Бой без правил (Танцы со змеями - 2)

Из окон дома на ночной двор ложились вытянутые желтые прямоугольники. Майгатов остановил дыхание, чтобы обострить слух. Нет, кажется, собаки все-таки не было на даче. А если бы и подремывала где-нибудь в будке, его бы не учуяла - ветерок тянул в лицо, от дома.

Куртка из "вареной" джинсухи хоть и казалась светлой, но на снегу маскировала плохо. Он поправил купленную вечером светлую, почти белую кепку и, неприятно ощущая, что бронежилет мешает сгибаться, вскочил и перебежал за сосны. Постоял, сдерживая одышку, и вдруг увидел, что в углу двора сразу несколько деревьев росло так плотно, словно они сами из своих стволов хотели составить забор.

Он перебежал за них, но не успел даже прижаться к стволу. Сбоку на него упал кто-то не очень тяжелый, но резкий и решительный. Сбив с ног, он насел сверху, вскинул руку с чем-то похожим на молоток, но Майгатов успел поймать эту страшную руку в воздухе. Не будь на груди бронежилет, змеей бы извернулся и ушел из-под противника, но стальная бочка сделала его неповоротливее черепахи. Оставались свободны лишь ноги. Он пнул больным бедром, чувствуя, как от удара по собственному синяку прошибла лоб испарина, пнул еще раз, и нападавший обмяк.

Кажется, он попал в пах, потому что свалившийся вбок от него человек резко сунул руки ниже пупа и заматерился.

- Тов-варищ капитан? - еще сильнее, чем нападения, испугался от того, что узнал голос. - Вы?

- Ой, я! Я! - хрипел Иванов. - Это ж за... запрещенный прием...

- Извините, но откуда я...

- А что ты здесь делаешь? - резко сел и всмотрелся в размытое ночной тьмой лицо Майгатова.

- А вы?

- Что ты, как еврей, на вопрос вопросом отвечаешь?

- А вы?

- Да ну тебя! Фу-у! Отходит. Кто тебя только таким манерам учил?

- Чем вы меня хотели? Молотком?

- Во-он, - кинул на колени Майгатову короткую, сучковатую палку. - Что первое под руку попалось, то и схватил... А ты, я смотрю, времени зря не терял. Выходит, мы за одним и тем же чайником охотились?

- Я-то - за своим. А вот вы за кем?

- Если я не ошибаюсь, то враг моего заказчика и твой личный враг одно и то же лицо. Тот, с бородавкой?

Майгатов кивнул. Делать это в темноте, даже чуть разбавленной голубизной подтаявшего снега, было глупо, но Иванов, кажется, и так все понял.

- Я здесь уже был, - тихо проговорил Майгатов, выглядывая из-за стволов на дом.

- Серьезно?

- Я вообще не из шутников.

- А что ты здесь делал?

- Проверял догадки, - уклончиво ушел от ответа.

Не время сейчас рассказывать историю с Леной. Не время. Да и сама Лена, побывавшая уже здесь, как бы стояла рядом с Майгатовым и мешала ему быть до конца откровенным.

- Так ты внутри дома лазил?

- Нет, ну что ты, - вдруг вспомнил, что они же еще на квартире у Иванова перешли на "ты". - Все, что я знаю, это... во-он те окна - как бы основное помещение. Зал или гостиная, в этом роде.

- А внизу?

- Внизу?

Кроме лежащего ничком Эдуарда с кобурой на пояснице да балок, подпирающих балкон, ничего он припомнить не мог.

- Ладно. Послушаем твой зал, - нечто странное сказал Иванов и выволок из-за ствола огромную дорожную сумку. Мягко, почти беззвучно расстегнул замок-молнию. - Ты чего мне не звонил, раз своего бородавочника нашел?

- Вчера - не мог, - не говорить же о том, что вчера еще и не знал ничего, - а сегодня никто трубку у тебя дома не поднимал.

- Тогда верно, - согласился Иванов. - Я с утра к Славке умотал, за этой дурой, - похлопал по странному прибору, выуженному из сумки, - жена на работе, дочь - в школе, а теща к другой своей дочке укатила.

- Что это? - не сдержал удивления Майгатов.

- Военная тайна... Короче, через стекло будем твой зал прослушивать. Как легкие - стетоскопом. Понял?

- А это возможно? - все-таки не верил он.

- И невозможное возможно, - словами поэта ответил Иванов. - Лазерный луч, старичок, и не на такое способен.

Он надел наушники, долго пристраивал на сумке прибор, направляя самую длинную его часть на дом, словно метился обстрелять его. Ветер сухо шумел в кронах сосен и елей, и оттого казалось, что деревья разговаривают друг с другом, обсуждая странных гостей с их еще более странной штуковиной.

В окнах зала мелькнул чей-то силуэт. Погасло одно окно на нижнем этаже.

- Там он, - почему-то шепотом сказал Иванов. - С какой-то бабой болтает. О, а теперь - мужчина.

Майгатов слабо верил, что с такого расстояния можно действительно что-то расслышать. Наверное, Иванов почувствовал это и, сняв наушники, показал Майгатову: слушай, мол, правый микрофон, а я - левый.

Сквозь потрескивания и шорох, похожий на тот, что издает перетираемый песок, пробивались голоса:

- Подтверждение есть?

- Факс пришел утром. Груз - в Неаполе.

- А "коридор"?

- Микеле, ти сльишком сталь осторожьен послье того, как этот больван... карош слов - больван... Паоло...

- Станешь сверхосторожным, когда думаешь, грешным делом, что ты скрыт, как в сейфе, а на твою дачу забирается какой-то бандюга! Нашли этого хренова Робин Гуда?

- Мать не знает, где он живет.

- Ну так поджарьте ее, чтоб вспомнила!

- Михаил Борисович, не волнуйтесь! Ребята на месте. Какую-нибудь зацепочку найдут...

- Миша, ему так тяжело говорить. Не тревожь Эдика.

- Боксом пусть занимается, а не стрельбой. Что по Крумишьну?

- Пока тихо.

- Как там гость?

- Марафет наводит. Видать, чистюля. А костюм ему понравился. И обувь тоже.

- Тоже мне - новость! За такие деньги экипировка кому хошь понравится!

- Микеле, он тольщье менья и тебья. Анна будит с нас змеяться. Три толстьяка! У фас эст такой скаска?

- У нас, Сальваторе, вся жизнь - сказка... Осмотр провели?

- Проводят, - сухо прозвучал женский голос, и Майгатов вдруг понял, почему погасло окно на первом этаже.

- Охранниики где-то рядом, - прошептал он Иванову, но тот, увлеченный прослушиванием, только махнул рукой.

Майгатов повернул голову по ветру, остановил дыхание и с подступающей к горлу тревогой уловил хруст ледяной корочки под чьими-то тяжелыми шагами. В глаза ударил, ослепил свет прожектора.

- Ни с места! Стоять! Руки - на деревья! - проорала тьма.

Ослепшие и очумевшие от крика, Иванов и Майгатов подчинились команде. Иванов не побежал, потому что боялся оставить прибор, а Майгатов - потому, что не побежал Иванов. Да и железяка бронежилета к пробежкам не располагала.

Сбоку выросли две сопящих гориллы, бесцеремоннно ощупали.

- Этот - в бронежилете, - чесноком дыхнул в затылок Майгатову один из них.

- Сумку захвати! - приказал кто-то из тьмы, явно старший. - Ведите их в дом!

2

В такой помпезно богатый особняк он попал впервые. Тогда, через окно, он мог наблюдать лишь за половиной зала, да и то видел не обстановку, а людей, и особенно - Лену. И существовали они как бы отдельно от всего вокруг них.

Сейчас же он стоял без куртки, без кепки, без кроссовок, с руками, защелкнутыми сзади в наручники, и дивился богатому убранству. Гнутая, явно ручной работы мебель с позолотой, стоящая вдоль стен, диван и стулья, обитые гобеленом с ярким рисунком сцены средневекового рыцарского турнира, длинный стол, крытый зеленым сукном и стоящий на двух мощных резных тумбах, телевизор с метровым экраном по диагонали, вавилонская башня музыкального центра. Стены обиты шелком с постоянно повторяющимся сюжетом любовного свидания дамы в длинной, до земли, юбки и бравого офицера при шпаге на боку. Снизу, от выложенного узором паркетного пола, стены осветлялись полуметровой высоты полосой из дерева. Венчали зал две огромные, чересчур великоватые для комнаты хрустальные люстры.

Иванов, наверное, уже видел в своей жизни дома новых богатеев, потому что стоял с безразличным видом и беспрерывно удерживал взгляд на огромном букете роз, стоящих в вазе в углу зала.

За столом с видом судьи восседал крупный мужчина в хорошо пошитом синем, с прожилкой, костюме и смотрел на гостей в носках, словно на обвиняемых, которым за их прегрешения грозит смертная казнь, - с любопытством и слегка снисходительно. Любопытство было от того, что эти двое могли узнать, что такое смерть, раньше него, а снисхождение - от ощущения своего превосходства.

- Что, Гришутка, совсем обеднел? - заметил он дырку на левом носке Майгатова.

- Какой я тебе Гришутка? - огрызнулся и тут же обвел взглядом остальных.

Телохранители, три бугая с шеями толще головы, напряглись, Эдуард, сидящий на диване с опухшей скулой, удивленно посмотрел на шефа, Сальваторе качнул животом и полез к книжной полке за словарем, чтобы узнать, как переводится странное слово "гришутка", Анна подошла к главарю и мягко положила ему руку на плечо.

- А я, грешным делом, думал, что ты подох. После такой инфекции...

- А я думал, ты... Ошибся, видно. Одну бородавку-то, наверно, и срезало взрывом, - только сейчас он заметил, что нет на лбу черной точки лишь легкий, еле заметный шрамик.

- Какой же ты некультурный! Залез в чужой двор, пытался разузнать наши секреты, может, даже украсть что-нибудь - и хамит. Может, тебя еще и премировать за покушение на частную собственность, а?

Иванов незаметно толкнул его ногой. Ничего хорошего за такой перепалкой не могло последовать.

- Мы всего лишь заблудились в лесу. Возвращались с прогулки и заблудились, - сказал Иванов. - Ваши действия противоправны.

- Ха-а! Заблудились! А, может, вы на меня хотели покушение устроить? наклонился главарь вперед, состарив крупное, квадратное лицо морщинами на лбу.

- У нас нет оружия, - спокойно отпарировал Иванов.

- А это что? - пальцем показал он на сумку.

- Мы нашли это в лесу.

- Лазерный сниматель звука со стекла - и в лесу?

- А что тут такого? Угнанные машины бросают - и ничего, никто не удивляется... Я требую связать меня с моим адвокатом, - соврал Иванов, у которого никакого адвоката никогда не водилось, но уж очень весомо всегда звучала эта фраза с экрана телевизора, когда видеомагнитофон терпеливо крутил в своем черном стальном теле какой-нибудь американский боевичок.

- Адвоката тоже в лесу искать нужно? - хриплым, сдавленным голосом съязвил главарь.

- Микеле, а чтьо такойе - "гришю-ютка"? - влез толстый итальянец.

- Это примерно то же самое, что и дебил.

Майгатов шагнул навстречу и тут же ощутил стальную хватку на своем предплечье. Сзади чесноком сопел телохранитель.

- Сам ты дебил! - если уж не ударил, то хоть крикнул он.

- Сво-о-олочь! - со звериным рыком вскинулся Эдуард, подбежал к Майгатову и со всего размаху ударил кулаком в грудь.

И сел на корточки с еще более звериным воем. Все посмотрели на блюдце лысины, прикрывающее его маленькую, коротко стриженную головку.

- Ой, мамочка! Я пальцы сломал! - и с бесконечным причитанием: "Сломал, сломал, сломал" выбежал из комнаты.

- Что?! Что такое?! - вскочив, вращал выпученными, рачьими глазами главарь.

- На нем бронежилет, - мрачно и очень спокойно пояснил самый низкий из телохранителей, явно их старший.

- А поч-чему не сняли?! - истерично заорал главарь.

- Миша, у тебя - сердце, - напомнила о себе Анна.

- Пошли, - пнул Майгатова коротышка. - Ты - со мной, - приказал самому амбалистому из телохранителей, который и без того держал Майгатова грабаркой своей руки за предплечье и пытался зажевать запах чеснока жвачкой, но жевал с таким чавканьем, словно во рту у него лежала, по меньшей мере, резиновая галоша, а не крохотный "Стиморол".

Они стащили его по лестнице, загнали в какую-то маленькую, увешанную оленьими рогами, головами кабанов, винчестерами, охотничьими рожками и, почему-то, саблями комнатенку, сняли наручники и заставили раздеться.

Майгатов неспешно снимал свитер, рубашку, отклеивал липкие ленты застежек, тянул наверх, через голову, тяжелые, раскачивающиеся половинки бронежилета, а сам все не мог вспомнить, где он еще встречал витающий в комнате странный, приторно-сладкий, похожий на запах пригоревшего сахара аромат. Спрашивать у телохранителей не хотелось, а память никак не могла помочь ему.

- Теперь одевайся, - швырнул бронежилет вместе с амортизационной лентой в угол старший.

Майгатов прощально взглянул на почти и не выручившую его "сталь сорок четыре", покорно подставил за спиной руки для жестких наручников и пошел наверх. Запах вопросом стоял в голове.

В зале ничего не изменилось, словно его на время законсервировали. Стоял с безразличным видом Иванов, над которым дыбился медведем телохранитель, сидел сразу на двух стульях толстый итальянец, пытающийся все-таки найти в словаре термин "гришутка", монументом сидел главарь, а очаровательная, до стервозности очаровательная Анна все так же удерживала ладонь на его плече, и оттого вся парочка казалась сошедшей с фотографий начала века.

Майгатова вновь поставили рядом с Ивановым, будто на этом фантазия телохранителей заканчивалась. Распахнулась дальняя дверь, но вошел не Эдуард, которого он ожидал, а среднего роста человек в костюме. Его глаза утяжеляли очки в роговой оправе, а перхоть на плечах была видна даже с двадцати метров дистанции.

- Кострецов! - не сдержался Майгатов и вновь получил пинок по ноге от Иванова.

А человек безразлично, даже не взглянув на пленных, пронес свою перхоть на плечах к столу главаря, нагнулся к его уху, явно перегрузив на него часть своей "муки", и что-то быстро-быстро зашептал.

Лицо главаря обрадованно расплылось, стало шире. Еще слушая человека, он рукой стал показывать на телевизор, но никто не мог понять, чего же он хочет. Наконец, Анна сняла ладонь с его плеча и притопила кпопку под пепельно-серым экраном.

- Четвертую поставь, - приказал главарь.

Отговоривший свое и отсыпавший свою норму перхоти человек распрямился, но на Майгатова упрямо не смотрел. Экран почему-то интересовал троицу больше, чем все остальное.

А на метровом стеклянном полотне разворачивались новости. Медленным ироничным голосом черноглазая дама, которую Майгатов видел впервые, потому что на кораблях да, кажется, и во всем Севастополе эта программа не принималась, рассказывала о боях то в одной, то в другой "горячей точке", которых на территории бывшего Союза почему-то оказывалось с каждым годом все больше и больше, о продолжающемся падении промышленного и прочего производства, о дальнейшем неостановимом обнищании народа, о том, что богатые непонятно почему стали еще богаче за последний месяц, чем до этого, будто не ясно было, за счет кого обеднели остальные, о непрекращающемся росте преступности, о сотнях автокатастроф по Москве только за выходные, вызванных жутким гололедом, а Майгатов все не мог понять, зачем все это нужно главарю. Может, ждал нового курса доллара? Но он почти не изменился за неделю и вряд ли мог совершить скачок сегодня. Решили поиздеваться над ним с Ивановым?

- Наш корреспондент сообщает о том, что сегодня, когда в Соединенных Штатах была полночь, в Майами-Бич, во Флориде, в номере гостиницы убит российский предприниматель Айвар Круминьш.

Майгатов услышал, как хрустнули пальцы в сжатых кулаках Иванова.

- В свое время, - монотонным голосом продолжала диктор, - он организовал одну из первых в России фирм по дальним морским перевозкам. Ему прочили славу известного греческого мультимиллионера Онассиса. Мотивы убийства пока неизвестны, но хорошо осведомленный источник из ФБР сообщил нашему корреспонденту, что возможная причина убийства - борьба мафиозных группировок за передел рынка наркотиков, особенно - транспортных артерий, где все большую роль начинают играть наши соотечественники.

По счастливому лицу главаря мелькнула тревожная дымка. Он махнул рукой, одновременно как бы отгоняя ее и приказывая выключить телевизор.

- О чем загрустил, капитан? - подначил он Иванова. - Что никогда уже не будешь майором?

- Неужели ты думаешь, что можешь все? - так смело спросил Иванов, что даже Майгатов удивился.

- Абсолютно, - уверенно ответил главарь. - А скоро у меня будет еще больше возможностей.

Он выдвинул верхний ящик стола, достал из него рулон, развернул его, и все увидели красиво, в ярких красках отпечатанный предвыборный плакат. "Степных Михаил Борисович," - с интересом прочел Майгатов, а Иванов брезгливо смотрел в окно. Он знал и фамилию главаря, и то, что он баллотировался в Думу. Он не знал совсем немного и спросил именно об этом:

- А чего ж вы тогда горячку с вахтенным журналом пороли? Через месяц-два точка, где затоплена "Ирша", все равно была бы названа в "Извещениях мореплавателям" и пошла циркуляром по всем кораблям и судам...

- Время - деньги, - с удовольствием произнес главарь.

- А, может, боялись, что Круминьш опередит? Все-таки "Ирша" - его собственность...

- Уже не опередит. Он наказан за то, что полез туда, где уже работали мы. Его людишки проиграли драчку и должны сойти с моего пути.

_

- Уже не опередит. На днях мы улетаем в Италию. Сальваторе, Италия красивая страна?

- О-о! Пьяче мольто! Очьень! - воздел толстяк глаза к потолку.

- Ты страшный человек, Степных, - опять настолько смело сказал Иванов, что Майгатов наконец-то понял, что никакой он по характеру не перестраховщик, что точное следование инструкциям - не страх, а профессионализм.

- Я - человек нового времени, - встал Степных и прошелся поперек комнаты. - Ты пытаешься судить меня по моральным законам ушедшей эпохи, но они сейчас не действуют. Сейчас никого не волнует, как ты сколотил первоначальный капитал, а поскольку честным трудом, как ты знаешь из учебников политэкономии, а также из жизни, этого достичь невозможно, то полстраны занимается этим, чихая на все и всяческие законы...

- А наркотики? Они тоже - в твоей новой морали?

- Наркотики - такой же бизнес, как продажа жвачки. Просто полицию и чиновников берет зависть от той прибыли, которую они дают... Дело даже не во мне. Просто мои друзья, - повернулся он к Сальваторе, - понесли весомые потери. И я пришел им на помощь. Но теперь я так прочно стою на ногах, что скоро полмира будет у меня вот здесь, - показал он как сжимаются в кулак его толстые, в массивных золотых кольцах, волосатые пальцы. - Американцы думали, что железный занавес падает на нашу страну. Они ошиблись. Он упал на их территорию. Пройдет время - и все американские наркоши будут нюхать только мой товар.

- А конкуренты? - нанес удар по его амбициям Иванов.

- Вон - мои конкуренты! - показал он на экран. - Меня могли остановить, когда я был слаб...

- ...когда делал начальный капитал, продавая налево рыбу...

- Да, с рыбой я проиграл. Но только потому, что я там не был главным и даже не в первой десятке. И все-таки я сохранил тот капитал, и он открыл мне путь наверх.

Он резво подбежал к Иванову и крикнул, брызгая слюной:

- И ты не остановишь меня!

- Не смогу я, получится у других.

- Это все словоблудие. Красивая поза. Финальная сцена фильма "Александр Невский". У вас нет никаких улик против нас. Ника-ких, - по слогам хрипло проговорил он, отошел за свой стол и оттуда, словно из-за трибуны в Думе, пояснил: - Я - честный предприниматель. Морские перевозки, торговля недвижимостью, сеть магазинов в Москве и Питере. Я жертвую на детские дома...

Чем больше говорил своим то ли простуженным, то ли прокуренным голосом Степных, чем дольше стоял в огромной, ярко освещенной комнате Майгатов, тем сильнее казалось ему, что он погружается во мрак, в бездну. Он впервые вот так прямо видел человека, который без дрожи на лице признавался в убийстве, других преступлениях, нет, даже не признавался, а бравировал этим. Наверное, и вправду, как говорил Мишка, на просторах страны шла война за передел собственности, а на войне никакие законы, в том числе и моральные, не действуют. И этот угрюмый человек, если его можно было назвать человеком, считал себя одним из победителей. Скорее всего, так оно и было. Если уж он просунул свои щупальца по всему миру, значит, страны ему уже мало.

В его циничных признаниях сквозило презрение к ним двоим. Он не боялся, что Иванов и Майгатов кому-нибудь, даже в руководстве ФСК или МВД, расскажут о нем. Неужели он действительно настолько силен? Или успел коррумпировать всех "наверху"? Или?.. От этой мысли стало холодно, словно он действительно спустился на дно бездны, на дно глубокого, черного, страшного ущелья. Неужели они уже приговорены?..

- Ну, что могу сказать, Михаил Борисович? Хорошо живете, добротно...

Майгатов вздрогнул от знакомого голоса и сразу вспомнил, где же он встречал приторно-сладкий запах одеколона. Он резко обернулся и глаза в глаза столкнулся с Бурыгой.

Тот под напором его взгляда замедлил подъем по лестнице и резко, разом, покраснел. И только увидев наручники на Майгатове, о чем-то догадался и стал чуть спокойнее.

- Распустил ты своих подчиненных, - вальяжно попрекнул его Степных. По чужим владениям лазят. Неужели и правда Черноморский флот до такой степени деградировал?

- Он на флоте больше не служит, - пробасил Бурыга.

На нем ладно сидел красивый, с отливом, синий костюм, а такого безупречного качества ботинки в Севастополь не попадали с его основания. Они приодели его уже здесь, за услугу.

- Я сегодня с утра в штабе флота был. Заходил и в "кадры". Приказ министра есть. По дискредитации. Как решила аттестационная комиссия...

Анфимов оказался прав. Суд чести младших офицеров оправдал Майгатова, но в руках Бурыги оставалось еще одно оружие - аттестационная комиссия. И он нанес удар.

- За сколько сребреников продался?! - впервые в жизни назвал он Бурыгу на "ты".

Если бы существовала в русском языке форма обращения еще ниже повседневного, даже грубого, если говорил со старшим или начальником, обычного "ты", то Майгатов бы применил ее. Сейчас он презирал Бурыгу больше всех остальных бандюг вместе взятых.

Он вспомнил роспись на папке отчета о боевой службе, которую увидел в штабе флота. Это была роспись Бурыги. Тогда он еще колебался между тем, что Бурыгу просто провели, и тем, что он сделал это осознанно. Теперь от сомнений не осталось и следа. Последовательность событий сложилась в цепочку, как только он вспомнил звонки о соляре.

Значит, соляр, предназначенный для кораблей бригады, украл Бурыга. И украл мастерски, раз ни одна комиссия не нашла концов. Ему казалось, что он обезопасил себя. Но тут раздался звонок от Пирсона-Зубарева, ну, и так далее, вплоть до настоящего имени, и его начали шантажировать. Наверно, у Степных и вправду были длинные руки, если уж он смог найти самое больное место у Бурыги.

Если бы Майгатов знал, что неспроста звучали тогда, в его присутствии, вопросы Бурыге о соляре! Может, не оказался бы в холодной, заснеженной Москве, на этой красивой и страшной даче. Но не дан человеку такой слух, не дан...

Стало ясно, почему появился потом Бурыга на "Альбатросе", почему требовал отвезти отчет. Он не хотел выписывать координаты столь явно. Он знал, что спокойно и без лишних глаз возьмет их в штабе флота из отчета. Понятно, почему он чуть не столкнулся с "жигулями" на выезде с Минки. Он поднимался оттуда на своей машине после встрече на "Енисее" с этим... И поэтому он был пьян...

Бурыга беззвучно проглотил его "сребреники", подошел к Степных, обменялся рукопожатием и спросил так, словно уже много лет со всеми присутствующими знаком:

- А Эдик здесь?

- Он об вашего бугая руку сломал. Только что в травматологию увезли, ответил за главаря человек в очках.

- Правда? - удивился Бурыга, но не обернулся к Майгатову. У него была странно сгорбленная, как у услужливой собаки, спина. А раньше ходил прямее палки.

- Так дал по груди, что три пальца - в порошок. Он же не знал, что на флоте в бронежилетах ходят.

- Серов, - прервал его Иванов, и человек в очках вздрогнул, испуганно посмотрел на Степных, словно только тот мог запретить называть его настоящей фамилией.

- Серов, - еще раз упрямо сказал Иванов, - твоя мамаша специально еще одного Серова с твоими инициалами на работу взяла да еще и в Чили отправила, или показ его личного дела был экспромтом?

- Ребята, вы мне надоели, - небрежно прохрипел Степных. - У вас нестираные носки и воняет аж до меня, - нагло соврал он. - А я бедных и нерях не люблю. Я мог бы вас закопать где-нибудь в лесочке, и никто и никогда, грешным делом, не нашел бы ваших следов. Но я в последнее время стал сентиментален. Я дарую вам, грешным делом, жизнь. Убирайтесь, - и уже старшему телохранителю скомандовал: - Довезешь до шоссе и брось их там. Пусть пешком до Москвы топают...

3

Машины проносились мимо их поднятых рук и, отсвечивая назад габаритными огнями, как бы разглядывали потом своими воспаленными красными глазами странную парочку на ночном шоссе.

- Глупо. Все равно никто не остановится, - тяжело вздохнул Иванов. Одному бы не тормознули. А двоим... Знаешь, сколько убийств и ограблений на трассах?

- Но мы же не грабители, - удивился Майгатов. - Неужели никто не прийдет на помощь?

- А ты забыл, что тот бугай говорил? Старые моральные нормы не действуют. А по новым - каждый сам за себя. Закон ЧЧВ: человек человеку волк.

- Тогда мы все друг друга перегрызем...

Майгатов стоял аистом: то на левой ноге, то на правой. Их отпустили, но обувь не вернули. Ледяная корочка на шоссе жгла подошвы. Хотелось подпрыгнуть и зависнуть в воздухе. Можно было бы одну ступню утеплить кепкой, но ее тоже не вернули.

Иванов сошел с дороги, поднялся из кювета и присел на обледенелый пень. Подняв ноги, по-турецки примостил их под себя.

- Ты где бровь-то так разбил? - крикнул Майгатову, упрямо изображающему из себя букву "Г".

- Об дверь... Дома, - соврал он.

- Я так и думал, - явно не поверив, сказал Иванов. - Во всем, что произошло, я не понял только двух вещей: откуда в их банде появился твой начальник... как его?..

- Бурыга, - нехотя, через силу назвал его.

- Во-во... И еще одно: кому предназначался огромный букет роз? Видел в углу, в вазе?

- Да, видел, - еще и кивнул в темноте Майгатов.

Он знал ответ на оба вопроса. И о том, почему появился на даче Бурыга, и о том, кому предназначались цветы. Конечно же, Лене. Скромный элемент обольщения по цене его, Майгатова, двухгодичной зарплаты.

- Может, и вправду этот кретин такой сентиментальный, что любит себя цветами окружать, - свою гипотезу выдвинул Иванов и, наверное, удовлетворился ею, потому что замолчал.

Тяжело груженные трейлеры шли на Москву с тяжелым, надсадным ревом, словно уже устали от набитого в них товара и не чаяли от него избавиться. Новенькие иномарки проносились почти беззвучно, и только шуршащий под их шиповаными шинами гравий обозначал, что это были все-таки машины, а не призраки. Редкие "жигули", "москвичи" и "таврии" почему-то прижимались к осевой, когда видели стоящего у обочины человека. Автобусы же, явно идущие пустыми, но идущие непонятно куда, обдавали такой гарью, словно ездили на змеином яде, а не на бензине.

- Иди ноги погрей. Вон - рядом еще пень есть.

- Надо ловить, а не греть, - не подчинился Майгатов.

- Слушай, а чего этот козел тебя Гришуткой назвал?

- Это давняя история, еще с допроса в трюме...

- А-а, вспомнил... Ты ж в отчете писал. Это он когда по классификации "Джейна" ваш корабль "Гришей-три" назвал?

- Да.

- А на самом деле - "Буревестник"?

- "Альбатрос".

- Красивое название. Я читал, что это самая крупная из всех летающих птиц. Парит над океаном только в одиночку и никаких стай не признает. Появляется в бурю, когда ветер наиболее силен. Точно?

- Я - не биолог. Я - ракетчик по образованию. К тому же, наверно,... уже бывший...

- Ну это мы еще посмотрим! - сказал с эдакой бравадой и примолк. Чего смотреть, если самого выгнали, а он и не пикнул. - А Степных не очень-то похож на того типа, что ты описал в Йемене, - решил побыстрее перейти на другую тему.

- Я же его через иллюминатор видел. С подсветкой сзади. Может, поэтому он мне таким страшным и некрасивым показался, - прыгая с ноги на ногу, ответил Майгатов.

- Наверное, ты все-таки не сильно ошибался. Да и Степных знал, что он не красавчик. А на предвыборном плакате нужно прилично выглядеть. Вот он себя и облагородил. Бородавочку в косметическом кабинетике срезал, кое-где кожицу на лице подтянул, разными масочками, кремами да массажами освежил. Может, даже коллагенчику под кожу впрыснул...

- Чего?

- Коллаген. Препарат такой. Вместе с операцией баксов пятьсот стоит. Местное обезболивание сделал, под кожу впрыснул - и никаких тебе морщин. Не дед в шестьдесят лет, а мальчик пионерского возраста...

- Ничего себе мальчик! - возмутился Майгатов. - Смотри! - показал он на притормаживающий "УАЗик".

Но водитель, разглядев, что пассажиров все же двое, рисковать не стал и, обдав подбегающего к машине Майгатова черным вонючим облаком, нажал на газ и поехал еще быстрее, чем до встречи со странными путниками.

- Я ж говорил, никто не остановится. Или рассвета нужно ждать... Ох, и долго же ждать! Или топать до ближайшей деревни.

Разочарованный Майгатов все-таки последовал совету Иванова. На цыпочках подбежал к свободному пню, сел на него, приподнял ноги и охватил немеющие ступни пальцами. Хотел посмотреть, сколько же времени, но запястье оказалось пустым. Маленький охранник, старший - как называл его тот амбал, перед тем, как отпустить их на дороге, снял с Майгатова часы. То ли по старой воровской привычке, то ли потому, что действительно часы "Океан" считались неплохими.

- А ты точно знаешь, что того... Серовым зовут?

- Я даже больше знаю. Папаша Серова и этот козел... Степных вместе проходили по одному делу, ну, ты, может, не знаешь, была такая эпопея с икрой, рыбой и, естественно, с большими деньгами. Серов-старший сел и в зоне умер. А Степных вышел сухим из воды. Даже условный срок не получил. А сынка Серова в новое дело взял, наверное, из благодарности к его папаше. Да и сам мальчик не без способностей. Смотри, как перевоплощался!

- Да-а, - грустно протянул Майгатов. - От журналиста до пьяницы с плавмастерской... Только непонятно, зачем он так рисковал, когда ночью часовому...

- Во-первых, он должен был выполнить приказ и координаты добыть. Во-вторых, кто б еще, кроме него, опоил часового? В-третьих, я уверен, он стоял за плечом твоего грабителя... как его?..

- Жбанского.

- Ну да - Жбанского... Стоял, когда тот вскрывал сейф. Представляешь его рожу, когда он увидел, что вахтенного журнала там нет?

Кивком Майгатов согласился с этим, хотя он не думал о том, что Серов мог находиться в секретке во время самого ограбления. Небось, ждал где-нибудь за забором.

- Телефон я не успел проверить, - вспомнил девочку-телефонистку со смешным белым хвостиком волос на затылке. - Хотя к чему это теперь. Все равно я их берлогу увидел...

- Толку от твоего телефона! - добавил горечи Иванов. - Славка мне его проверил. Это номер дежурной по общаге профтехучилища. Явно контактный телефончик. И не более. Ты бы месяц потратил, чтобы узнать, какой пэтэушник забирает сообщение и несет его какому-нибудь другому дятлу, а тот... В общем, радуйся, что ты по этому следу не пошел...

От другого варианта, впрочем, радости тоже было мало. Все случившееся выглядело бессмыслицей. Сейчас, когда они явно проиграли, гораздо большее значение имело другое - выберутся они отсюда или примерзнут к пням.

- Знаешь, я больше голосовать не буду, - спрыгнул на снег Иванов. Хоть сдохни, никто не остановит. Пойду до ближайшей деревни. Там переночую.

- А далеко до деревни?

- Не знаю. Может, с километр, а, может, и намного дальше.

- Я не пойду. Должен же хоть кто-то остановиться. Мы же просим помощи!

- Ты меня уже со своей провинциальной простотой заколебал! - вспыхнул Иванов. - Я тебе русским языком объясняю, что не остановят, а он уперся как бык! Точно говорят, что у донских казаков характер - не сахар...

- Ты казаков не трогай, - тихо сказал Майгатов. - Понял?

- Да иди ты! - махнул рукой и пошел по краю шоссе к Москве.

Майгатов, может, и направился бы следом за ним, но после слов о провинциальной простоте и казаках внутри все клокотало. Он вскочил с пня, перебрался через поросший мертвой, присыпанной снегом травой кювет, поднялся на дорогу и стал еще яростнее махать редким машинам.

А Иванов, на которого он изредка оборачивался, все уменьшался и уменьшался на глазах. Тьма поглотила его. И Майгатову впервые за последнее время стало по-настоящему страшно.

4

- Ле-е-на-а...

Квартира ответила молчанием.

Предрассветные сумерки уже растекались по ней, отгоняя тьму по углам, но в душу Майгатова этот свет еще не попал. Его солнце было иным, с прекрасным, курносеньким лицом.

Он еле стащил кирзачи и мягко, боясь грохнуть их пудовыми каблучищами об пол, поставил на паркет в прихожке.

Через два часа после того, как ушел Иванов, он все-таки остановил автобус. На двери оранжевого, округлого, как колобок, "ПАЗика" красовалась пятиугольная эмблема из цветов российского флага и в средней - синей полосе - виднелись желтые буквы "ВС". В усталом, уже безразличном ко всему мозгу они расшифровались как "Верховный Совет", и только когда изнутри, из тепла, пропахшего кирзой и потом, высунулась голова армейского лейтенанта, он понял, что "ВС" - это "Вооруженные Силы". Они без всяких вопросов посадили его, растерли ноги спиртом, который оказался у запасливого старшины-прапорщика, заставили обуть сапоги самого крупного из солдат да так и оставили их в подарок.

Первые километры пути в автобусе он до рези в зрачках вглядывался в дорогу, но Иванова так и не увидел. Только две краски бесконечно вливались в глаза: белая в желтом свете фар - дорога и черная - лес. Первую деревню они встретили только минут через десять езды, но дома были так же черны, как лес, и в этой черноте сквозило что-то зловещее.

Он на цыпочках прошел в комнату и тут же сглотнул удивление уже ощутимым, начинающим болеть горлом. Лены не было. Метнулся на кухню пусто. И только когда сел, заметил записку.

"Юрочка, милый, мне страшно, но мама умоляла приехать. Я ждала почти до полночи. Уезжаю, наверное, последним поездом метро. Целую. Твоя Лена".

От Мишки даже таких следов не осталось.

Ему было приятно сидеть на этом жестком кухонном стульчике. И скорее даже не от того, что страшный вечер и бессонная ночь отняли все силы и хотелось сидеть вечно, не двигаясь, а от того, что это место, казалось, еще хранило тепло Лены с той минуты, когда она выводила буквы на обрывке тетрадного листка.

Широко раздвинув локти, он положил руки на холодный пластик стола, уронил на них голову. Тьма из углов кухни хлынула на него и растворила в своем густом терпком настое...

Звонок пульсировал где-то вне пределов этой тьмы. Он был похож на путника, стучащего в дверь, но путника слишком робкого, чтобы ему открыли сразу. Да и тьма не хотела, чтобы он прервал ее владычество. Она расширялась и расширялась, как шар, который упорно накачивали. А звонок все ввинчивался и ввинчивался в темноту, но так и не мог в нее попасть. Звонок был с надрывом, просительный, и он, которому сегодня помогли, не выдержал, разжал глаза. Шар лопнул - и от тьмы осталось одно ощущение. Кухня горела от солнечного света. Кажущаяся секунда, которую он спал, оказалась четырьмя часами с лишком.

Все еще не веря, что он так долго был в черноте, не ощущая времени, Майгатов отекшей, с красным пролежнем от щеки, неподчиняющейся рукой снял трубку, неприятно отзывающимся на каждый звук горлом прохрипел:

- Слушаю.

- Это Юра?

Сдавленный женский голос. Где он его слышал?

- Да. Это я, - и взялся другой рукой за горло. Кажется, эксперимент сентиментального главаря начинал приносить плоды.

- Вас беспокоит мама Лены... Они забрали ее.

- Кто - они? - рука сама упала с шеи на стол.

- Два молодых человека. Очень крепко сложенных. Они сказали, что от ее отъезда зависит ваша жизнь...

- Моя?! - вскочил он. - А когда они... ну, приходили?

- Утром. Сегодня утром... И она уехала.

По голосу чувствовалось, что она вновь плакала. Она даже не спрашивала, на самом ли деле ему грозит опасность, наверно, уже все поняв только по его удивленным вопросам.

- Зачем я ее только позвала? Наверное, самой стало страшно... Знаете, этой ночью мне снился... снился Эдуард. У него были черные руки... Вы не зна... не знаете, где она может быть?

- Знаю, - ответила за него злость. - Я вам позвоню. Не волнуйтесь. Ради Бога, не волнуйтесь...

Положил трубку и вдруг понял, что не знает он, где она. И что толку даже от того, если бы знал? На дачу в третий раз, да еще и днем, незаметно забраться он бы не смог, а если бы проник, то что толку от его кулаков. У охранников - пистолеты. Адрес квартиры главаря он не знал. Только Эдуарда...

Наверно, это тоже выглядело глупо, но он решил съездить на квартиру к Эдуарду. Хотя бы потому, что это был самый легкий путь из всех возможных...

5

Пацан нахмурился и ловким движением вогнал сосульку сопли в нос.

- Не паду я до дядьки Эдика. Он делется...

- С кем? - удивился Майгатов.

Они стояли за кирпичной трансформаторной будкой, и не могли быть видны из окон квартиры Эдуарда, но Майгатов все равно почему-то горбился.

- Са мной, - выдохнул и опять вывесил соплю над обветренной губкой. Я иво спласил: "Со, дядь Эдь, жубы болят?" У ниво ж уся ссека апухла. А он как дал по баске...

- Когда же это он тебя?

- Сиводня.

- Так он дома?

Пацан с недовольным лицом кивнул.

- Я иво зду. Как кину здалека ледыской! И плям по иво зубам!

- А мстить некрасиво, - сказал пацану, а сам подумал, как трудно следовать законам морали, когда другие им не следуют. - Ты пойми: тебе нужно только позвонить, чтоб он открыл...

- А вы циво сами?

Пацан усиленно морщил лоб, чтобы казаться взрослым. Он, правда, и без того считал взрослых просто крупными детьми, которые этого всего лишь не знали. Но он-то знал и потому чувствовал, что этот усатый дядька играет в какую-то странную игру, и самым интересным для него было не то, почему позвонить должен он, а то, что же это за игра.

- У меня сюрприз, - еле придумал Майгатов. - Он тебе откроет, и мы его обрадуем. Ну, лады? - и протянул кисть.

Пацан запанибратски хлопнул своей узкой, как селедка, ладошкой по мозолистой майгатовской, и этой дани рукопожатия ему хватило, чтобы согласиться с усатым дядькой...

Сначала Майгатов расстроился. Он стоял на площадке между этажами, снизу смотрел на пацана, который не мог дотянуться до звонка, и отчаяние чуть ли не бросило его самого к двери. Но мальчишка вспомнил про свои санки, перевернул их, стал на полозья, удерживая равновесие рукой об стену, и все-таки до кнопки достал. Давил так долго, пока хватило терпения, а потом, спрыгнув с санок, стал перед дверью, наклонив на бок голову со светлыми, намертво перепутавшимися волосенками.

Наверное, маневр выглядел глупо. Ну зачем Эдику открывать дверь сопливому пацану? Нужно было придумать что-нибудь пооригинальней. Майгатов разочарованно махнул пацану: "Спускайся", и в этот момент щелкнул замок.

- Чего тебе? - все-таки через цепочку спросил хриплый голос.

- Дядь Эдь, а у вас масыну угнали!

Пацан, оказывается, был еще тем юмористом. А, может, решил свою месть с ледяным снежком заменить на более утонченное издевательство. "Вольво" спокойно стояла во дворе, что Майгатов краем глаза отметил еще по пути в подъезд.

Щелкнула отбрасываемая цепочка.

- Ты их видел? - вылетел из квартиры Эдуард с рукой в гипсовом набалдашнике и на перевязи.

Пацан уверенно кивнул. Если бы он был одного роста с Эдуардом, то влепил бы ему ответную затрещину. А так еще требовалось подпрыгнуть, врезать и убежать, но тогда бы он потерял санки, а санки для него были важнее, чем "Вольво" для этого бородача.

Майгатов медленно, как тогда, в дельфинарии, вышел из-за вонючей трубы мусоросборника и двинулся по лестнице вверх. Ноги Эдуарда успели сделать два шага вниз, и в этот момент они встретились глазами.

Пацан вдруг ни с того, ни с сего налег руками на бронированную дверь, крякнул, и она захлопнулась.

Эдуард оглянулся и стал белее гипсовой повязки. Только бусинки глаз яростно горели на маленьком, уменьшенном бородкой лице. Теперь он должен был потратить время на открывание двери, а не просто, скользнув за нее, спрятаться от этого бешеного усача.

- Где она? - негромко спросил Майгатов.

- Ты ее не получишь, - прошипел, отступая Эдуард. - Никогда... Она моя жена...

- С каких пор? - наступал он.

- Час назад мы расписались.

- И она согласилась?

- За деньги можно согласиться на все, - и, резко развернувшись, локтем левой руки ударил по лицу мальчишку.

Тот отлетел в угол, сполз на пол, и на его потертое серое пальтецо из носа и рта потекла кровь. В широко распахнутых синих глазах пацана мутнинка медленно вытесняла удивление.

Гнев такой же плотной мутью залил мозг Майгатова, и он прыгнул на Эдуарда. Тот по-обезьяньи ловко увернулся и бросился вверх по лестнице.

Майгатов бежал за ним, а в голове пульсировало: "Как там пацан? Как там пацан?"

Сорвав марлевую перевязь с шеи, Эдуард прыгнул с площадки самого верхнего, технического, этажа на металлическую лестницу и с невероятной ловкостью взлетел по ней на крышу. Ему очень хотелось захлопнуть люк, но тот намертво примерз к гудрону. И тогда сверху он начал лягаться. Нога попала по голове Майгатову, а потом лишь тыкалась в пустоту, потому что не успевала за резко уклоняющимся лбом.

Это могло продолжаться вечность: мелькание черной кроссовки, нырки головой вниз, влево, вправо, угрюмое молчаливое сопение двух взрослых людей, холод, втекающий из квадратного люка в подъезд, гудение безразличного к ним, ездящего то вниз, то вверх лифта, хлопание закрывающихся дверей, чьи-то скомканные расстоянием голоса, нервный смех на нижних этажах, грохот мусора, летящего по гулкой полой трубе, обрывки пошлой, глупой музыки. У этой сумасшедшей сцены с сумасшедшим звуковым оформлением могло бы не быть конца, если бы снизу, с площадки, Майгатова не спросили:

- Делется, гад?

Он обернулся, хорошо понимая, что рискует получить удар, и увидел пацана с бледным лицом, вымазанным кровью и устало опущенными руками, тоже темными от крови.

Второй тычок пришелся в больную бровь. Кроссовка скользнула и Майгатов, резко развернувшись, поймал ее и, обняв одной рукой, потянул на себя. Эдуард в ярости ударил по его темени другой ногой. Рука разжалась, но разжалась под его рывок вверх, и он, не ожидая, что ему так легко отдадут ногу, отлетел от люка на пару метров. Майгатов быстро-быстро, как матрос парусного флота, взбирающийся по вантам на рею, чтобы успеть убрать паруса и спасти попавший в шторм корабль, заработал руками и пробкой выскочил из люка на крышу.

Не успевший встать Эдуард задом отполз по ледяной корке, укрывшей гудрон, вскочил, привычно сунул руку к пояснице, и Майгатов уже решил прыгать солдатиком вниз, в люк, но то, как медленно шарил он по спине и как не менял испуганного лица, вдруг подсказало ему, что у него нет никакого пистолета. И он, набычившись, молча пошел на сразу измельчавшего, осунувшегося Эдуарда, чувствуя, как противно, нудно пульсирует шишка над бровью.

- Ты никогда ее не получишь, ублюдок, - хрипел Эдуард. - Она всегда была моей, всегда... Чего тебе нужно? Вали в свой вонючий Севастополь!

Он наткнулся ногой на барьер, обернулся и с ужасом увидел, что крыша кончилась. Внизу лежала двадцатиметровой ширины пропасть до стены следующего дома, а внизу, по обледенелой земле ветер гнал поземку, словно с жалостью поглаживал замерзший асфальт.

- Где она? - еле выжал из горла, по которому каждое слово полосонуло лезвием.

- Ты ее никогда не увидишь, - опять прохрипел он и вдруг заметил канаты, перекинутые через стену. Они удерживали строительную люльку, висящую метрах в трех-четырех ниже крыши. На ее деревянном, сером от навеки въевшихся цемента и белой извести, днище лежал продолговатый пульт с тремя кнопками. Он быстрее любого лифта мог спустить его вниз, и Эдуард, даже не оглядываясь на Майгатова, вскочил на бортик крыши и прыгнул в люльку.

Три или даже четыре метра - это так мало! Но если под ними - еще тридцать пять-сорок, то три (или четыре) метра решают все. Он прыгнул с облегчением, почти с радостью и эта усыпляющая радость не дала ему заметить еще один серый канат, висящий под углом к основным, удерживавшим люльку. Нога зацепилась за него, развернула Эдуарда в воздухе и он, испуганно прижав загипсованную кисть, словно больше всего остального оберегая ее от удара, попытался свободной рукой поймать один из канатов, но тут голова ударилась о перила люльки и он, сразу, за секунду, потеряв сознание, камнем рухнул в пропасть...

В расширившихся зрачках Майгатова плескалась белизна снега с черным крестом на ней. Эдуард лежал ничком, широко разбросив руки, будто хотел обнять всю землю, и очень напоминал крест.

- Ты убил его! - истерично закричали сзади. - Ты убийца!

Он обернулся, и на место исчезнувшего креста в зрачки ворвалось обезображенное страхом и ненавистью лицо Лены.

- Он сам... Я не...

- Ты, ты, ты! Ты убил его! - подступалась она к нему.

Майгатов хотел сказать что-то, но пронзившая его догадка омертвила слова в горле. Он вдруг ясно, как после вспышки, осветившей ночь, понял, что Лена все-таки любила Эдуарда, что он был для нее первым, а не Майгатов, что любила она его и как мать сына, когда давала списывать в школе уроки и когда сама за руку привела его в секцию стрельбы, и как дочь - отца, когда восхищалась сначала его успехами в спорте, а потом - нахлынувшим богатством, и как женщина - мужчину. И когда он отверг эту третью, самую важную любовь, она была на грани самоубийства, и только командировка в далекий, одним только расстоянием способный излечить ее Йемен, спасла Лену от страшного шага. Его звонки через тысячу километров, его просьбы приехать медленно-медленно, по каплям заполняя, казалось, опустевший сосуд, вернули любовь. И никакой Майгатов уже ничего не мог изменить. Если бы не Анна, испугавшая ее на даче, она бы приняла их предложение об интимных услугах. Не сразу бы, но приняла, потому что вместе с этим согласием она бы навсегда приобрела Эдуарда. Маленького, лысеющего человечка с глазами-бусинками.

Он снова посмотрел вниз, на крест, вокруг которого уже собиралась толпа, и все-таки выдавил:

- Он сам... Я его даже пальцем...

- Ты, ты его убил! - машинально повторила она и прижала к губам твердые кулачки. - Ненавижу! Ненавижу! Откуда ты взялся на мою голову?!

Ледяной ветер шевелил ее волосы. Ему так хотелось их поцеловать, ему так хотелось обнять ее хрупкие плечи, и он еле вытерпел эту муку, проходя мимо нее. Отошел на несколько тяжелых шагов и вполоборота тихо сказал:

- Я любил тебя.

Она ничего не ответила.

Майгатов бросил прощальный взгляд на ее подрагивающие плечи и спустился по лестнице на площадку технического этажа.

Пацана там уже не было.

Люди, которых он сегодня встречал, почему-то исчезали, переставали для него существовать. Черная, страшная бездна поглощала их, и он был бессилен перед этим смерчем.

_

6

Майгатов не помнил, как доехал до квартиры, как вошел в нее, как упал прямо в одежде на все еще постеленную посреди комнаты на матрас простыню, на сбившиеся комком подушки. Он лежал лицом к стене, слепыми, невидящими глазами смотрел на старые, некрасивые обои и больше всего хотел умереть. И от того, что он очень этого хотел, Майгатов даже не двигался.

Сначала он ощущал боль. Но потом затих, онемел синяк на бедре, исчез, словно сполз на подушку, червь, точивший бровь, перестало ворочаться лезвие в горле. Бетонные стены дома, лакированный паркет, стоящие справа от него с удивленно наклоненными дугами ножек раскладушки, пустой беззвучный воздух начинали казаться частью его самого. Их мертвое, холодное молчание было ему понятно, потому что он сам медленно становился частью этого молчания. Мысли исчезли. Их место в голове заняла горечь. Противная зеленая горечь. Словно все плохое, злое, отвратительное, пошлое, мерзкое, с чем сталкивался он в последние месяцы, вытеснило последние остатки хорошего и теперь властвовало над ним. И весь мир вокруг казался таким же злым, отвратительным, пошлым, мерзким. Свет, которого он так долго ждал, и который так ярко блеснул во взгляде Лены, превратился во мрак. Страшнее этого мрака не было ничего. Именно из-за него он и хотел умереть.

Наверное, где-то существовало время, текла жизнь, рождались и умирали люди, кто-то смеялся, а кто-то рыдал, а он все лежал и не находил в себе силы почувствовать собственную нужность для этого мира. Даже ощущение песчинки, испытанное в Севастополе, было оптимистичнее его нынешнего состояния. Сейчас он не мог даже позволить себе такого представления, потому что песчинка - часть мира, а он не хотел быть частью т а к о г о мира, который он узнал.

Бездна. Страшная, черная бездна болотной тиной всасывала в себя, обволакивала руки, ноги, тело, мозг. Страшный новый мир, в который он так медленно погружался и, наконец, погрузился там, на даче у человека уже без бородавки, оказался сильнее его. И сильнее Иванова... Иванов? А кто это?

Он еще раз повторил фамилию и вдруг уловил, что от нее не исходит ни зла, ни мерзости, не исходит ничего черного. Фамилия дышала светом, и он, непонятно зачем, вдруг ухватился за нее и начал медленно вытягивать себя из бездны, из зеленого кипящего варева.

Майгатов сел и только тут заметил, что в комнате светло. Сначала он подумал, взглянув на часы, что пролежал совсем немного, а ощущение тьмы не было ощущением ночи. И лишь когда вспомнил, во сколько он пришел к Эдуарду, вдруг понял, что ночь все-таки побывала в комнате, что он лежал недвижим почти сутки. Он вспомнил желание смерти и ему стало стыдно за себя. Майгатов обвел мутным взглядом стены, раскладушки, телевизор с черным брикетом "видака", окна, словно боялся, что они запомнили его слабость, и все-таки встал.

Дернуло занывшее бедро, кольнула бровь, еле пропустило глоток горло, и он опять вспомнил Иванова. Заставил себя пройти на кухню и набрать номер телефона.

- Слушаю вас, - вытек из трубки грустный женский голос.

Наверное, нужно было назвать его по имени, но имени-то он как раз и не знал. Иванов да Иванов. Как тот же Силин. Есть фамилия у человека, а имени нет. И он попросил Иванова, а в ответ услышал странный вопрос:

- Вы - тоже из управления?

- Я?.. Нет, я, скорее, так,.. знакомый...

- Значит, вы ничего не знаете...

- А что нужно знать? - напрягся он.

- Он... утонул.

Холод бездны ледяным языком лизнул сердце.

- Когда?.. Он же...

- Его нашли... вчера по... поздно вечером...

Женщина еле сдерживала себя. Наверное, это все же была жена. Он ощутил себя виноватым перед ней, словно Иванов утонул из-за него. Что говорить, как выразить соболезнование, он не знал, потому что никогда еще не разговаривал с женами погибших знакомых. И он глупо сказал:

- Извините.

И только положив трубку, почувствовал еще большую вину.

Что-то нужно было делать. Он наспех, дважды больно, до крови, порезавшись, побрился, вбросил в горло что-то безвкусное, слабо похожее на еду и, вдруг ощутив себя в куртке и обуви, которые он и не снимал после прихода от Эдуарда, быстро вышел из квартиры. Троллейбус, а потом метро довезли его до станции, у которой стоял дом Иванова. В подземном переходе на все пятьдесят долларов он купил букет из нечетного числа гвоздик, и, как только избавился от этой зеленой бумажки, испытал облегчение, словно все злое, что с ним происходило за эти дни, вызывалось именно этой банкнотой.

На звонок открыла вдова Иванова. Она удивленно смотрела красными воспаленными глазами на незнакомого человека, на чудовищного размера букет.

- Где он? - попытался заглянуть за ее плечо.

- В морге, - ответила она и отвернулась.

- А я... я думал...

- Так положено... В морге госпиталя... Он же офицер... Хоть и бывший...

А он все стоял и держал букет, пока не понял, что не представился.

- Я - Майгатов. Я звонил недавно... Помните?

Она кивнула головой, волосы на которой скрывала черная косынка. Видимо, она была ровесница Иванова, но горе состарило ее. Справа, в дверях, стояла девочка, похожая на мать, и смотрела на Майгатова с таким видом, точно он вот-вот должен был сказать, что весть о гибели оказалась ложной, что их отец жив, что ничего, ну вот абсолютно ничего в их жизни не изменилось. Большие серые глаза умоляли, а он, чувствуя свою беспомощность, уже хотел уйти, но Иванова все-таки попросила:

- Проходите. Вы, кажется, моряк... Какое-то дело в Йемене, да?

- Да! В Йемене! - обрадовался он тому, что можно заговорить хоть о чем-то, далеком от гибели Иванова.

Он прошел вслед за ней в комнату, отдав по пути цветы девочке. Ему очень хотелось, чтобы она ушла, но девочка так и осталась на том же месте.

- Присаживайтесь, - предложила ему Иванова, и он тихо опустился на то же кресло, с которого несколько дней назад вскакивал после ссоры с Ивановым. - Я не хотела, чтобы он этим занимался... Лучше бы продавал что-нибудь. А он: я - чистильщик, я всегда боролся против зла, я больше ничего не могу...

- Скажите, я могу забрать свои бумаги? - ему еще сильнее захотелось уйти. Он сидел и затылком чувствовал просящий взгляд девочки. - Там портрет одного человека, еще кое-что...

Она тихо встала, ушла в другую комнату и вскоре принесла папку.

- Посмотрите. Если я не ошибаюсь, это последнее дело, которое он вел.

- Спасибо, - сказал Майгатов, но папку не открыл. - Может, это... связано не с делом... Может, упал сам... в реку...

- А не все ли равно? - тихо ответила она вопросом и перевела взгляд на окно. - Он никогда меня не слушался. А сколько раз я ему...

Он встал, крепко сжимая в руке папку, которая ему тоже, в сущности, была не нужна. И он бы оставил ее, но в бумагах, скрытых под серой оберткой картона, оставалось что-то такое, что не давало ему возможности насовсем, резко распрощаться с Ивановым. Папка продляла их мимолетное знакомство, и он все-таки оставил ее у себя.

- Я спешу, - взгляд, ощущаемый затылком, заставлял говорить неправду. - Когда... скажите, когда похороны?

- Послезавтра. На третий день - как положено. Приходите... Его друзья уже были у меня. Обещали помощь. Особенно Слава, хотя, насколько я поняла, у него какие-то серьезные неприятности...

Майгатов вспомнил лазерный звукосниматель, но ничего не сказал.

- Приходите... Правда, вы его не увидите...

- Почему? - удивился он.

- Понимаете... видимо, при падении в реку он ударился о что-то бетонное... или железное... У него все лицо... обезображено... Практически не узнать. Его только по документам в нагрудном кармане и опознали... А хоронить будут, мне так сказали,.. сразу в закрытом гробу... Чтоб не ужасать присутствующих...

- Мама! - крикнула девочка и бегом бросилась в другую комнату.

- Может, зря я это говорю, - смутилась она. - Вы все равно приходите...

Она проводила потрясенного новостью о лице Майгатова до двери и там неожиданно спросила:

- Скажите, он вам не должен?

- Мне?.. Ну что вы! - смутился он.

- Знаете, дочь просматривала какие-то книги. Из одной из них выпали деньги. Девять бумажек по сто долларов. Он не мог иметь такие огромные деньги...

- Он их заработал, - вдруг догадался Майгатов.

- Зара... А почему... в книжке?.. И тайком?..

- Почти заработал, - понял он свою оплошность. - Он вел одно дело, посмотрел он на папку в своих руках. - Оставалось совсем немного... Он не хотел отдавать, пока не станет ясно, что деньги отработаны полностью. Это был как бы аванс...

Майгатов додумывал, но, чувствовал, что, скорее всего, был прав, потому что его слова убедили женщину, что деньги - чистые.

- Спасибо вам, - почему-то сказала она на прощание.

Где-то рядом, за дверью, завыла собака. Ее голос отдавал тоской и страхом, словно собака знала больше о погибшем, чем они оба.

- Она часто воет, - успокоила его женщина. - Не выносит одиночества. Характер такой.

А Майгатов стоял и не знал, что ответить. Ему вспомнилась ночь, оледенелое шоссе и уходящий, растворяющийся в черноте Иванов. Он не смог одолеть бездну, и она поглотила его.

7

Варан не любил чужих. "Инженер" - тоже. Он минут десять вел из-за плотно закрытой двери переговоры со странным усатым человеком. Впрочем, странность его заключалась не в усах, а в густом, уже давно исчезнувшем у москвичей, отдыхавших на юге, загаре и в разбитой, нависающей над глазом брови.

После того, что произошло с шефом в Штатах, он стал бояться всего: случайно сработавшей во дворе автомобильной сигнализации, хлопков подъездной двери, гула лифта, лая собак за окном. Он кожей чувствовал, что сезон охоты открыт, но не знал, где прячутся охотники и как они выглядят. Даже к варану в последнее время он ощутил нечто похожее на любовь, поскольку когда-то именно охотники поймали этого серого динозаврика и вывезли из Индонезии, а, значит, в их судьбах намечалось нечто схожее.

Странному усатому человеку он не доверял, даже когда тот назвал фамилии Иванова и Круминьша. Не доверял, когда тот показал ему через "глазок" папку с важными, как он сам настаивал, документами. Не доверял, когда усач назвал "Иршу" и Пестовского. Не доверял, когда все же решил впустить его в квартиру.

Разговор так изморил его, что легче было умереть, чем дальше беседовать с упрямым усачом.

Майгатов зашел в прихожую, усыпанную обувью, как земля в парке осенью - листьями, вздрогнул от резкого удара захлопываемой двери и ему расхотелось идти в квартиру. Он так долго уламывал неизвестного человека за дверью, что, когда увидел его, подумал, что ошибся. Неужели Иванов мог иметь дело с таким слизняком?

А "инженер", ловко оббежав его, стал возле телевизора в комнате, включил его на полную громкость и поторопил:

- У вас семь минут.

Майгатов чуть не швырнул ему папку в лицо. Только одно, основное, ради чего, собственно, и пришел, удержало его от этого. Но начинать с основного не стоило.

- Иванов вел для вас расследование. Делал он это великолепно.

- Вы так считаете? - иронично спросил "инженер" и зло стрельнул глазками.

- Да, считаю, - твердо ответил Майгатов. - Вы просили найти киллера, нападавшего на вашего шефа в том переулке. Охранять самого шефа вы его не уполномачивали. Верно?

- Да, - "инженер" начинал успокаиваться. Истекло уже больше минуты с момента прихода усача, а ничего опасного не произошло.

- Он нашел вам этого киллера. Хоть это и стоило ему... жизни.

- Чего? - не понял "инженер".

- Он утонул... Но я не верю в это. Скорее всего, они убили его, а уже потом в реку...

- Так Иванов погиб, - потрясенно сел он на жалобно скрипнувший стул.

Ударом в перегородку напомнил о себе варан. Фанера загудела, как поминальный колокол.

- Это - Перестройка, - успокоил заозиравшегося Майгатова "инженер". Варан. Очень агрессивный.

Майгатов внимательно всмотрелся в этого щупленького, перепуганного человечка и вдруг понял, что настоящее в нем - только страх. Да и то страх лишь от присутствия здесь чужого человека. А все остальное - его серенькая внешность, его убогая квартирка - только мистификация. Человечек был злее и агрессивнее ста варанов. Просто он пока не видел жертвы. Все вокруг перед ним закрывалось огромной фанерной переборкой. И свалить эту переборку мог только Майгатов.

- Возьмите, - положил он на орущий телевизор папку. - Там - все: фамилии, адреса, клички, чем занимаются.

- А киллер? - косил глаза на папку все еще не верящий усачу "инженер".

- Киллера уже нет, - вспомнил черный крест на снегу Майгатов.

Он сам всего час назад при чтении бумаг из папки узнал, что Эдуард и есть тот киллер, что убил Пестовского, а позже неудачно стрелял в Круминьша, главу их фирмы. Первым порывом было - пойти и показать эти страницы Лене, но он сдержал себя, потому что не смог бы вынести еще одной пытки встречи с ней.

- Почему - нет? - "инженер" о чем-то догадывался, но хотел уточнений.

- Он погиб. Скорее, случайно, чем закономерно.

- На Земле ничего не происходит случайно.

- Может быть, - не стал спорить Майгатов. - Они поедут завтра утром в Шереметьево-2. Чтобы улететь в Италию. Оттуда, насколько я понял, отправятся к месту затопления "Ирши".

- Значит, они опередят нас, - мрачно, в пол, сказал "инженер". - Мы ждали появления координат в "Известиях мореплавателям"...

Майгатов промолчал. Меньше всего сейчас ему хотелось рассказывать этому серому человечку историю своего появления в Москве.

- Скажите, а почему ваша фирма называлась сначала "Амианта", потом "R. I. F. T. C." да еще и с плюсом, а сейчас нет и ее? - перепугал он вопросом "инженера".

- Вы знаете чересчур много, - потускнело его лицо, словно он присутствовал при гибели дома, который сам строил много-много лет.

Обернулся на окно, посмотрел на дверь, попробовал еще выше поднять тумблер громкости на телевизоре, но выше уже было некуда.

- Название имеет небольшое значение, - встав, нехотя пояснил он. Просто "Амианта" занималась только морскими перевозками, а "R. I. F. T. C.-плюс" - это российская инвестиционно-финансовая торговая компания. Мы расширили свою деятельность: ваучеры, биржи, недвижимость, магазины и так далее.

- А почему "плюс"?

- Красиво. Как "Европа-плюс". Ну, и потом в этом "плюсе" есть свой смысл. Значит, мы все время растем, все время в плюсе...

- А почему закрыли и эту фирму?

- Почему?.. А нужно ли вам это знать?.. Понимаете, - он подбирал слова, чтобы что-то сказать и в то же время ничего не сказать. - Понимаете, случай с нападением киллера изменил наши планы. Временно мы решили выйти из игры...

На языке лежал вопрос о наркотиках, но он не отпустил его. Тогда могло бы рухнуть самое главное. А именно сейчас он и решил о нем сказать.

- Иванов сделал все, что мог, работая на вас. Вы не должны забыть его семью. Я имею в виду не только похороны, а и дальнейшую жизнь. Вы должны... вы обязаны помочь его вдове и дочери... Вы понимаете меня?

- Да-да, конечно, - обрадовался "инженер", вдруг поняв, что это все, что потребует сегодня этот парень. - Мы будем выплачивать ему пенсию. Мы крепко стоим на финансовых ногах. Мы...

- У меня все.

Повернулся под пронзившую ногу боль в бедре и пошел по зыбкой, болотистой почве из старых ботинок, сапог и кед.

- Извините. Одну минуточку, - остановил его просящий голос. - Как вас зовут?

Майгатов обернулся, посмотрел на маленькие, так похожие на бусинки Эдуарда, глаза "инженера", но ничего в них не уловил. Ни злобы, ни радости, ни гнева. Глаза мертво, не мигая, смотрели на него, а он вдруг понял, что никогда в жизни больше не захочет их увидеть.

- Это не имеет значения, - твердо проговорил он и, споткнувшись о драный резиновый кед, выпрыгнул из квартиры.

8

Главный враг каждому человеку - это он сам. Человек все время, ежедневно себя обманывает. Верой в какую-нибудь идею, кажущуюся великой, верой в деньги, в успех, в светлое будущее, в то, что завтра все окажется лучше, чем сегодня. Человек верит во все, что угодно, но только не в самое главное. Может быть, потому, что очень трудно в него поверить, когда рушатся надежды на все остальное.

Так Майгатов упорно сидел и ждал звонка от Лены, хорошо понимая, что она не позвонит. Но он все равно ждал, потому что в этом ожидании видел единственный смысл сегодняшнего дня.

Он не сразу ощутил веру в звонок. Утром, после пробуждения, долго лежал и смотрел на окно, в которое билась метель. Наверное, ветру очень хотелось дотянуться до Майгатова, но двойные стекла мешали ему.

И, когда Майгатов все-таки вышел из подъезда за покупками, он ударил его в лицо с такой силой, словно мстил за стекла. Согнувшись, он доскользил по льду, укрывшему, придавившему собой и асфальт дороги, и тротуары, и глинистую почву дворов, до гастронома и ходил по нему не меньше получаса. На то, что хотел, денег не хватало, а то, на что хватало, не тянуло к себе. В итоге купил банку шпрот. Скорее всего, потому, что на ней была такая же черно-золотистая этикетка, как и на той, что они с Силиным ели в каюте. От банки веяло чем-то севастопольским. Хлеб, как обычно, по терминологии продавцов, был "ночным", а, значит, твердым, но идти до следующего гастронома не хотелось.

Дома он с удовольствием съел несколько первых золотисто поблескивающих рыбок и еле проглотил последние. Когда банка опустела, он ненавидел шпроты, как самую противную еду на земле. Долго запивал их горячим чаем и, наконец, увидел телефон. А увидев, почувствовал, что он сейчас зазвонит. И это будет она.

Но телефон выдержал взгляд в упор и взаимностью не ответил. Тогда он ушел в комнату, включил телевизор, хотя уши больше ждали звуков из кухни, чем из старичка "Рубина".

Так и сидел, потягивая остатки чая и глядя на экран, а вера в звонок от Лены становилась уже настолько нестерпимой, что он бы уже и сам ей позвонил.

А передача шла мрачная - о преступности. Плотный, с проседью, генерал в милицейской форме холодно, с профессиональной отстраненностью называл бешеные проценты роста числа убийств, ограблений, мошенничества, назвал Россию новым мировым центром переброски наркотиков из "золотого треугольника" и Афганистана в Европу, но комментатор, худенький мужчина в очках, неожиданно прервал его и сообщил, что свежая пленка, которую они только что получили, смонтирована. Генерал обиженно замолчал, а на экране вместо его поджатых губ появилось шоссе. На нем красиво друг за дружкой стояли две новенькие, отливающие лаком иномарки с распахнутыми дверцами. Камера обогнула переднюю из машин, заглянула в ее салон, и Майгатов напрочь забыл о телефоне.

С экрана на него в упор смотрели злые, недовольные глаза Степных, и только струйка крови, застывшая на виске, подсказывала, что эта злость навеки оледенела в мертвых зрачках.

- Мы находимся на Ленинградском шоссе, - влез в объектив маленький светловолосый журналист, поеживающийся на холодном ветру. - Полчаса назад здесь произошло жуткое убийство. Сейчас мы узнаем подробности.

Лейтенант-гаишник с луженым, багрово-синим лицом вытянулся, насколько позволял полушубок, по стойке "смирно" и испуганно зашевелил фиолетовыми губами:

- Настоящим докладываю, что при следовании по Ленинградскому шоссе двух автомобилей марки "Мерседес" и "BMW" первая из них, то есть "Мерседес", совершила столкновение с "Москвичем-ИЖ". Рядом оказалась патрульная машина ГАИ. В столкновении виноват был нерасторопный водитель "каблучка", то есть, извините, "Москвича", не справившийся с управлением на обледенелой трассе. Когда инстпекторы ГАИ подошли к иномарке для выяснения обстоятельств и засвидетельствования факта имеющегося дорожно-транспортного происшествия, то оказалось, что они - не инспекторы...

- Поясните подробнее, - журналисту уже надоел ветер, он бил ботинком об ботинок, а гаишник рассказывал так долго и так нудно.

- Ну, они выхватили из-под полушубков и прочего автоматы и пистолеты и в упор расстреляли всех лиц, находящихся в обеих машинах. Это я, правда, сам не видел, но один водитель, который мне и сообщил о факте происшествия, рассказал так. Стрельба велась в головы, поэтому смерть у всех наступила мгновенно, кроме одного товарища, который должен выжить. Мы вызвали "скорую" и отправили его в реанимацию.

- Известны фамилии потерпевших?

- Я - не следователь, но, видимо, их еще нельзя оглашать. Бригада прокуратуры должна вот-вот прибыть на место происшествия и тогда...

- И все-таки мы не можем утаить, - решил блеснуть осведомленностью журналист, а, может, заодно и отделаться от нудного гаишника, и побыстрее спрятаться от ветра в кабину останкинского "РАФика". - Среди погибших кандидат в депутаты Государственной Думы, известный предприниматель Михаил Степных. А единственный оставшийся в живых, тяжело раненный в голову - это некий господин Бурыга, по документам - офицер Черноморского флота.

Камера опять бесцеремонно заглянула в кладбище в салоне "Мерседеса", и Майгатов разглядел не только Степных, но и находящихся справа от него Анну и Серова. Анна сидела странно, боком, словно хотела собой закрыть Степных, но не успела. А Серов сжался в комок, уронив голову на плечо и рассматривал холодным потрясенным взглядом, может быть впервые увиденную у себя перхоть. А рядом с мертвым водителем, будто бы крепко засыпая, наваливался на него амбал-телохранитель, державший тогда, на даче, его за предплечье. Вторую машину показали мельком, но он успел заметить ставшее еще шире, с испуганно распахнутым ртом лицо Сальваторе и маленького телохранителя. Его отброшенная назад рука мертвой хваткой удерживала пистолет и, казалось, телохранитель не погиб, а хитро затаился и ждет, когда нападавшие повернутся к нему спиной. И только маленькая, с красным ободом, дырочка над переносицей, не оставляла сомнений в том, что ее обладатель уже никогда не сможет нажать на спусковой крючок. На отброшенной назад руке металлом отливал браслет майгатовских часов "Океан".

Майгатов вспомнил, что в папке Иванова сообщалось что-то о "Москвиче-ИЖ" и водителе с полосой на лбу, которого он почему-то окрестил "артистом". И в той же папке "инженер" был назван мастером инсценировок. Похоже, Иванов не ошибался. В "инженере" умер великий драматург.

- А что вы скажете по этому поводу? - спросил появившийся на экране комментатор у милицейского генерала.

- Я возмущен!.. Когда преступники маскируются под наших работников...

- Я не об этом. Смотрите: среди бела дня, на оживленной трассе... Восемь трупов, один - тяжело ранен...

- Восемь трупов! - фыркнул генерал. - Чему вы удивляетесь? В стране ежедневно погибают в разборках, при подрывах и в результате работы заказных убийц, то есть киллеров, три-четыре человека. Большая часть этих потерь - в столице. Восемь - это всего лишь двойная норма, но она, поверьте, на статистику не повлияет...

Майгатов вздрогнул от звонка. Ожидание его он загнал так далеко внутрь, что, когда до слуха дошел резкий звук телефона, дрогнуло сердце.

В три прыжка долетел до кухни, сорвал взмокшими пальцами трубку, а из нее раздалось бодрое:

- Юрка, привет! Это я - Мишка! Слышно нормально?

- Нормально. А чего ты волнуешься? С Луны, что ли, звонишь?

- Не-а. Дальше - из Шереметьево-2.

Две расстрелянные иномарки тоже ехали в этот аэропорт.

- А что... что ты там делаешь?

- Через час с копейками улетаю в Эмираты. Шоп-тур. На все "бабки" часы хочу закупить. У них "гонконг" идет по баксу за штуку, у нас - по пять. Улавливаешь? Надо успеть до начала следующего года пять-шесть раз обернуть сумму.

- Почему именно до начала? - спросил Майгатов, хотя ему это было вовсе неинтересно. Просто Мишка дал паузу именно для этого вопроса и получил его.

- Газеты читать надо. С первого января девяносто четвертого будет полностью либерализована внешнеэкономическая деятельность. Ты пойми: уголь, древесину, цветмет, чермет и прочее можно будет гнать за "бугор" без лицензии! Золотое дно!

- Решил всю Россию вывезти? - мрачно пошутил он.

- Не-е. Всю не получится. Уже половину вывезли, - сокрушенно вздохнул Мишка. - Сбил ты меня!.. Я ж звоню по другому поводу. Квартиру, где ты сейчас, я больше не снимаю. Хозяин, правда, на родину предков, в Израиль, укатил, но я с его мамашей рассчитался. До конца своего отпуска можешь там пожить. "Видак" мой себе забери.

- А сумка? - вспомнил Майгатов. - За телевизором - твоя сумка с этими...

- Пусть остается. Хрен с ней. Мне культи уже без надобностей. Теперь бы, Юра, крылья где достать, чтоб быстрее перемещаться...

- Второй раз? - хмуро спросил Майгатов. Перед глазами стояло злое, недовольное лицо Степных.

- Что - второй раз?

- Одно и то же второй раз начинаешь? А не собьют в полете?

- Знаешь, Юрочка, я теперь меченый. А за одного битого, как ты знаешь, двух небитых дают... И учти: из того, что я наработаю, половина всегда твоя. Запомни это... Ну, все, я побежал...

Рука с облегчением положила трубку. И только теперь Майгатов понял, что Лена уже никогда не позвонит. Не сможет этого сделать и он. Эдуард, призраком стоявший между ними, остался и теперь, когда он погиб.

Грубо, резко, нагло заверещал дверной звонок. Майгатов задумчиво прошел в прихожку, хотел открыть сразу, но что-то заставило его наклониться к "глазку". На площадке выгнутый оптикой стоял лысый мужчина. Майгатов всмотрелся в него и узнал продавца из магазина, у которого они с Мишкой брали напрокат костюм, а потом и норковую шубу для Лены.

Открывать не хотелось. В наглой жующей физиономии продавца читалось только одно: где-то пронюхал, что Мишка съезжает с квартиры, и теперь приперся за каким-нибудь долгом. Майгатов сунул руку в карман джинсов, нащупал там несколько сложенных пополам купюр и все-таки распахнул дверь.

- Здрра-асьти! - поприветствовал лысый продавец Майгатова чуть ли не как лучшего друга. - Попросили передать, - протянул книгу в черной обложке.

- Мне? - удивился Майгатов, хотел открыть том и только после неудачной попытки понял, что в руках у него - видеокассета.

- Ага. Мужик один просил передать. И вот чтоб точно в это время, сощурился на часы. - Просил, чтоб до минуты точно. О-о! Так и передаю... Мужик еще сказал, что звонил тебе, но никто не открыл.

- Я в магазин ходил. - Раскрыв черный футляр, он вынул из него кассету и пытался отгадать название фильма на белой вклейке, но полустертая ластиком карандашная надпись не прочитывалась. - А что это?

- Не знаю. Он сказал, что это - от Иванова.

- От кого? - побелел Майгатов.

- От Иванова, - бесстрастно повторил лысый продавец, для которого эта фамилия ровно ничего не значила. - Ну, я почапал, а то перерыв заканчивается, - перегнал комок жвачки с одной щеки за другую, сплюнул густым пенным комком на бетонную площадку этажа и вразвалку понес вниз свою отполированную лысину.

Рука сама захлопнула дверь. Сердце молотило так, словно он пробежал километр.

Мишка только однажды показывал ему, как включать видеомагнитофон и просматривать видеокассету, но он запомнил сразу. Черный ящик проглотил послание Иванова, дрожащий палец утопил кнопочку на пульте, и уже через несколько секунд просмотра удивление расширило глаза Майгатова.

На старом кинескопе "Рубина" с уже севшими, размытыми красками разворачивался и без того мутный, подернутый дымкой фильм ужасов. Гробы, мертвецы, кости. Что хотел этим сказать Иванов? Камера ползла по жуткому ночному кладбищу, пока из одной из разверзнувшихся могил не высунулось чудище с пустыми глазницами и космами волос, растущих прямо из голой кости. Оно оскалило щербатый рот и предложило Майгатову гундосым голосом переводчика свою могилу.

И тут же чернота стекла с экрана. Кладбище с могилой, которая звала в себя страшной бездной, рухнуло вниз, к полу, а в телевизоре появилось лицо... Степных.

- Я буду рад, если ты меня испугаешься больше, чем предыдущих кадров, - с привычной хрипотцой обратился он к Майгатову. - Мой человек не соврал. Эта пленка действительно от Иванова. Это он звал тебя в могилу. Он уже там, на кладбище, а твое место, как ты понял, уже подготовлено...

Неужели он остался жив? Но ведь не для него одного, ведь на всю страну крутили пленку с места убийства. Значит, запись сделана еще до их отъезда в Шереметьево-2. И поверить в то, что с ним разговаривает уже мертвый человек, было трудно лишь по одной причине: Майгатов еще не привык к тому, что "видак" если что-то и показывает, то показывает тебе одному. Все происходящее на экране он и теперь воспринимал как трансляцию из Останкино.

- Ты слишком далеко залетел, альбатрос. А буря крепчает. У океана своя мораль, у тебя - своя. Они не совпадают. В том мире, который мы строим, нет места для таких, как ты. Неужели ты до сих пор не понял, почему люди распяли Христа?.. Потому что он мешал им жить по тем законам, которые им были выгодны и приятны. Ты, правда, мешаешь не всему человечеству, а только мне, но таких, как я, - тысячи. Значит, ты мешаешь очень многим. Ты мешаешь будущему...

"Просил, чтоб до минуты точно..." О чем говорил лысый продавец? Чтоб пленка оказалась у Майгатова точно в это время?

Степных своими мутными, навыкате, глазами гипнотизировал его, как удав - кролика. А сухие жесткие губы говорили и говорили что-то о том новом порядке, который вот-вот установит он в стране.

"Просил, чтоб до минуты точно..." Догадка оглушила его, сделала быстрыми глаза. До двери квартиры - пять метров. До двери балкона - два. До двери квартиры - угол по пути, который нужно обогнуть. До двери балкона ни одного препятствия.

- Мы - новые хозяева. Мы пришли надолго...

Он бросился к балконной двери, рванул ее на себя. Морозный ветер ударил в лицо, наотмашь хлестнул снежной крупой, но Майгатов ничего не ощутил. Он вспрыгнул на деревянный ящик, лежащий на балконе, поставил правую ногу на пластиковый обод ограждения и бросил себя к березе, к высокой, раскидистой березе, растущей под окнами пятиэтажки.

Сзади лопнуло стекло, вздрогнул от взрыва воздух и невидимая волна, кулаком ударив Майгатова в спину, швырнула его вперед. Он пролетел мимо сука, за который хотел ухватиться, и, ломая телом мелкие прутики кроны, начал падать. Пальцы пытались зацепиться за что-нибудь, но, скользя по обледенелым ветвям и до крови срывая кожу, не могли никак остановить падение. Гул пламени, треск ломающихся сучьев, вой ветра, чьи-то крики слились в один страшный долгий стон, а, может быть, это он сам, не замечая себя, стонал, а не кричал, словно меньше всего хотел, чтобы тот, кто подложил бомбу и теперь смотрел на бушующий на пятом этаже огонь, заметил, как он некрасиво, нелепо падает и как у него не получается ничего, чтобы хоть на долю секунды замедлить это падение.

Дерево било по рукам, по ногам, секло лезвиями прутьев по лицу, пнуло в бок, в затылок. Он уже не знал, в сознании он или нет, и падает ли он все еще или это ему только кажется в забытьи. Ему уже было все равно, спасется он или нет, когда правая рука мокрой от крови кистью зацепилась за ветку. Ноги, остановленные в полете, занесло вперед, как у гимнаста, крутящего "солнышко", и он мог упасть навзничь, прямо на окаменевшую подо льдом землю, но левая рука успела помочь правой. Пальцы впились в сухую, почему-то без льда, кожу березы, и только тогда он заметил, что под ногами - не больше метра. Но сразу спрыгнуть не смог. Пальцы хранили испуг дольше всего. Они вдавливали в белую кожу березы алую сочную кровь с таким упорством, точно хотели перелить ее дереву и, перелив, оживить.

Он все-таки упал. Ноги не удержали, и Майгатов боком ударился о деревянный заборчик палисадника.

От дальних домов к нему бежали люди. Хотя, наверное, ему только казалось, что бежали они к нему. Скорее всего, их влекло к пламени, бушующему из двух окон на последнем, пятом, этаже.

Майгатов медленно встал, распрямился, посмотрел наверх и ему показалось, что оттуда, из огня, все еще звучит страшный голос. Звучит громко-громко, над всей страной.