фигуре, жрал не меньше.

- Я... я принесу... Дайте еще... ну, еще пару дней... И я точно принесу...

- Поверим? - спросил яхтсмен у кикбоксера. Кажется, он был чуть подобрее.

- Он уже дважды обещал, - напомнил кикбоксер и сплюнул прямо на мокрый живот Кравчука, с которого свитер сполз на грудь и вот-вот мог закрыть голову и задушить своего хозяина. - Первый раз ни хрена не получилось. Второй раз заменжевался. Слушай, жлоб! - крикнул он вниз. - То, что мы тебя в водичку окунаем, это еще разминка. Скажем так, маленький заплыв в толщину. А вот когда мы тебя достанем, начнется бокс. Ты в детстве в цирке был?

- Я не... мо-огу... отпустите... Через два дня принесу... Не могу я сегодня...

- Так был или нет? - зло дернул он за веревку.

- Бы... был...

- О! Значит, сивучей видел... Знаешь, как они драться любят?

- Правда, что ли? - не поверил яхтсмен.

- В школе надо было лучше учиться, - съязвил кикбоксер. - Сивучи - это родичи медведей. У них боевой инстинкт. Если видит, что его атакуют, он сам идет во встречную атаку. Ты думаешь, для чего здесь сивучи? Мы ж их готовили для атак на подводных диверсантов. Усек?

- А чего ты придумал? - кивнул вниз яхтсмен.

- Выкупаем нашего пузанчика, вытащим, подсушим и запустим в вольер к сивучу. Знаешь, как тот драться будет?

Словно подтверждая слова кикбоксера, еще истошнее, чем прежде, заорало то чудовище, которого так испугался Майгатов, но теперь испуга он не ощутил. И удивления тоже. Потому что увидел за спинами парней, в клетке над следующим вольером, огромную, в два взрослых медведя размером, коричневую тушу сивуча.

- А не убьем? - с тревогой спросил яхтсмен.

- Заволновался? Он что: твой родственник? - он бурно выругался и выпустил веревку из рук.

Яхтсмен не ожидал такого и тоже машинально, под весом Кравчука, выпустил канат.

Из угла вольера серой молнией метнулся к надоевшему чужаку дельфин. Игра повторялась.

А Майгатова встревожило упоминание Кравчука о сердце. При его весе и таком истязании оно действительно могло не выдержать.

Именно страх за Кравчука, а не злость на парней, подняли Майгатова. Он встал, стряхнул с груди и бедер налипшие камешки, ракушки и грязь и, словно одновременно стряхнув с себя сомнения, неторопливо пошел вокруг вольера. Наверное, если бы побежал, парни бы сразу все поняли, но в его размеренной походке, в его внешней беззащитности человека в одних-единственных плавках было что-то успокаивающее. Эта небрежная уверенность подчеркивала, что он здесь - свой, что он уже тыщу раз видел дельфинов, что он просто решил искупаться, поморжевать в стылой октябрьской воде и вот сейчас пройдет мимо и поднимется в родной штабной корпус. И когда он резко свернул на мостки, парни, скорее всего, мысленно все еще считали его своим, человеком из дельфинария.

Первой пробежала тревога по лицу кикбоксера. Наверное, он слишком хорошо знал всех в дельфинарии, чтобы понять их оплошность. Он что-то крикнул яхтсмену, но Майгатова это уже не интересовало. Он прыгнул навстречу и этим прыжком оттолкнул, словно газ под ударом поршня в цилиндре, сразу обеих парней с привычных мест. И так уж вышло, что в этом отступлении один оказался трусливее и отбежал дальше, а второй - смелее и отошел лишь на шаг. Этим глупым, бравирующим прыжком Майгатов разорвал пару и облегчил себе задачу. И, пока второй, а им оказался кикбоксер, избавлялся от страха, он пробил неловко выставленные толстые руки яхтсмена правым боковым и под резкую боль в костяшках пальцев ощутил, как тот осел на мостки. Кажется, это был всего лишь нокдаун, потому что яхтсмен успел ухватиться за вертикальный брус перил и безуспешно силился подтянуться на нем.

Майгатов прыжком преодолел первое препятствие и тут же чуть не попал под рассекшую воздух ногу кикбоксера. Пришлось сделать ответный замах и только им одним отбросить явно трусливого парня еще на три метра вглубь мостков. Судя по стойке, боксером он не был, а в манере драться ногами чувствовалось что-то из детства, где он, скорее всего, именно так прокладывал дорогу к лидерству.

Ощущая спиной, что там еще нет опасности, Майгатов безоглядно пошел в атаку и просчитался. Все-таки ноги у кикбоксера были самой развитой частью тела, потому что "выстрелил" он так быстро, что Майгатов сначала ощутил дикую, ослепляющую боль в левом бедре, а уже потом понял, что это был ботинок парня. Грязно-синяя полоса на коже разъярила его. Майгатов хромающим, болью бьющим от бедра в голову, прыжком бросился на кикбоксера. У того уже не было времени на замах ногой и он просто бросил вперед руки.

- Чего тебе?! Чего?! - истерично орал сцепившийся с Майгатовым кикбоксер и все время пытался лягнуть соперника хотя бы коленкой.

- Где Зубарев?! - в свою очередь заорал Майгатов и тут же поскользнулся.

Падая, он разжал руки, и кикбоксер, затягиваемый этим движением вниз, тоже попытался спастись от падения, а не от соперника, но на пути его головы встретилась балка перил. С гулом врезавшись в нее лбом, он отвалился на край мостков и, не удержав равновесия, скатился в воду. Плеск его упавшего тела напомнил Майгатову о том главном, ради чего он ворвался сюда и о чем забыл в схватке - о висящем Кравчуке.

Он прихромал к веревке и, не зная, сколько же времени Кравчук пробыл в этот раз под водой, начал вытягивать его, зачем-то мысленно отсчитывая секунды: один, два, три... семь...

- А-а-ах, п-п-а-ах, - прервал счет знакомый голос. - Братцы, братцы... а-ах... я на все согласен... сегодня же принесу... сегодня...

Руки тянули, а глаза сами косили вправо: лежит, лежит еще яхтсмен, и кровь стекает с уголка рта. "Минус два зуба," - холодно, по-боксерски предположил Майгатов, хотя важнее этого были для него глаза яхтсмена. В них еще стояла мутнинка, а, значит, он имел еще несколько секунд на спасение Кравчука.

К счастью, у того оказались не связаны руки и, когда Майгатов перехватил его ноги, Кравчук умудрился напрячь живот, согнуться и зацепиться руками за вертикальный брус перил. Кажется, при виде своего сослуживца он испугался еще сильнее, чем при нырянии в вольере.

- Где Зубарев?! - крикнул ему в лицо Майгатов.

- Ки... ки... кто? - хватал Кравчук воздух и все пытался оправить мокрые, тяжелые брюки и свитер.

- Главарь!

- Как... кой гла... где?

- Белобрысый, в очках!

- Я не...

Он безвольно закрыл покрасневшие от соленой воды глаза, и Майгатову пришлось тряхнуть его за грудки.

- Тре... третий... со шрамом... в этой... машине, - не открывая глаз, ответил Кравчук.

- Шрам? - попытался вспомнить хоть что-то похожее на шрам на округлом лице Пирсона-Зубарева и не смог. - Они говорили, для кого им нужно достать журнал?

Глаза Кравчука резко открылись. В них стояло невыразимое удивление. Наверное, такое же выражение могло быть только если бы Майгатов стал невидимым.

- Ты чего, Юр? - жалостно спросил он.

- Они требовали вахтенный журнал? - вдруг засомневался Майгатов.

- Это - рэкет. Они деньги требовали. За два моих киоска на аллее перед рынком...

Толстая змея кольцом охватила шею. Майгатов попытался проглотить хоть немного воздуха и не смог. Перед глазами стали загустевать сумерки, а виски сжала тисками невыразимая, дикая, отнимающая разум боль. Он впился ногтями в эти удавьи кольца, но от этого они стали еще сильнее. И тогда он локтем с замаха ударил во что-то мягкое сзади. Удавка ослабла, и он ударил еще раз. Что-то хрустнуло, и выпавший из змеиного кольца Майгатов догадался, что он все-таки сломал ребро душившему его яхтсмену.

Задом отскочил от места схватки, по-рыбьи хватая воздух, которого все еще не хватало, и ему вдруг стало жаль скорчившегося парня.

- Вставай! - крикнул он Кравчуку, и капитан третьего ранга безвольно подчинился старшему лестенанту.

Он загрохотал по вибрирующим серым доскам, чувствуя по сбиваемому ритму, что сзади по-своему раскачивает мостки плоскостопый, тяжелый Кравчук. Яхтсмен на такую пробежку с поломанным ребром не решился бы. А кикбоксер?

Майгатов с плохим предчувствием обернулся, но, чтобы успокоиться, ему пришлось перебросить взгляд со сгорбившегося, постаревшего Кравчука на воду вольера. В ней барахтался кикбоксер, которого упорный дельфин со страшным именем Терминатор все толкал и толкал в бок от мостков, и каждый такой удар заканчивался навалом узкого серого тела на черную пузырящуюся куртку парня. Терминатор вовсю пытался оправдать свою кличку, но сцену схватки, годящуюся для учебного фильма, они не успели досмотреть.

- Третий! - закричал Кравчук.

Майгатов повернул голову к главному корпусу дельфинария и под новый грубый крик сивуча увидел бегущего длинного, под два метра ростом, мужчину в такой же, словно это у них была спецодежда, черной кожаной куртке. После того, что он узнал от Кравчука, знакомиться с ним не хотелось. И он тоже побежал, прихрамывая на левую ногу.

У края забора, разбрызгивая холодные капли, вбежал в воду и махнул Кравчуку.

- Я не умею плавать! - истерично закричал тот.

- Я научу, - тихо, но властно сказал Майгатов и капитан третьего ранга вновь подчинился старшему лейтенанту.

Он вбежал в воду, смешно поднимая ноги, будто боялся намочить уже насквозь промокшие брюки. Руки Майгатова развернули его, подхватили под мышки и увлекли за собой. Одна из них обнимала непомерную грудь Кравчука, а вторая отрабатывала двойную норму гребца. Медленно, по-черепашьи они обогнули притопленную часть забора, и последнее, что увидел в дельфинарии Майгатов, - убегающую назад, к вольерам, серую спичку фигуры.

В эту минуту ему пришла в голову самая плохая мысль: мужик уехал. И когда он увидел, что прямо у забора, со стороны степи, стоят красные "жигули", он чуть не бросился его обнимать.

- Быстрее, хлопцы! - подхватил мужик выползающего на берег Майгатова, у которого после заплыва если и осталось силенок, то на самом донышке, на вдох и выдох...

"Жигули" вылетели, чертыхаясь на степных кочках, на дорогу, проскочили ее на том, что можно было выжать из машины пятнадцатилетней давности до того, как она развалится, сделали пару маневров на проселочные "грунтовки" и, только когда стало ясно, что "хвоста" нет, остановились.

- А вещи? - вдруг ощутил себя в одних плавках Майгатов.

Когда драпали, об этом почему-то не думалось. Наверное, оттого, что жизнь всегда важнее одежды.

- На заднем сидении, - кивнул на Кравчука мужик, и бывший замполит только тогда заметил, что припечатал мокрым задом одежду Майгатова.

- Ну ты обстоятельный! На складе, что ли, служил? - натягивая на голову майку, спросил Майгатов.

- На топливном, - подтвердил мужик.

- Не надо мне огромного оклада, вы дайте мне ключи от склада, - ожил Кравчук, любитель анекдотов и побасенок.

Мужик хмуро промолчал.

- А у длинного... ну, что со шрамом... есть пистолет, - зачем-то сказал Кравчук и сразу посерел. - Они не отстанут. Теперь мне хана...

- Закроешь киоски, - хмуро приказал Майгатов. - Для тебя капитализм кончился.

- Я туда все деньги от похода вложил. Все, - невидяще смотрел перед собой он.

- Ну, тогда заяви на них в милицию.

- Ты что! - отмахнулся он от этой мысли, которая, видно, и его самого беспокоила назойливой мухой. - Бесполезно. Только еще хуже будет.

- Тогда и не дергайся, закрывай! - прохрипел мужик. - Меня тоже одни уже достали. Завяжу, наверно. А что потом делать, не знаю. Тупик...

Майгатов устало откинулся на спинку кресла. Он и сам попал в тупик. Кравчука можно было смело вычеркнуть из списка подозреваемых. Он с раздражением посмотрел на него через стекло заднего вида. На прополощеном лице бывшего предпринимателя сочно красовался старый "фонарь". Тот самый, на который он так здорово купился.

4

Бурыга долго, мучительно лодго делал вид, что не замечает его. Раз пять перечитал длинную, явно чепуховую бумагу, звонил в какие-то безответные инстанции, вальяжно расхаживал по кабинету и за все это время даже не мог догадаться, что ни эту издевательскую затяжку, ни его самого вообще не замечают.

Да, минут десять-двенадцать назад Майгатов по вызову вошел в кабинет Бурыги, да, он понимал, что разговаривать будут далеко не о приятном, но воспринять это небрежение к себе хоть как-то, хоть чуть-чуть, он не мог, потому что находился вовсе не в этом кабинете. Мысленно он сам молча ходил перед строем офицеров и мичманов "Альбатроса" и вглядывался в их лица. Кравчук научил его не верить очевидному, и теперь он готов был считать грабителем даже Анфимова. Сломанный ключ и тампон все еще лежали в сейфе, и ниточка от них могла пойти к любому из экипажа.

- Долго еще будешь глухонемого изображать? - оборвал его неслышимые рассуждения Бурыга.

А он действительно так оглох от своих мыслей, что и слова комбрига не услышал. Только уловил, что изменилось что-то в кабинете и перевел вялый взгляд с желтого осеннего пейзажа за окном на вбитую в тесную тужурку фигуру Бурыги.

- Что с дознанием?

- Идет по плану.

Сказал и удивился собственной глупости. Какой может быть план, если в голове такая чехарда!

- Обвиняемый есть?

- Нет. Пока нет.

- А тот старшина... ну, чертежник?

- Он не взламывал секретку.

- Это - мнение или упрямство? - толстые пальцы Бурыги барабанили по темно-коричневой, отливающей лаком плахе стола.

- Это - уверенность. Я думаю, что...

- Индюк думал и в суп попал.

Услышал бы - психанул. Но задумчивость вновь потащила его далеко от кабинета, задумчивость заткнула уши и вдруг подбросила такую мысль, что он радостно улыбнулся ей.

Улыбка озадачила Бурыгу и он, сразу забыв, о чем же они только что говорили, решил нанести такой "удар", чтоб и следа от улыбки не осталось.

- А какого хрена ты чуть дорожно-транспортное происшествие не организовал? - вскочил он, толкнув кресло к стене.

- Не понял, - по-флотски спасся от вопроса, который опять не услышал.

- Ты поч-чему... на "жигулях" возле Минки?

- Я - ни при чем, - наконец-то понял, о чем речь. - Вы же сами нарушили...

- Я на... я... я,.. - начал закипать Бурыга.

- У нас же была главная дорога. Вы обязаны пропустить...

- Ты что учишь меня ездить?! - грузно подошел почти вплотную, дохнул перегаром. - Ты у Анфимова "добро" на сход брал?

- Да, - со спокойной уверенностью ответил он, а сам лихорадочно начал вспоминать, спрашивал он или нет, и с ужасом убеждался, что, кажется, не спрашивал.

Но Бурыгу его уверенность убедила. Он отступил и, вернувшись к столу и увидев на нем бумаги, о бумагах же и спросил:

- Протокол составил?

- Так точно.

- Мне тягомотина с расследованием не нужна. Составь документы на чертежника. Разжалуем его и - на хрен в дисбат...

- Он не вскрывал, - упрямо повторил Майгатов.

- А кто?! Может, я сам?! - впился в него плавающими в красноте глазами.

- Взломщик - из нашего экипажа.

Проговорил и обиделся на себя. Ну, зачем, зачем он это сделал? И как только язык крутанулся?

- Вашего? - про себя, уже в задумчивости, спросил Бурыга.

Майгатов ответил молчанием. Больше всего ему хотелось сейчас, чтобы и эту идею Бурыга воспринял, как и все другое, исходящее от него, то есть чтобы не согласился ни под каким соусом. Но тот весь как-то вдруг подобрался, покомкал губы, пригладил от уха к уху тонкий пучок седых, отращенных уже после похода волосин и с удовольствием приказал:

- Тогда я отстраняю тебя от дознания.

- Почему?

- Глава первая приказа министра. Общие положения, - и попытался процитировать наизусть, хотя вряд ли это у него получилось: - Дознаватель не может расследовать дело и подлежил отводу, если он... если он, вот... является по своему служебному положению начальником или подчиненным лица, в отношении которого возбуждено уголовное дело... Понял? Если, как ты говоришь, из твоего экипажа, то это или подчиненный, или, как Анфимов, начальник...

- Но я же... это же... версия...

Он хватался за слова, как за скользкие камни. Ни в одном из них спасения не было.

- А если не подтвердится, тогда... тогда вы...

- Все. Я приказы не отменяю.

Руками, не глядя, подташил к себе кресло и упал в него.

- Идите. Займитесь кораблем. Анфимов, видишь ли, на берег, в штаб, сбежать решил и всю службу пустил под откос...

- Товарищ капитан второго ранга, я должен довести это дело до конца, ухватился он за последний из камней. - На меня надеются...

- Идите.

Пальцы скользнули. Он рухнул в холодную, черную пустоту.

Закрыл дверь, постоял под ощущение боли, которое было не только в занывшем левом бедре, но и в душе, и вдруг вспомнил посетившую его в кабинете мысль. Нет, Бурыга, еще не вечер!

5

Обед - лучший командир. Только он может собрать всех офицеров и мичманов "Альбатроса" в кают-компании. Завтракают те, кто был на сходе, дома. Ужинают те, которые сходят на берег, тоже дома. На вечерний чай вообще может никто не прийти. А обед, как царь, призывает к своему трону всех...

С ночи "Альбатрос" уже покачивало у причала. Холодный северо-восточный ветер, разбежавшийся от Арктики по пространству России и Украины, гнал волну, и та, беспрепятственно попадая в открытую с моря Стрелецкую бухту, рвалась к берегу, но, встретив на пути стальные, густо обросшие лишайниками и водорослями днища кораблей, вымещала на них все зло от неудачной попытки встречи с причалом.

Эти удары отдавались ритмичным покачиванием и поднимали маленький шторм в тарелках борща, которые матрос-гарсон ставил на стол перед офицерами. Мичманы сидели в дальнем углу кают-компании за отдельным столом и угрюмо ждали, когда до них дойдет очередь.

Майгатов со своего места напротив командира обвел взглядом склонившихся над борщом офицеров. Анфимов ел медленно, о чем-то думая, и, наверное, даже не замечал, что же он ест. Сидящая по левую руку от Майгатова троица офицеров была похожа на тройку хоккеистов, на всех парах несущуюся к воротам противника. Все такой же худенький и такой же перепуганный лейтенант-торпедист, загоревший чуть ли не до негра Ким и насквозь пропахший спиртным Силин работали ложками, будто соревновались, кто быстрее опустошит тарелку. Сидящие справа Кравчук и Клепинин ковырялись в борще с видом капризных дегустаторов. Выловив бурый кусок свеклы, Кравчук долго смотрел на него с отвращением и, наверное, только когда вспомнил о том, что время "Смирновской", салями и немецкого баночного пива прошло, заставил себя проглотить его. Клепинин же всегда был мрачен, а после того, как на его погон взамен четырех маленьких звездочек упала одна большая, стал казаться еще мрачнее.

- Что с турбиной? - тоже, скорее всего, заметил чрезмерную озабоченность Клепинина Анфимов.

- Плохо, товарищ командир, - сказал тот в остывшую тарелку борща. Почти все лопатки перебрать надо. ЗИПа* нет. Ни у нас, ни в дивизионе, ни в бригаде...

- А через тыл флота не пробовал?

- Глухо. У них ветер по складам гуляет. Кончилось изобилие. Вместе с "застоем"...

- Ну тогда тоже, предположим, изобилия не было, - вставил известный демократ Кравчук. - Забыл, как с языком на плече по техупрам бегал, болты выбивал?

-----

*ЗИП ( сокращ.) - запасное имущество и приборы.

- А сейчас и того нет, - не сменил точку зрения Клепинин.

Для Кравчука демократия и перестройка были благом, потому что разрешили ему ежедневно не писать по сотне планов, планчиков и планчишек идеологической, партийной и прочей работы. Для Клепинина - горем, потому что вместе с их появлением стало исчезать все железное, без чего он не мыслил своей жизни.

- Был бы "застой", уже б давно отремонтировались и "рубль" подняли, напомнил Клепинин о том, что красного вымпела на их неходовой "коробке" нет, а, значит, и морские тридцать процентов к окладу никто не получает.

- Зато свободы больше, - отпарировал Кравчук.

- Да иди ты со своей свободой!

- Прекратить! - гаркнул Анфимов. - Что за время: любой разговор на политику переходит! - и посмотрел на молчаливых мичманов, словно меньше всего хотел бы, чтобы они услышали перепалку.

Майгатов тоже повернул голову и сразу, одним взглядом, охватил семь фигур за столом. Бодрый, с распушившимися, как у кота, усами, старший боцман Жбанский - во главе стола. Остальные - по бокам. На дальней стороне, у переборки, - длинный, даже здесь возвышающийся на голову над другими фельдшер-сверхсрочник с шишкой на лбу и два мичмана-ветерана, связист и артиллерист, с морщинистыми предпенсионными лицами. Узкими, ребячьими спинами к Майгатову - молодые, одного выпуска из школы техников мичмана-механики. Никого из них Майгатов толком не знал и тут же подумал о том, что неплохо бы сходить в отдел кадров и просмотреть их личные дела. В тихом болоте черти водятся. И среди трех тихонь вполне мог быть тот призрак, что орудовал у секреток.

- Ты про часы забыл, что ли? - повернулся к Майгатову Клепинин и полез в оттопыренный левый карман кителя.

- Часы?

Надо же: за все время, начиная с побега из того затхлого трюма, ни разу и не вспоминал о часах, спасших ему когда-то жизнь. Уже и привык обходиться без циферблата на руке. Останови его на улице, спроси о времени, определит с разницей "плюс-минус десять минут". Словно после потери часов механических внутри включились, дали ход часы биологические.

- Держи, - протянул уже забытый "Океан" на все том же широком ремешке. - Стекло заменили. А остальное - в норме...

Поблагодарил, но надевать на руку не стал. Теперь к ним опять нужно было привыкать.

Новенький матрос-гарсон, сменивший вечно небритого, ставшего уже гражданским, годка, собирал со стола пустые тарелки и раздавал уже вторые блюда, а Майгатов еще не притронулся к борщу. Он зачерпнул ложку, с усилием проглотил подкрашенную воду с куском черной картофелины и подумал о том, что более невкусного пойла даже при всем желании сотворить было невозможно. Он по инерции влил в себя еще пару безвкусных ложек и тоже попросил гарсона сменить блюда. Гречка, кажется, пахла гречкой, хоть и мяса в ней скрывалось не более трех ниток, да и то таких жестких, что из них боцманам впору было сплетать канаты.

Он хотел сказать заготовленную фразу под компот, но Клепинин засуетился, пытаясь уйти сразу после второго блюда, и Майгатов как бы небрежно спросил Анфимова:

- Сегодня документацию повезем, товарищ командир?

- Завтра утром. Секретчик не успеет до вечера все подготовить, устало ответил он.

- А журналы тоже сдаем?

- Да. Оба. И вахтенный, и навигационный... Ты бы в компот хоть сахар ложил, - упрекнул гарсона. - Моча какая-то, а не компот...

- Зато диабета не будет, - ответил Силин, которого могли бы заботить другие болезни, но только не диабет.

- А что: указание какое? - наконец-то влез любопытный Кравчук.

- Ты - о сахаре? - невозмутимо изобразил из себя дурака Анфимов.

- Не-е. Я - про секретку...

- А-а-а, - протянул Анфимов таким тоном, точно это был самый неприятный для него вопрос. - Дали указание часть документации сдать прямо в штаб флота. Секретка ж дивизиона на время дознания не работает.

- Понятно, - впитал информацию Кравчук, чтобы по политработницкой привычке заложить ее где-нибудь выше.

Остальные жевали, отхлебывали, звенели вилками и разговора как будто не слышали. Но если от этих тринадцати отнять Майгатова, Анфимова да, пожалуй, Кравчука, то никто из оставшейся десятки не обладал алиби. И кто-нибудь из них точно прослушал информацию с повышенным интересом.

6

Поздно вечером, уже после команды дежурного на проветривание, приборку помещений и задраивание водонепроницаемых переборок, в каюту робко постучали. Даже не постучали, а по-мышиному поскреблись.

И до того Майгатову показалось, что это мог сделать только ребенок, что он даже вздрогнул, когда, открыв дверь, увидел взрослое лицо на том месте, где ожидал увидеть пустоту.

- Извините. Я - по приказу, - прямо в глаза ему смотрел щупленький, сутулящийся даже при своем среднем росте лейтенантик, тот самый, что приводил в секретку матроса Голодного.

- Какому приказу? - ничего не понял он. - Проходи. Не будем же через комингс переговариваться...

- Командир бригады приказал мне принять у вас дела по дознанию, - на ходу проскороговорил лейтенант и стал у переборки возле иллюминатора с таким видом, точно хотел от стыда и страха слиться с этой переборкой и исчезнуть с глаз такого мощного, такого усатого, такого солидного и аж старшего лейтенанта.

- Дела, говоришь? - сел на койку. - Садись, в ногах правды нет.

- Извините, я спешу. Скоро вечерняя поверка, - так и остался стоять.

Пришлось достать из верхнего ящика стола тощенькую папочку. Майгатов положил ее на стол, прикрыл сверху мощной ладонью. На разбитой костяшке безымянного пальца красной гусеницей лежала припухшая ссадина. Лежала, как дополнение к "делу", но ее ни при каком желании лейтенанту он передать бы не смог.

- Бери, - подвинул он по льду плексигласа папку. - Там - протокол осмотра места происшествия, фотографии, объяснительные... Бурыга еще что-нибудь говорил? - с плохим предчувствием спросил он.

- Так точно, - обрадовался лейтенант папке. - Сказал, что, по всей вероятности, секретку вскрыли чертежники, а главный зачинщик - старшина. Они, говорит, воспользовались тем, что часовой заснул. Потом испугались и пошли на попятную, вернули радиоприемник. А деньги... наверное, истратили деньги...

- Пятьдесят долларов? На троих? - попытался хоть немного внушить неверие лейтенанту.

- А что?

- Вот ты сколько, если в доллары перевести, получаешь?

- Я? - смутился лейтенант. - Мы считали. Если по курсу коммерческих банков, то где-то двадцать. Не больше...

- Ну вот! И ты на них месяц живешь!.. Что ж, у матросов ума хватит полста баксов потратить за сутки?

- Я не знаю... Мне приказали за два-три дня закрыть дело - и все... Разрешите идти?

Когда живешь в страхе, то главное - спастись от самого большого страха. А поскольку страшнее угрозы, чем та, что исходит от Бурыги, нет, то и лейтенант сделает все до микрона точно. Может, даже перестарается. Тогда на чертежников свалят еще пару каких-нибудь тухлых "дел" по бригаде и отрапортуют наверх об успешной борьбе с организованной преступностью. Все-таки трое - это уже организация.

- Я тебя только об одном попрошу, - уже в дверях остановил лейтенанта. - Не торопись. Чертежники - тоже люди, хоть и матросы.

Лейтенант ничего не ответил. Он был счастлив уже от того, что выполнил приказ и забрал папку. Это была радость нищего, которому дали копейку...

- Стар-ричок, во мне бушует цэ-два-аш-шесть-о! - ввалился на смену лейтенанту в каюту Силин.

- Опять? - укоризненно спросил Майгатов.

- Накажи меня, помоха, своей властью! Так накажи, чтоб я бухать перестал! От можешь?! А-а?!

- Иди спать!

Подавая пример, сам лег на койку. Прямо в кителе и брюках. Задернул штору, как будто она могла спасти от запаха сивухи и блевотины, которые внес на себе Силин.

Хрустнул стул.

- Не уважаешь ты химиков, помоха. Не уважаешь. Потому, что боишься. Я ж тебя до последней молекулы вижу, насквозь!.. А ты только это... китель мой... о, гад, замазался... У тебя выпить нету?

Майгатов закрыл глаза. Мир исчез, но Силин в нем остался. Он опять проскрипел стулом и забормотал:

- Ты не в курсе, у кого "шило" может быть?.. Молчишь?.. Я и так знаю, что у Анфимова. Но он не даст. Скупердяй ваш Анфимов... Слышь, помоха, вора-то нашел?

Глаза открылись сами. Сквозь узкую щель между шторой и переборкой виднелось буро-черное, опухшее лицо. Силин был настолько пьян, что вполне мог пойти шляться по кораблю, чтобы хоть где-нибудь, хоть у тех же молодых мичманов, живших на борту "Альбатроса", выклянчить глоток мерзкого, прокисшего вина. И тогда вся операция Майгатова с поимкой вора на "живца" сорвется.

Рука отдернула штору. Майгатова рывком выбросило в центр каюты.

- А ну ложись спать! - гаркнул он на старающегося удержать тяжелеющие веки Силина. - Или я тебя на "губу" отправлю!

- Помоха, ты ж не сволочь!.. Как-кую "губ-бу"?..

- Холодную! С цементным полом! И с решеткой на окне! А ну ляг!

- Дурак ты, помоха. И шутки у тебя дурацкие. Я ж для тебя старался... Кой-куда сходил, кой-кого поспрошал... И уже уверен не на семьдесят семь и семь, а на восемьдесят восемь и восемь десятых процента... Врубился?

- Я не шучу, - зло сказал Майгатов.

Ему не нравилось все: вид Силина, шум в каюте, дурацкие намеки, мутящий запах спиртного. Но больше всего не нравилось то, что мог сломаться план засады.

- Лезь наверх!

- Не понимаешь ты химиков, помоха, не понимаешь... Короче, не там ты вора ищешь... Не там... Вора, - он назидательно поднял вверх указательный палец, костистый, в перетяжках суставов палец, - вора надо искать в извечной борьбе и извечном стремлении друг к другу тестостерона и эстрадиола...

- Да пошел ты на хрен со своей радиолой! - не сдержал раздражения Майгатов и вылетел в коридор.

Хорошо хоть дверь не так громко хлопнула. Постоял, вслушиваясь в топот ног, идущих в одном направлении - на ют, на вечернюю поверку, и тоже пошел туда.

Наверху, на открытом воздухе, качка казалась даже посильнее, чем внутри "Альбатроса". Майгатов прошел к флагштоку, к сгорбившейся под ледяным ветром фигурке Анфимова, обменялся с ним ничего не значащими репликами, прослушал стандартные команды дежурного по кораблю, закончившиеся главной фразой: "Начать вечернюю поверку!" и под голоса старшин, называющих фамилии, и откликающихся матросов пошел вдоль строя, в полутьме уже наступившей ночи. Лиц не было видно, только в упор, с полуметра еще кого-то можно было разобрать. Причальных фонарей осталось так мало, а огонь на флагштоке освещал только сам флагшток.

- Я! Я-а-а! Й-йа! И-я! - вразнобой вплетались в шум ветра голоса.

Строй горбился, сбивался плотнее. Майгатов тоже ощутил неприятное щекотание мурашек по коже. Китель для такой погоды уже не годился.

- Товарищ старший лейтенант!

Он обернулся. Черная стена строя. Бесконечные "я, я, я" и все такой же неравномерно раскачивающий корабли у причала ветер.

- Вызывали, товарищ старший лейтенант?

Он повернулся вправо и только тут тогадался, что голос идет от этого невысокого моряка, стоящего у артбашни, в самой темной полосе на юте. Не то что лица разглядеть, а и самого человека трудно было признать в этом темнеющем пятне.

- Ты - кто?

Шагнул вплотную и почувствовал, что стало жарко.

- Ты что здесь делаешь? - узнал, наконец, секретчика.

- Прибыл по приказанию.

- Какому? Я же сказал тебе: в секретке находиться постоянно!

Пятно сплющилось - моряк вжал голову в плечи и пробормотал:

- Мне от имени дежурного по кораблю дали команду по трансляции, что вы меня... ну, вызываете на ют...

- За мной, - хрипло бросил Майгатов и понесся по правому шкафуту. Моряк тяжело затопотал за ним.

По дороге заглянул в дежурку - пусто. На едином духу пролетел к секретке и обмер. Дверь была полуоткрыта.

- Ты это,.. - показал секретчику, - закрывал?

- Так т-точно, - испуганно ответил тот.

Рука толкнула дверь. Медленно развернулась панорама пустой секретки. Матрос под рукой Майгатова нырнул вовнутрь, заглянул в приоткрытую дверцу сейфа и еле выговорил:

- Жур... жур... журна... ала нет...

- Вахтенного? - непонятно зачем спросил Майгатов.

- Д-да, - и обессиленно плюхнулся в кресло.

- Ну как дела? - испугал их бодрый, энергично поеживающийся после морозной ванны Анфимов.

- Хреново, - ответил палубе Майгатов. - План сорвался. Он все-таки украл журнал.

- Когда? - никак не мог поверить в это Анфимов.

- Скорее всего, минуту-две назад... Может это... товарищ командир, объявим аврал, обыщем "Альбатрос"... Ведь найдем же! Гадом буду - найдем журнал!..

- Юра, мы договаривались, - твердо напомнил Анфимов. - Я с твоей авантюрой к тебе навстречу пошел только потому, что знаю: ты, если слово дал, то...

- Ладно, - устало откинулся к переборке. - Ну, змей, и шустрый... А кого на поверке не было?

- Доложили, что отсутствующих по неуважительным причинам нет.

- Неужели успел еще и в строй стать? Ну, медвежатник, ну, зверь...

- А что мне теперь делать? - чуть ли не плача, спросил секретчик.

- Не хнычь! - вдруг потвердел голосом Майгатов. - Добуду я тебе этот журнал. Назад, в сейф, положишь...

- Что же делать? - только теперь понял Анфимов, что шила в мешке не утаишь. - Ведь точно: журнал пропал. Мне ж теперь доложить об этом нужно... Все... Все кончилось...

- Ничего не кончилось, - отрубил Майгатов. - Все только начинается...

Вошел в каюту, послушал вонючий храп Силина и с удовольствием представил рожу похитителя, так ловко выкравшего вахтенный журнал "Альбатроса", из которого вырваны полстраницы с координатами "Ирши".

7

Телефон скрипел диском, как инвалид протезом. Ему было, наверное, больше лет, чем самому старому "Альбатросу", а, может, даже больше, чем причалу в Стрелецкой. Его черную, в килограмм весом, трубку снимали еще руки лейтенантов, которые уже стали адмиралами-пенсионерами, но, наверное, еще никогда он не слышал такого странного для военного телефона разговора.

- Ало! А? Ало! Это кафедра? Я бы хотел проконсультироваться с профессором...

- Есть у нас один такой...

- Да. Я знаю. Я у вас учился, только, к сожалению, его фамилию...

- Это не важно. Профессор - это я. Что за вопрос?

- Скажите, что такое тестостерон?

- Гм-м... Это укороченная молекула холестерина, у которой сохранена кольцевая система, но, видите ли, углеводородная цепь потеряна...

- Ну, а как... чтоб попроще это?

- Попроще? Запишите формулу: цэ-девятнадцать-аш-двадцать восемь-о-два... Тестостерон еще называют кетоном...

- Это очень хорошо... Но вы мне попроще, ну, вот как бы матросу объяснили...

- Молодой человек, вы в каком звании?

- Старший лейтенант.

- Тогда я вам объясню, как старшему лейтенанту. Тестостерон - это мужской половой гормон. Выделяется так называемыми клетками Лейдига при половом созревании. В общем, это то, что делает нас с вами мужиками...

- Спасибо. А вот еще, профессор, кажется,.. эксрадиола?

- Как-как?

- Ну, иксрадиола...

- Судя по логике вопроса, это эстрадиол...

- Может быть... И что это?

- Видите ли, это почти тестостерон, но без метильной группы и нескольких атомов водорода... Извините, молодой человек, но эстрадиол один из основных женских половых гормонов. Формула вам нужна?

- Нет-нет, спасибо огромное... Скажите, а как у вас.. ну, обстановка в училище?

- Извините, молодой человек, но... хреновая. Это я вам говорю, потому что чувствую, вы у нас учились. Как ваша фамилия?

- Майгатов... Старший лейтенант Майгатов. Девяностый год выпуска.

- Май... А, вспомнил: с усами, казак. Точно?

- Да. Вы мне еще двойку влепили по отравляющим веществам. Зарин, зоман, иприт...

- Это не помню... Желаю удачи, молодой человек...

Поблагодарив, Майгатов опустил трубку, от которой уже болело ухо, и оглядел будку дежурного по дивизиону. Три ее стены были застеклены, четвертая увешана картами и графиками. В углу стоял полусонный лейтенант-дежурный и смотрел сквозь Майгатова. Меньше всего в жизни ему, судя по виду, хотелось дежурить, но что он мог поделать, если дежурить все равно кому-то надо.

Сквозь стекла будки просматривался весь причал. На нем - где лагом, то есть бортом, где кормой - стояли "Альбатросы", дальше - тральщики со своими уродливо торчащими балками, еще какая-то мелюзга. На исчерченном полосками бурунов море покачивался одинокий "Альбатрос", корабль противодиверсионного дозора. Он стоял в одиннадцати кабельтовых от берега, в той точке, где не один месяц в свое время отдежурил "Альбатрос" Майгатова. Тысячи раз в этом почти бесцельном стоянии моряки проклинали судьбу, разглядывая город в бинокли, были среди этих проклятий и несколько майгатовских, но теперь, когда службу несли другие, а их полуживому кораблю, скорее всего, суждено было умереть у заводской стенки, что-то защемило в душе. Это не было обычное и довольно странное чувство благодарности к местам, где он страдал, чувство, вызванное ощущением навеки потерянной части жизни. В этом ощущении самым горьким была потеря цели. В училище каждый год он стремился сдать экзамены и перейти на следующий курс, на "Альбатросе", когда он еще плавал, ждал повышения в должности, нового звания. Дождался, получил - и уперся лбом в стену. Ничего светлого впереди уже не маячило. Из десяти кораблей дивизиона на ходу - двое. Так и стоят на смену в точке. Офицеры увольняются под любым предлогом. А стоило заикнуться ему - и Бурыга объявил Майгатова врагом номер один. Гороскопы у них, что ли, не сходятся?..

Тестостерон и эстрадиол... Мужчина и женщина... Адам и Ева...

Что имел в виду Силин? Надо же, настолько пьян был, а проснулся раньше Майгатова и ушел на берег, в город. В прежние времена за такое поведение выгнали бы с флота за двадцать четыре часа, а теперь нянчатся. Как же: человеку до пенсии меньше года! "Да что это я? - попытался успокоить себя Майгатов. - Пусть и вправду дослужит. Все-таки девятнадцать лет жизни на кораблях - не сахар".

Мужчина и женщина. "Шерше ля фам". Предположим, что женщина - это Татьяна. А кто - мужчина?..

И тут Майгатова развернуло на стуле.

- Ну ты представляешь?! - бросил он в лицо лейтенанту.

- Что: комбриг? - встрепенулся тот, оправляя снаряжение с провисшим на ремне пистолетом и пытаясь придать бодрое выражение лицу, но ни первое, ни второе у него толком так и не получилось. - Х-где?

- Да сядь ты! Нету никакого комбрига! Ты представляешь: она же до этого на бербазе служила!..

- Бербазе?

Ну ничего не прорывалось сквозь дрему в коротко стриженную, дыней, голову лейтенанта.

- Ладно, - отмахнулся от него.

Лейтенант и не должен был узнать то, что только что понял Майгатов. Тот, кто вскрывал секретку, должен был сделать слепок с ключей, а незаметнее всего это удастся человеку, который вхож в секретку, как в дом родной. Татьяна его не выдаст из страха потерять жениха. Чертежники могут его знать, а могут и не знать. А вот то, что эта любовь старая, не одного года, а тянется еще с бербазы - вот что скрывалось в химической иносказательности Силина.

Он пошел на бербазу. А дежурный, обрадовавшись этому уходу, сел на единственный стул, который занимал Майгатов, и тут же мгновеннно, за секунду глубоко-глубоко заснул...

- Мичманам и сверхсрочникам прибыть в каюту помощника командира! вяло промямлил в динамики трансляции дежурный по кораблю.

Традиционно выждал пяток минут, просигналил коротким звонком, вновь призывая всех на "Альбатросе" к вниманию, и еще более вяло повторил команду.

Майгатов прослушал его и подумал, что, наверное, в любом дежурстве есть нечто такое, что сразу, с первой минуты, делает человека усталым и бесчувственным, будто какой вирус живет в дежурках.

Если быть точным, то и объявивший команду молоденький мичман с заостренным, пацанячьим личиком, обязан явиться в каюту. Но Майгатов разрешил ему не приходить. Он здесь не требовался. Похититель был среди остальных шести.

Первым пришлепал фельдшер-санинструктор с испуганным лицом. Он не первый год служил на флоте и твердо знал, что любой вызов - этот или раздолбон, или новое неинтересное поручение. После него появились мичманы-ветераны. Связист, как самый старший из всех, сел на единственный стул в каюте и смотрел на Майгатова так, будто это он его вызвал, а не наоборот. Артиллерист пристроился у рукомойника и влюбленно рассматривал свои седины в зеркале. Старший мичман Жбанский вошел чуть ли не строевым, что, впрочем, делал всегда, но уже через минуту, чувствуя, что до начала совещания еще можно расслабиться, завязал с артиллеристом совершенно глупый разговор о погоде, будто и без разговора не ясно было, что в район Севастополя надвигается шторм. Впрочем, ему, как боцману, это было важно: мало ли, могли и швартовые не выдержать нагрузки. Последними пришли два мазаных-перемазаных мичмана-механика. Грязь, масла и солидол, густо лежавшие на их узких, длинных лицах, делали их близнецами, хотя фамилии у них, естественно, были разными.

- Начнем совещание, - прервал все шевеления, разговоры и покашливания Майгатов.

В наступившей тишине стало слышно, как мерно поскрипывает на волне старичок-"Альбатрос". Покачивало ощутимо, но не до мути, и в этом было что-то снотворное, убаюкивающее, так подходящее к тому тону, в котором он хотел провести совещание.

- Вопрос всего один. Но вопрос серьезный. Долго я вас задерживать не буду. Главное, чего я хочу добиться, это сочувствие. То, что сделал один из вас, уже принесло немало бед. Одному матросу это грозит дисбатом, другой... это уже офицер... может не уйти на повышение, третий... В общем, перечислять можно долго.

Мичманы настороженно молчали.

- Прошлой ночью один из вас украл важную вещь. Впрочем, меры, которые я предпринял, сделал эту вещь для заказчика преступления совершенно бесполезной. Понимаете? - спросил он почему-то у одного фельдшера, и тот спиной еще ниже сполз по переборке, чтобы казаться ниже и меньше. - Мне не очень хочется, чтобы весь корабль, вся бригада, весь флот узнали имя грабителя. Очень не хочется. Я знаю, что украденную вещь он еще не вынес с корабля. Поэтому я прошу в течении часа положить ее где-нибудь на видном месте: в кают-компании, в ходовой рубке, хоть на палубу в офицерском коридоре. Где угодно, но положить. Я обещаю, что при любом исходе дела наше ограбление не станет достоянием гласности. Что же касается другого, предыдущего ограбления...

- Что: еще одно? - недовольно пробурчал связист и начальственно насупил брови.

- Да, еще одно, - раздраженно ответил Майгатов. Он страшно не хотел называть слов "секретка", "вахтенный журнал", "радиоприемник", понимая, что грабителю и без них все ясно, а остальные, чтобы, прослушав его, так бы и не поняли, о чем же речь. - Его совершил тот же человек. Из двух пропавших вещей одну нашли. Вторую... Вторую он должен вернуть сам. Вернуть так, чтобы это было и незаметно, и чтобы отвести угрозу от других, над которыми она сейчас нависла. Вопросы есть?

- Да какие тут могут быть вопросы?! - ответил за всех говорун Жбанский.- Если он среди нас, он все понял...

- Ошибки быть не может? - прохрипел от умывальника седой артиллерист.

- Нет! - резко встал Майгатов и, вспомнив почему-то оценочный метод Силина, отрубил: - На сто один процент точно!

Мичманы молча разбрелись по кораблю.

Майгатов послушал тишину, обрушившуюся на каюту, словно из нее шепотом могли дотечь до слуха мысли грабителя, самые яростные, самые резкие мысли из тех, что думались в шести таких разных головах. И вдруг понял, что только его отсутствие здесь, на корабле, усилит просьбу.

Он сошел на причал, согнулся под тяжестью северного ветра и пошел в будку, чтобы в очередной раз одним своим приходом перепугать сонного дежурного...

- Товарищ старший лейтенант! - ворвался в будку курносый матросик.

Майгатов, которого за полчаса сидения тоже сморил вирус дежурного сна, медленно повернулся на крик и ему стало не по себе.

До того этот матросик походил на Абунина, что заныла душа.

- Что случилось?

Матросик шагнул ближе и оказался ростом чуть повыше, чем Абунин. И это сразу принесло облегчение.

- Ну, что такое?

- Вас командир вызывает.

- А зачем? - спросил Майгатов о том, что почти никто из посылаемых за вызовом не знает.

Но сейчас он чувствовал. Он ждал.

- Командир сказал, что в ходовой рубке, на командирском кресле, матрос-приборщик что-то нашел...

Ай да Силин! Ай да химик! Только где ж он сам запропастился?

8

Севастополь был тяжело болен. На подернутой патиной, обсыпающейся штукатурке зданий, на проржавевших, в кровавых каплях сурика, палубах кораблей, на усталых, изможденных лицах людей лежала страшная печать. Казалось, уже никого не радовало по-южному щедрое солнце, сочный, пропахший водорослями ветер. Знакомое на глазах становилось чужим, новое удивляло, но не радовало. В городе словно бы ставили грустный-прегрустный спектакль, и все люди в нем не просто пытались вжиться в свои роли, а еще и делали это с недюжинным талантом.

После маленького, провинциального Новочеркасска большой, раскинувшийся на семи бухтах Севастополь вовсе не казался Майгатову в его училищные годы провинциальным. Огромным белым лайнером город плыл в будущее и, когда один за другим отказали все двигатели, и вдруг оказалось, что помощи ждать не откуда, он замер старой израненной глыбой и молча слушал, как все громче и громче хлещет в открытые кингстоны гибельная вода.

Город пытался спастись. Город авралил митингами и сходками. Небо становилось красным от флагов на площади Нахимова, а мегафоны вбрасывали в воздух столько хлестких, никогда прежде не слыханных фраз, что им становилось тесно и они сливались в сплошной истошный вопль о спасении.

Сойдя с троллейбуса, еле продравшегося через море митингующих, Майгатов вслушался в голоса.

- Украинские оккупанты - вон из Крыма! - призывал невидимый отсюда оратор.

- Беловежских зубров - под суд! - перебивал его другой, уже с дальнего края митинга.

- Черноморский флот всегда был русским! - задавливал их самый мощный мегафон площади.

В лозунгах угадывалось что-то очень знакомое и, поднапрягнув память, Майгатов мысленно увидел недавно прочитанные эти же слова на бетонных заборах вдоль железнодорожного пути из Симферополя в Севастополь. Минут двадцать назад он вернулся из столицы Крыма. К сожалению, пассажирские составы из Севастополя в Донецк не ходили, и передать деньги сестре он мог только симферопольским поездом. Проводница была знакомой, она привычно взяла у него конверт, сунула в карман юбки "чаевые" в купонах и посоветовала не волноваться. Доллары он отправлял и сестре, и матери одновременно, попросив в письме, чтоб уж в Новочеркасск сетра передала сама. Судя по всему, денег им могло хватить на полгода, а то и больше. Но это была, скорее всего, последняя удача, и вряд ли в ближайшее время он мог бы их обрадовать с такой же силой. Корабли на боевую службу уже не отправляли, а без нее флотская зарплата походила на крохи для прокорма воробьев. Да и давали ее с такими задержками, словно ждали, не перемрут ли воробьи.

- Вот ты какого мнения: должны мы принимать участие в голосовании? вывел Майгатова из задумчивости чей-то голос.

Повернулся влево и наткнулся взглядом на невысокого седого мужичка, судя по стоптанным черным офицерским туфлям - явно отставника.

- Голосовании?

- Ну конечно! В российскую Думу! Севастополь же - русский город!

Опьянение митингом плескалось в его маленьких серых глазках. Наверное, после часа стояния на площади и у Майгатова стали бы такими же глаза, но сейчас, в холодной задумчивости, он не разделял горячности отставника и, ожегшись о нее, отступил, сказав что-то типа: разрешат - пойдем голосовать.

Тут по митингу прокатился разрыв аплодисментов, и мужичок тоже стал хлопать, не жалея ладоней. Майгатов его больше не интересовал, и это освобождало от стояния рядом с ним.

К тому же вечерело, а он еще хотел найти на Приморском бульваре художника. Здесь, конечно, был не Арбат, но несколько сносных мастеров, способных нарисовать нос похожим на нос, сидели на штатных местах в ожидании столь редких теперь отдыхающих.

Он просмотрел их портретные работы, выбрал, наверное, не самого лучшего, но зато самого реалистичного, работающего под Шилова, и, поздоровавшись, спросил:

- Сможете нарисовать портрет человека, которого никогда не видели?

- Придумать, что ли? - не понял парень и отбросил с глаз наверх гигантский пепельно-серый чуб.

У него поллица занимали синие, заполненные какой-то невыразимой тоской глаза.

- Понимаете, я буду рассказывать приметы человека, а вы его по этим приметам...

- Так это вы бы проще сделали. Обратитесь в милицию. У них есть специальные компьютерные программы для фотороботов.

- Н-нет, не хочу, - почему-то вспомнив худого милиционера-стукача с рынка, проговорил Майгатов. - Мне нужен живой портрет.

Парень посмотрел за спину Майгатову, и он, обернувшись и пытаясь найти адресата этого взгляда, увидел буро-красное, как загустевшая кровь, солнце, которое мощный пресс свинцовых облаков вдавливал в море.

- Освещение - не очень, - попытался он найти еще один весомый аргумент.

На этюдник поверх черных кусков угля и рыжих трубочек сангины легли две зеленые бумажки. Ветер попытался схватить их своей лапищей и отбросить к митингу, но Майгатов успел прервать полет. Он быстро придавил доллары черными кусочками углей. Парень безразлично посмотрел на деньги, потом - на ряд скучающих напротив него художников и молча стал закреплять канцелярскими скрепками прямоугольник белой бумаги.

- У него лицо какое: круглое, квадратное, овальное? - так безучастно спросил он, будто как раз форма лица его интересовала менее всего.

- Ну-у,.. овальное скорее, - споткнулся на первом же вопросе Майгатов.

Уголек заскользил по бумаге, уничтожая самую совершенную картину на земле - картину нетронутой белизны...

Когда минут через сорок, в уже густеющих, растекающихся по аллеям бульвара сумерках парень по привычке оставил автограф под портретом, у Майгатова было ощущение, что это он сам рисовал. До того он взмок и устал от бесконечных вопросов и мягких, но колких упреков. Зато он впервые узнал, что количество овалов лица у мужчин почему-то больше, чем у женщин, а по видам носов женщины дают уже почти двойную фору мужчинам, что морщины бывают не только лобные, височные, щечные, ротовые и носогубные, но и козелковые ( на верхних скулах), что у одного только носа столько элементов, а у каждого элемента столько типов, видов и вариаций, что, наверное, хватит на десяток докторских диссертаций по проблемам создания фотороботов.

Скрепки под ногтями парня освободили деревянное тело этюдника, лист упал, но художник ловким, отработанным движением подхватил его. Подержал на вытянутых руках перед собой, поморщил переносицу и спокойно так сказал:

- А я его видел.

- Где?! - еле сдержался, чтобы не вскочить.

- Там, где ты сидишь.

- Шутишь? - не поверил Майгатов.

Парень раздражал его с самого начала разговора. Раздражал дурацким огромным чубом, который вполне можно было подрезать и не мучаться, постоянно забрасывая его с глаз наверх, раздражал нескрываемым неприятием его, как клиента, раздражал неторопливой манерой рисования, раздражал даже тембром голоса, вялым, бесцветным, без малейшей военной нотки. И сейчас, после дурацкой шутки, это раздражение могло превысить все пределы.

- Знаешь что?! - рванул он у него портрет из рук.

Хорошо, что пальцы у парня оказались такими же вялыми, как голос. Иначе разорвали б они портрет.

- Я не вру. Он на твоем месте сидел. На нем ветровка. Серая такая, румынская, - на недоуменный взгляд Майгатова: "Как - ты еще и по цвету одежды можешь и страну-производителя определять?" тут же отреагировал: - Я такие у нас на толчке видел. Хотел купить, но денег не хватило, - и посмотрел на два доллара, до сих пор лежащих под грузом угольков на этюднике и шевелящих под ветром краями, как пойманная рыба.

- Не путаешь?

- Нет... Запоминать - профессиональная привычка. Знаешь, он ведь не только ко мне подсаживался... Картину показывал. Дурацкую такую: море, чайки, корабль. В общем, кич, халтура... Спрашивал все, за сколько ее можно продать. Я так прямо и сказал: за нее одного купона дать жалко...

- А он?

- Ну что он?.. Расстроился. Разломал раму, холст разорвал, вон в ту урну сунул...

Вскочил Майгатов.

- Да не ищи ты ее там. Мы еще тем вечером урну подожгли. Ради хохмы. Здорово горело. Наверное, кич всегда здорово горит, - сказал он со злорадством художника-реалиста по отношению к художникам всех других направлений.

- Может, огарки?

- Не-е, вчера мусорка все объехала. Чистота.

- А человек этот... Он больше ничего не говорил?

- М-м, нет. А чего ему было передо мной распинаться? Биография его меня не интересовала...

- А ушел он куда?

- Кажется, в ту сторону, - показал на башню горисполкома с развевающимися над ней желто-синим украинским и красно-бело-синим крымским флагами. - По улице Ленина...

Мог бы вообще ничего не говорить. Адрес "По улице Ленина" ничем не лучше, чем "На деревню дедушке". Улица Ленина, бывшая Екатерининская, была самой длинной составляющей из трех, образующих так называемое "Большое кольцо" в центре Севастополя. Начиналась она от бурлящей сейчас митингом площади Нахимова и тянулась над Южной бухтой до самого Матросского клуба, до площади Ушакова, на которой он впервые в своей жизни увидел живых рэкетиров. По бесчисленным переулкам, ручейками впадающих в улицу Ленина, можно было попасть и в жилые кварталы Главного холма, и подняться к массивному белоснежному зданию штаба флота, и спуститься на Минную и Телефонную стенки, у причалов которых стояли десятки кораблей и судов. Наконец, по пути ждало столько троллейбусных остановок, что любая из них могла изменить его маршрут.

_

9

Такие брови он видел впервые. Из каждой из них можно было сделать клумбу, прополоть, подстричь, и все равно они казались бы чудовищно большими.

- Чего надо? - хрипло спросили брови и закашлялись.

- Здравствуйте. У меня серьезный разговор...

Брови пошевелились, недовольно сблизились и, словно пошептавшись наедине, впустили его в квартиру.

- Заходи, раз серьезный.

Подчиняясь кивку бровей, Майгатов прошел на кухню и сел за стол с пластиковой крышкой, которая когда-то давно, еще при рождении в цехе химзавода, была белее снега, но после нескольких лет жизни в этой насквозь пропахшей сивухой квартире приобрела буро-серый цвет лица хозяина.

А тот прошаркал в угол, к газовой плите, закрываясь спиной, что-то пошурудил и сконфуженно обернулся:

- Был бы ты мент, я б с тобой и разговаривать не стал. Уже раз пять... или шесть... а, может, и больше с ними стычку имел. Соседи, гады, закладывают, шо я самогон гоню. Скоко аппаратов позабирали! Я ж с принципа государеву водку не пью. Токо самогон. Года с шестидесятого... А они моих принципов не принимают. На Корабелке когда жил, то соседи лучше были. Я их пользовал, они меня и не клали. А тут, в Стрелецкой, как квартиру получил, так с соседями уже труба... Интеллигенция, понимаешь... Не нравится им пролетарский запах... Тебе налить?

- Чуть-чуть, - сказал наперекор себе, потому что почувствовал: откажешься - вылетишь из квартиры. А если не вылетишь, то все равно толку не будет. Хозяин был из разряда тех работяг, что отказ от предложения выпить воспринимали как выражение презрения к нему, пролетарию. Полутонов такие люди не замечали, и весь мир в их сознании делился на друзей и врагов, на хороших и плохих, на белое и черное. Все новое, встречающееся им на пути, они тут же пытались отнести или к одной категории, или к другой. Попади в разряд врагов - и другом уже никогда не станешь.

Хозяин с наслаждением человека, потребляющего собственное произведение, громко выглотал полстакана мутной жидкости, бдительно проследил за тем, чтобы гость сделал то же и вроде бы небрежно спросил:

- Ну как?

- Сильная вещь, - еле сдержался, чтобы не вырвать.

- И я так считаю... А Леха грит: пойло ты, батя, гонишь. Ну чо он опять натворил?

- Леха-то? - подвигал по столу пустым стаканом. В голову ударил жар, что-то там скрипнуло, ухнуло, и стены кухни раздвинулись, поползли в стороны. - Какой Леха?

- Так ты не по его душу?

- Нет.

Стены отдалялись причалом. Он уплывал все дальше и дальше в дымку, и только когда раздался звонок в дверь, вспомнил, что он почти не обедал и совсем не ужинал.

- Ты где шлялась?

- Где надо!

- Ох-ох-ох! Чего психуешь?

- Тебя б обманули - ты б не так психовал...

Майгатов обернулся и увидел вошедшую. Маленький ростик, округлое лицо, тонкие губки, испорченные до невозможности приторно-красной помадой, и брови. Конечно, не такие джунглево-непроходимые и широченные, как у отца, но тоже крупные и тоже самые заметные на всем лице.

- Здрассьти, - обиженно кинула она в сторону Майгатова, которого, наверное, иначе, чем папашиного собутыльника, не воспринимала, и гордо прошла мимо кухни.

- От характер! Вся - в покойную матушку! Та тоже, бывало, как психанет, так потом все тарелки по-новой приходилось покупать...

На сушилке над рукомойником стояли металлические тарелки и слушали грустную историю жизни своих предшественниц.

- Я так думаю, матросик ее на свидание не пришел. Она и психует. Так ты что про Леху хотел сказать?

Стены, кажется, возвращались на прежние места. Но в голове все еще гулял сквозняк, и он опять не понял:

- Какого Леху?

- Фу ты! Я ж с этой козой забыл, что ты не от него пришел!

- А кто такой Леха?

- Это старший мой. Мичманом он на крейсере. Хочет, гад, украинскую присягу принять. Говорит, что у них больше денег платют. А я, хоть и украинец, а его не пускаю. Не верю я во все эти переделы. Шо ж получается: шо Мазепа был умней Хмельницкого? А если умней, то чего ж тогда продул войну?..

Ну что за время! Любой разговор втекает в политику, как реки - в океан.

- Я б тоже запретил... Насчет присяги, - скосил глаза: стена остановилась, уже не плыла, стена сама смотрела на него желтым глазом часов. - Да, уже полдвенадцатого...

- А мы всегда поздно ложимся. Совы мы все. Шо я, шо девка моя, шо...

- Они во сколько приходили?

- Кто? - так поднял брови, что и лоб пропал. Одни сплошные волосы по самые глаза. А глаза - мутные, непонимающие глаза.

- Моряки. Срочной службы. Трое.

Глаза просветлели, стрельнули по погонам.

- Путаешь ты чего-то, старлей... Моряки какие-то... У тебя закурить нету?.. Жаль. Мне вообще-то запретили. Теперь кашляю шо нанятый. Видать, никотин кусками отпадает...

- Я не путаю. В ночь с четверга на пятницу к вам, сюда, приходили трое матросов. Старшина такой высокий, волос - ежиком, второй... ну, нагловатенький, приблатненный, а третий - азиат. Вспомнили?

Брови опали, открыв узкий лоб, глубоко пропаханный морщинами. Брови очень хотели закрыть глаза, потому что только глаза выдавали правду.

- Ну что?

- Давай еще по пять капель. У меня сегодня очистка мировая.

Глаза хотели отвернуться, но Майгатов не дал им этого сделать.

- Их посадят. Из-за тебя, - грубо перешел он на "ты" с незнакомым человеком. - Понимаешь?

- Ты меня, старлей, на пушку не бери! Я в свое время четыре года с лишком на эсминце отбухал и знаю, что ты на кого-то компромат собираешь. Но я тебе, как бывший главстаршина, скажу: ничего я не знаю...

- Тогда их точно посадят. Старшине лет пять светит, - придумал срок от балды, потому что за все время дознания так и не посмотрел в уголовный кодекс, сколько же дают по статье за кражу.

- Это неправда! - ворвалась в кухню дочка хозяина. - Купцов ничего плохого не мог сделать! Он - хороший!

- Уйди! - заорал мужик и вдруг яростно, надсадно закашлялся.

- Где Купцов?! Что вы с ним сделали?!

Кажется, от этой хрупкой девочки впору было защищаться в закрытой стойке. Он и сам не заметил, как вскочил и теперь стоял, вжимаясь в стену и глядя на горящие под шапками бровей зеленые-зеленые глаза.

- Ничего еще не произошло. Но если вы и дальше будете играть в партизанов на допросе, то вашего Купцова...

- Где он?

- На гауптвахте. Его подозревают в ограблении секретной части дивизиона. Вместе с сообщниками... теми двумя...

Девчонка безвольно упала на стул.

- А я, дура, психовала, что он на свидание не пришел.

Мужик еле справился с кашлем, запил его из-под крана глотками холодной воды, вытер губы, словно освобождая их для других, еще не слыханных сегодня слов, и в упор спросил:

- А ты чего за них так волнуешься?

- Я веду... то есть вел дознание. Это у нас как следствие. Меня отстранили, потому что я не верю, что ограбили моряки. Чтобы их спасти, нужно алиби. Оно - у вас... В ночь с четверга на пятницу матросы были здесь?

- Были! Были! - вскочила девчонка.

- Ты шо городишь?! - яростно задвигались брови. - Их же хотят в самоволке застукать!

- За самоволку ваш Купцов получит ерундовое наказание. Может, всего лишь звания старшины лишат и вернут из чертежки на корабль. А так - зона, роба и передачи со свободы...

- Они вечером пришли. Втроем. С цветами, - заторопилась девчонка, будто хотела наверстать время, упущеное в минуты их упорства.

- День рождения был. У нее, - подтвердил мужик.

- Да - цветы. И еще торт. И три бутылки вина...

- Я этот компот массандровский из принципа не пью.

- Не перебивай!.. Мы гуляли долго. Очень долго.

- Точно - до трех ночи. Потом этого низкого и азиата я положил на кухне спать. А дочка с этим... Купцовым...

- Папа! Что ты городишь?! У нас ничего не было! Он вообще... этот Купцов... Он такой скромный, такой хороший. Как игрушка-медвежонок. Он и заикается потому, что скромный.

- Во сколько они ушли? - спросил уставший от их перепалок Майгатов.

- Пять... ну, пять утра с копейками. У меня будильник - зверь. Когда звонит - весь подъезд просыпается. Может, в музей его какой сдать?

Стены не качались, но в голове было пусто-пусто. Оттуда словно выкачали все мысли, и Майгатов даже не знал, что же еще сказать. А ведь о чем-то важном хотел спросить. Хотя, может, и не такое уж оно важное, раз забыл.

- Я вас очень попрошу: расскажите это все, без утайки, командиру бригады. Лучше даже, если опишете это на бумаге. Другого способа спасти Купцова я не вижу...

Правый глаз девчонки на упоминание фамилии Купцова отозвался крупной, быстрой слезой. Она скользнула по щеке и сочно капнула на белую блузку.

- Мне пора, - опять посмотрел на часы, где стрелки все сильнее сжимали ножнички у самого верхнего деления. Почти полночь.

И вдруг вспомнил. Может, потому, что и тогда художник ссылался на позднее время, отказываясь рисовать.

- А он... Купцов... Он говорил, откуда у них деньги, чтобы цветы, вино и вообще?

- Конечно, - стерла девчонка холодный след от слезы. - Купцов такой талантливый. У него какой-то человек купил картину. Красивую такую. У меня одна похожая есть. Идемте.

Она провела его в единственную комнату их квартиры, которая служила и гостиной, и спальней, и всем остальным сразу. Скорее всего, это была ее территория. Настолько комната выглядела чистенькой и ухоженной. Папаша, видимо, вполне удовлетворялся кухней, которую он уже давным-давно превратил в нечто среднее между кабинетом и мастерской, и где больше ставили эксперименты со змеевиком, угольными фильтрами, дрожжами и сахаром, чем питались.

- Вот, - показала она на стену над диваном, усеянным подушками, подушечками и подусюнечками.

В белой прямоугольной раме плескалось нечто ярко синее. Море, корабль, чайки. Как сказал бы художник с Примбуля, - кич, халтура. Хотя отсюда, с пяти метров дистанции, в тусклом свете единственной лампочки бра, картина смотрелась не хуже штормовых полотен Айвазовского.

- Об этом можете не говорить, - разрешил Майгатов. - А то еще одну самоволку пришьют.

Он уже собрался уходить, как в двери его остановил еще более охрипший после потерзавшего его кашля мужчина:

- Вы чей-то портрет забыли.

Майгатов принял из его рук портрет Зубарева, свернул ватман в трубочку, почувствовал желание сказать, что из-за этого человека у их знакомых и начались все невзгоды, но все-таки сдержался.

- А Купцов все-таки хороший парень, - оставил он свою последнюю фразу девчонке.

Та в ответ только покраснела.

10

Троллейбусы уже не ходили. Впрочем, прогнать их с севастопольских улиц могло не только позднее время, а и штормовой ветер, который дул со стороны Стрелецкой бухты по проспекту Гагарина с такой силой, будто у берега стоял огромный вентилятор и гнал обжигающий, пропахший йодом и водорослями ветер вдоль съежившихся пятиэтажек.

Флотская тужурка спасти от такого ледяного потока не могла, но хоть как-то прикрывала, а вот треугольник на груди, где кремовая рубашка и черный галстук казались тоньше марли, приходилось защищать ладонью. Кожа на кисти онемела. Но сменить ее Майгатов не догадывался, потому что вторая рука была занята самой летучей частью флотской экипировки - фуражкой. А, может, просто не было времени думать о такой ерунде, когда голова опухала от других мыслей.

Где искать Зубарева? Он может жить в гостинице, а может пойти к кому-нибудь на квартиру. А если гостиница, то сколько их в Севастополе? Первый раз сосчитал - получилось семь. Второй раз - восемь. А, может, и больше десятка. Ведь он считал те, в которых есть рестораны. И сколько он потеряет времени на их объезд? И отпустят ли его, если, а он вряд ли ошибается, уже объявлено штормовое предупреждение? И не похоже ли все, что с ним происходило в последние месяцы, на штормовое предупреждение?

Размеренная корабельная жизнь закончилась. Было в ней все: и хорошее, и плохое. И часами награждали, и в должности повышали, но могли по глупости, по флотской дубовости и наказать. Всего хватало, но жизнь текла и направление этого потока он видел. Потом лег туман, скрыл поток, и он ощутил что-то похожее на отчаяние. Как-то быстро всем стало все до лампочки, все занялись собой, забыв об общем. Одни находили спасение в "бизнесе", другие - в водке, третьи - в безделии. Офицеры косяком потянулись со ставшего ничейным флота на "гражданку". Майгатов тоже дрогнул. Он знал, что в один, возможно, вот такой же штормовой, день возьмет лист бумаги и выведет на нем слово "Рапорт" - и все кончится. Но он не знал, когда наступит этот день. И не поторопят ли его события...

Желтое - черное. Черное - желтое. Фонари по проспекту горели редко. Они больше походили на зубы, оставшиеся на последние дни у старушки, чем на фонари, - так круто были они прорежены: где после точного залпа из рогатки, где после удара каменюкой, где после того, как оказалось, что нечем заменить испустившую дух лампочку. Он шел то по желтому пятну, то по черной вязкой мути, где земля только угадывалась, и, спотыкаясь, смотрел не под ноги, а вперед, на следующее спасительное желтое пятно. Так идет на свет маяка в штормящем океане одинокий корабль.

- ...ги-ги! - обрезал ветер чье-то слово.

Невольно обернулся. По пустому желтому пятну неслись ошалевшие от ветра мертвые листья, обрывки бумаги, полиэтиленовых пакетов.

- ...ги-и-и! - опять невидимым лезвием обрезал ветер слово.

Он посмотрел на пятно перед собой и вдруг догадался, что звук все-таки доносится сзади. Иначе бы ветер не смог его искромсать. Майгатов уже хотел вновь обернуться, но тут увидел человека. Он был справа от него. Как говорят моряки - на траверзе правого борта. Человек шел от подъезда пятиэтажки и призывно махал рукой.

- Командир, помоги! - наконец-то добросил он свою фразу до уха Майгатова. - Надо холодильник на пятый этаж затащить. Я его уже полдня из мастерской пру. Пока машину искал, стемнело. А соседи - сплошные хлипаки.

Он подошел ближе, и Майгатов еле рассмотрел, что мужчина протянул руку. Здороваясь, ощутил крепкую мозолистую ладонь. "С такими руками сам бы допер," - мысленно попрекнул его.

- Только давай побыстрее. Я спешу на корабль.

- Сам - флотский. Понимаю. Три минуты всех делов...

Он проводником пошел впереди. Из редких окон на улицу ложился свет, и в его робком мутном потоке Майгатов наконец-то рассмотрел, что и ростом незнакомец не обижен.

- Прям здесь стоит. На площадке, - шагнул он под бетонный козырек навеса.

Майгатов последовал за ним в черный зев подъезда, ощущая даже какое-то облегчение. Хоть на время не нужно было сгибаться под ледяным ветром. Он отнял от груди занемевшую, ставшую каменной ладонь и упал на бок.

Левая рука, выронив фуражку, успела погасить удар о что-то твердое, но тьма навалилась на Майгатова, бурно сопя и пытаясь ухватить за шею. Он не хотел поверить, что его сбил мужчина, просивший о помощи, и, барахтаясь под чьим-то тяжелым, пахнувшим едким потом, телом, просто не знал, как его назвать.

- Дава-вай... сюд-да, - прохрипела тьма.

В черноте подъезда гулко отдались чьи-то быстрые шаги, и знакомый, ну очень знакомый голос спросил:

- Готов?

- Глушанул я его. Держи за ноги. Да нет! То мои... Да, там... Держи, а я додушу...

Все-таки это был мужчина, за которым он вошел в подъезд. Только здесь, внизу, впечатление от него было резко изменено запахом пота и чеснока, которым тот обдавал его из распахнутой глотки.

Может, Майгатову и стоило закричать. Но вряд ли от этого открылась бы хоть одна дверь. А так, в молчании, когда нападавшие не знали, потерял он сознание или нет, он вдруг ощутил свое преимущество. Пока первый из бандитов выискивал в темноте его шею, чтобы сомкнуть на ней уже прочувствованные Майгатовым мозолистые пальцы, а второй все давил и давил на ноги во все такой же непроницаемой, густо-черной темноте, он определил по чесночному духу рот и сложенными в щепоть тремя пальцами свободной левой руки ткнул левее и чуть выше предполагаемого рта. Что-то мягкое и мокрое обволокло ногти и подушечки пальцев.

- А-а-а! - звериным рыком вскинулась тьма. - Убил!

- Что? Ты что? - захрипел шепотом его напарник. - Не ори.

- Глаз. Он... глаз выколол, - и бабахнул дверью, вылетев на улицу.

Рукой Майгатов попытался оттолкнуться от пола, чтобы сесть, но тьма опять навалилась на него. Она стала еще тяжелее. Только разило от нее не потом, а одеколоном. И была она ловчее. Потому что удавью хватку пальцев на своей шее он ощутил тут же. Отчаянно махнул кулаком в тьму и ни во что не попал. Впился ногтями в шерсть свитера на руках бандита и вдруг почувствовал, что слабеет.

Еле высвободившейся правой ногой он лягал во что-то мягкое, но лягал с каждой секундой все слабее и слабее. Все вокруг становилось ему безразличным. Душат - ну и пусть душат. Темнота побеждала его, всасывала в свою густую болотную жижу, а он уже и сам хотел в нее попасть и не понимал, чему и зачем все еще сопротивляются глупые руки. Темнота плотной ватой забила уши, и он уснул...

- Пф-ф-фру! От зараза!

Лошадь, что ли, фыркает возле уха? И почему идет дождь?

- Пф-ф-фру!

Ну и вонища от лошади! Из реки с вином она, что ли, вынырнула?

- Пф-ф-фру! Ну давай, давай! - ударила лошадь копытами по щекам.

- Не н-надо, - "Ну и голос у меня!" - Лошадь, не н-надо...

- Сам ты - лошадь. Я - химик.

Он столько всего видел в жизни, но лошадей-химиков - ни разу. И от этого сразу открыл глаза.

Прямо в лицо ему дышал перегаром Силин.

- Ты... ты... г-гад! - вдруг вспомнил тьму и попытался ударить химика, но тот ловко увернулся и сам еще раз хлестнул его по щеке.

- Я!.. Это - я!.. А душил тебя - он! - и показал в дальний угол площадки, где головой к обитой коричневым дерматином двери лежал Жбанский.

- Боцман? - удивился Майгатов и тут вспомнил голос бандита, державшего его за ноги, а потом... - Это он был, его голос...

- А ты думал, мой?

- Второй. Там еще один. Он...

- Не дергайся! Он уже сбежал. Ты ж ему глаз вырвал. Можно сказать, сделал еще одного адмирала Нельсона. Только в мичманских погонах...

Злой порыв ветра ударил во фрамугу на площадке и чуть не вырвал ее. Но где-то выше, может быть, даже на самом последнем, пятом, этаже, фрамуги не было, и оттуда слышался непрерывный, нудный гул, прорежаемый змеиным шипением ветра в еще не обсыпавшихся до конца, до голых ветвей, кронах каштанов, тополей и акаций.

- Откуда... это? - слабой рукой показал на желтую, засиженную мухами грушу лампочки.

- А-а, свет! - понял Силин. - Всего лишь рубильник включил. Они подъезд обесточили перед самым твоим приходом. Электричество, значит, экономили. На Украине с этим проблемы...

Жбанский лежал трупом, и Майгатову стало страшно.

- А он... не того... ну...

- Дышит. Не боись. Я его - нектаром...

- Чем-чем? - он пытался встать, но это получалось так плохо, словно он лежал не на площадке одного из этажей, а на палубе штормящего, кидаемого с борта на борт "Альбатроса".

- Смотри, - показал Силин полбутылки с острыми, зубчатыми краями. "Старый нектар". Шестнадцать градусов и шестнадцать процентов сахара. Крымсовхозвинпром. С ног сшибает. А если бутылкой да по затылку, то вообще эффект на мировом уровне.

Наконец-то сел. Лицо почему-то было мокрым. Рукой он провел по щекам и по лбу и неприятно, брезгливо ощутил, что ладони стали липкими, будто обмакнул он их в сироп. Только от сиропа несло винищем. Наконец-то он понял, что же за дождь поливал его лицо. Шея болела так, точно ее перепилили, а потом приклеяли. Не было тяжелее испытания, чем сделать глоток. А нужно было еще и говорить.

- Ты здесь - как?

- Химичил, - улыбнулся Силин.

- В смысле?

- Следил я, помоха, за Жбанским. Он же тебя угрохать решил. Это я нюхом учуял.

- Нюхом? - удивился приходящий в себя Майгатов.

- Конечно. Ты же их, мичманов, в каюте собирал? Собирал. Сказал, что знаешь грабителя? Сказал. Ну вот он со страху в штаны и наложил. Кретин какой-то - решил ограбление убийством замести. Может, у него с мозгами чего?

- Силин, а как ты его... ну, говоришь, учуял?

- Ну как? Носом? Вот так же точно, как сейчас чую, что от тебя несет изопреном и феромоном.

- Чем?

- Даю сноску. Первое: в испарениях человека, то есть в поте, - более трехсот веществ. Одно из самых пахнущих - изопрен. А из-под мышек сильнее всего несет феромоном. Кстати, такую же гадость выделяет трюфель. Знаешь, такой гриб есть? Деликатес...

Химическое всезнайство Силина сейчас уже не раздражало. Оно, скорее, радовало, как может радовать глоток воды в раскаленной пустыне после дня пути. Да и лицо Силина казалось менее пропитым, а мешки под глазами - не такими пухлыми. И перегар воспринимался лучше аромата духов.

- А его ты как... вычислил? Тоже по запаху?

- Не смейся, помоха, но все-таки - по запаху.

- Интересно-интересно, - пощупал шею, проверяя, а есть ли она вообще на месте.

- Я в пятницу после обеда уловил от боцмана необычное амбрэ. Такого одеколона и такой туалетной воды он никогда не использовал. Это был запах молекулы...

- Силин, давай без формул! Я в них все равно ничего не понимаю...

Химик обернулся к Жбанскому, оценил его все еще бледное, безжизненное лицо и продолжил:

- Ладно. В общем, я проследил за ним и увидел, что он пудрит лоб.

Взмахом руки Майгатов прервал его.

- Дурак я! Он же прическу изменил. Чуб - на глаза. И на КПП тогда фуражку на переносицу опускал - чтоб я ничего не увидел... И тампон...

- Ну да... Так вот: потом я узнал про ограбление дивизионной секретки и сходил туда. Дурачком прикинулся. Вроде бы как за документами приперся. И глазомером своим прибросил - точно, здесь он врезался лбом...

- Стоп! - не понравилось что-то Майгатову. - А не мог он ушибиться уже потом, после взлома? Ведь он был у меня понятым...

- Нет, помоха, зря ты сомневаешься. Я же сказал: засек его я в пятницу в обед. А ты в бригаде объявился уже после адмиральского часа.

- Ну да, - вспомнил измятое со сна лицо Бурыги. - Точно - после адмиральского часа.

- Это была, если помнишь, уверенность на семьдесят семь и семь десятых процента. Но не на все сто. А я так не люблю. И я подумал: а как он подобрал ключи?

- Слепки, - подсказал Майгатов.

- Правильно. Но - как?.. Ты видел эту крошку?

- Секретчицу?

- Да.

- Что ты глупости спрашиваешь? Конечно, видел...

- Понимаешь, можно видеть и как бы не видеть. Я в нее всмотрелся. Баба, кончено, аппетитная, но... на любителя. Вряд ли у нее могло быть много ухажеров. И я разведал ее прошлое.

- На бербазе, - сухо добавил Майгатов. - Я тоже знал, что там вместе в ней служили Жбанский и наш фельдшер-сверхсрочник, но мало знать... Я по рассказам тех, кто их еще помнил, понял, что оба ухлестывали за ней. Все-таки дам на бербазе не так уж много, и в основном - замужние. А тут холостячка, да еще такая дородная. Но, знаешь, я подумал, что все-таки настоящий роман у нее был с фельдшером...

- А почему - с фельдшером?

- Ну, понимаешь, он там дольше служил, еще срочную, а Жбанский - всего полгода. И уже был мичманом... Я их когда в каюте собрал, то на фельдшера и думал. А когда вахтенный журнал подкинули...

- Какой журнал? - не понял Силин.

Майгатов обиделся на себя за болтливость, и обида неудобно, как кость в горле, постояла в душе. Наверное, он бы не стал рассказывать о секретке "Альбатроса" тому Силину, которого он знал до этой сцены, но от нового Силина, который стоял напротив и так же, как он, потирал шею, он не мог утаить.

- Он же и в нашу секретку залезал.

- Шпион, что ли?

- Скорее, дурак, - и посмотрел на бесчувственное лицо Жбанского. - Так вот: когда журнал уже подкинули, и можно было успокоиться, я вдруг вспомнил, что секретчик, чуть-чуть не успевший за грабителем, слышал стук ботинок...

- Так почти все же...

- Да, почти все ходят в тропических сандалиях, - досказал Майгатов. А ботинки обувают или в город, или на дежурство...

- И что из этого?

- А то, что его поставили дежурным по КПП. На подмену. После того, как Бурыга предыдущего дежурного за сон снял. И Перепаденко, вахтенный на юте, когда я спрашивал, кто на борту был, о Жбанском не подумал. Ведь он пришел на пять минут и тут же сошел на дежурство.

Словно в подтверждение этих слов, Жбанский застонал и по-лошадиному лягнул ногой воздух.

- Тренируется, гад, - прокомментировал Силин. - Одолеем его вдвоем, если что, или, на всякий случай, связать ему руки?

- Не надо, - Майгатову не хотелось, чтобы кто-то попал в его шкуру поверженного.

Тяжелые веки Жбанского всплыли ко лбу, открыли мутные глаза. Рука ощупала затылок. Он вплотную, чуть ли не как близорукий, осмотрел побывавшие в волосах пальцы, и кровь разъярила его.

- Суки! - кинул он в их сторону из-под черного козырька усов. - Убить же могли!

- А ты здесь, в подъезде, что: в песочницу игрался? - с такой злостью сказал Силин, что Майгатов даже не поверил, что это произнес пьяница-добряк Силин.

И он скосил глаза, чтобы развеять свои сомнения, но Силина не увидел. Вместо его долговязой фигуры в необъятном засаленом кителе перед Майгатовым качалась широченная спина в черном, как траурный креп, свитере. Когда Жбанский вскочил и как это получилось у него настолько беззвучно, Майгатов не понял. Он ухватился за потертый, в насечках от перочинного ножичка, пластиковый брус перил, подтянулся, встал и только тут увидел, почему молчит Силин. Жбанский душил его. На почерневшем лице Силина беззвучно шевелились губы, но никак не могли рассказать Майгатову о том, что произошло.

Он не помнил, почему ударил именно по почкам. Наверное, по измазанному кровью затылку было бы больнее, но то ли с боксерских лет усвоил, что нельзя бить по затылку, то ли брезгливость вызывал у него этот буро-красный сгусток в сплевшихся черных волосах, но удар пришелся в почки. Жбанский охнул, как от испуга, и осел. Руки Силина, сразу почему-то ставшие сильными, оттолкнули боцмана в угол, на старое место.

- Я же го... го... гов-ворил... руки ему... связать...

- Ты - дурак, Жбанский, - сверху вниз сказал Майгатов. - Чего ты дергаешься? Все улики - против тебя...

- Хрен вам, а не улики, - с закрытыми глазами прохрипел тот, лежа в уже привычном углу. - Нет у вас ничего против меня! Приемник найден, деньги Танька завтра в ящике откопает.

- А сломанный ключ? - нанес решающий удар и почувствовал, что от вопроса больше всего напрягся Силин, который ничего об этом ключе не знал.

- Что: Анфимова хочешь притоптать? Ты ж ему сам пообещал, что не заложишь, - открыл глаза и обжег презрительным взглядом.

Перекоробило от фамильярного "ты", от наглости, которой за болтуном Жбанским никогда раньше не замечал, от брезгливого выражения лица. Что так изменило его, что искорежило? И вдруг понял.

- Сколько он тебе заплатил?

- Военная тайна.

- Ты - о чем? - влез Силин.

Рука пошарила в нагрудном кармане. Лежит. Сплющенный, из трубочки превратившийся в гармошку, но лежит. Достал и, развернув, сунул к лицу Жбанского.

- Узнаешь красавчика?

Долго смотреть Жбанский не смог. Отвел глаза, будто не выдержал состязания взглядами со взирающим на него с ватмана очкариком Зубаревым.

- Чего ты мне картинки показываешь?

- Узнал?

- Первый раз вижу, - зло процедил в сторону.

- А отвертка, что ты ему подкинул в каюту, - кивнул на Силина, - тоже, по-твоему, не улика?

- Была б уликой, если б вы на ней мои отпечатки нашли... А так железяка ржавая - и все...

- Слушай, - опять напомнил о своем присутствии Силин, - а зачем ты приемник у Таньки стянул?

- Не брал я его, - все так же не поворачивая головы, словно разговаривая с человеком за обшарпанной дверью, который был ему милее обеих офицеров. - Наверное, чертежники, когда вернулись из самоволки, стянули...

Ссадина на виске у старшины. Майгатов вспомнил ее, и цепочка событий окончательно сложилась. Рассвет. Матросы возвращаются из самовольной отлучки. Увидели открытую секретку и спящего часового. Нагленький морячок с голосом Мамочки предложил украсть приемник. Старшина уперся. Получил удар в висок. В итоге приемник они все-таки забрали. А потом старшина дрогнул. И под видом случайно найденного вернул.

- Это еще доказать надо, - сказал Майгатов совсем не то, о чем подумал. - А доллары?

- Мои это баксы. С похода. Я их Таньке на день рождения подарил.

- Значит, вроде как свое забрал? - съехидничал Силин.

- Да, свое! - крикнул Жбанский, и его голос эхом отдался на верхних этажах. - И мясо, что вашему дураку-фельдшеру на лоб прикладывали, тоже мое. Я ей подарил...

- Ни хрена себе - подарок?! - удивился Силин.

- Это он в доверие входил, - пояснил Майгатов. - Чтоб поймать возможность снять слепки с ключей. Точно?

- Пошли вы... шерлок-холмсы хреновы... Ты мне почки, гад, отбил. Будешь теперь пенсию выплачивать...

- А ты пойди, заяви в милицию... Пойди-пойди, - иронично посоветовал Силин. - Может, сразу посадят. За покушение на убийство... Ну и сволочь! Мясо он дарил!.. Я б тебя, боцман, вместе с тем мясом в соляной кислоте...

Попрекать его за горячность Майгатов не стал. Он свернул портрет Зубарева, сунул его на старое место, в теплый нагрудный карман и негромко посоветовал Жбанскому:

- Завтра все это расскажешь Бурыге. Иначе...

- Ничего я никому не буду говорить, - ухмыльнулся одними усами. - И хрен вы до меня теперь дотянетесь! Я вчера украинскую присягу подписал. Служу на другом флоте. Поняли? И вас, гадов, ненавижу!..

11

В поиске иголки в стоге сена - масса преимуществ. Во-первых, все происходит в одном месте, и не нужно тратить время и силы на транспортные издержки. Во-вторых, сам процесс предельно прост: берешь по соломинке и перекладываешь на заранее выбранную площадку. В-третьих, твердо знаешь, что рядом с последней соломинкой будет лежать иголка. В-четвертых, учтите полезность нахождения на свежем воздухе, целительный запах скошенных трав. А если поднапрячь мозги, то можно отыскать и пятое, и шестое, и сто шестое преимущество. Но, к сожалению, Майгатов искал не иголку в стоге сена, а человека с фамилией Зубарев в более чем трехсоттысячном городе, и при этом даже не был уверен в безупречной точности измятого, заштрихованного линиями сгибов портрета.

Утром, после того, как натрудившийся за ночь ветер опал, штормовое предупреждение по главной базе сняли, на "Альбатросе" отменили боевую готовность номер два, и Майгатов смог сойти на берег. Конечно, у него была куча дел на корабле, но, поскольку все дела на флоте имеют способность никогда не заканчиваться, то уходил он не от дел, а всего лишь от часа их исполнения. Анфимов покряхтел-покряхтел, но отпустил.

Гостиниц оказалось даже больше, чем он думал, - десять. Начал с самой дальней, с Дома межрейсового отдыха в Камышовой бухте.

Дежурный администратор, седая, фельдфебельской стройности и такой же костистости дама, так долго смотрела на портрет, словно запоминала его на всю жизнь. Вернула с кратким пояснением:

- Интеллигентное лицо. У нас такие не живут.

В подтверждение ее многолетних жизненных наблюдений к стеклянному окошечку администратора не просто подошел, а "подгреб" черными клешами, каждая из брючин которых могла бы стать юбкой для администраторши, высокий моряк рыболовецкой флотилии и, не вынимая потухшую "приму" изо рта, попросил:

- Мамуля, ко мне пацанки вечерком завернут. Отдай им мои ключи. А то у меня се-о-оня в порту намечаи-ц-ца...

- Не положено! - строго сказала дама, но, скорее всего, сказала только потому, что рядом стоял Майгатов.

Ее отказ явно выпадал из рамок гостиничной морали, потому что потрясенный моряк онемел. На его бугристом, похожем на много раз стиранную, но ни разу не глаженную коричневую рубаху, загорелом лице медленно скапливалась обида, которая, вполне возможно, перешла бы в злость, но Майгатов не стал досматривать сцену. Он поехал в центр, где находились самые дорогие гостиницы, и где вполне могли жить люди с интеллигентными лицами.

"Крым", "Приморская", "Азовская", "Севастополь", "Украина".

С монотонностью запрограммированного робота он задавал везде один и тот же вопрос, но слышал совершенно разные ответы. В одной из гостиниц дежурный администратор, тоже дама, но только полная, невысокая, с мягкими, совсем не администраторскими манерами, даже собрала всех дежурных по этажам, горничных и электриков и устроила консилиум, который, правда, ничего не дал. В другой с ним полчаса не хотели разговаривать, полагая, что он избрал очень хитрый, новый метод бронирования мест, которых, как обычно в наших гостиницах, не было, хотя на самом деле они, конечно же, были. В тертьей его чуть не сдали патрулю, предположив в Майгатове нечто среднее между психически больным и дезертиром. В остальных гостиницах столь бурных шекспировских сцен не было, но и слово "да" он не услышал.

Остались гостиницы Корабельной стороны города и флотская, или как ее называли, "Гостиница КЧФ". Флотская стояла ближе к центру, и он, предчувствуя, что не мог Зубарев жить в убогих номерах, где селились бесквартирные лейтенанты и мичманы, все-таки выбрал ее. Наверное, потому, что мысленно решил "поселить" уже надоевшего ему Зубарева именно в убогие, с минимумом удобств, если таковыми можно считать, туалет в номере и холодную воду, подаваемую на час в сутки, крошечные, густо населенные тараканами номера.

Дежурный администратор, опять дама и опять фельдфебельски костистая, точно в гостиницы, хоть как-то относящиеся к флоту, на работу брали лишь женщин подобной комплекции, даже смотреть на портрет не стала.

- Идите к вахтеру. Он когда-то сигнальщиком на крейсере служил. У него зрительная память хорошая...

"Сигнальщику" оказалось далеко за шестьдесят. На вытянутой руке он подержал перед собой портрет, грустно вздохнул, достал из кармана очечки с треснутым стеклом, прижал их к глазам и сказал совсем не то, на что настроился Майгатов:

- Знаток нашлась: на крейсере! На линкоре я служил, марсовым. Корабли определял, когда те еще за горизонтом скрывались. По самой слабой струечке дыма, по ниточке, - и грубо сунул портрет назад Майгатову. - Нет, ни разу не видел. Двадцать лет вахту несу на этом посту. А такого гражданина не запечатлевал. Недавно в центре генерала встретил, в машину он шел садиться. "Здравия желаю! - говорю. - А вы, - говорю, - в нашей гостинице проживали, - говорю, - в году семьдесят втором, - говорю, - в лейтенантском звании." "Точно, - отвечает, - я командиром строительного взвода служил, а теперь - зам командующего по строительству и расквартированию." О, какая сила в зрении!

Судя по всему, не глаза, а язык был самой развитой частью тела "сигнальщика". Подобные люди могли или развеселить до упада, или утомить до такого же упада. А поскольку впереди ждал путь на далекую Корабельную сторону, то Майгатов сумбурно и, наверное, не очень учтиво распрощался с "сигнальщиком" и вышел на крыльцо гостиницы.

- Привет, Юра! Какими судьбами? - оглоушили его сбоку. - Ты тоже здесь живешь?

- А-а, штурман, - узнал он бывшего соседа по каюте. - Здорово.

- Ты в каком номере?

- Кто мне его даст? Я так, по делу зашел. Поздравляю, - разглядел прибавку в одну звездочку на погоне штурманца. - Ты куда от нас ушел?

- В гидрографию. Белые пароходы. Белые люди. Белая жизнь.

- Да, у вас служить можно.

- Я - в штабе. Должность - береговая, зато капитан-лейтенантская. Иногда в море выхожу.

- А мы все, заякорились...

- Слышал, - грустью Майгатова решил погрустить штурманец. - А помнишь, как я в Красном море все орал: "Рифы! Рифы!" Вот не поверишь, а до сих пор тот поход снится. Особенно яхта и стрельба. Прямо как вживую...

Из рук Майгатова выскользнул портрет, упал на грязный бетон ступенек между запыленными ботинками офицеров лицом Зубарева наверх. Штурманец повернул голову, чтобы получше его рассмотреть, и неожиданно спросил:

- Ты ему, что ли, нес?

Майгатов поднял ватман, сдул грязь с оборотной стороны и сам недоуменно задал вопрос:

- Кому - ему?

- Ну этому, как его... Кострецову?

Наверное, более глупой физиономии в жизни больше не будет у Майгатова. Он посмотрел на помятый, уже залапанный портрет, потом почему-то на лоб штурманца, по которому он тогда, в походе, так сильно огрел каютной дверью, опять - на портрет и только после этих рикошетов понял:

- Ты его знаешь?

- Ну конечно! Это же Кострецов. Из министерства морского флота, техотдел. Приехал по каким-то делам.

- Техотдел? Присмотрись: может, обознался?

- Да не-ет, точно - он, - пристально изучил угольные линии портрета. И очки его. В технике он, может, и разбирается, а по нашему, штурманскому, делу - полный профан. Все у меня про карты спрашивал, про вахтенные журналы. Его почему-то удивляло, почему мы после прихода с морей прокладку ластиком стираем. Как будто у нас карты одноразовые! На ней еще, может, семь поколений лейтенантов будет курсы прочерчивать...

- Где он живет?

Внутри все клокотало, и он не знал, выхлестывается это наружу, в мимику лица, в голос, в движения рук, или нет.

- На "Енисее".

- "Енисей"? - в голове защелкали, как на вокзальных табло, строчками побежали названия кораблей. - "Енисей"... "Енисей", - не волновался, сразу бы вспомнил, а тут как отсекло.

- Ну да - "Енисей". Госпитальное судно. На Минке стоит.

- Фу ты! Огромный такой? С красным крестом на борту?

- С крестом? - штурман запоминал то, что видел, а с берега, с кормы "Енисея" никакие кресты не были заметны. - Может, и с крестом... Но он сейчас скорее гостиница на плаву, чем госпиталь. Во всех каютах - жильцы. Мы туда Кострецова и определили. А что: и в центре города, и платить за номер не нужно - лафа!..