Брошенцы

2. Склад

Догадаться с первого взгляда, что это склад, было сложно.

Со стороны двухполосной дороги это внезапно появившееся перед нами огромное здание кремового цвета напоминало гигантскую буханку серого хлеба. Я вдруг подумала, что уже давно не ела тостовый хлеб. Вот бы сейчас поджарить как следует толстый ломоть с маслом и похрустеть корочкой. И тут же в памяти всплыл старенький тостер, стоящий где-то сбоку на кухне, постепенно превратившийся в полочку для приправ. Я пыталась разлепить слипающиеся от усталости глаза и размышляла, не приготовить ли себе тост, когда вернусь домой, как вдруг спина шедшей впереди Киё резко выросла. «Сейчас врежусь!» — успела подумать я и уже в следующее мгновение налетела на нее и рухнула на землю. Киё тут же помогла мне подняться.

— Вы в порядке? — спросила она.

У нее за спиной маячил Юдза, хотя еще минуту назад он вроде бы шел где-то далеко впереди. Впрочем, я его мало интересовала — Юдзу пристально вглядывался в какую-то точку у меня за плечом.

Киё тоже прищурилась, проследив за его взглядом. Я обернулась и увидела, как с той стороны, откуда мы пришли, приближается белый фургон — один из тех, которые мы десятками видели в пути. Я думала, что он, как обычно, просто проедет мимо. Но, вопреки моим ожиданиям, машина замедлилась, съехала с большой дороги, повернула налево и въехала на территорию кремового здания.

— Это здесь. — Голос Юдзы дрогнул от волнения, и его щеки, резко очерченные, бледные, как заснеженные вершины гор, внезапно залились румянцем.

— Что?

— Склад. Вы же видели, как туда заехал фургон. Это склад! — С этими словами Юдза развернулся и почти побежал к зданию.

Мы с Киё поспешили за ним и вскоре добрались до ворот в серой бетонной стене, окружавшей территорию. За этими небольшими, безо всякой охраны воротами раскинулось широкое пустое пространство. Внешне это место напоминало завод, на котором мы побывали три дня назад. Пожалуй, разница была только в здании — огромном, кремового цвета, с крышей, округло изгибающейся, словно верхушка буханки хлеба. Из глубины здания выходила и тянулась вверх прямая труба, над которой тонкой струйкой поднимался сиреневато-белесый дым — точно такой, каким бывает туман в предрассветных горах. В отличие от завода, атмосфера которого показалась мне удушливой и тяжелой, это место производило скорее приятное впечатление. Высокие широколиственные деревья росли вокруг здания, а его розоватые стены, цвета заварного крема, успокаивали взгляд.

— Юдза-сан, вы уверены, что это склад? Я представляла его себе как-то по-другому… Ну, знаете, таким серым, холодным, внушающим тревогу…

— Да, это точно он. И кто сказал, что склад не может быть кремового цвета? Ведь вы же только что видели — фургон заехал внутрь. К тому же я обратил внимание, что за последний час на дороге стало заметно больше фургонов. Ну же, идем!

Юдза решительно вошел в ворота, щеки у него пылали, глаза горели азартом. Киё, напротив, выглядела бледной и встревоженной, но молча последовала за ним. Словно от их внезапного порыва, поднялся легкий ветерок, который принес тонкий, но отчетливый запах старой, въевшейся в кожу грязи. Я повертела головой туда-сюда, незаметно принюхалась к собственному плечу. От него исходил неприятный кисловатый запах — так иногда пахнет из грязного пупка, только сейчас было такое чувство, будто все плечо натерто этой пупочной грязью.

Я не мылась уже четыре с половиной дня, с утра до ночи только и делала, что шла. Сегодня утром, взглянув на себя в зеркало в туалете очередного комбини, я даже не сразу узнала свое отражение. Под глазами залегли глубокие темные круги, губы стали дряблым, словно из них вытянули воздух, а волосы жирно лоснились, как намазанные маслом. Но ведь и Юдза, и Киё выглядели примерно так же…

Как только мы вошли в ворота, нашим глазам открылось огромное парковочное пространство, где легко могла бы разместиться сотня машин. Однако здесь стояло всего несколько автомобилей, которые можно было пересчитать по пальцам обеих рук. Белый фургон, который заехал сюда пару минут назад, уже скрылся из виду — возможно, где-то сзади находилась дополнительная служебная парковка.

На фасаде кремового здания, напоминавшего очертаниями буханку хлеба, я не увидела никаких надписей, так что по идее оно вполне могло быть и складом. Однако двери на входе были стеклянными и к тому же автоматическими. С этими дверями, в стеклянной поверхности которых ярко отражалось солнце, здание больше напоминало крытый фермерский рынок, где продают овощи, домашнюю выпечку, сшитые вручную хозяйками сумочки и прочие изделия.

А что, если это вовсе не склад, а действительно торговый павильон? Тогда, может, нам разрешат немного передохнуть, устроить перерыв и съесть по мороженому в вафельном рожке?

Пока я размышляла об этом, Юдза решительно направился к стеклянным дверям. Они автоматически разъехались в стороны, и оттуда неожиданно вышел человек.

— О, прибыли! Я вас ждал! — Это был Таро. Он был одет в просторную кремовую рубашку и такие же штаны — точно в тон зданию. С радостным возгласом старик пошел к нам. Одной рукой он почесывал седой затылок, в другой у него почему-то была бамбуковая метла.

— Таро-сан! Что вы здесь делаете?

— Вас так долго не было, я уже подумал, что вы бросили свою затею! А вы, получается, и правда шли сюда пешком?

— Да, пешком, — ответил Юдза. — А это склад, верно?

— Ну да, тот самый склад. Точнее сказать, бывший склад.

— Бывший? В каком смысле?

— Ну, в двух словах трудно объяснить… Короче, теперь это склад, который не на вещах специализируется, а на людях.

— На людях? Это как?

— Ну, если называть вещи своими именами, то теперь это суперкупальня, ну или мегабаня.

— Суперкупальня?.. — тихо повторил Юдза, — он прищурился так, что глаза его стати похожи на две зубочистки, и умолк, уставившись на стеклянные двери: пытался разглядеть, что там за ними.

— Эм… — Поскольку Юдза замолчат, заговорила я. — Вы сказали, что теперь это купальня. Значит ли это, что переданные из пунктов химчистки невостребованные вещи здесь больше не хранятся?

— Я не знаю точно, наверное, хранятся где-то внутри. Ведь здание не снесли, а просто немного изменили планировку. А так оно большое, просторное, и в нем должно найтись место для вещей.

— Но с недавних пор одежда, отправленная сюда на хранение, стала возвращаться обратно в пункты химчистки. Может быть, это связано с тем, что склад переделали в купальню и решили избавиться от лишнего?

— Может, и так. Я ведь сам только недавно сюда приехал. Но одно я вам могу сказать точно: работать здесь весело! О, вот и моя женушка.

Проследив за взглядом Таро, я увидела, как из автоматических дверей с совком в руках вышла Анн.

— Ну надо же, вы только сейчас добрались? Устали, наверное, от долгой дороги. — Она приветственно взмахнула совком. Анн была одета в блузку с бантом и просторные льняные кюлоты, ее одежда тоже была кремового цвета, хотя и немного другого оттенка, чем наряд ее мужа.

— Вы двое… — сказал Юдза, переводя взгляд с них на здание. — Почему вы так одеты?

— Это вроде как наша униформа. Мы теперь местные сотрудники.

— Сотрудники?

— Вы же видели листовку с объявлением о работе на фабрике? Водитель, который нас подвез, замолвил за нас словечко, и мы быстренько устроились на работу.

Я еле сдержалась, чтобы не спросить: «А разве вы не для того сюда ехали, чтобы найти одежду для продажи через приложение?» Вместо этого просто кивнула и сказала:

— Понятно.

Юдза молча переводил взгляд с пожилых супругов на здание склада и обратно, губы его сжались в тонкую линию.

— Работа вообще легкая, — с ликующим видом продолжил Таро. — Намного интереснее, чем стоять за прилавком в химчистке и принимать одежду. Можно не следить за графиком и делать все так, как тебе хочется. Вот, например, сейчас я собирался подмести парковку.

— Да, здесь ты сам находишь, что можешь сделать, и работаешь в своем темпе, — добавила Анн. — Кстати, о другом: должна сказать, что от вас троих плоховато пахнет. — Она сморщила нос, а затем начала размахивать совком перед нами, как веером. — Думаю, прежде всего вам нужно искупаться. Остальное потом. Здесь есть большая удобная баня, я вас проведу. Ну же, заходите, заходите.

Супруги, тыкая в наши спины бамбуковой метлой и совком, буквально втолкнули нас внутрь через автоматические двери.

Прямо у входа стояли в ряд запирающиеся шкафчики для обуви. Нам велели снять кроссовки и надеть тапочки из махровой ткани кремового цвета с мягкой толстой подошвой. Когда я их обула, мне показалось, что ноги заплакали от счастья и облегчения — настолько они промокли и устали за все это время и за все километры, пройденные в тесной обуви.

В помещении поддерживалась приятная температура — видимо, работал кондиционер, или отопление, или и то и другое. В воздухе витал легкий травяной аромат.

За шкафчиками для обуви обнаружилось пространство, уставленное низкими, но явно удобными диванами и круглыми столиками, которых было довольно много, но при этом помещение оставалось просторным. На одном из диванов у стены сидела пожилая женщина в свободном халате, а может, это был не халат, а какая-то особого кроя юката. Женщина выглядела расслабленной и, кажется, дремала. Видимо, это было фойе с зоной отдыха.

Пройдя между столиками в глубь помещения, мы подошли к плавно изогнутой стойке в форме кокона. За ней стояла пожилая женщина, волосы которой были собраны за ушами в два небольших низких пучка, поблескивающих сединой как стеклянные шарики. Она улыбнулась нам.

Женщина была одета в элегантную блузку с высоким воротом тоже кремового цвета. Мне показалось, что ее губы слегка шевельнулись — возможно, она сказала «Добро пожаловать».

— Ну, ну, идем, идем, — поторапливал Таро.

Супруги провели нас через узкий коридор слева от стойки. По обеим его сторонам висели картины в мягких, пастельных тонах, на которых были изображены птицы и медведи.

Нам навстречу попался невысокий мужчина средних лет, одетый в такую же одежду, как и та пожилая женщина. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, на лице играла умиротворенная улыбка, словно он любовался дорогим его сердцу человеком.

— Мужчины сюда, женщины туда.

Юдза последовал за Таро, нырнув за занавеску с изображенным на ней светлым силуэтом пугала на черном фоне. Мы же с Киё прошли с Анн за занавеску с нарисованными на белом фоне черными арахисовыми бобами.

Перед входом в раздевалку аккуратно стояла пара таких же тапочек, какие были на нас.

— Ну же, снимайте тапочки, вот, держите. — Анн достала с полки два полотенца — одно большое, пушистое, явно банное, и одно поменьше. Оба были новенькие, белоснежные, без единой зацепки. — Вы столько шли — наверное, совсем вымотались. Но молодцы, конечно. А тут в купальне прекрасная вода, так что сможете отмокнуть, прогреться как следует. Только перед тем, как залезать в воду, хорошенько помойтесь, ладно? — Анн улыбнулась и, помахав совком, скрылась за занавеской.

Мы с Киё переглянулись.

— Что вообще здесь происходит?..

— Это точно склад? Мы не ошиблись местом? — В ее голосе явно слышалось сомнение.

— Такое ощущение, будто нас лисы-оборотни водят за нос… Прямо как в «Ресторане со множеством заказов»?

— Ну и ладно. Сейчас я просто хочу залезть наконец в горячую воду. И даже если потом меня съедят, мне все равно.

Киё была права. Единственное, о чем сейчас можно было думать, — это горячая вода. Я мечтала погрузиться в нее, почувствовать густую мыльную пену на коже. Все остальное потеряло значение. Киё смахнула с ног тапочки таким движением, будто пнула мяч, и бодро пошла в раздевалку.

Я последовала за ней и заняла место у корзины для вещей, оставив между нами две свободные секции. Одежды на мне было столько, что, пока я разделась, прошло немало времени. К тому же эти вещи принадлежали клиентам, и я не могла просто небрежно снять их и кинуть на пол.

Я аккуратно складывала вещи одну за другой, а Киё тем временем уже полностью разделась. Я взглянула на нее и через долю секунды отвела взгляд. Однако успела заметить, что кожа у нее гладкая и ровная, как у куклы-кокэси.

Закончив складывать одежду, включая даже нижнее белье, я наконец открыла запотевшую от пара дверь в купальню. На кафельной стене красовался большой горный пейзаж, но, кажется, это была не Фудзи, а другая гора. Из толстого крана в просторную овальную купальню мощным потоком лилась вода. С левого края сидела женщина неопределенного возраста, погрузившись в воду по шею.

Рядом с купальней были оборудованы шесть умывальных сидячих мест. На крайнем правом месте сидела Киё, уже вся в пене, и продолжала энергично намыливаться. Я заняла место с противоположной, левой стороны. Включила душ, так чтобы горячие струи лились мне на голову, и начала намыливаться сверху вниз.

Закончив мыться, я наконец шагнула в купальню. В тел же миг по всем членам разлилось покалывающее наслаждение. А когда я погрузилась в воду с головой, мне показалось, что тело начинает растворяться, клетка за клеткой. Вдохнув пар полной грудью, я ощутила в легких приятную тяжесть, словно они наполнились прозрачным ароматным песком.

Я откинулась на край купальни и позволила телу растворяться дальше. События этих четырех с половиной дней, минувших с того момента, как я проснулась упакованная в чужую одежду и отправилась в путь… воспоминания о семи годах работы с Ватаей… шкальная поездка, во время которой меня забыли… день, когда я выбросила свой красный кардиган, — все, что было со мной в жизни, казалось, растворялось в горячей воде и уходило куда-то глубоко в землю. Этот горячий струящийся, убегающий поток затягивал меня все глубже, глубже…

— Проснитесь!

Кто-то встряхнул меня за плечо, и я резко открыла глаза. Перед собой я увидела сияющее от влаги порозовевшее лицо Киё.

— По телевизору говорили, что заснуть в ванне — все равно что потерять сознание.

— Правда?..

Чтобы сесть поровнее, я попыталась опереться руками о дно купальни, но у меня тут же потемнело в глазах, как от головокружения. Тогда я зачерпнула воду ладонями и плеснула на лицо, но от этого меня разморило еще больше — лицо будто размякло и готово было растаять.

— Я и правда уснула… Это было так приятно…

— У меня в первый день было то же самое, — донесся до нас эхом приглушенный голос. — Я тоже задремала в воде и, если бы меня не разбудили, утонула бы прямо в ванне, голышом. — Это говорила женщина, сидящая у левого края купальни. Из-за поднимающегося пара ее лицо было неразличимо, но по голосу казалось, что она немолода.

Я не знала, что ответить, но тут вдруг поверхность воды слегка затрепетала — женщина двинулась в мою сторону.

— Ваш первый день здесь, да?

Из клубящегося над поверхностью воды пара появилась полная дама — молодая, моложе меня, а может быть, даже и моложе Киё. Ее голос обманул меня: я представляла ее себе совсем иначе. У нее были длинные волосы, прихваченные сзади заколкой, а белые пухлые, словно паровые булочки, щеки блестели от влаги.

Киё молчала, поэтому я ответила:

— Да. Мы только что приехали.

— Это место и правда замечательное. Все неприятности моментально забываются.

— Часто сюда заходите?

— Каждый день здесь бываю.

— Мне просто казалось, что раньше здесь был склад…

— Правда?

— Да. Буквально до недавнего времени это точно был склад, где хранились невостребованные вещи из химчистки. А когда он стал… баней?

— Даже не знаю… Просто когда заметила, тут все уже выглядело вот так. А как было раньше, если честно, совсем не помню.

— До этого тут наверняка было полно одежды, которую владельцы могли бы при желании получить обратно. Сейчас она, может, им и не нужна, но когда-нибудь…

— Но согласитесь, держать такое большое помещение ради ненужной одежды — расточительность! Здесь ведь не только купальня. Тут и массаж делают, и столовая есть, где подают легкую, полезную еду, и гимнастикой можно позаниматься, а в некоторых комнатах вообще ничего не нужно делать… Раз здесь побываешь — и хочется возвращаться все время.

Я повернула голову и увидела, что Киё, которая только что меня будила, уже сама сидит в воде, прикрыв глаза, и клюет носом.

— Киё-сан, Киё… — Я слегка потрясла ее за плечо.

Она вздрогнула и на мгновение подняла на меня невидящий взгляд, словно не понимала, где находится.

— Вот! У вашей спутницы то же самое, что и у вас было. По выражению лица видно, что она не вполне понимает, где находится.

Киё точно так же, как и я пару минут назад, зачерпнула воду и плеснула себе на лицо.

— Здесь забываешь о повседневных неприятностях. Это место исцеляет… Но стоит выйти наружу, как в тот же миг это ощущение покоя улетучивается и все плохое возвращается. И пребывать в этом беспокойстве невыносимо. Проходит ночь — и вот ты снова здесь. А персонал тут очень хороший. Никто не пристает с расспросами и замечаниями, не вмешивается в чужие дела… Ах, я уже как следует прогрелась. Что ж, тогда, с вашего позволения, я выйду первой. — Женщина слегка качнулась, затем, не вылезая из воды, приблизилась к краю купальни, встала, подняв большую волну, и вскоре скрылась за дверью в раздевалку.

— Что все это значит?

Не услышав ответа, я посмотрела на Киё и увидела, что она снова сидит с прикрытыми глазами.

— Киё-сан, Киё-сан! Вы же так утонете!

— Да… — еле слышно ответила она, с трудом разлепив веки. Напитавшиеся влагой ресницы казались неимоверно тяжелыми, спустя мгновение ее глаза закрылись. Наблюдая за ней, я сама начала поддаваться нарастающему блаженству, которое накатывало на меня со всех сторон. Нет, так нельзя… Нельзя… Я пыталась сопротивляться, но вскоре густой пар, поднимавшийся от воды, окутал меня сонливостью.

Мне приснилось, будто я очень медленно погружаюсь в густой сладкий крем.

Когда сон закончился, я открыла глаза, передо мной было ровное, идеальной квадратной формы потолочное перекрытие. В полумраке, подсвеченном мягким оранжевым светом, казалось, что оно парит надо мной.

Горло пересохло, и даже зубы с внутренней стороны были сухими — похоже, я спала с открытым ртом. На мне лежало легкое, воздушное одеяло. Но что-то в его очертаниях казалось странным… Мне вдруг пришло в голову: а не голая ли я? Осторожно приподняв край, я заглянула под одеяло — нет, на мне была такая же кремовая свободного покроя одежда, в которую были одеты все встреченные нами здесь люди — на парковке, в фойе, в коридорах.

— Проснулась?

Не поднимая головы с подушки, я посмотрела вверх, откуда шел голос, и увидела в щелку раздвижной двери перевернутое лицо старой Анн — она еще немного приоткрыла дверь, в руках у нее был поднос.

— Ты так крепко заснула в ванне, что чуть было не утонула. — Она прошептала это с легкой улыбкой и скользнула в комнату. На мгновение передо мной мелькнули и тут же исчезли под широкими штанинами ее босые ноги, будто слепленные вручную из рисового теста, уже успевшего заветриться.

Я приподнялась и, кутаясь в одеяло, села на футоне напротив Анн, которая уже устроилась в позе сэйдза рядом.

— Анн-сан, где я?..

— Тсс, говори потише. Все еще спят. Это комната отдыха. Здесь можно побыть в одиночестве и расслабиться — каждый остается здесь сколько хочет.

Она аккуратно поставила поднос у моей подушки.

— Я принесла тебе особую рисовую кашу. Будешь?

На подносе стояла чайная чашка с чем-то непонятным и небольшая миска с крышкой, рядом с которой лежала деревянная ложка. Я приоткрыла крышку и увидела: на горячей каше аккуратной горкой лежали свежие веточки мицубы и тонкие, как нити, полоски имбиря. Вид этого блюда разбудил во мне аппетит.

— Ну же, ешь, ешь.

Едва я взяла миску в руки, как желудок, словно змея, готовая проглотить добычу целиком, заставил меня опустошить ее в мгновение ока.

— Ничего себе, ты, похоже, не на шутку проголодалась. По дороге хоть что-то ела?

— Да… В комбини брала бэнто, онигири…

— Пожалуйста, говори потише. Значит, твоя еда вся была готовая, из магазина? Тогда неудивительно, что желудок насыщался, а сердце — нет. Здесь вся еда домашнего приготовления. Готовят ее в столовой, но как дома. Нет ничего вкуснее еды, приготовленной с душой.

— И правда… Мне кажется, что после этой каши сыт не только желудок, но и душа. Это было очень вкусно. А еще мне стало тепло-тепло… — Я сдвинула одеяло на бедра и вытерла указательным пальцем капельки пота, выступившие под носом.

— По пути сюда ты, наверное, не только питалась кое-как, но и спала не пойми где, да? Совсем вымоталась, бедняжка. Поспи еще немного. А перед сном выпей горячего ходзитя.

Действительно, я уже давно не спала в таком тихом и чистом месте. Как только я сделала глоток чая, липкая, томная сонливость снова накатила на меня. Не в силах сопротивляться, я уже было опустилась обратно на подушку и закрыла глаза, как вдруг в голову пришла мысль:

— Анн-сан… — Я вновь приподнялась. — А где сейчас та одежда, в которой я была перед тем, как пойти в ванну?

— Ах, та грязная одежда? Я отправила ее в прачечную.

— В прачечную?

— Ну конечно. Ведь это место раньше было складом химчистки. Стирка здесь — дело привычное.

— А где эта прачечная?

— Ой, я просто передала вещи работникам из прачечной, так что сама не знаю. Но не переживай, скоро твоя одежда вернется совершенно чистой, как новая.

— Понятно…

— Да ну, какая разница? Лучше подумай вот о чем: не хочешь поработать здесь?

— Поработать?

— Да, остаться здесь и работать с нами. Это же намного лучше, чем возвращаться в скучную «Ракушку». Я сама хоть здесь и недавно, но могу сказать, что это отличное место для работы. Завтра шеф проведет с тобой собеседование, а пока можешь отдыхать сколько хочешь. Потом, когда проголодаешься, я тебе еще что-нибудь принесу.

— Подождите… Я не могу.

— Почему?

— Я ведь пришла сюда с совсем другой целью… Да и вообще, я уже работаю — в химчистке «Ракушка», пункт Имояма, в Шестом квартале.

— Да брось ты эти формальности. Здесь и работа куда веселее, и зарплата лучше. Возвращаться обратно — ужасная глупость.

— Но… как же Ватая-сан… — Тут я осеклась. Мысли закрутились в голове. Я внезапно поняла, что уже три дня не связывалась с Ватаей. А моей экосумки, в которой был телефон, в этой комнате, очевидно, не было.

Анн продолжила, словно подталкивая меня к решению:

— Попав сюда, я наконец поняла, сколько всего жизнь мне недодала. А уж к таким жмотам, как в «Ракушке», я точно возвращаться не советую. И по правде говоря, Юко, на твое место кого угодно можно найти. Спорим, уже и нашли? Но тебе, знаешь ли, крупно повезло. Здесь точно найдется работа, которую умеешь делать только ты. Как говорится, где потеря, там и находка. Лодочка-то как раз мимо переправы проплывала — все в руки само идет как по маслу.

— Но…

— Давай-ка без «но». Зачем упускать такую возможность? Впрочем, для начала отдохни хорошенько до завтра, а потом решишь, как быть дальше. Если хочешь узнать, что это за место, можешь потом походить тут и все посмотреть. Но сейчас тебе лучше поспать. Ты, когда спишь, прямо натуральный младенчик. Убавить тебе свет? — Анн, покрутив что-то, едва заметно выступающее из стены, убавила освещение, затем прошептала: — Спокойной ночи. — После этого она вышла из комнаты.

«Работать здесь? Ватая-сан этого не одобрила бы». Мысль вспыхнула у меня в голове автоматически, но слова Анн не отпускали, и я вдруг ясно представила себе, как Ватая стоит за прилавком в пункте приема и выдачи Имояма рокутё-мэ рядом с какой-то незнакомой мне девушкой, оформляя квитанции.

Мы проработали бок о бок семь лет. Но ни разу не сходили вместе куда-нибудь поесть, она никогда не приглашала меня к себе домой, ни разу не предложила поехать в какое-нибудь путешествие, не поделилась со мной ни одним секретом.

Четыре дня подряд я не появлялась на работе. Зная нетерпеливый характер Ватаи, можно предположить, что этого ей хватило, чтобы махнуть на меня рукой и начать искать нового сотрудника. Вероятно, она даже уже нашла кого-то более сообразительного, кто схватывает все на лету, и теперь с этим новым работником благополучно управляется в нашем пункте приема и выдачи.

«Ты как пустая электричка на перегоне» — эти слова, сказанные ею когда-то давно обо мне, снова всплыли в памяти. У электрички на перегоне нет ни имени, ни сути, ведь на ней никуда никто не едет. Если состав заменить на другой такой же, в отсутствие пассажиров никто даже и не заметит. Не будет ни опоздавших, которые могут получить выговор, ни жалобщиков, ни сбоев в расписании.

Если дело действительно обстоит так, как говорит Анн, и пути назад уже нет, то, возможно, не так уж и плохо попробовать начать все заново в этом новом месте. Какая бы работа меня здесь ни ждала, по крайней мере я смогу каждый день, сколько захочу, нежиться в горячей воде местной купальни. К тому же тот факт, что у меня больше нет мобильного телефона — единственной моей связи с Ватаей, — приносил какое-то странное облегчение.

Но беспокойство не отпускало. Я подумала о Полосатике у заброшенного дома. Что касается Ватам и даже Тинаямы, который, по сути, меня бросил в трудную минуту, в конце концов, кто-то вроде них наверняка снова появится в моей жизни, даже если ничего особого для этого не делать. Но Полосатик… Полосатик — он единственный и неповторимый. Он, может быть, и не ждет нашей встречи, но я жду. А если я останусь здесь и начну работать, тогда мы так и не сможем помириться. Тогда мы действительно никогда больше не встретимся… И в то же время где-то глубоко внутри мне хотелось избавиться от этого желания увидеться с ним, от этого страха потерять его навсегда. Хотелось стать человеком, которому неведомы тревоги. Легким, как облако.

Остаться здесь или вернуться? По мере того как я прислушивалась к своему сердцу, мысли становились все тяжелее, как будто кто-то включил режим замедленного воспроизведения. Я вжалась головой в подушку и крепко зажмурилась. И вот, когда я снова начала проваливаться в бессознательное состояние, где-то на грани сна и яви вдруг всплыла мысль. Я вспомнила о том, что совсем упустила из виду: «Где Юдза и Киё?»

Сонливость мгновенно рассеялась, и я резко села. Надо выйти и осмотреться! Я поднялась на ноги и тут же почувствовала, как мир передо мной куда-то поплыл. Голова закружилась так сильно, что показалось, будто глаза на мгновение повернулись вокруг своей оси. Я инстинктивно оперлась о стену. От нее шло слабое тепло; может быть, внутри тоже проходит горячая вода? Я прислушалась, прижав ухо к стене. Но с другой стороны не было слышно ни звука.

Я осторожно приоткрыла раздвижную дверь. За ней расстилался мягкий полумрак, а прямо напротив, через узкий коридор — такой узкий, что двое могли бы разминуться только боком, — была еще одна такая же перегородка-фусума. Оглядевшись по сторонам, я увидела, что коридор очень длинный, не коридор даже, а уходящая вдаль галерея, по обеим сторонам которой тянулись одинаковые раздвижные двери-фусума. Это немного напоминало ряды кабинок в интернет-кафе, но было одно важное отличие: вместо номеров у каждой комнаты было свое название в честь какого-нибудь цветка, как это принято в традиционных гостиницах-рёканах. Комната напротив называлась «Гвоздика». Моя — «Мальва». Справа и слева располагались «Ноготки» и «Колокольчик».

Пол во всех комнатах был слегка приподнят по сравнению с полом в коридоре, и у каждой двери в нише под выступающим из-под фусумы порожком аккуратно стояли тапочки. Анн сказала, что здесь спят и другие люди, но из соседних комнат не доносилось ни звука. Не было слышно ни дыхания, ни бормотания во сне — полная тишина.

Я надела тапочки, стараясь двигаться бесшумно, и несколько раз прошлась по коридору — с одного конца до другого. Никто не выглянул, даже ни одна фусума не шевельнулась. Я подумала, не стоит ли позвать Юдзу и Киё по имени, но все же не решилась нарушить затопившую коридор глубокую тишину. Когда я собиралась вернуться обратно в комнату, дверь в торце коридора вдруг бесшумно приоткрылась и в образовавшуюся щель по пояс высунулась Киё-сан, как и я, в свободной домашней одежде.

— Киё-сан! — невольно вырвалось у меня. — Слава богу, с вами все в порядке!

Она быстро приложила палец к губам.

— Тише, — прошептала она и поманила меня рукой.

Я тихонько подбежала и вышла за дверь, которую Киё так же бесшумно закрыла за нами. Мы оказались на площадке винтовой лестницы. Ступени шли и вверх, и вниз — определить, на каком мы сейчас этаже, было невозможно.

— Киё-сан, что с вами случилось после бани? — спросила я. — Мне сказали, что я чуть не захлебнулась в воде…

— Со мной то же самое, — тихо ответила она. — Мы обе уснули. Очнулась я уже в теплой комнате, под одеялом. В этой одежде.

— Мне тоже такую выдали… Анн-сан приносила вам рисовую кашу?

— Да, я ее съела.

— Вкусно было, правда?

— Она прямо согрела меня изнутри.

— Мне сказали еще отдохнуть, но я все время думала, как там вы и Юдза-сан. Вот, решила поискать вас. А вы?..

— Я просто ходила в туалет.

— А теперь что собираетесь делать?

— Наверное, вернусь в комнату и снова лягу…

Я посмотрела на уходящие вниз ступени лестницы, потом подняла голову. Ни сверху, ни снизу не доносилось ни звука, ни единого признака жизни. Я наклонилась к Киё и еще тише спросила:

— Анн-сан не спрашивала вас, не хотите ли вы здесь поработать?

— Спрашивала.

— И что вы ответили?

— Пока ничего. Но она сказала, что завтра у меня будет собеседование.

— У меня тоже… Что же делать… И вообще, когда наступит это завтра? Здесь нет ни окон, ни часов, мы даже не знаем, утро сейчас или ночь.

— Да, совершенно непонятно. Помню только, что сюда мы добрались чуть позже полудня. Но сколько времени прошло с тех пор, как мы заснули в бане? Может, завтра уже вот-вот настанет.

— Ох, не думаю, что смогу уснуть. Киё-сан, может, осмотримся вместе? И где сейчас Юдза-сан, непонятно…

Мы спустились на один виток винтовой лестницы — там оказалась дверь, совершенно такая же, как та, через которую мы попали сюда. Открыв ее, мы увидели такой же длинный узкий коридор, как и этажом выше, — вытянутый в длину, словно ложе угря. Спустившись еще на два витка, мы снова открыли дверь, но на этот раз за ней оказалось просторное круглое помещение. Оно было наполнено тихим звуком, похожим на журчание ручья. По всей комнате стояли невысокие одноместные кресла, и в них, прикрыв глаза, расслабленно сидели люди в такой же свободной домашней одежде, как у нас. В дальнем конце зала стояла стойка в форме кокона — такая же, какую мы уже видели раньше в фойе. За ней с приветливой улыбкой сидела миниатюрная пожилая женщина с собранными в пучок седыми волосами.

— Что это за место? — прошептала я. — Может, спросим у нее?

Киё кивнула. Мы, стараясь передвигаться как можно тише, чтобы не потревожить отдыхающих, приблизились к стойке. Женщина явно ждала, что мы к ней подойдем.

Я тихо спросила:

— Простите… А что здесь делают?

— Здесь каждый отдыхает в свое удовольствие, как ему заблагорассудится, — ответила она.

— В каком смысле?..

— Как вы можете видеть, здесь все отдыхают. — Женщина заговорила еще тише: — Если во время отдыха хочется сделать паузу и развлечься, к вашим услугам различные досуговые мероприятия. Здесь оборудован караоке-зал для пения шепотом, массажный кабинет, а также гимнастический зал. Если хотите, можете осмотреть все помещения. — Она указала пальцем, и я заметила по обе стороны от стойки два прохода, ведущих куда-то дальше в глубину.

— Можно свободно пользоваться всеми помещениями?

— Да. Хотите, я вас проведу?

— Нет, спасибо, не нужно.

— Тогда располагайтесь, как вам удобно. — Женщина-администратор улыбнулась. Она была очень любезной и приветливой, но почему-то во время разговора с ней у меня появилось смутное чувство вины.

Мы отошли от стойки и встали поближе к стене.

— Киё-сан, что будем делать? Не знаю, может быть, я просто привыкла находиться в тесных помещениях, но в таком просторном и красивом месте мне как-то немного не по себе. Давайте вернемся? — прошептала я Киё на ухо.

Она тихо ответила:

— Да, но… — Сейчас она не смотрела, как обычно, себе под ноги, а тревожно озиралась по сторонам, будто что-то ее беспокоило.

И тут я вспомнила.

— Ах, точно! Я же совсем забыла. Юдза-сан! Его здесь нет, но, может, стоит пойти поискать где-то еще?

— Да… Наверное, стоит… — Киё все еще выглядела встревоженной. Казалось, она не могла отвлечься от людей, сидящих в креслах, и все время бросала на них взгляды, будто надеясь что-то или кого-то увидеть.

Я задумалась — и меня осенило.

— Простите, я совсем забыла! Вы ведь ищете свою подругу с фабрики, которая устроилась сюда работать…

— Да. Я подумала, вдруг она случайно найдется…

— Может, спросим у женщины за стойкой?

Я повернулась, чтобы идти, но Киё неожиданно резко сказала:

— Не надо. Все в порядке. Я сама ее найду.

— Но почему?

— Просто… мне не хочется, чтобы другие знали, что я кого-то ищу…

Я как бы невзначай взглянула в сторону стойки. Женщина все так же улыбалась — тихо и умиротворенно, на ее лице застыло довольное выражение. В этом выражении не было ничего предосудительного, но все равно оно почему-то заставляло меня испытывать смутное чувство вины.

— Хорошо. Тогда давайте для начала посмотрим, что там дальше. Может, встретим вашу подругу. И Юдза-сан тоже найдется.

Мы слегка кивнули женщине за стойкой и направились вглубь по левому проходу. Там был короткий коридор, а за ним открывался еще один круглый зал, похожий на тот, откуда мы только что пришли. Видимо, этот этаж имел планировку тыквы-горлянки с узким перехватом посередине. Однако эта часть пространства была устроена иначе: вместо открытой зоны здесь вдоль тянущегося изогнутого коридора располагались ярко освещенные комнаты со стеклянными стенами, напоминавшие гроздья оранжевых ягод.

В первой комнате были установлены в ряд продолговатые прямоугольные платформы, рассчитанные на одного человека. На крайних платформах слева и справа лежали какие-то люди в такой же одежде, какая была здесь у всех, и над их телами медленно двигались взад-вперед прикрепленные к потолку большие ролики.

— Как будто их гладят утюгом, — прошептала я.

Киё кивнула:

— Наверное, это массажный кабинет, о котором говорила та женщина за стойкой.

— Совершенно верно, это массажный кабинет, — вдруг раздался голос у нас за спиной.

Мы обернулись и увидели ту самую женщину. Она пошла за нами и теперь стояла с улыбкой чуть позади.

— Эти устройства, которые крепятся к потолку, мягко разминают зажатые и напряженные мышцы. Очень популярная процедура. Хотите попробовать?

— Нет, спасибо, — поспешно ответила я, смущенно отводя взгляд.

Женщина, не переставая улыбаться, указала дальше по коридору:

— Следующее помещение — караоке-зал.

Теперь она шла впереди, а мы следовали за ней.

В следующем помещении располагались аккуратно выстроенные в ряд кабинки, каждая из которых была отделена стеклянной дверцей и представляла собой небольшое пространство — примерно такое, чтобы взрослый человек мог лечь в полный рост. В некоторых кабинках находились люди: кто-то лежал, а кто-то сидел, беззвучно шевеля губами, как будто проговаривая что-то про себя.

— Каждая кабинка устроена как ванная комната, — объяснила женщина, постучав по стеклу пальцем. — Здесь не нужно петь громко. Точно так же, как в ванной или в душе, тут даже шепот звучит выразительно и красиво. К тому же встроенная система регулирует звук, так что небольшие отклонения от мелодии корректируются автоматически. И, конечно, никто, кроме вас, не услышит вашего пения.

Мы двинулись дальше. Следующее помещение было попросторнее. Там несколько мужчин и женщин в свободной одежде лежали на матах, на довольно большом расстоянии друг от друга.

— Это гимнастический зал, — пояснила женщина. — Гимнастика расслабляет, помогает гармонизировать тело и разум. У занятий нет фиксированного по времени начала — сюда можно прийти в любое удобное время и уйти, когда захочется. Если вдруг в процессе вы почувствуете сонливость, можете заснуть и поспать прямо здесь.

Хоть женщина и сказала, что это занятия гимнастикой, никто не делал никаких упражнений. Все просто лежали на спине, раскинув в стороны руки и ноги. На белых матах, в одинаковых кремовых балахонах они напоминали фигурки человечков из теста, приготовленные для отправки в духовку.

Мне это показалось смешным, но только я собралась сказать об этом Киё, как вдруг она заговорила первой, схватив меня за рукав:

— Посмотрите, вон тот молодой человек, — шепнула она и украдкой указала в глубь комнаты, так, чтобы сопровождавшая нас женщина этого не заметила.

— Это же Юдза-сан, разве нет?

— Точно! Но почему он там?

Мы с Киё подошли поближе к стеклянной перегородке, но Юдза, вытянувшийся во весь рост на мате, нас не замечал. Мы видели, как он поднял руки над головой в победном жесте, вытянул носочки, полностью распрямив все тело, а затем внезапно перевернулся на живот и, округлив спину, свернулся в шар, словно напуганная мокрица.

— Юдза-сан! — воскликнула тихонько Киё, но, видимо, Юдза все-таки ее услышал — из шара, образованного его телом, сначала появилась одна нога, затем вторая.

Вот он выставил руки и встал на четвереньки, потом резко вскинул голову, и его взгляд уперся прямо в нас. Это был взгляд человека, заплывшего далеко в море и теперь сквозь зыбкие волны равнодушно взиравшего на далекий берег. Не чувствовалось, что он хоть сколько-нибудь рад нашей встрече, как будто мы не были попутчиками в странном путешествии, приведшем нас сюда. Я смотрела на него и вдруг почувствовала, будто меня саму начинает затягивать в бездонную глубину. Беззвучно, одним лишь движением губ, я произнесла:

— Юдза-сан…

Он мгновенно выпрямился, встал и неспешно направился к нам.

— Что это с ним…

Выйдя из гимнастической комнаты через массивную стеклянную дверь, Юдза слегка нам кивнул и сказал:

— Ну как, отдохнули немного?

— Юдза-сан, куда вы пропали после бани?

— Тсс…

Я обернулась — седая женщина, все так же улыбаясь, стояла позади нас, прижав указательный палец к миниатюрным губам.

— Пожалуйста, говорите потише.

— Простите… — прошептала я и снова повернулась к Юдзе: — Мы с Киё-сан чуть не утонули в купальне, а потом нас уложили спать в каком-то месте для отдыха. Когда мы очнулись, были уже в таком виде.

— У меня та же история. Но вода в купальне была приятной, правда?

— Это место… — Я начала говорить, но, вспомнив о седой женщине, понизила голос. — Я думала, что это склад…

— Да, но, похоже, теперь это бывший склад. Так сказал Таро-сан.

— Но куда подевались вещи, которые должны были здесь храниться?

— Вероятно, их временно отправили обратно в пункты химчистки, чтобы переоборудовать помещение. Но подозреваю, их тут было немало, так что, возможно, не все вещи вернули. Может, что-то до сих пор хранится на территории складского комплекса — она же огромная.

— Надеюсь, что так… В общем, Анн-сан пригласила нас с Киё-сан здесь поработать. На завтра уже назначено собеседование.

— А я его уже прошел.

— Что? Собеседование?

— Да. Меня сразу приняли. Очень удачно, я сейчас как раз без работы, так что, учитывая условия — трехразовое питание и жилье, — получилось идеально.

Я была потрясена тем, как быстро Юдза сменил курс Ведь эти он предложил отправиться на склад, чтобы спасти одежду. Выходит, как только его тренч и юбка с картой добрались до нужного места, миссия завершилась? Но… Лично я хотела бы своими глазами убедиться, что одежда — не только та, что была на нас, но и та, что изначально хранилась на складе, — по-прежнему находится здесь, в целости и сохранности.

— Конечно, — без запинки добавил Юдза, будто прочитав мои мысли. — Я не забыл о брошенной хозяевами одежде. Работая здесь, я смогу понять, как устроено это место, и, если все получится, организую пространство, где можно будет тайно хранить вещи, которые, скорее всего, каждый день прибывают сюда из пунктов «Ракушки».

— Понятно…

— А вы что собираетесь делать?

Я хотела ответить, но промолчала. Честно говоря, в жизни с чистого листа было что-то притягательное. Но, когда я попыталась представить, что будет дальше, внутри меня зазвучали, нарастая, глухие «тон-тон-тон» — монотонные удары о мостовую алюминиевого древка, к которому я в бессонные ночи приходила за спасением в «Ракушку». Этот ровный, неумолимый, как у секундной стрелки часов, ритм словно предупреждал меня: «Если не вернешься вовремя, случится непоправимое».

— А вы, Киё-сан? — Юдза, не дождавшись от меня ответа, повернулся к Киё.

Та вдруг указала на стекло и спросила:

— Чем это вы там занимались?

— Оригинальной йогой. Я всегда хотел стать инструктором по Йоге.

— Юдза-сан — отличный инструктор по йоге, — вступила в разговор седая женщина, сохраняя мягкую улыбку.

Мы с Киё с удивлением воззрились на нее, и она, словно отвечая на наши взгляды, продолжила с особой, размеренной интонацией, словно декламируя поэтический шедевр вака:

— Удивительно, правда? Проснуться и обнаружить, что работник прачечной превратился в учителя йоги. Но, поверьте, удивляться не стоит. Такое случается, и довольно часто, и именно так все должно быть.

— Что-что?! — Я снова повернулась к Юдзе: — Вы стали инструктором по йоге?

— Да.

— С каких пор?

— Можно сказать, что буквально сейчас. А можно — что уже очень давно.

Пока мы с Киё переглядывались, женщина снова вмешалась. Она терпеливо объясняла нам напевным голосом:

— Здесь каждый существует в своем собственном времени. Сутки из двадцати четырех часов и год из трехсот шестидесяти пяти дней придумали когда-то обитатели далекой страны среди пустынь. С тех пор минуло уже около пяти тысяч лет, и эта система глубоко укоренилась по всей планете. Но изначально время было всего лишь инструментом — таким же, как плуг или мотыга, только невидимым, который позволял лучше засевать поля и собирать более богатые урожаи. Те, кто первыми обратили внимание на движение солнца по небо склону и изменяющуюся в зависимости от этого тень, были выдающимися людьми. Но подумайте: насколько это важно для нас теперь? Какую пользу точное и равное для всех время приносит людям, которые уже не выращивают ни картофель, ни пшеницу, ни бобы? Все люди разные, так почему же мы вынуждены пользоваться одним и тем же временем? Здесь мы предпочитаем ценить и уважать внутренний временной ритм каждого человека.

— Верно, все так и есть. — Юдза скрестил руки и кивнул. — Утро теперь, день или вечер — какая разница? Судя по индивидуальным физиологическим признакам, таким как недавнее опорожнение кишечника, я предполагаю, что снаружи сейчас где-то восемь утра. Но восемь утра или восемь вечера — какая мне, в сущности, разница? Если подумать, всю жизнь я тащил на своем горбу это чужое, навязанное мне время. Но разве я об этом просил? Кто, интересно, без спроса взвалил мне его на спину? — Возмущенно фыркнув, Юдза вдруг сказал: — Ну, что ж… — И, не оглядываясь, решительно направился обратно в стеклянную комнату.

Мы с Киё ошарашено смотрели ему вслед.

Тем временем седая женщина как ни в чем не бывало спросила нас:

— Ну, что скажете? Может, прямо сейчас пройдете собеседование?

— Анн-сан сказала, что собеседование завтра, — неуверенно произнесла Киё.

— Если вы сейчас скажете «наступило завтра», то сейчас и будет завтра, — ответила на это женщина довольно странной фразой, а потом добавила: — Ну-ну, идемте. Не стоит так усложнять. — Она плавно вклинилась между мной и Киё и как-то совершенно естественно взяла нас обеих за руки. Ее ладони были гладкими, пухлыми и мягкими, как будто меня решил подержать за руку обсыпанный крахмалом рисовый пирожок дайфуку.

Открыв дверь в конце коридора, она вывела нас на винтовую лестницу, и мы прошли этажа четыре наверх и оказались перед дверью — точь-в-точь такой же, как была внизу. Женщина открыла дверь и шагнула внутрь.

Стоило последовать за ней, как меня ослепил яркий свет. По-видимому, это был самый верхний этаж. В потолке местами были вставлены ромбовидные стеклянные панели, через которые в помещение щедро лились солнечные лучи, заливая пространство. Здесь царила атмосфера, похожая на ту, что была в просторном фойе в день нашего прибытия: мужчины и женщины, облаченные в халаты или удобные свободные балахоны, сидели кто на диванах, а кто прямо на ковре в расслабленных удобных позах.

С тех пор как мы сюда попали, я уже несколько раз видела нечто подобное, но сейчас, в очередной раз рассматривая эту сцену, заметила одну особенность: здесь все были поодиночке. Никто не собирался в группы, никто ни с кем не разговаривал. Тем не менее по лицам находившихся здесь людей нельзя было сделать вывод, что они страдают от одиночества, тоски или чего-либо еще. Напротив, они выглядели совершенно умиротворенными, будто наслаждались долгожданным угощением, смакуя каждый момент. Возможно, дело было в том, о чем говорила наша седовласая провожатая: каждый здесь жил в своем собственном времени.

На этом этаже, как и на других, стояла уже знакомая нам обтекаемая стойка-кокон, за ней сидела женщина примерно того же возраста, что и та, которая сопровождала нас. Она одарила нас такой же улыбкой странного свойства — мягкой, но как будто вызывающей легкое чувство вины.

— Они в приемную, — произнесла наша провожатая, и женщина за стойкой подняла закрепленную на петлях откидную часть стойки и жестом пригласила нас внутрь.

В глубине располагалась необычайно маленькая дверь, такая низкая, что нужно было пригнуться, чтобы в нее войти.

Наша провожатая положила руку на дверную ручку, повернулась к нам и сказала:

— Пожалуйста, проходите по одной, — и отпустила руку Киё.

Очевидно, мне предстояло войти первой. Я последовала за женщиной внутрь и обнаружила, что, несмотря на крошечные размеры двери, за ней находилось довольно просторное помещение.

В центре длинной прямоугольной комнаты примерно на десять татами стоял стол, рассчитанный на четверых.

— Садитесь, пожалуйста.

Я сделала, как сказали, и присела на стул поближе к двери, слегка опершись на спинку. Женщина налила в чашку что-то похожее на чай из стоящего на тележке чайника и поставила ее передо мной на стол.

— Пожалуйста, подождите немного. Ответственный за собеседование скоро подойдет.

Сказав это, она плавно поклонилась всем корпусом и вышла за дверь. Я огляделась. На противоположной стене, в верхней ее части, я заметила небольшое вентиляционное отверстие. Кроме него на белых стенах комнаты не было ничего примечательного. По ощущениям это место напоминало скорее кабинет врача или лабораторию, чем приемную.

Я сжала в ладонях теплую чашку, чтобы немного согреться, как вдруг раздался негромкий щелчок и дверь открылась. Увидев вошедшего, я невольно вскочила со стула.

— Ватая-сан!

Передо мной стаяла Ватая. Она была одета в атласную блузку кремового цвета с бантом у ворота и длинную юбку того же оттенка.

— Ватая-сан, откуда вы здесь?

Когда я ставила чашку обратно на стол, из нее выплеснулось немного чая, и капли намочили мне пальцы.

Ватая мягко улыбнулась, достала из кармана юбки белый платок и протянула мне:

— Тсс, говорите потише. Вот, вытрите руки.

Я взяла платок, вытерла пальцы и снова внимательно посмотрела на стоящую передо мной женщину. Она выглядела точь-в-точь как Ватая, но в то же время немного по-другому. Ее тяжелые веки, обычно густо покрытые тенями фиолетового, голубого или серебристого оттенков, сейчас были без макияжа. Кроме того, на ее губах, всегда ровно очерченных, как будто это наклейка в виде накрашенных в яркий цвет азалии губ, не было и тени помады.

И еще: моя Ватая не раз мне говорила, что носит только одежду из хлопка, которую можно стирать в машинке. Она терпеть не могла вещи из дорогих тканей, требующих химчистки, и утверждала, что такие наряды больше похожи не на одежду, а скорее на больных домашних питомцев, требующих постоянного ухода. Но та Ватая, что стояла сейчас передо мной, была одета именно в такие вещи.

Я не могла собраться с мыслями, слова застряли у меня в горле.

— Давайте и стол вытрем, — сказала Ватая, забрала у меня свой платок и пару раз провела им по поверхности стала. Потом она прервалась, подняла на меня взгляд и мягко улыбнулась: — Что-то случилось? Почему у вас такой удивленный вид?

— Простите… э-э… Ватая-сан…

— Ватая? Меня зовут Оку.

Я несколько раз моргнула, всматриваясь в нее еще пристальнее. Она лишь слегка прищурилась, не отводя глаз, и позволила мне хорошенько себя разглядеть. И тогда, понемногу, я начала осознавать: нет, это не Ватая, это какая-то другая женщина. Ватая не разговаривала бы так, не улыбалась бы так, не одевалась бы так… Наконец я смогла принять это — и разумом, и сердцем.

— Простите… Просто вы очень похожи на одного знакомого мне человека…

Когда я извинилась, она приложила руку к щеке и мило, даже кокетливо склонила голову:

— Ой, правда? А на кого именно? На кого-то из ваших друзей?

«Вот! Ватая никогда бы не сделала такого жеста». Пытаясь убедить себя в этом, я ответила:

— Нет, не из друзей…

— Тогда, может, на покойную бабушку?

— Нет. На мою начальницу. Простите, я просто ошиблась.

— Меня зовут Оку, — чуть приподняв уголки губ, еще раз представилась женщина, как две капли воды похожая на Ватаю.

— Простите, я… Я пока вообще не понимаю что да как…

— Не надо бояться. Давайте просто поговорим. Здесь я расспрашиваю людей об их сильных сторонах и помогаю подобрать работу, которая принесет им удовлетворение.

— Но раз уже речь о работе… У меня ведь нет ни резюме, ни медицинской страховки… Точнее, у меня вообще ничего нет.

— Это не имеет никакого значения. Все, что нужно, — ваше имя и желание работать. Вас зовут Юко, верно? Анн-сан мне рассказала. Тогда перехожу сразу к делу: можете сказать, что получается у вас особенно хорошо?

— Что-то, что хорошо у меня получается? Ну… даже не знаю…

— Это может быть что угодно, не обязательно что-то значительное, скажем владение иностранными языками или разведение растений. Самые обычные вещи, которые в повседневной жизни вы делаете не задумываясь. А вдруг что-то у вас получается несколько лучше, чем у других.

Слова «делаете не задумываясь» только еще больше меня запутали. Ведь если делать что-то на автомате, без всякого осознания, как вообще понять, хорошо получается или плохо?

— Вам вовсе не обязательно ограничиваться каким-то одним делом. Просто говорите все, что приходит в голову. Что угодно.

— Ну… Если можно говорить что угодно… Это всего лишь первое, что пришло мне в голову, но, пожалуй, я неплохо готовлю блюда с крабовыми палочками.

— Понимаю, значит, крабовые палочки. — Оку достала из кармана юбки блокнот в синей обложке и записала: «крабовые палочки». — А какие блюда?

— Например, крабовые палочки с яйцом — то есть когда в классическом рецепте крабового омлета мясо краба заменяется на крабовые палочки. Еще можно добавлять палочки в пакетированную лапшу, в овощное соте…

— Понятно. Возможно, это пригодится при разработке нового меню в столовой. А еще какие-нибудь умения?

— Еще… Не уверена, можно ли это назвать особым умением, но я вроде бы умею передвигаться так, чтобы дикие кошки меня не боялись. — Сказав это, я вдруг вспомнила, как неверно рассчитала расстояние и попыталась обнять Полосатика — и тем самым его отпугнула. Во рту сделалось неприятно горько. Я пожевала губами, пытаясь разогнать по пересохшему рту скопившуюся у десен слюну, но Оку, не обратив на это никакого внимания, продолжила:

— Крабовые палочки и незаметность… А еще? Все, что вы делаете просто по привычке, не задумываясь. Ведь иногда то, что кажется нам самым обыденным, на самом деле и есть то, чего никто другой сделать не может. Ну же, вспоминайте. Что-то, что для вас совершенно естественно.

Но в голову ничего не приходило. Я в панике попыталась представить себе свой обычный день, хотя, пожалуй, никогда прежде обычный день не казался мне таким нереально далеким. Сначала я встаю. Умываюсь, переодеваюсь. Готовлю завтрак, заодно собираю обед. Иду на работу. Но все это занимает от силы час-два из двадцати четырех. Больше всего времени я провожу в «Ракушке», рядом с Ватаей: разбираю привезенную одежду, сижу на кассе… И что я делаю в это время постоянно? Слушаю Ватаю.

— Каждый день я слушаю людей.

Когда я это сказала, Оку снова прищурилась с мягкой улыбкой:

— Понимаю. Расскажите подробнее.

— Я уже семь лет работаю в химчистке «Ракушка», в пункте приема и выдачи в Имояма-рокуте-мэ. И все эти годы почти ежедневно я слушаю свою начальницу, ее зовут Ватая. Она очень разговорчивая. И у нее всегда полно поводов для беспокойства. Так что я просто постоянно слушаю ее рассказы.

— Это замечательно. Долго внимательно слушать другого человека — это совсем не так просто, как кажется.

Оку крупно записала в блокноте рядом с уже записанными «крабовыми палочками» и «незаметностью» следующие слова: «слушать других» — и провела под ними двойную черту.

— Итак, уважаемая Юко, у нас есть работа, в которой ваши таланты раскроются в полной мере. Мы примем вас в нашу столовую. Ваша задача будет — работать на кухне, незаметно готовить блюда с крабовыми палочками и слушать тех, кто туда приходит. — С этими словами Оку написала на новом листке «столовая» крупными вертикальными иероглифами, оторвала его и вложила в мою ладонь: — Столовая находится в подвале, на этаже под баней. Я уже предупредила их, так что спускайтесь прямо сейчас и следуйте указаниям новых коллег.

— Э-э… Сейчас — это в смысле прямо сейчас?

— Да. Я рада, что нашла для вас подходящую работу. Главное, не торопитесь, делайте все в своем темпе.

— А… Киё-сан, которая ждет в приемной, — какая у нее будет работа?

— Кто знает. Я с ней еще не разговаривала. Но уверена, и для нее найдется что-то подходящее. Ну, ступайте.

Оку открыла дверь и подбадривающе улыбнулась. На душе у меня было неспокойно, но после этих слов ничего не оставалось, кроме как уйти. Уже сделав шаг за порог, я услышала:

— Ах, да, еще кое-что.

Я обернулась.

— Я хочу попросить вас об одном: здесь есть только одно правило, которого придерживаются все. Не говорите громко, разговаривайте только тихим голосом. Так, чтобы собеседник мог услышать вас, только если будет сосредоточенно прислушиваться. Громкие голоса понемногу разрушают душу. А когда с тобой говорят тихо и ты сам говоришь тихо, то душа, напротив, удивительно легко успокаивается. Поэтому прошу вас: говорите только шепотом или мягким, мурлыкающим голосом. Не забывайте об этом, пожалуйста.

Я слегка поджала губы и едва слышно выдохнула:

— Понятно.

Началась новая жизнь.

Проснувшись, я поднималась с постели, когда чувствовала, что пора вставать, принимала ванну и, освежившись, спускалась в подземную столовую. На кухне мой коллега Оу уверенно встряхивал огромный железный вок, а я сбоку от него загружала в тостер ломтики хлеба и заливала кипятком растворимый кофе.

Оу — универсальный повар. С одним только воком он способен приготовить что угодно: от кимпиры из японского лопуха до французского крок-месье и корейского куриного супа самгетан. Как только хлеб подрумянивался, он легким движением, словно взмахом птичьего крылышка, укладывал поверх тостов омлет, поджаренный на краю сковороды. Иногда к этому добавлялась паста из крабовых палочек, приготовленная мной накануне, или порубленные крабовые палочки с майонезом.

С момента пробуждения и до тех пор, пока не наваливалась усталость, я проводила время в столовой. Оу был человеком молчаливым, поэтому мне даже не требовалось поддакивать ему, меняя для разнообразия интонации. За меня это делали звуки кухни: стук ножа по разделочной доске, шкварчание масла, тихое шипение жаркого, бульканье кипящей воды — Оу вполне удовлетворяла такая ответная реакция на его молчание. Когда первый прием пищи заканчивался, я брала из холодильника упаковку крабовых палочек и думала, что приготовить из них сегодня. Кто-то, кто хорошо разбирается в заказах и поставках, ежедневно пополнял запас в холодильнике. Благодаря этому я могла выполнять свою работу.

Открыв сегодня холодильник, я увидела в большом ящике с овощами кинзу и помидоры. А что, если сделать этнический салате крабовыми палочками? Я не стала занимать основную рабочую поверхность, где хозяйничал Оу, а пошла к соседнему небольшому столу и начала рубить на нем кинзу. В этот момент я почувствовала, как со стороны столовой дунул легкий ветерок. Первый посетитель. В трапезном зале, от которого кухню отделяла высокая стойка, было около пятидесяти небольших овальных столиков, похожих на коконы, и к каждому приставлено мягкое кресло. Столики не стояли в ряд, как в школьных классах, а казались хаотично разбросанными по всему пространству столовой, каждый повернут в своем направлении.

Первая посетительница сегодня — пожилая женщина, которая, ссутулившись, неуверенно сидела в домашнем халате — судя по всему, она еще не успела к нему привыкнуть Лицо было незнакомым, эту женщину я прежде здесь не видела.

Я вытерла руки, взяла блокнот и подошла к посетительнице.

— Омлет с грибами и сыром, пожалуйста. — Она произнесла это, будто декламируя стихотворение. Ее лицо было чуть раскрасневшимся, словно после бани, а взгляд — сонным и расслабленным.

— Повторите, пожалуйста, — тихо и мягко попросила я. — Омлет с грибами и сыром?

— Да. Когда-то я ела его на юге Франции, во время поездки. Он был хорошо подсолен и с большим количеством яиц.

— Соленый, с большим количеством яиц. Поняла. Пожалуйста, подождите.

Я вернулась на кухню, оторвала листок с записанным заказом и закрепила его одной из прищепок перед Оу. Он бросил беглый взгляд на бумажку и молча ловко разбил сразу три яйца.

Я подошла к столику у дальней стены зала, где сидела гостья, и, усевшись рядом, придвинулась к ней вместе со стулом.

— Вы были на юге Франции? — Я прошептала это женщине на ухо, и на ее разгоряченном лице появилась улыбка.

— Да. В молодости. Я договорилась встретиться с подругой, которая училась в Англии, в аэропорту Ниццы, и мы вместе отправились путешествовать.

— Говорят, на юге Франции всегда хорошая погода.

— Это правда, солнце светило каждый день. Мы с подругой побывали в Монако, сфотографировались возле «порше» на парковке у казино. Еще я видела сад, названный в честь Грейс Келли.

— Наверное, там очень красиво. А что вкусного вам удалось попробовать?

— О, в те времена вкусным было абсолютно все. Да и аппетит у меня тогда был куда лучше, чем сейчас. Помню, мы ждали автобус и взяли навынос пиццу в ближайшей столовой. Это была невероятная пицца! Не думаю, что в жизни мне еще раз удастся поесть такую же.

— А грибной омлет вы где ели?

— В отеле, где мы с подругой остановились. Это был недорогой отель у вокзала, но омлет там готовили потрясающе. В меру посоленный, с большим количеством яиц. — Она уже говорила это раньше, но важные вещи приятно повторять много раз.

Я энергично кивнула.

— Подруга, с которой я тогда путешествовала, теперь замужем и живет где-то в Европе. Мы больше не общаемся. Хотя… если бы я захотела, могла бы написать, но даже не знаю, что ей сказать. А ведь тогда, в поездке, нам, помнится, нужно было обязательно обсудить буквально все, что мы слышали и видели вокруг.

— Когда один человек видит что-то, чего не видит другой, становится сложно общаться.

— Вот именно. В таком случае тому, кто видит, остается только описывать другому то, что он увидел. Но это не так-то просто.

— Думаю, это действительно довольно трудно.

— Конечно, если постараться, все получится. Но вот стараться почему-то стало в последнее время тяжело.

Вдруг со стороны кухни донесся негромкий стук. Я обернулась — на стойке стояла тарелка, а на ней лежал желтый омлет, над которым поднимался легкий пар. Я принесла гостье тарелку с омлетом. Она молча взяла ложку, аккуратно отделила кусочек, отправила его в рот, закрыла глаза и, почти не разжевывая, проглотила. Я тихо вернулась на кухню. Снова взяла кинзу и продолжила рубить.

Все посетители здесь такие, как эта женщина. Они приходят сюда одни, едят в одиночестве и уходят тоже поодиночке.

Пока Оу готовит заказанное блюдо, я сижу рядом с посетителями и слушаю. Иногда разговор, как сегодня, начинается с еды и переходит к воспоминаниям. Иногда речь заходит о кумирах или о книгах, названия которых уже забылись, а бывает, что мне пересказывают странные сны или даже напевают прилипчивую мелодию, которая крутится в голове и никак не отпускает.

Готовить еду с крабовыми палочками, по возможности не привлекая к себе внимания, и выслушивать рассказы тех, кто приходит в столовую?.. Когда я впервые это услышала — удивилась. Но теперь это моя работа.

В принципе в «Ракушке» мне тоже нравилось. Я считала, что это занятие мне подходит. Но теперь поняла: дело было в том, что я подстраивалась под работу. А здесь — наоборот: работа подстраивается под меня. Вот почему я совсем не устаю и не скучаю.

Последние семь лет я была единственной бессменной слушательницей бесконечной болтовни Ватаи, так что слушать теперь рассказы других людей мне совсем не в тягость.

Но, откровенно говоря, хоть передо мной каждый раз новое лицо, меня не покидает ощущение, будто я все время слушаю одного и того же человека — коллективную Ватаю. Иногда меня просят высказать свое мнение, и тогда я представляю себе, что я — это она, и медленно говорю то, что, как мне кажется, она бы сказала. И тогда лицо собеседника озаряется улыбкой облегчения, и я тоже успокаиваюсь.

Слушая Ватаю день за днем, я научилась становиться ею. Это было настоящее открытие.

Внутри меня есть что-то вроде ее представительства: стоит позвать — и она, крякнув, тяжеловесно поднимается с места и высказывает мнение, точно подходящее к ситуации.

Пока я режу, разминаю или смешиваю с другими ингредиентами крабовые палочки, мне иногда вдруг приходит в голову: «Как она там сейчас?»

Грустит ли из-за моего ухода? Или, наоборот, радуется? А может, и вовсе забыла обо мне… Иногда мне кажется, что внутри Ватаи тоже должно было остаться мое представительство.

И та я, которая пребывает в этом внутреннем представительстве, до сих пор внимательно слушает ее рассказы и кивает в такт.

Я никогда раньше не задумывалась, нравится ли Ватае работа в химчистке. Но теперь я правда думаю, что было бы здорово, если бы, оказавшись здесь, она смогла бы забыть обо всех своих тревогах, вспомнила бы, в чем по-настоящему сильна, и занялась бы делом, которое ей действительно по душе.

У входа в столовую снова появилась белая тень, похожая на призрак. Очередной посетитель. Я взяла блокнот и, стараясь не шуметь, скользнула между столами, чтобы принять заказ.

Юдза стал инструктором по йоге. Время от времени он заходит в столовую поесть. На днях он сказал:

— Впервые в жизни я чувствую, что действительно живу.

— Что же, значит, раньше вы не жили, Юдза-сан? — спросила я.

— Именно, — подтвердил он.

— Совсем не жили?

— Я просто выполнял возложенные на меня обязанности, вот и все.

— Выполняли обязанности… То есть?

— Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Я просто делал то, что должен был делать, не более того.

— Но ведь это тоже жизнь, разве нет? Если человек выполняет какие-то обязанности, работает, значит, он живет.

— Вопрос в том, является ли жизнью такое существование, или же, чтобы жить, важно найти подлинного себя и обрести в этом удовлетворение. Здесь мнения расходятся.

— Подлинного себя?

— Юко… Ведь вы теперешняя — это и есть подлинная вы! — Юдза окинул меня внимательным взглядом с головы до ног. — Вы совсем другой человек. В день нашего знакомства, когда дети швыряли в вас бобы, и во время путешествия у вас все время было такое лицо, будто вы кусочек пазла, который никак не может встать на свое место. Но теперь… теперь вы выглядите расслабленной, естественной.

— Я?

— Да. Здесь вы обрели свою истинную сущность.

Его слова о моей истинной сущности совсем не отзывались во мне. Я просто делаю здесь то, что у меня хорошо получается, но сказать, что это и есть моя истинная сущность, будет лукавством. Когда я слышу это словосочетание, я все-таки вспоминаю ту себя — стоящую за прилавком в пункте химчистки, в фартуке с человекоподобной ракушкой.

— А вы, Юдза-сан, стали здесь сами собой?

— Я не стал собой — я себя здесь нашел.

— Если вы довольны, то и я рада за вас.

— Перестаньте говорить как робот. У вас опять это лицо, как у кусочка пазла не на своем месте.

— Потому что я ничуть не изменилась. Мне просто интересно слушать.

Юдза нахмурился, но тут на стойке появилась тарелка со спагетти «неаполитано», и я воспользовалась моментом, чтобы уйти. Когда я вернулась с подносом, Юдза уже снова был довольным и, сияя, произнес:

— О, выглядит аппетитно! — Затем взял вилку и принялся жадно есть.

Киё стала уборщицей, как пожилые супруги Анн и Таро. Только ее специализация — исключительно уборка пола. Она ведь никогда не поднимает головы, поэтому не упускает ни единой соринки. Теперь Киё совершенно оправданно может ходить уткнувшись в пол.

Мы несколько раз сталкивались в коридоре, но Киё меня не замечала. Оно и понятно — она же все время смотрит вниз. Я не могу увидеть выражение ее лица, но ее сердце теперь спокойно — разве этого недостаточно? Мне интересно, встретилась ли она со своей подругой, с которой так хорошо ладила на заводе. Надеюсь, когда-нибудь у нас еще будет время поговорить спокойно.

К тому времени, как я начинаю снова чувствовать голод после первого приема пищи, в столовой уже никого не остается. Оу всегда подпитывает этот момент с невероятной точностью и готовит мне именно то, что лучше всего подходит к моему настроению. Я никогда не спрашивала, почему, когда и каким образом Оу оказался здесь. Но довольно скоро после того, как мы начали вместе работать, я поняла: его настоящий талант — вовсе не кулинария, а умение определять, насколько человек голоден и чего именно требует его желудок.

После еды я снова иду в купальню и погружаюсь в горячую воду.

В это время в купальне обычно бывают не посетители, а местные работники. Впрочем, здесь никто толком не знает, когда вообще открывается и закрывается этот спа-комплекс. Как с самого начала объяснила Анн, тут и правда никто не следит за временем.

Поначалу, встречая иногда Анн в купальне, я принималась расспрашивать ее, но почти на каждый мой вопрос она отвечала одно и то же: «Да ладно тебе, какая разница».

Постепенно я и сама начала думать: «Наверное, так и надо», — это отношение к окружающей действительности впитывалось меня, как тепло воды. Я никогда не думала, что жизнь без графика и обязательств может быть такой легкой. Это оказалось настоящим открытием. Здесь, проснувшись, ты не начинаешь «сегодня» как продолжение «вчера». Вместо этого каждый раз появляется отдельное, ни с чем не связанное сегодня — и так бесконечно, как пузырьки, поднимающиеся один за другим.

— Как же хорошо, — раздается голос в клубах пара, и вместе с легким всплеском из тумана появляется Анн.

— Анн-сан, здравствуйте.

— У меня сейчас доброе утро. Я долго спала, и во всем теле была такая тяжесть!

— А сейчас как? Уже получше?

— Да, повалялась в свое удовольствие — и прошло. Правда, теперь от долгого лежания все болит, вот я и пришла искупаться.

— Слишком долгий сон тоже может утомить.

— Ага. Раньше у меня так часто бывало. Просто ужас. Я отдыхала, спала часами, но вместо того, чтобы восстановиться, еще больше выматывалась.

Точно; кажется, и у меня тоже бывали такие моменты. Тело казалось тяжелым, неповоротливым, и, лежа под одеялом, я с облегчением думала: «Ну вот, наконец-то можно отдохнуть». А в следующий миг понимала — да ведь я только что пробудилась ото сна, в котором мне снилось, будто я отдыхаю.

— Если подумать, это не было отдыхом, — продолжила Анн. — Я просто сдавала свою усталость на хранение снам. А когда просыпалась, оказывалась еще более усталой, потому что сны возвращали мне ее с процентами.

— То есть чем больше спишь, тем больше процентов набегает и усталость становится еще сильнее?

— Именно. Сдать что-то на хранение совсем нетрудно, но в итоге за это приходится расплачиваться.

— Значит, теперь вы по-настоящему отдыхаете?

— Да. Теперь сны забирают мою усталость без всяких условий. И каждое утро я просыпаюсь, как будто став легче на то количество усталости, которое отдала снам.

— Понимаю… — киваю я, представляя, как сны Анн разбухают, впитывая ее усталость. Интересно, что именно они ей показывают?

— Кстати, ты уже привыкла к этому месту?

— Да, привыкла.

— Ну, как я и говорила — хорошее тут место. Ты ведь рада, что пришла сюда?

— Да. Радуюсь каждому дню.

— Вот и прекрасно. Как окунешься в эту купальню, все тревоги куда-то исчезают. А ведь до приезда сюда мы с мужем только и делали, что переживали о жизни, о будущем, продавали все подряд из дома через приложения, буквально как только выпадала свободная минута. Сейчас, когда вспоминаю, понимаю: какая же это была глупость. Словно ради страхов о будущем я резала и поджаривала собственные внутренности, а потом выставляла их на продажу. В этом не было ни малейшего смысла. Виновата была не жизнь, не вещи, а тревога, что сидела внутри. Вот ее-то и стоило бы продать, а не все то важное, от чего мы тогда так легко избавились.

— Теперь вы перестали тревожиться?

— Да. А ты разве нет? Все тревоги растворяются в этой горячей воде.

Я чувствовала, что она права, но все же зачерпнула воду ладонью и внимательно посмотрела на нее. Если сны Анн забирают ее усталость, то, может, и эта вода забирает тревоги всех, кто в нее погружается? Значит, сейчас я сижу в воде, созданной из чужих тревог?

Анн продолжала, не замечая моей задумчивости:

— После такой жизни уже не сможешь вернуться к прежнему существованию. Вся эта суета в крошечной химчистке, бесконечное перекладывание и складывание чужих рубашек и юбок — зачем все это? Что в этом было хорошего? Ты разве так не думаешь?

— Да… — ответила я, ощущая легкую боль в груди.

Конечно, та жизнь была далека от веселья, но все же мне нравилось это бесхитростное существование. Болтовня и забота Ватаи тоже были его неотъемлемой частью.

— Анн-сан, а вы совсем не скучаете по прежней жизни?

— Нет. Здесь я как будто переродилась, стала новой собой, понимаешь?

— Юдза-сан недавно сказал нечто похожее.

— Юдза? А, этот длинный франт. А как звали ту высокую девочку, которая пришла вместе с ним?

— Киё-сан. Сейчас она работает уборщицей, отвечает за чистоту в коридорах.

— Часто ее вижу. У нее такая твердая осанка, такая целеустремленность — прямо ощущается, с какой яростью она выискивает каждую пылинку.

— Похоже, они оба уже привыкли к этому месту…

— Да и ты тоже, разве нет?

Я открыла рот, чтобы возразить, но осеклась.

Здесь действительно очень хорошо. Конечно, химчистка «Ракушка» тоже была не так уж плоха, но тут мне куда легче дышится. Я скучаю по Полосатику, но не настолько, чтобы все бросить и прямо сейчас к нему побежать. А еще мне кажется, что, если все продолжится так же, как идет сейчас, я научусь не думать о времени. И все же кое-что не дает мне покоя. Давит физически — ощущением тяжести в груди. Моя одежда — та, в которой я пришла сюда… И еще те самые брошенцы, которых мы собирались искать. Что с ними стало? Куда они исчезли?

— Анн, можно спросить?

— Да, конечно. — Она плеснула себе в лицо горячей водой и повернулась ко мне.

— Одежда, в которой я сюда пришла… И та, что была на вас, — это же вещи из химчистки, оставленные владельцами, верно? Где они теперь?

— Должны быть где-то в прачечной. Но они ведь больше не нужны.

— Да, но это же вещи, оставленные клиентами…

— Если никто за ними не пришел, значит, их владельцам все равно. Я же говорю: они никому не нужны.

От этих слов у меня что-то сжалось внутри. Словно речь шла не об одежде, а обо мне самой. Да, эти вещи были не просто неважными — они были нежеланными, отвергнутыми, от них откровенно отвернулись. Отец школьницы, который не хотел забирать свой галстук. Работница библиотеки, вздрогнувшая при виде юбки. Молодая женщина, прячущая глаза при виде шарфа… «Все они хотели, чтобы нас больше не существовало».

— Забудь о них. Пусть покоятся с миром.

— Но дело не только в той одежде, которая была на нас. Я хочу узнать, что стало со всеми оставленными вещами, которые должны были отправиться на склад…

— А что, если… — Анн с наигранно загадочным видом подняла указательный палец. — Что, если как мои сны забирают мою усталость, так и эта одежда… Возможно, ее забрало само здание? Не на хранение, а именно что насовсем забрало и… съело?

— Съело?! Одежду?..

— Ну да. Если считать, что вещи просто хранятся здесь, тебе, как добросовестной работнице химчистки, от этого будет не по себе, верно? Но что, если их владельцы не оставляли их на хранение, а просто отдали? Тогда тебе не о чем беспокоиться. Если некто, получивший нечто в подарок, захочет его сварить, пожарить или на пару приготовить, а затем съесть — разве кто-нибудь должен по этому поводу испытывать угрызения совести? Понимаешь, о чем я, Юко? — Анн многозначительно посмотрела на меня. — Ты переживаешь о вещах, которых, возможно, уже не существует. Ты сама придумала себе повод для тревоги. Это даже не забота, а просто… искусственно созданное беспокойство. Зачем утомлять себя этим лишний раз, сама подумай.

— Ну, может быть…

— Не может быть, а точно! — отрезала Анн, хлопнув ладонью по поверхности воды. Потом, вздохнув, примирительно сказала: — Ладно, я погорячилась… Пойду потихоньку.

Она вышла из ванны, и я проводила взглядом ее массивную, слегка покачивающуюся фигуру, растворяющуюся в клубах пара.

И вдруг вспомнила: я ведь так и не спросила ее о Таро.

С тех пор как мы прибыли сюда и они вдвоем встретили нас в вестибюле, я часто встречала Анн в бане. Но вот Таро с того дня я больше ни разу не видела. Тогда он сказал, что убирает на парковке, и, если с тех пор ничего не изменилось, неудивительно, что мы с ним не встречаемся: я же все время провожу на кухне и в столовой. Но меня беспокоило даже не это. Было странно, что Анн ни разу не упомянула своего мужа. Ватая, к примеру, говорила о своем муже постоянно: до аварии с мотоциклом она упоминала его как минимум раз в два дня, а после аварии — вообще чуть ли не каждый час. И дело было не в том, что она не могла выкинуть его из головы и перестать о нем думать, скорее мне чудилось в этом что-то мистическое, как будто, если она не заговорит о нем в установленное время, вся их семья, все друзья и знакомые провалятся прямиком в преисподнюю. Когда Ватая говорила о муже и ее толстый бледноватый язык мелькал между приоткрытыми губами, я невольно думала: этот язык сейчас как спасательный канат, который на пределе сдерживает груз их общего несчастья. Я слушала ее в такие моменты почти благоговейно.

Но, наверное, Анн и Таро провели вместе куда больше времени, чем Ватая и ее муж. Возможно, они уже прошли этап, когда хочется рассказывать другим о том, как поживает твоя половина, жаловаться на нее или вслух желать ей здоровья и благополучия. А может, все еще проще: говорить не о чем — вот и все.

Я подумала, что завтра стоит прогуляться до парковки и посмотреть, как там Таро. И кстати, раз он постоянно снаружи, то вполне может знать, куда девают всю эту оставленную одежду, которую привозят на фургонах. Да и вообще мне бы хотелось после перерыва вдохнуть свежего воздуха. Я даже не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз выходила из этого здания.

Рука Оу, управлявшаяся с воком, замерла. Плов с креветками был готов — я подала его посетителю, и теперь, когда блюдо стояло перед ним на столе, в столовой больше не осталось никого, кто ждал бы заказ. Я вернулась на кухню, закрыла лежавшую на рабочем столе самодельную книгу рецептов с использованием крабовых палочек и, убрав ее на полку, сказала коллеге Оу:

— Я ненадолго выйду.

Оу, занятый мытьем посуды, медленно кивнул и мыльными пальцами показал мне знак «ОК».

Столовая, где я работала, располагалась на цокольном этаже. Купальня была на первом, там же, где вход и стойка регистрации. Жилые комнаты работников находились на четвертом и пятом этажах здания. Разделения между гостевыми и рабочими помещениями не существовало, так что те, кого раньше можно было видеть в роли постояльцев, иногда неожиданно оказывались уже персоналом.

Между столовой и купальней я обычно передвигалась по винтовой лестнице для сотрудников, которая вела прямо в раздевалку. Но сегодня я впервые вышла в просторное фойе на первом этаже по парадной лестнице. Притаившись в ее тени, я осмотрелась. Здесь все было точно так же, как в тот день, когда я впервые попала сюда.

На одноместном диванчике дремала женщина средних лет в халате, одном из тех, что выдавали здесь посетителям. За стойкой регистрации стояла пожилая дама, седые волосы которой были аккуратно собраны за ушами в два низких пучка, сияющих, как круглые стеклянные фишки. Она молча улыбалась.

Сквозь прозрачные автоматические двери ярко лился солнечный свет. Судя по его интенсивности, было около двух часов дня. Раньше я не обращала внимания на такие вещи, но, увидев солнце впервые за долгое время, ощутила нестерпимое желание как можно скорее выйти наружу и окунуться в этот свет с головой.

Я чуть не вскрикнула от восторга и с трудом удержалась от того, чтобы не броситься к выходу. Вместо этого я решила сперва понаблюдать за дамой, дежурившей за стойкой. Нужно ли мне как-то уведомить ее о том, что я собираюсь выйти? Но что делать, если она запретит мне выходить? Как мне тогда справиться с этим нестерпимым зудом внутри? Я осмотрелась повнимательнее и заметила, что у стены за лестницей кто-то забыл совок с длинной ручкой. Я взяла его, попытавшись сделать вид, будто иду выполнять свои обязанности уборщицы, и направилась прямиком к полке для обуви у входа.

Чувствуя на себе взгляд седовласой дамы, я старалась не показывать волнения: вот, мол, просто работаю, ничего особенного. Неторопливо переобулась в стоявшие у выхода специальные тапочки. Когда я остановилась перед автоматической дверью, раздался глухой механический звук — двери разъехались в стороны, и передо мной раскинулся долгожданный внешний мир.

Первое, что я ощутила, выйдя наружу, был не восторг и не чувство воссоединения с чем-то родным, а запах.

Не то чтобы он был слишком резким или неприятным, но в нем, наполнившем воздух вокруг меня, витал легкий, едва уловимый оттенок чего-то… нехорошего. Когда я пыталась принюхаться, чтобы уловить его более четко, он словно исчезал. Этот запах был едва ощутимым, но в то же время навязчивым — как будто в нем смешались в едва уловимой для человеческого обоняния концентрации ароматы несвежей еды, долго ношенных носков и тех тихих, незаметных для окружающих попукиваний, которые иногда испускала Ватая, стоя за прилавком в «Ракушке».

Хотя я с головы до ног была укутана в теплое солнечное сияние, этот неуловимый, но определенно неприятный запах мешал мне сосредоточиться и ощутить столь желанное чувство уюта.

Недолго думая, я сорвала листья с какого-то низкорослого кустарника, росшего прямо у входа, наклонилась вперед и прижала их к носу. Закрыв глаза, я замерла в этой позе, подставив спину солнцу, и вскоре ощутила, как меня захлестывает свежая, насыщенная зеленью волна. Когда обонятельный шторм начал утихать, я отпустила листья, выпрямилась и глубоко вдохнула.

На просторной парковке у этого здания, напоминавшего по форме буханку хлеба, стояло всего несколько машин — их можно было пересчитать по пальцам. Здесь было очень чисто: ни окурков, ни бумажек, ни пустых банок. Очевидно, это заслуга Таро — похоже, он добросовестно следит за порядком. Но где же он сам? Сжимая в руке совок, я обошла всю парковку, заглядывая в каждый уголок, но так его и не нашла. Рассчитывая, что, если еще немного поброжу здесь, он в какой-то момент все же появится, я сделала второй круг. Но это не помогло, Таро нигде не было. Всю дорогу тот странный запах преследовал меня, и, хотя я пыталась его игнорировать, к концу второго круга он стал совсем невыносимым. Я чувствовала что-то странное — не то тошноту, не то головокружение — и настолько сильное, что с трудом могла стоять без опоры.

Воткнув совок под прямым углом в землю у кустов, я оперлась на рукоятку и присела.

— Вы в порядке?

Я обернулась на голос, уверенная, что это Таро, но, взглянув, поняла — передо мной совсем другой человек. Мужчина примерно того же возраста и роста, но все же не Таро. В руках у него был бамбуковый веник, он улыбался широкой и дружелюбной, полной энергии улыбкой.

— Вы в порядке? Вам плохо? — снова спросил он.

— Н-нет… то есть да…

— Так плохо вам или нет?

— Нехорошо…

— Давненько не выходили наружу, да? Тогда ничего удивительного. Лучше вернитесь внутрь. — Мужчина, похожий на Таро, осторожно взял меня под руку и медленно повел ко входу в здание.

— Эм, ну, тут… — Я заговорила отрывисто, немного сбиваясь. — Здесь… кажется, был один пожилой уборщик… Таро… Таро-сан.

— Таро-сан?

— Да! Он прибыл сюда несколько дней назад… нет, возможно, даже раньше… вместе со своей женой, Анн-сан. Они приехали на фургоне с главного завода. Он работал на уборке парковки, очень энергичный человек.

— Таро-сан, значит… Имени я, увы, не знаю, но слышал, что до меня здесь работал кто-то, кто потом почувствовал себя плохо и уволился.

— Работал до вас? А когда именно?

— Ну, точно сказать не могу. Может, это было три дня на зад по календарю, а может, уже несколько месяцев прошло. Ведь здесь можно жить в своем собственном времени. Так что так называемые календарные даты для меня мало что значат.

— Ну а тот человек, который, как вы сказали, уволился… Что с ним стало?

— Кто знает… То ли кость сломал, то ли с внутренними органами что-то случилось… В общем, теперь его тут нет.

— Так это был Таро-сан?

— Звали его Таро или нет… Не могу сказать, не знаю. Ну, давайте-ка заходите внутрь, сделайте глубокий вдох. — Мужчина, похожий на Таро, неожиданно грубо подтолкнул меня к автоматическим дверям и буквально впихнул внутрь здания, словно швырнул пойманную рыбу в корзину.

У меня за спиной раздался звук закрывающихся дверей, и я попыталась сделать глубокий вдох, чтобы прочистить легкие, но тут же закашлялась. Громкий кашель разнесся по всему фойе, и я смутилась, чувствуя себя крайне неловко, но остановиться не могла. Когда наконец я с полными слез глазами перестала кашлять и чуть приоткрыла веки, передо мной уже стояла пожилая седовласая дама, до того дежурившая за стойкой.

— Вам нехорошо? — спросила она, протягивая мне стакан воды.

Я выдавила из себя приглушенное:

— Спаси…бо… — Затем сделала глоток и поразилась — вода была удивительно вкусной. Не удержавшись, я выпила все до последней капли.

— Присядьте и немного отдохните, — с теплой улыбкой сказала женщина, забрала пустой стакан и вернулась за стойку.

Я осторожно, очень медленно сделала глубокий вдох. На этот раз дыхание было ровным, и легкие наполнились свежим воздухом. Но чувство растерянности все еще не покидало меня. Прислушавшись к своему состоянию, я решила последовать совету женщины, выбрала диванчик поближе к стене, опустилась на него и закрыла глаза, позволив себе немного передохнуть.

Но что же все-таки случилось с Таро? Я не помню, чтобы Анн хоть раз сказала о его травме или увольнении. Неужели для нее это настолько незначительное событие? Или, может быть, она просто еще не знает об этом? Вполне вероятно, что Таро решил вернуться домой, оставив жену здесь. В конце концов, Анн ведь разбрасывала бирки, чтобы найти дорогу назад, которую они оба не помнят. Но, во-первых, я, ничего не подозревая, собрала все эти бирки, а во-вторых, возвращаться поодиночке — слишком опасная затея.

Решено: как только встречу Анн в купальне, обязательно выясню у нее этот вопрос.

Я встала с дивана. Меня больше не тошнило, и головокружение тоже прошло. Я так и не узнала, что за странный запах витал снаружи, но одно теперь было ясно: как же замечательно дышать чистым, беспримесным воздухом без вкуса и запаха. И тут я вдруг вспомнила.

Когда я впервые оказалась в этом здании, повсюду разливался легкий, освежающий аромат травяного настоя. Куда же он подевался? Почему я его больше не чувствую?

Я потянула воздух носом, раз, еще один, но в помещении не было никакого запаха.

Значит ли это, что теперь тут перестали ароматизировать воздух? Или же, как человек постепенно привыкает к запаху собственного дома, я просто перестала замечать этот аромат? Если верно второе, тогда тот зловонный душок, который я уловила снаружи, вовсе не был чем-то необычным. Это был всего лишь запах улицы.

Эта мысль заставила меня содрогнуться. Как я вообще могла всю жизнь спокойно гулять, есть и пить в той зловонной атмосфере?

Только оказавшись здесь, начинаешь понимать, насколько опасно все, что осталось снаружи. Конечно, я попала сюда не совсем по своей воле. Но в итоге это величайшая удача моей жизни. Изначально это место было складом для невостребованной, временно ненужной одежды — люди часто складируют вещи, ставшие ненужными, ведь они когда-нибудь могут снова пригодиться. В этом нет ничего странного или жестокого, напротив, это совершенно естественное проявление человеческой привязанности. Теперь я и сама чувствую, что, наверное, ничем не отличаюсь от этой одежды. Когда я здесь, кропотливо готовлю блюда с крабовыми палочками или поддакиваю посетителям, которые заводят длинные разговоры, мне начинает казаться, будто кто-то свыше велел мне: «И ты тоже оставайся здесь, пока однажды не станешь кому-нибудь нужна, просто занимайся тем, что у тебя получается лучше всего». И от этого начинаешь испытывать что-то вроде гордости.

Я поспешила вернуться в столовую и продолжить работу. Сначала отнесла совок туда, откуда его взяла, затем быстрыми шагами начала спускаться по лестнице. Оставался всего один пролет, еще немного — и я увижу дверь столовой. Вот и она. Я протянула руку, чтобы открыть дверь, но тут сбоку раздался резкий металлический лязг. Я ощутила легкий ток воздуха и, посмотрев направо, заметила в дальнем конце коридора узкую дверь с тускло-серой надписью «Аварийный выход». Кто-то только что через него вышел. Я приблизилась к двери и осторожно приоткрыла ее пошире.

За ней оказалась ведущая вниз лестница, освещенная голубоватым светом флуоресцентных ламп. Как странно. Аварийная лестница из кухни вела только наверх.

Неужели подвал этого здания был еще глубже, чем я думала? И тут до меня донесся смех. Смеялись дети.

Дети? С тех пор как я попала сюда, я ни разу не видела в здании детей. Семьями сюда не приходят — здесь каждый сам по себе. Наверное, мне послышалось. Но в следующее мгновение снова раздалось звонкое «Ха-ха-ха!». На этот раз смех был слышен громче и яснее. В этом месте, где все даже разговаривают вполголоса, не было никого, кто бы мог смеяться так свободно и беззаботно.

Я осторожно закрыла за собой дверь и, ступая на цыпочках, начала спускаться по лестнице. Спустившись на один этаж, я увидела, что лестница уходит дальше вниз, но решила пока не спускаться и остановилась у входа в коридор на втором подземном этаже.

Узкий коридор тянулся от двери прямо вперед, а по обеим его сторонам располагались какие-то комнаты. Пол был устелен ковровым покрытием теплого оттенка с геометрическим узором, а стены выкрашены в светло-зеленый цвет. Начиная с первого подземного этажа и выше интерьер всех помещений был почти полностью белым, но этот этаж выглядел так, будто находился в совершенно другом здании.

Я смотрела на жизнерадостные цвета и думала, что, возможно, это детская комната для детей сотрудников. И тут я вдруг вспомнила о прачечной, которую как-то упомянула Анн, сказав, что вещи, которые я носила до того, как попала сюда, — пиджак и юбку, — скорее всего, там уже постирали и развесили, а может быть, даже и сложили. А что, если эта самая прачечная, а также огромная куча непонятно куда подевавшихся брошенцев находятся где-то в этом подземелье? В отличие от четвертого и пятого этажей, где комнаты были пронумерованы, здесь на дверях комнат не обнаружилось ни номеров, ни табличек с названиями растений — лишь обычные серебристые дверные ручки-кнобы на каждой двери. Получается, пока не войдешь в комнату, понять, что там за дверью, невозможно.

Смех, который я слышала до этого, прекратился, и теперь вокруг царила тишина — как будто всех, кто шумел, окатили разом холодной водой. Ковровое покрытие скрадывало звук шагов. Я неслышно переходила от двери к двери и, затаив дыхание, прислушивалась, но изнутри комнат не доносилось ни звука.

Всего в коридоре было шесть дверей. Я шла зигзагом, переходя с одной стороны коридора на другую, пока не добралась до самой дальней двери. Я подумала, что, скорее всего, ничего у меня не выйдет, но все же осторожно взялась за ручку и попробовала повернуть. Она слегка подалась, но потом застопорилась — дверь была заперта изнутри.

Конечно же, никакого детского сада тут нет и быть не может. Да и вообще, детям наверняка вредно находиться в подвале, куда не попадает солнечный свет… Но едва я так решила, как дверная ручка у меня в руке вдруг дернулась, дверь приоткрылась и изнутри выглянуло детское лицо.

— Ой.

Ребенок смотрел на меня огромными удивленными глазами, но мое потрясение было куда сильнее. У меня подкосились ноги, и я буквально осела на пол прямо там, где стояла.

По ту сторону двери, на уровне моего взгляда, был мальчик лет восьми-девяти. На вид — ровесник мальчишки с мячом, которого я встретила у городской библиотеки, того самого, что первым начал кидаться в меня бобами.

Так это все-таки детская комната? Или что?

Я безуспешно пыталась понять, что происходит, когда мальчишку вдруг отодвинула в сторону девочка примерно того же возраста, с зачесанными назад волосами, перехваченными белой тканевой резинкой.

— Ты что, забыл закрыть дверь на замок? Дурень!

Она попыталась ткнуть его локтем, но мальчик увернулся:

— Я закрыл! Закрыл!

— Тогда почему она здесь? Ты точно забыл.

— Не забыл! Я закрыл!

Мальчик почти плакал от ее натиска.

— Дверь на лестницу была открыта? — Теперь девочка повернулась ко мне и пристально меня рассматривала. Ее круглый лоб сиял решимостью — было ясно, вранья она не потерпит.

— Да, — ответила я.

— Вот видишь, ты забыл закрыть!

Мальчик едва слышно прошептал:

— Прости…

Затем он попытался уйти в глубь комнаты, но девочка цепко схватила его за плечо и не отпускала. Я заметила, что в дверную щель выглядывают еще три-четыре крохотные мордашки — по-видимому, младшие дети.

Девочка, продолжая держать мальчика за плечо, прищурившись, разглядывала меня и, похоже, размышляла, что делать с незваной гостьей.

И только тогда я вспомнила, что вообще-то я взрослая.

Убрав с лица растерянное выражение, я встала на ноги и спросила:

— Где твоя мама?

— А твоя где? — с хитрой улыбкой парировала девочка.

— Моя, наверное, в раю.

— В раю? Умерла?

Я молча кивнула.

— А папа?

— Папа тоже, наверное, в раю.

— Понятно. Ну ладно, раз ты такая несчастная, можешь войти. — Она, не отпуская плечо провинившегося мальчика, прогнала остальных детей внутрь комнаты и впустила меня.

Комната была примерно вполовину меньше столовой, с таким же, как и в коридоре, ковролиновым покрытием на полу. На противоположной стене окна отсутствовали, зато висели большие картины с изображением животных, деревьев и цветов. Справа вдоль стены рядком лежали аккуратно свернутые маленькие футоны с одеялами и подушками, на полу были разбросаны детские игрушки: кэндама, плюшевые зверьки и так далее. С потолка свисали круглые лампы, похожие на разноцветные карамельки. Левую часть комнаты занимала массивная диорама города, закрытая толстыми стеклянными панелями, — я подумала, что она могла бы украсить местный краеведческий музей. На ее бортиках располагались блестящие цветные кнопки, напоминающие шоколадные драже.

Всего детей было шестеро. Они молча смотрели на меня. Судя по возрасту и вообще по всему, командовала здесь девочка с белой резинкой.

— Послушай, — обратилась я к девочке. — У вас тут какая-то группа? Продленка?

— Нет. — Мальчик опередил ее с ответом.

— Ваши родители работают наверху?

— Нет.

— Тогда кто за вами присматривает?

— Люди отсюда.

Я в полной растерянности снова оглядела комнату. Все, что я видела, походило на детский сад — ковер на полу, рисунки на стенах, разноцветные лампы создавали веселую, живую атмосферу. Но то, что в помещении нет окон, все-таки странно. К тому же меня не покидало ощущение, будто что-то не так: все дети были одеты в бело-кремовую одежду, как и персонал наверху.

— Что вы тут все делаете?

— Ты что, не понимаешь? — Девочка-командир несколько раз сморщила нос и прищурилась, глядя на меня.

— Нет, не понимаю.

— Работаем.

— Работаете?

— Все вместе нажимаем на кнопки.

— Кнопки…

В этот момент комната внезапно наполнилась звонким птичьим щебетом: «Пиу-пиу, пиу-пиу!»

— Вот, началось.

Дети с радостными криками бросились к диораме. Похоже, звук исходил именно от нее.

Чем ближе я подходила, тем громче становилось это «пиу-пиу». Теперь я ясно видела, как по всей миниатюрной модели города, спрятанной под стеклянным колпаком, начали вспыхивать красные лампочки.

— Смотри внимательно!

Не успела я и глазом моргнуть, как дети ринулись нажимать разноцветные кнопки вдоль бортиков диорамы. Город под стеклом вздрогнул, словно живое существо, а мерцающие красные огни засверкали еще ярче.

По мере того как восторженные возгласы возбужденных детей становились все громче, усиливались и птичий щебет, и вибрация диорамы, и мигание огоньков. Однако вскоре вибрации и щебет начали стихать, а огоньки один за другим — гаснуть.

Когда погасла последняя лампочка на вершине квадратного здания, возвышающегося в центре диорамы. дети снова радостно закричали и начали подпрыгивать от восторга. Девочка-командир первой выбралась из этой ликующей толпы и плюхнулась на украшенное перьями розовое кресло-подушку.

Остальные дети постепенно разбрелись по комнате, вернувшись к своим играм. Только одна малышка осталась стоять у диорамы, с короткого боку, и продолжала поглаживать желтую кнопку, недовольная тем, что все закончилось так быстро.

Я подошла и, наклонившись ближе к стеклу, внимательно изучила макет города. Он был размером примерно с теннисный стол. В центре возвышалось большое симметричное белое здание — что-то среднее между парламентом и Тадж-Махалом. От него радиально расходились восемь улиц, обсаженных деревьями. Улицы образовывали кварталы, повсюду стаяли многоэтажные дома разной высоты. Чем дальше от центра, тем здания становились ниже. На той стороне, где стояли мы с маленькой девочкой, раскинулся парк с прудом, а на противоположной — парк аттракционов с колесом обозрения. Вдоль границы города извивалась железная дорога, по которой сейчас по кругу катались два синих поезда.

— А что это за город? — Я обратилась к маленькой девочке, но та буркнула в ответ:

— Не знаю, — и вдруг принялась лизать кнопку.

— Эй! Не надо ничего облизывать! — крикнула девочка-командир.

Малышка громко недовольно цокнула языком, подобрала с пола брошенную куклу и ушла играть одна.

Я снова склонилась над стеклом, продолжая изучать диораму. Теперь, когда все лампочки погасли, стало понятно, что они вмонтированы повсюду — в окна центрального здания, в кусты, в колесо обозрения, в рельсы. Когда все они вспыхивали одновременно, город будто бы подавал сигнал бедствия.

Я почувствовала чей-то взгляд и обернулась.

Девочка-командир, заложив руки за голову, ухмылялась мне со своего кресла-подушки.

— М-м… А вот то, что вы сейчас делали…

— Это работа.

— Что?

— Мы сейчас работали.

— Ты имеешь в виду… вот это? Нажимать на кнопки?

— Это и есть наша работа. — С этими словами девочка вскочила и подошла ко мне. — Мы все очень хорошо нажимаем на кнопки. — Она ткнула в желтую кнопку указательным пальцем. — Это и есть наша работа.

Все логично. Так же как я занимаюсь приготовлением еды из крабовых палочек или подолгу слушаю рассказы людей — то есть делаю то, что у меня хорошо получается, — делом этих детей стало нажимание кнопок, в котором они особо преуспели. Но кто отвечает за них, пока они так работают?

— А как насчет еды? Где вы спите? Где моетесь? У вас есть воспитатель?

— Да-а-а. — Девочка раздраженно поморщилась. — Тут о нас заботятся!

— Кто?

— Не знаю точно… какая-то тетя.

— Что она делает?

— Много что делает. Еду приносит, читает нам книжки… Она не одна, их несколько, этих теть.

Похоже, эти «тети» были набраны из тех, кто хорошо справляется с раздачей еды или с чтением вслух. Логично. Но все равно меня не покидало ощущение, что держать детей взаперти в подвале и заставлять их бесконечно нажимать на кнопки — ненормально.

— Дверь сюда обычно заперта… Вы можете выходить наружу?

— Можем. Только никто не выходит.

— А как же тот мальчик, который забыл закрыть дверь на лестницу? — Я посмотрела в его сторону: — Скажи, почему ты был снаружи?

Мальчик сидел на полу, обхватив колени, и молча слушал наш разговор.

Когда главная девочка сердито на него взглянула и велела отвечать, он смутился, покраснел и пробормотал:

— Я ходил за вкусненьким…

— За вкусненьким? Ты ходил за едой? Куда? — Этот вопрос задала девочка, и мальчик сразу ответил:

— В столовую. — Затем он посмотрел на меня и ухмыльнулся: — Ты ведь из столовой, да?

Да, я работаю в столовой и на кухне.

— Я тебя много раз видел.

— Где, на кухне?

— Дядя там всегда дает мне что-нибудь вкусное.

— Дядя? Ты про Оу?

— Я не знаю, как его зовут. Но если туда прийти, он всегда что-нибудь даст.

— Ты приходил, когда я там была?

— Да. Но ты всегда что-то записывала или готовила… резала крабовые палочки. Вот и не заметила.

Ну и новости! Я, разумеется, знала, что иногда так увлекаюсь экспериментами с крабовыми палочками, что совсем не обращаю внимания на происходящее вокруг. Но уйти в себя настолько, чтобы ни разу не заметить ребенка, который регулярно наведывается на кухню за угощением…

— Ну да, так и есть… Я совсем тебя не заметила. Ты прямо как настоящий ниндзя…

— Можешь теперь уйти? — резко перебила меня девочка. — Тебе пора. Если тетя тебя тут увидит, будет ругаться.

— А когда она сюда приходит?

— Не знаю. Когда все проголодаются.

— В эту комнату никому нельзя входить, кроме нее?

— Думаю, да. Это комната для важной работы.

— Ты про нажимание кнопок? Но почему это так важно?

— Важно! Очень важно! — Было видно, что девочка твердо в этом уверена. — Эта комната соединена с комнатой для энергии. Когда энергия заканчивается, начинают петь птицы и загораются лампочки — так нам подают знак, что пора нажимать на кнопки. Чем больше мы нажимаем, тем больше будет энергии.

— Энергии? Какой? Для чего?

— Ты же чувствуешь, что в здании всегда тепло?

И вода горячая течет из крана? Вот для этого.

— Значит, теплоэнергия…

— Наверное.

— А вам не говорили, случайно, что что-то сжигается, когда вы так нажимаете?

— Не знаю. Нам говорили нажимать на кнопки. Мы их нажимаем, и появляется энергия.

У меня в воображении вспыхнул образ: в печи сгорает огромная черная тень. Вырваться из пламени удается только обгоревшим рукавам и воротнику — они мечутся, как в каком-то безумном танце, разбрасывают искры, пылают алым огнем… Я мотнула головой, пытаясь прогнать видение. Но оно оставалось пугающе отчетливым. Что это? Просто игра воображения? Тогда почему вдруг в носу защипало от слабого запаха гари?

— Эй… — Зажав нос пальцами, я вкрадчиво спросила: — Послушай, а взрослые вам никогда не говорили, что ради этой энергии сжигают чью-то одежду?

— Нет.

— Я вообще-то из химчистки «Ракушка». Ищу одежду. Когда здесь был склад — хотя, возможно, он существует до сих пор, — в нем хранилась куча вещей, которые люди так и не забрали из химчистки. Вы не видели тут одежды или чего-то такого?

— Нет. — Девочка оглядела детей. — Никто не видел, правда?

Они все дружно закивали.

— А кто-нибудь знает, где находится эта комната, где делают энергию?

Дети покачали головами.

— Откуда нам знать? — Девочка-командир раздраженно провела пальцами по волосам, убирая со лба прядь, выбившуюся из хвостика, стянутого резинкой-скранчем. — Мы заняты своей работой. Нам нет дела до всего остального.

Я снова оглядела диораму, затем опустилась на четвереньки и заглянула за ее стеклянный корпус, но не заметила никаких подозрительных проводов, надписей или подсказок.

— Ну все, хватит! — Девочка-командир дернула меня за руку. — Уходи скорее, а то тетя разозлится.

— Но я хочу с ней поговорить…

— Нельзя! Если она сильно разозлится, нас отсюда выгонят.

— Выгонят?..

Все это время девочка была так уверена в себе, но тут вдруг закусила губу, и ее лицо приняло тревожное выражение.

— Ты боишься, что вас выгонят?

— Мы не можем отсюда уйти. Снаружи… плохо.

— Почему? Ты не хочешь домой?

— У меня нет дома. — Девочка опустила взгляд, энергично помотала головой и отвернулась.

— Но ведь ты не с самого начала здесь жила? Как ты сюда попала? Кто тебя сюда привел? Папа? Мама?

— Нет.

— Тогда кто?

— Старший брат.

— Твой настоящий брат?

— Нет.

Я продолжала задавать вопросы, а девочка с каждым разом все сильнее мотала головой, пока не отвернулась от меня и окончательно не умолкла.

От того, что она так мотала головой, резинка-скранч соскользнула с затылка по волосам и теперь в любой момент грозила упасть на пол.

Я посмотрела на других детей и спросила:

— А вы? Откуда вы пришли?

Но они по примеру своего командира отвернулись и опустили глаза.

— Где ваши родители? Где ваш дом?

— Отстань от нас! — Девочка резко повернулась ко мне и злобно на меня уставилась. — Уходи. И больше не приходи. Уходи, уходи!

Она толкнула меня спереди обеими руками, и тут же налетели остальные дети и начали оттеснять меня в сторону двери, пихая в живот, будто тесто месили.

Я даже не пыталась сопротивляться и позволила детям вытолкнуть себя в коридор.

После того как дверь передо мной закрылась, я еще некоторое время сидела на полу, не двигаясь. На сердце у меня было неспокойно. Знают ли сотрудники наверху об этих детях, выполняющих эту странную работу в этой странной комнате? И эта энергия, о которой с такой уверенностью рассказывала их маленькая командирша…

Меня охватило мрачное предчувствие: а что, если кнопки, которые они нажимают, связаны с устройством, сжигающим бедняжек брошенцев? Да нет, не может быть… Но пока я своими глазами не увижу, что брошенцы целы и хранятся в безопасности, нельзя полностью исключить и такой вариант.

Я поднялась с пола и принялась поочередно поворачивать ручки на других дверях в попытке открыть хоть одну из них. Вдруг там внутри скрывается огромная печь или склад, где держат брошенцев? Но все двери оказались заперты. Тем не менее я не думала сдаваться и спустилась по лестнице на третий подземный этаж.

Освещение здесь было значительно тусклее, чем на верхних этажах, я едва различала свои собственные ноги. Судя по ощущениям, пол, так же как и наверху, был покрыт ковролином. Откуда-то доносился низкий тягучий гул, напоминающий угрожающее рычание крупного четвероногого животного. Это мог быть звук вентиляции. Или кондиционера. А может, и стон сгорающей в печи одежды. Здесь вообще никого не было. В темноте не получалось разглядеть, сколько дверей расположено по обе стороны коридора. Я медленно двигалась вперед, ощупывая правой рукой стену, и вдруг почувствовала под пальцами узкую щель — видимо, между стеной и дверью. Нащупав наконец круглую дверную ручку, я попробовала ее повернуть. Как и следовало ожидать, заперто.

Я только собралась двинуться дальше, к следующей двери, когда ощутила у себя на плече что-то теплое и слегка влажное.

— Йя-а-а! — Я взвизгнула и рефлекторно прижалась к стене.

— Все в порядке?

Я обернулась. Из темноты ко мне приближалось еще более темное, чем сама темнота, почти черное пятно, а затем раздался щелчок, и в воздухе расплылся белый круг света.

Лучи осветили низкорослую женщину, на вид ровесницу Анн.

— Тсс… Что ты здесь делаешь? — тихо спросила она. У нее был высокий голос с электронно-металлическими нотками, как у клавиатурного сигнала.

Привалившись к стене, я пыталась восстановить дыхание, а когда смогла заговорить, в первую очередь поспешила извиниться.

— Ты новенькая?

— Ну… да. Если так можно сказать. Я точно не знаю, когда сюда пришла… Не считала дни.

— Ясно. А где твой пост?

— Пост? А, столовая. Иногда работаю и на кухне.

— Точно, теперь вспомнила, где я тебя видела. — Э-э… это самое…

— Но столовая на два этажа выше, разве нет? — Женщина внезапно заговорила с нажимом, как на допросе, и я поняла, что дело оборачивается плохо. Возможно, это и есть та самая «тетя», которая следит за детьми.

Я бы сейчас предпочла просто сбежать, ничего не объясняя, но, если потом меня поймают, будет хуже.

— Это самое… Простите, я слышала, что в подвале хранится запас какой-то особой специи…

— В подвале? Первый раз слышу. Что за специя?

— Я забыла название. Кажется, говорили, что она особенно хорошо сочетается с жареными баклажанами…

— Ты хочешь сказать, что где-то здесь хранятся специи?

— Да… Ну то есть я не знаю, мне просто так сказали… Хотя, возможно, я что-то перепутала.

— Понятное дело, перепутала. Я давно подземные этажи патрулирую и ни разу не встречала никого, кто бы спускался в подвал в поисках специй.

— Патрулируете? В смысле обходите с проверкой?

— Именно. Когда еще жила снаружи, я целыми днями обходила территорию нашего жилого комплекса, следя, чтобы к нему не приближались нехорошие люди.

— А ваш пост — только здесь, в подвале?

— В основном да. Иногда, если захочется, могу пойти с проверкой куда-нибудь еще, но чаще всего патрулирую в подвале. Мне нравятся безлюдные места.

— А в комнату детей на верхнем этаже вы заходите?

— Комнату детей? Не знаю такую. Моя работа — обход, и я не вмешиваюсь в чужие дела. — Она внезапно сузила глаза и спросила: — А ты как сюда попала? У тебя ведь нет ключа от запасной лестницы?

— У меня нет… Но, кажется, один из детей забыл запереть дверь на лестницу, когда выходил…

— Дети, говоришь? Я всегда проверяю, чтобы все было заперто.

— Простите, но если вдруг вам что-то известно.

— Что?

— Ну, например, что есть в комнатах здесь, на третьем подземном этаже?

— Без понятия. Я же тебе сказала: моя работа — обход. Проверять замки, выпроваживать заблудившихся вроде тебя. Что за комнаты тут, я никогда не задумывалась.

— Понятно… А вы… вы, случайно, никогда не видели, чтобы сюда свозили большое количество одежды?

— Одежды? С чего вдруг?

— Ну как бы сказать…

— Ты же вроде специи искала, нет? При чем тут одежда?

— Я искала… и то, и другое. Дело в том, что я…

— Ладно, хватит. Твой пост — столовая. Здесь тебе делать нечего. Хорош воздух сотрясать пустой болтовней. Самое время пойти и заняться своей работой, поняла? А ну-ка быстро назад!

Пока мы шли по коридору и поднимались по лестнице, женщина, несмотря на невысокий рост, толкала меня в спину с силой бульдозера. Она не остановилась на втором подземном этаже и довела меня до двери на первом. Достав из кармана связку ключей, она выбрала один, вставила в замочную скважину и открыла дверь.

— Больше сюда не приходи. Специй здесь нет. — Она сказала это шепотом, но в нем явно звучала угроза. Затем подтолкнула меня к двери в столовую.

Знакомый яркий свет ослепил меня, и я заморгала, привыкая к нему.

Женщина уже собиралась уйти, но я окликнула ее:

— Спасибо, что проводили. Заглядывайте к нам в столовую.

— Я там бываю каждый день. Просто ты не замечаешь.

— Ах… да, конечно…

— Ну давай, работай как следует. — С этими словами она скрылась за дверью.

И тут меня осенило.

— Подождите! — Я бросилась к ней, схватила за плечи и осторожно развернула к себе.

Мое внимание было приковано к блузке, облегающей верхнюю часть ее тела.

На вид и на ощупь ткань казалась очень дорогой. Шелк — первоклассный шелк с особым мягким и влажным мармеладным блеском. Я помнила эту блузку. Я помнила ее на ощупь. Еще до того, как попасть сюда, я держала ее в руках в химчистке «Ракушка», в пункте приема и выдачи Имояма-рокутё-мэ. Владелец долго не забирал вещь, и по указанию Ватаи я упаковала ее в коробку вместе с другой одеждой и отправила на склад. Но спустя несколько дней коробка вернулась. Только вот этой блузки в ней почему-то уже не было.

— Ты что творишь? Отпусти! — Женщина вывернулась из моих рук и скрылась за дверью выхода на аварийную лестницу.

Я смотрела ей вслед, все еще ощущая на пальцах гладкое, прохладное прикосновение шелка, словно невидимая змея скользнула по коже. Потом я опустила взгляд на свою одежду. Кремовый вязаный топ с большим воротником и такие же мягкие вязаные брюки длиной до середины икры. На ногах — пушистые домашние тапочки, которые я носила в здании все время, кроме сна и купания. Носить тапочки здесь было обязательным правилом, но я никогда не знала, те ли это тапочки, что я надевала вчера. В раздевалке рядом с купальней стояли десятки пар одинаковых тапочек — и по размеру, и по мягкости. Я просто обувала те, которые были ближе всего ко мне. А вязаный комплект я выбрала вчера вечером. Когда заглянула на полки в раздевалке, он показался мне стильным, похожим на форму моряков. Свободного кроя сливочные, кремовые вещи и мягкое нижнее белье всегда лежали там аккуратными стопочками — чистые и выглаженные. Любой мог взять и надеть то, что хотел. Здесь не существовало понятия «моя одежда». Каждый день в раздевалке я выбирала что-то новое. Вещи, которые носились в течение дня, вечером отправлялись в корзину с табличкой «в чистку», а потом возвращались обратно на полки, только уже свежие и чистые. Когда Анн объяснила мне эту систему, я была в восторге. Цвет, конечно, нельзя было выбрать — тут все светлого сливочного или кремового оттенка, — но фасоны и ткань были разными. Если мне нравилась одежда на ком-то из сотрудников, можно было просто подождать, пока ее постирают и почистят, и потом взять себе.

Но что касается блузки… Нет, с этим я не могла так просто смириться. Шелковая блузка, которую носила женщина-патрульный, без сомнения, была из химчистки «Ракушка» в Шестом квартале Имоямы. Даже если я не могла поверить собственным глазам, мои пальцы меня не обманывали — я точно помнила эту ткань. Итак, хозяйка блузки не пришла за ней, и тогда Ватая сказала отправить ее на склад. Но когда коробку вернули со склада, блузки в ней уже не было. Почему же тогда она была сегодня на той женщине? Этот вопрос вызвал у меня неприятную, липкую, как сироп, догадку. Я замотала головой, пытаясь ее отогнать. Но она не исчезла. Наоборот, она растеклась внутри, пропитывая меня, как будто я сама была сделана из ткани. Я поежилась в своем вязаном костюме.

А что, если — только если предположить — я и сама сейчас ношу одежду, которую где-то в одном из филиалов химчистки кто-то когда-то сдал на хранение и не забрал? Я поспешно задрала край своего вязаного топа и посмотрела на бирку. Там были привычные значки и сведения: тазике водой, утюг, состав ткани — ничего такого, что могло бы подтвердить или опровергнуть мою догадку. Но мысль уже пустила во мне корни. Если это правда, значит, я каждый день с радостью, даже не задумываясь о том, откуда взялась эта одежда, ношу чужие вещи, которые когда-то доверили химчистке… Если бы об этом узнала Ватая… Да это же настоящий позор для профессионала. Меня бы тут же вышвырнули с работы, это точно. Мне ужасно не хотелось признавать такую возможность, но картина складывалась очень логичная. Почему именно та блузка не вернулась обратно в наш пункт приема и выдачи? Возможно, потому что кто-то из работников склада — то есть кто-то из местного персонала — выбирал из присланной одежды только светлые вещи кремового оттенка, чтобы использовать их как униформу для сотрудников. Стоило мне только продолжить думать об этом дальше, как в ягодицах заныло, будто тело заранее ожидало пинка.

Не в силах усидеть на месте, я поднялась по лестнице на первый этаж, впервые с момента приезда направилась в купальню через фойе, как посетитель, отодвинула занавеску с изображением арахиса и вошла в раздевалку женского отделения. Наверняка сейчас час пик и в бане полно клиентов… Но мне было не до того.

В самом дальнем углу раздевалки находилась зона для сотрудников. Как всегда, на полках вдоль стены лежала аккуратно сложенная свежевыглаженная чистая одежда. Все вещи были сливочного или кремового цвета, но фасоны и материалы разные: хлопок, лен, синтетика, попадались шелк и кашемир и другие дорогие ткани. Я взяла с полки атласную блузку, развернула ее. Рукава-фонарики, большой заостренный воротник и множество мелких обтянутых тканью пуговок на груди. Я вывернула блузку наизнанку и проверила бирку в боковом шве под мышкой. Но никаких особых отметок там не было. То же самое я проделала с простой хлопковой рубашкой и мохеровым свитером, лежавшими в стопке под ней. Если на одежде не было прикрепленного степлером талона с номером пункта, невозможно было сказать, сдавали ее в химчистку или нет.

Голова у меня шла кругом. Может, я слишком много думаю? Наверное, будет лучше спросить у Юдзы… Я аккуратно сложила одежду и убрала ее обратно на полку. В конце концов, Юдза ведь тоже работал в химчистке. Для него вещи клиентов — это не пустой звук. Кроме того, он всегда спокоен и рассудителен. Он меня переубедит, если мои подозрения не имеют оснований. А еще… возможно, он что-то знает про Таро и его предположительное увольнение.

Я прошла в глубь раздевалки и поднялась по служебной лестнице на второй этаж, в зону отдыха. Пересекла просторное помещение, кивнула женщине за стойкой регистрации и проследовала по коридору в центр зоны — ту ее часть, где находился стеклянный зал с массажным кабинетом, караоке и гимнастической комнатой. Как обычно, за стеклянными перегородками кто-то лежал на кушетках, кто-то пел в микрофон, хотя сюда, наружу, звук не доносился. Я прошла мимо, направляясь в сторону комнаты, где Юдза должен был вести занятие по йоге.

Там по меньшей мере десять человек в светлой свободной одежде растянулись на полу в разных позах. Казалось, их заметно больше, чем в прошлый раз. Мне пришло в голову, что они похожи на тутовых шелкопрядов. Кто же из них Юдза? Вдруг все разом перевернулись на спину. Я прижалась носом к стеклу, пытаясь разглядеть лица, но, похоже, Юдзы среди них не было. Я прошла дальше и заглянула в следующую комнату. Там на некотором расстоянии друг от друга сидели пять человек в креслах-качалках и вязали. По полу рассыпались клубки пряжи — бледно-розовой, лимонно-желтой небесно-голубой… Люди в креслах сидели неподвижно, только спицы у них в руках мерно двигались, будто вели между собой неспешную беседу.

Но и в этой комнате Юдзы не оказалось. Я уже собиралась идти дальше, когда в коридоре из-за поворота показалась знакомая фигура.

— Киё-сан!

Услышав мой голос, Киё подняла голову и застыла на месте. Ее губы чуть приоткрылись от удивления. Я же, обрадовавшись встрече, бросилась к ней:

— Киё-сан, давно не виделись. Как вы?

— Э-э… да…

Киё была одета в белый сливочный топ с вырезом-лодочкой и брюки до щиколотки. В руках она держала щипцы для сбора мусора и пластиковый пакет. Ее работа здесь — подбирать мусор с пола.

— Киё-сан, такое чувство, что мы здесь уже целую вечность… Я все думала, как вы, но была так занята своей работой…

— Да… — Киё снова опустила голову и замолчала. В тусклом коридорном освещении ее густые брови и ресницы отбрасывали тени, отчего карие глаза казались еще больше. Высокая, с широкими плечами, в светлой одежде, подчеркивающей ее крепкое телосложение, Киё показалась мне кобылицей или медведицей, которые вынуждены притворяться человеком.

— В последнее время даже в бане с вами не пересекаемся. Хотя Анн-сан попадается мне иногда… Вы ее видели в последнее время?

— Нет…

— Я вот только что выходила посмотреть, как там Таро. Впервые за долгое время выбралась наружу. Но так его и не нашла.

— Наружу? — Киё подняла голову.

— Да, вышла впервые за долгое время. Но вокруг был какой-то странный запах, и я не смогла там долго оставаться… Я спросила у человека, который ко мне обратился, и он сказал, что Таро, похоже, на парковке больше не работает. «Уволился» — так он сказал.

— Уволился…

— Я и сама толком не понимаю, что это значит. Надеюсь, он не бросил здесь Анн-сан и не ушел домой один.

— Домой? Разве здесь есть те, кто уходит домой?

— М-м?..

— Кто-то вообще уходит отсюда домой?.. — Сказав это почти беззвучно, Киё опустила голову еще ниже.

— Может, Таро-сан просто соскучился по дому. Здесь хорошо, но ведь, в конце концов, свой дом всегда, кажется, лучше…

— Если бы это была я… — не поднимая глаз от пола, сказала Киё. — Я бы ни за что не ушла. Мне не понять тех, кто отсюда уходит. — Она говорила очень тихо, но в голосе послышался укал, будто в ухо вонзилась крошечная заноза. Было похоже, что она почему-то сердится на Таро.

Я забеспокоилась и решила сменить тему:

— А… Вы не видели Юдзу?

— Юдзу? Нет, не видела.

— Я давно тут не была… А у вас где основное место работы, здесь?

Нет, не только здесь. Я стараюсь планомерно обходить все здание.

— Все здание… Значит, вы и в подвале бывали?

— В подвале? Вы про этаж с рестораном?

— Нет, еще ниже. Подвал второго или третьего уровня.

— Я думала, туда нельзя. Дверь ведь заперта.

— Ну да. Я и не знала, что тут такой глубокий подвал, на несколько этажей. Но недавно я туда спустилась, потому' что дверь на лестницу была открыта, и… Знаете, там есть комната, в которой живут только дети, и… мне это показалось странным.

— Странным… — Киё по-прежнему смотрела в пол, хмуря брови. Между ними образовалась глубокая складка, глядя на которую я вдруг почувствовала, будто все мои слова застревают там, в этой морщине, и так и не доходят до нее. Той близости, которая возникла тогда, во время ночного разговора в интернет-кафе «Тропики» по пути на этот склад, больше не было между нами. Зажатые в глубокой межбровной складке, мои слова высохли и, словно песок, осыпались на пол, накапливаясь, вставая стеной между мной и Киё.

Как мне хотелось, раз уж нам все-таки удалось снова встретиться, прижаться к ней плечом, как тогда, и, с капучино в руках, доверительно поговорить о том о сем. Но казалось, Киё больше хочет танцевать свой танец с пластиковыми пакетами и щипцами, чем разговаривать со мной.

— Я сейчас работаю на кухне и в столовой, на первом подземном этаже. Приходите к нам поесть в любое время, хорошо, Киё-сан?

Я знала, что для тех, кому некомфортно есть в общей столовой, в здании есть доставка еды в комнаты. Киё, которую я ни разу не видела в столовой, наверняка пользовалась этой услугой.

Она молчала. А когда я хотела повторить сказанное, вдруг присела и, буркнув: «У меня работа», поймала щипцами с пола какой-то мусор и опустила его в пакет.

Я хотела спросить, в каком состоянии сейчас ее маленькая личная сфера под ногами, но решила больше ей не мешать.

— Тогда… до встречи, — сказала я, отступив на шаг.

Киё молча склонила голову.

Когда она уходила, я смотрела ей вслед и вдруг почувствовала, что, возможно, вижу ее в последний раз. Я не смогла удержаться и окликнула:

— Киё-сан!

Она обернулась, глядя на меня издалека своими темными, влажными глазами не то кобылицы, не то медведицы.

— А… вам удалось найти вашу подругу с фабрики?

— Подругу?

— Ну да, ту женщину, с которой вы работали в цехе на прессе. Вы ведь пришли сюда ее искать, верно?

Киё снова нахмурилась. На этот раз от ее пушистых бровей через весь лоб пролегла такая глубокая морщина, что по ней, казалось, можно было бы провести водный канал.

— Я все время думала об этом… Хотела узнать, встретились ли вы с ней. И вот сейчас вдруг забеспокоилась ни с того ни с сего, а что, если и мы тоже, вы и я…

— Я забыла об этом, — быстро сказала Киё. — Я была сосредоточена на работе.

— Но ваша подрута…

— Это теперь не важно. У меня есть работа. — С этими словами Киё развернулась и быстро скрылась за поворотом.

В тот день, закончив работу на кухне, я не отправилась в купальню, а снова взяла для маскировки мусорный совок и под предлогом уборки вышла через главный вход на парковку. Служащая за стойкой регистрации, как всегда, приветливо мне улыбнулась, не задавая вопросов, а автоматическая дверь легко выпустила меня наружу.

Я не имела понятия, сколько сейчас времени, но на улице, очевидно, была ночь. Я не пыталась следить за временем, но мое тело само приспосабливалось к природному ритму сна и бодрствования: вставать утром, ложиться ночью. Эта привычка, укоренившаяся во мне за долгие годы, оказалась на удивление живучей. Похоже, вечером шел дождь — воздух был влажным и тяжелым; казалось, если пошевелить пальцами, его можно будет зачерпнуть, как жидкую глину. К этому влажному удушью добавлялся неприятный запах, который к ночи никуда не делся, а даже стал еще гуще, стесняя дыхание.

Огромное здание-буханка мягко подсвечивалось маленькими оранжевыми фонарями, спрятанными под кустами вдоль стен. Позади него черной силуэтной громадой высилась дымовая труба. Представив, для чего она нужна, я снова ощутила гнетущую тревогу.

За просторной парковкой едва-едва виднелась дорога — машин почти не было.

Я, стараясь не попадать в освещенные зоны и двигаясь только по темным участкам, подошла поближе к воротам. Они были закрыты. Я дотронулась до ржавой железной перекладины и слегка ее подергала — ворота даже не шелохнулись. Хотя эта металлическая конструкция выглядела старой, на одной из колонн ближе к краю был закреплен прямоугольник из толстого пластика, в центре которого мигал крошечный красный огонек. Видимо, это сенсор, улавливающий ночью движение машин и открывавший или закрывавший ворота. Обойдя всю прилегающую к зданию территорию по периметру, я убедилась: попасть внутрь или выйти можно только через эти ворота на парковке, ведущие на дорогу.

Проверив входы и выходы, я вернулась к зданию-буханке и спряталась в зарослях кустов чуть поодаль от автоматических дверей. В окружении зелени дышать было немного легче.

Я собиралась остаться здесь на столько, на сколько хватит сил, и следить за воротами. Мне нужно было своими глазами увидеть, как прибывает фургон с невостребованной одеждой из пунктов химчистки. Въехав через ворота, он наверняка продолжит путь к черному ходу. Тогда я смогу проследить за ним и выяснить, куда именно доставляют груз и где его хранят внутри здания.

Я подумала, что моя светлая одежда, наверное, будет заметна даже в ночной темноте, поэтому выбрала место, где кусты росли особенно густо, и села прямо на землю, спрятавшись в листьях. И началось ожидание. Кажется, впервые за долгое время я просто ждала, ничего не делая. В детстве я постоянно чего-то ждала — обеда, сладостей, начала мультфильма по телевизору, Рождества, летних каникул… Когда одно ожидание заканчивалось, оно тут же сменялось следующим. Казалось, будто все то, чего я жду, само выстраивается в очередь. Ребенком я могла без разбору ждать чего угодно, потому что мне было чего ждать — количество кандидатов на место в моем списке ожидания было бесконечным. Но с какого-то возраста эти моменты радостного ожидания случались в моей жизни все реже и становились все более ценными, а то, что должно было последовать за долгим ожиданием, представлялось и вовсе бесценным. Шумная очередь маленьких радостных ожиданий исчезла, и вместо нее возникло чувство, как будто это уже не я жду чего-то, а, наоборот, меня поджидает что-то зыбкое, туманное в виде огромного бесформенного сгустка.

Если бы у оставленных вещей, которые где-то здесь дожидаются своих хозяев, были чувства, разве они не испытывали бы нечто подобное? Тягостное ощущение, будто ты ждешь, но одновременно тебя самого тоже ждут… Если не занять себя чем-то, чтобы отвлечься, это чувство будет становиться все плотнее и плотнее, пока тебя не расплющит в лепешку или не разорвет от внутреннего напряжения. Для меня в этой ситуации единственным способом отвлечься были размышления о брошенцах. Эти вещи уже не были в моих глазах просто оставленными кем-то за ненужностью предметами, я воспринимала их как своих товарищей, единомышленников. Ведь я все-таки проработала семь лет в химчистке «Ракушка». И теперь моей профессиональной обязанностью было отыскать брошенцев в этом здании и бережно хранить их, пока они не вернутся к своим владельцам. Вот в чем заключалась моя настоящая работа! Осознание этого окрылило меня. В один миг я почувствовала себя куда более достойным человеком, словно выросла на пять сантиметров и набрала два килограмма веса. В темноте я сказала тихо себе под нос слово «миссия» и ощутила, как заключенная в нем сила разливается по всему телу. Мне казалось, что теперь захоти я — и смогу одним ударом ладони свалить целый столб.

И все же вместе с этим вдруг пришедшим ощущением силы меня не покидало легкое чувство утраты. Я стала весомее, крупнее, но при этом что-то внутри, какая-то часть меня, напротив, сжалась и истончилась. Мне стало грустно и одиноко. Но, возможно, эти печаль и путаница в мыслях объяснялись влажным, удушливым воздухом. Воронка усталости засасывала мое сознание, и густая, как патока, сонливость наливала веки тяжестью…

Вдруг по кустам, где я сидела, резанул белый луч. Вот оно!

Я подняла голову и всмотрелась сквозь листву, чтобы определить источник света. Луч сместился в сторону, и в темноте передо мной выплыл борт белого фургона, в ожидании которого я здесь притаилась. Машина сначала медленно двинулась в мою сторону, а затем плавно свернула и поехала вдоль стены здания, направляясь к черному ходу. Я выскочила из зарослей и побежала следом. Подъехав к дверям, фургон остановился. Водитель вышел, обогнул машину сзади и открыл багажный отсек. И в тот же миг — безо всякого сигнала — двери здания распахнулись, и оттуда выехала тележка с установленной на ней огромной корзиной. Человек, кативший тележку, и водитель коротко поклонились друг другу, после чего стали с головокружительной скоростью вскрывать коробки, которыми был нагружен фургон, и, будто выбрасывая мусор, вытряхивать в корзину содержимое этих коробок — судя по всему, в них была одежда. Прислушавшись, я даже различила легкий треск, который раздавался при сдирании тонкой пластиковой пленки, защищающей одежду.

Я бегом обогнула здание, двигаясь в сторону главного входа, и, обойдя машину с другой стороны, оказалась напротив. К счастью, фургон все еще стоял на месте, и двое мужчин продолжали его разгружать. Я пошарила по земле и подобрала самый крупный камень, который смогла найти, сжала его в ладони, затаила дыхание и медленно, ступая как можно тише, двинулась к корзине на тележке. Теперь нужно дождаться момента, когда оба работника одновременно отвернутся от нее. Как только они на секунду отвлеклись, я изо всех сил метнула камень в сторону. К моему счастью, камень упал не на асфальт, а угодил в один из припаркованных автомобилей. Раздался стук, что-то звякнуло… Оба мужчины замерли и резко обернулись в сторону источника шума.

Воспользовавшись моментом, я оперлась ногой о бетонный бордюр у кустов и прыгнула в корзину.

Это было похоже на «дыру», куда мы в «Ракушке» бросали сданные в чистку вещи, — гора скопившейся там одежды мягко окутала меня, принимая мое тело. Я попыталась выпрямиться, но почувствовала жгучую боль с внешней стороны щиколотки и стиснула зубы. Похоже, когда я со всего размаху прыгнула, то незаметно сильно ударилась либо о край корзины, либо о приподнятую часть бордюра. С этой безымянной круглой твердой косточкой у меня уже не раз были неприятности. Всегда, решившись на какой-то поступок, я обязательно ударялась ею обо что-нибудь — то о ножку тележки в химчистке, то о ножку стула или стола — и тут же теряла всякое желание что бы то ни было делать. Однажды я решила подобрать и отнести на главную кассу' купюру в тысячу иен, которую нашла у входа в супермаркет, а еще хотела предложить Ватае поставить у нас в закутке для отдыха электрический чайник. Но и в тот, и другой раз так ударилась этой костью, что в первом случае временно утратила способность ходить, а во втором — говорить. Эта коварная косточка словно потешалась надо мной… Но не будь ее, я бы просто не смогла стоять на своих двоих.

За несколько секунд, что я предавалась размышлениям о зловредной косточке, на меня начали сыпаться вещи. Очевидно, двое мужчин снаружи снова взялись за работу. Сжав рукой ноющую лодыжку, я как можно сильнее свернулась калачиком и зарылась в груду одежды. Если бы меня в таком положении прижали сверху, как окономияки лопаткой, мне бы точно не поздоровилось… Но, к счастью, одежда вскоре перестала падать в корзину, и я услышала, как те двое отошли в сторону. Потом внезапно раздался громкий звук — бац! — хлопнула дверца машины, зашуршали сплющенные картонные коробки, завелся двигатель, и его звук начал отдаляться — фургон двинулся на выход. Теперь снаружи раздавались шаги только одного человека — работника, который вез корзину на тележке.

Громыхнув несколько раз на высоких порогах, тележка покатились плавно: большие колеса легко и мягко скользили по полу. Судя по гулкому эху, мы были уже внутри здания. Затем раздался глухой звук, будто захлопнулась тяжелая аварийная дверь. Возможно, тот, кто вез корзину, начал что-то подозревать — она, наверное, показалась ему тяжелее обычного. Неужели меня так сразу отправят в печь? Сердце сжалось: а что, если тележку остановят и проверят? Как мне тогда оправдываться? Пока я лихорадочно обдумывала свои возможные действия, корзину вкатили в лифт. Через мгновение он тронулся, вот только было непонятно, едем мы вверх или вниз.

После выхода из лифта нас снова некоторое время катили, затем корзина наконец остановилась. Звякнули ключи, а потом следующая дверь, еще более тяжелая, чем предыдущая, заскрежетала, нехотя открываясь.

Щелкнул выключатель, сквозь одежду и стенки корзины пробился слабый свет. К счастью, огненного жара, к которому я уже мысленно приготовилась, поблизости не ощущалось. Но облегчение длилось недолго: клац! — что-то глухо лязгнуло, и корзина резко накренилась. Я вывалилась на пол вместе с вещами. Хотя все вокруг было засыпано разбросанной одеждой, я явственно ощущала, что какая-то часть моего тела торчит наружу. Вот и все, конец… Я мысленно приготовилась к худшему, но тут свет погас, и дверь со скрежетом захлопнулась. Человека, который привез корзину, больше здесь не было. На всякий случай я еще какое-то время, затаив дыхание, лежала без движения в груде одежды. Откуда-то раздавалось низкое жужжание, но никаких других звуков не было слышно. Убедившись, что никого рядом нет, я наконец осторожно высунула голову из-под одежды.

В полной темноте мало что можно было разглядеть, но, всмотревшись, я увидела, что вокруг есть участки темнее и светлее. Когда глаза привыкли, я смогла разобрать, что более темные участки — это горы наваленной одежды. И этот запах повсюду. Теплый аромат вернувшейся из чистки одежды, запах стирки и глажки, от которого перед глазами встают клубы душистого пара… Впрочем, вдобавок к нему ощущался еще один — горьковатый, свежий, напоминающий запах лекарственного настоя. Я подвигала носом, вдыхая этот аромат, и вдруг поняла: да ведь это тот самый запах, что встретил меня в фойе, когда я впервые попала в здание! Там он был не таким насыщенным, но, без сомнения, это именно он.

Я поползла вперед на четвереньках, осторожно ощупывая все вокруг. К чему бы я ни прикасалась, все оказывалось одеждой: шерсть, хлопок, лен, синтетика, искусственный мех — что угодно, на любой вкус. Вся одежда была прохладной, приятной на ощупь. Вот оно! Я наконец-то нашла то, что искала! Меня захлестнули сразу два чувства: гордость за то, что мой план сработал, и неожиданно подметавшаяся к ней радость оттого, что теперь приветом из прошлой жизни меня со всех сторон окружала почищенная и выглаженная одежда. Хотелось зарыться в эту гору и задремать прямо там внутри, но вместо этого я села в позу сэйдза, выпрямила спину' и решила собраться с мыслями и обдумать дальнейший план действий.

По крайней мере, теперь я знала, что, когда фургон привозит брошенцев, их оставляют здесь. Но, конечно, я как-то иначе представляла себе хранение. Если судить по действиям человека, который доставил сюда вещи на тележке, по его обращению с вещами, по резкости наклона и переворачивания корзины, это больше напоминало утилизацию. Неужели всю эту одежду действительно сжигают в печи, превращая в пепел?.. Если так, то, возможно, где-то здесь должен быть проход к печам.

Чтобы хотя бы примерно понять размер помещения, я решила пройти вдоль стен, по периметру. Я встала и, касаясь рукой ближайшей стены, осторожно сделала несколько шагов, но тут же наткнулась на гору одежды. Гора эта оказалась довольно высокой. Хотя каждая составляющая ее вещь по отдельности и была мягкой, но все вместе в таком спрессованном виде они стали почти цельной глыбой — никакой возможности пробить эту массу наскоком не было. Я ощупью находила место, где можно ухватиться хоть за какой-то уголок ткани, разрыхляла его и вытаскивала вещи по одной. Поверхность немного размягчалась, но очень скоро пальцы упирались в следующий твердый внутренний слой.

Пока я этим занималась, начальный азарт понемногу схлынул и по всему телу побежали мурашки. Я вдруг почувствовала холод. Конечно, это помещение не являлось полноценной холодильной камерой, но по температуре было сравнимо с овощным отсеком холодильника.

Я продолжала разбирать одежду и заодно старалась найти что-то теплое. Засунув руки поглубже в ближайшую кучу, я нащупала внутри толстую шерстяную ткань и, немного раскопав вокруг, стала тянуть, как будто выкапывала ямс, налегая всем своим весом, пока наконец не удалось вытащить нужную вещь из груды одежды. Как я и ожидала, это было добротное, достаточно большое шерстяное пальто. Но ведь оно тоже принадлежало раньше какому-то клиенту химчистки. На всякий случай перед тем, как воспользоваться чужой вещью, я сложила руки в просительный жест и сказала: «Прошу прощения, я на время это одолжу». Потом набросила пальто на плечи.

В какой-то момент я поняла, что мне не справиться с этими горами одежды, и снова села на пол. Стоит ли мне сначала выбраться наружу, чтобы обдумать дальнейшие шаги? Или здесь еще можно что-то сделать? Размышляя об этом, я вдруг заметила, что бессознательно начала складывать раскиданную вокруг одежду. Но как только я осознала это, перестала думать о чем-либо другом и полностью сосредоточилась на аккуратном складывании. Эта одежда когда-то грела чье-то тело, проводила с кем-то вместе время. Возможно, когда-нибудь ее снова кто-нибудь наденет. Но сейчас она брошена здесь в таком ужасном виде… От этого щемило сердце. Мне хотелось хотя бы сложить ее аккуратно — так, чтобы не было лишних складок. Вполне естественный порыв для работника химчистки, оказавшегося в таких обстоятельствах.

Я, не прекращая, работала руками. Когда я складывала одежду, меня наполняло какое-то неизъяснимое счастье. С самого детства я любила складывать вещи. Любила теплый свет заходящего солнца, падающий на татами, радовалась тому, как каждый новый сгиб создает плавные, аккуратные углы. Вот я продумываю, как сложить рукава, чтобы ни одна сторона вещи не вышла слишком толстой. Вот создаю равномерные стопки, в которых все становится упорядоченным. Под моими руками разрозненное обретает структуру, становится частью общей гармонии. Неважно, чья это одежда — моя или чужая. Я бы хотела всю жизнь складывать одежду. Но только, если возможно, в чуть более теплом месте, чем это.

Руки мои не останавливались ни на секунду; вдруг по подушечкам пальцев пробежала искра, как от статического электричества. Я насторожилась и медленно притянула к себе вещь, которой только что коснулась, получив заряд. Я положила ее себе на колени и обеими руками ощупала ткань. Шершавый, плотный, толстый материал… Внутри — гладкая подкладка из синтетики. Я знала эту ткань, я ее помнила. Сердце вдруг забилось горячо и сильно — и, охваченная внезапной надеждой, я поспешно сбросила с себя пальто и надела найденный пиджак. В кармане что-то лежало. Засунув туда руку, я нащупала несколько гладких круглых зерен. Я чуть не вскрикнула. Бобы. Те самые, которые дети бросали в меня на улице. Ритуальные февральские…

Я больше не сомневалась. Этот пиджак — мой спутник, мой верный попутчик, который сопровождал меня в течение всего путешествия. Но почему он здесь? Анн сказала, что одежду, в которой мы сюда пришли, отправляют в прачечную…

Я наклонилась и начала быстро ощупывать ближайшие вещи, разгребая их обеими руками, как водитель дворниками расчищает лобовое стекло И вскоре в руки стали попадаться знакомые вещи Юбка. Брюки. Галстук. Нашелся и красный шарф — он был обмотан вокруг рукава чьей-то куртки. А вдруг и те самые белые кроссовки тоже здесь?.. Я снова начала шарить по полу руками — и нащупала что-то, но это были не кроссовки. Жесткий, плотный материал… Похоже, толстый водоотталкивающий пластик. Два слоя, между которыми явно что-то находилось. Неужели кто-то просто оставил в химчистке целый бельевой мешок вместе с вещами на хранение? Я начала ощупывать поверхность и наткнулась на металлический бегунок молнии. Ухватив его кончиками пальцев, медленно потянула вниз. В тот же миг изнутри хлынул резкий, насыщенный запах лекарственных трав. Я зажала нос и рот одной рукой, а пальцы другой руки осторожно просунула в открывшуюся щель. То, к чему я прикоснулась, определенно не было тканью. Это было что-то твердое, прохладное на ощупь, с редкими длинными волокнами, похожими на волосы. Я невольно вскрикнула и резко отпрянула назад.

Сердце заколотилось так бешено, что казалось, оно вот-вот разорвется.

Мне только что было холодно, а теперь бросило в жар — голову словно облили кипятком, но зубы стучали как от озноба.

Я постаралась успокоиться и восстановить в памяти ощущение от недавнего прикосновения. Но в голове всплывало совсем другое. Два года назад.

Голень отца, которую я поднимала, чтобы обернуть в погребальные ленты. Холодная. Твердая. Неестественно легкая. Нога моего отца, в котором уже не билось сердце.

Нет… но ведь этого просто не может быть… не может же быть, чтобы мой покойный отец оказался здесь, в этом брошенном бельевом мешке.

Я пыталась убедить себя в том, что это невозможно. Но цепенящий холод, который я ощутила тогда, прикоснувшись к отцовской голени, начал расползаться от моей ладони вверх по телу, будто вливаясь в кровь. Сердце билось все быстрее. Я начала задыхаться.

Но это не только из-за паники. Запах, этот ужасный, пронзительный запах. Нужно закрыть молнию. Закрыть и потом подумать, что делать.

Я потянулась вперед… Но вместо того, чтобы схватиться за молнию, мои дрожащие пальцы еще глубже проникли в отверстие — и крепко схватили то, что лежало внутри.

«Хоть так я смогу быть полезен», — прошелестел голос, потекший по моим рукам.

И я потеряла сознание.

Не знаю, сколько прошло времени, но проснулась я от слабого света, пробившегося внутрь. Раздался щелчок, словно кто-то щелкнул пальцами, и вслед за ним оранжевый свет ночника наполнил все вокруг. На мгновение мне показалось, что я все еще сплю.

Но вскоре раздался звук шагов в мягких тапочках, и стало понятно, что кто-то вошел.

Я закопалась под наваленную одежду, чтобы не быть на виду.

Чуть раздвинув закрывавшую обзор одежду, я осторожно выглянула наружу. Там, где еще недавно я лежала без сознания, теперь валялись знакомые юбка и шарф, а рядом возвышалось около двадцати аккуратно сложенных стопок одежды. Эти стопки явно выбивались из общей хаотичной картины. А вот того самого бельевого мешка из моего укрытия видно не было. Шаги приближались. Я зажмурилась и сжалась в комок. Когда звук шагов стих, я снова открыла глаза. Неподалеку я увидела две ноги в тапочках.

Человек был одет в белые брюки, судя по телосложению — мужчина. Он вдруг присел на корточки и засунул руку глубоко под груду одежды, но я не видела точно, куда именно, потому что нижний край этой груды был вне поля моего зрения. Раздался тихий звук — вж-жик, — и я поняла, что он застегнул молнию на бельевом мешке.

После этого человек встал с корточек, носком ловко затолкал мешок поглубже в одежду и начал подбирать лежавшие вокруг вещи, накидывая их сверху, словно затыкая дыру. Потом он внезапно принялся раздеваться.

Оставшись в одном нижнем белье, он стал хватать одежду из кучи и наспех натягивать на себя. В одно мгновение человек оказался облачен в какой-то дикий наряд, настолько нелепый, что я не могла поверить собственным глазам. Даже в тусклом свете ночника со спины было видно, что и по цвету, и по форме эти вещи, от чрезмерного количества которых силуэт мужчины расплылся, совершенно не сочетались. По нелепости этот наряд ничем не уступал странному виду, в котором я сама появилась здесь в первый раз. Я вгляделась пристальнее, и в тот миг, когда человек обернулся, у меня перехватило дыхание. Я прищурилась, вглядываясь…

— Юдза-сан?! — Я невольно произнесла его имя вслух.

Юдза вздрогнул и подпрыгнул сантиметров на десять.

Я вылезла из-под груды одежды и внимательно оглядела его.

На нем были мешковатые штаны, окрашенные узелковым методом сибори, сверху ветровка ядовито-апельсинового цвета, которая, казалось, должна шуршать при каждом движении, под ветровкой жилет на пуговицах и кардиган с аргайловым узором. А на голове мягкая фетровая шляпа.

Юдза уставился на меня, широко раскрыв глаза, не говоря ни слова. Мне показалось, он меня не узнает, и я на всякий случай сказала:

— Это я… Юко.

Лишь тогда он наконец глубоко вздохнул и произнес:

— А, Юко, значит.

— Юдза-сан, что вы здесь делаете? И что это за одежда?..

— Это я у вас должен спросить! — раздраженно воскликнул он. — Что вы тут забыли? Все это время были здесь? Вы меня видели?

— Да. Я потеряла сознание, но потом очнулась от звуков. Когда услышала, что кто-то заходит, спряталась здесь и…

— Значит, видели?

— Да… Простите. Но я не сразу поняла, что это вы, поэтому просто наблюдала молча…

— Ладно, неважно. Важнее — почему вы здесь? Дверь ведь была заперта.

— Это… ну… — Я замялась.

Юдза нахмурился, словно что-то вспомнив, и, медленно обернувшись, посмотрел назад через плечо.

— Так вы, говорите, видели? — Он снова повернулся ко мне, но теперь его взгляд был настойчивым, почти угрожающим.

— Ч-что?

— Вы видели или нет?

— Ч-что именно?..

Юдза угрожающе наступал, и я невольно попятилась. Я подумала, что, скорее всего, он спрашивает про бельевой мешок. Но если я так и спрошу: «Вы имеете в виду бельевой мешок?», то — я прямо это чувствовала — стучится что-то непоправимое…

Мой язык словно прилип к небу.

— Видели или нет, отвечайте!

— Ч-что именно?.. Я… я ничего не видела!

— Точно?

— А что я должна была увидеть?

— Тогда ладно. В любом случае, почему вы здесь?

— Эм-м… ну…

— Лучше сказать правду, это в ваших же интересах. Иначе я сообщу дежурному. У нас тут, чтоб вы знали, и ябедничать можно, есть специальный сотрудник.

— То есть дежурный по приему доносов?

— Название должности не имеет значения. Просто объясните, зачем вы здесь.

На самом деле я же хотела попросить у Юдзы совета еще до того, как все это произошло. Понимая, что деваться некуда, я вздохнула и решилась сказать правду:

— Эм-м… Если честно, мне стало любопытно, куда попадают вещи, которые сюда привозят… Ведь это вещи клиентов… Поэтому я подкараулила фургон на парковке, дождалась, когда вещи начнут перекладывать в большую корзину, и пока сотрудники на что-то отвлеклись, залезла в нее и приехала сюда вместе с грузом.

— Очень безрассудно… И что дальше?

— Меня довезли до этого места, Тут было так темно, что я ничего не видела… Но, по крайней мере, решила аккуратно сложить одежду и, начав, уже не смогла остановиться. И в процессе нашла вещи, которые были на мне, когда я сюда пришла, — вот этот пиджак, юбку… — Я схватилась правой рукой за воротник пиджака, а левой указала на собранную на полу одежду.

Юдза, скрестив руки на груди, посмотрел сначала на пиджак, а потом на сложенные вещи с таким выражением, будто увидел неприличную надпись на стене, — взгляд у него был осуждающий, почти презрительный.

— Ну и?

— И, — сказала я, уже зная, что сейчас совру, — когда я их надевала, поскользнулась и, кажется, ударилась головой. Потеряла сознание… А дальше вы уже знаете.

— Хм… понятно.

— А вы, Юдза-сан, что тут делаете? И эта одежда… Вы сейчас выглядите так же нелепо, как в тот день, когда мы познакомились. Это для занятий йогой?

— Конечно, нет, — отрезал Юдза.

— Тогда почему она на вас?..

— Ну раз уж вы меня застукали, скажу честно. Это тоже часть моей работы.

— Работы?

— Я хорошо умею уговаривать и убеждать людей. Так и быть, расскажу вам: история о моей работе в химчистке — выдумка. Во внешнем мире я всегда занимался и занимаюсь чем-то вроде вербовки. Захочу — могу одним звонком выманить старика к банкомату.

— Так, значит… значит, это все ложь? Вы не работали в «Ракушке» на улице Унада? Вы мне наврали?

— Да, наврал. Но это тоже часть моей работы.

— Вранье?

— Моя работа — приводить сюда таких, как вы, Юко. Таких, как Киё-сан. Как Анн-сан и Таро-сан. Находить новых людей и приводить их сюда. А вот эта вот одежда — рабочая униформа.

Я бессильно опустилась на пол. В голове все смешалось, никак не удавалось разобраться в происходящем. Когда Юдза спас меня от детей, кидавшихся бобами, он казался мне чем-то вроде Урасима Таро, спасающего черепаху. Но выходит, что на самом деле это я — Таро, а Юдза — та самая черепаха, которая уводит его во дворец Рюгу?

— 3-зачем вы это делаете?..

— Потому что это моя работа, — твердо сказал он.

— Работа… — Я повторила это слово, пытаясь осмыслить его значение. — Работа, работа…

— У вас ведь тоже есть работа, Юко. Давайте-ка идите отсюда, вам пора в столовую. Я покажу дорогу. — Он повернулся и двинулся вперед.

— Подождите! — крикнула я ему в спину. — Ради чего вы этим занимаетесь? То есть… зачем вы приводите сюда таких, как я?..

— Понятия не имею. Я просто делаю свою работу.

— Но…

— Не смотрите на меня так жалобно. Вы-то сами зачем работаете здесь? Какой смысл день за днем заниматься стряпней из крабовых палочек и выслушивать рассказы посетителей? Что, думаете, это спасет планету от глобального потепления, искоренит бедность или, может быть, установит мир во всем мире?

— Н-нет, конечно, я и не думала даже…

— Вот видите. Человеку не нужна великая цель чтобы выполнять работу. Достаточно просто честно заниматься своим делом. Вам, мне, всем.

— Но посмотрите… — Я обвела взглядом гору вещей, сваленных на полу. — Разве вас не угнетает такая ситуация? Как бывшему работнику химчистки, вам должно быть…

— Я же сказал, я не работал в химчистке. Я все придумал.

— Честно?.. То есть вы правда наврали не только про «Ракушку», но и про то, что проснулись замотанным в одежду, про запах кота на батарее, про комнату с видом на дальние газовые резервуары?..

— Да, все вранье. Выдумка.

— Выдумка… Но… разве можно выдумать столько подробностей?

— Чем подробнее рассказ, тем он убедительнее. Чем конкретнее подробности, тем скорее человек поверит даже в самую невероятную историю.

— Значит, вы меня просто обманули?..

— Полагаю, в ваших глазах я выгляжу эдаким злодеем. Что ж, не буду отпираться. Просто некоторое время назад одежда, которую вроде как давно вернули на склад, вдруг начала бродить по улицам, используя людей. Видимо, у вещей тоже есть инстинкт самосохранения — они начали действовать, чтобы вернуться к своим владельцам. Моя работа — собирать такие чувствительные вещи вместе с людьми, которых они выбрали, и приводить их сюда. Я всего лишь собрал услышанные истории в одну и рассказал вам. Но пойти со мной вы решили сами. Это был ваш выбор, Юко.

Я вспомнила, как в зоне для отдыха посетителей в круглосуточном комбини Юдза спросил меня: «Пойдете со мной?» Тогда, если честно, я была очень рада. Меня впервые пригласили в путешествие. Но, оказывается, для Юдзы это было просто частью работы.

Я совсем растерялась, но тут он как бы невзначай сказал:

— Это ведь не значит, что я беру с собой кого угодно. Нам ведь хочется, чтобы сюда попадали люди хоть с каким-то запасом сил и энергии, способные к работе. Поэтому дорога сюда — это заодно и своего рода тест. Кстати, насчет вас, Юко, у меня были кое-какие сомнения… Как лодыжка, не болит?

А ведь точно, по пути сюда, когда на парковке у комбини я немного отвлеклась и замешкалась, Юдза бросил меня, ушел, не дожидаясь. Так, значит, это было сделано специально, чтобы проверить мою выносливость — физическую и моральную? И тут же мне вспомнилось, как на экскурсиях в старших классах школы меня постоянно забывали где-нибудь по дороге дети из моей группы, — и от этого внезапного воспоминания у меня начало покалывать в глазах, будто кто-то щипал их изнутри.

— Впрочем, раз вы сейчас здесь, значит, в конце концов все сложилось благополучно. Ложь получилась во спасение. — Юдза, облаченный в цветистый ворох разномастных брошенцев, вытянулся во весь рост, а затем с хрустом разогнул какой-то сустав.

Увидев его впервые, я подумала, что наиболее естественно он бы выглядел в черном костюме, кружась в танце. Но даже когда Юдза был одет как попало, без малейшей оглядки на стиль, в каждом его движении мерцало что-то яркое, и очертания его фигуры отчетливо выступали на фоне, словно обведенные толстым черным маркером. Если такой человек предлагает пойти с ним, устоять просто невозможно. Наверняка нашлись бы и те, кто по его просьбе пошел бы с ним к банкомату.

— Ладно, хватит болтать. Нам пора.

Юдза снова повернулся ко мне спиной, но я не сдавалась:

— Подождите… расскажите еще немного. Что это за место? Как можно так обращаться с вещами, которые доверили вам клиенты? Это же склад химчистки, верно? Тогда почему бы не хранить одежду бережно, в чистоте, как полагается?

— Ну так ведь никто за этими тряпками уже не придет, — спокойно ответил Юдза. — Вы же сами это прекрасно понимаете, Юко. Все эти вещи — одежда, владельцы которой лишь сделали вид, что сдали ее в химчистку, а на самом деле они просто отказались от нее, бросили на произвол судьбы.

— Не бросили! Просто еще не забрали… забыли.

— Ага. притворились, что забыли, и не забирают. И не заберут! Понятно, что, если бы одежда действительно была не нужна, владельцы выкинули бы ее в мусор. А хотите знать, почему они этого не сделали, раз уж эти вещи им больше не нужны? Потому что в глубине души они понимали: это не просто одежда. Это материальное отражение их собственной недобропорядочности, хитрости и стыда. А этот стыд и эта хитрость — разве они не часть того, что делает человека человеком? Ну вот хотя бы этот галстук. — Юдза поднял бледно-лиловый галстук, который тоже нашелся, когда я раскладывала вещи в темноте. — Вы говорили, что его подарила владельцу бывшая жена. Брак — это тоже система отношений, построенная на хитрости и стыде, и теперь после разрыва владельцу этого галстука невыносимо его видеть. Но ведь эта вещь олицетворяет годы, проведенные вместе. Просто взять и выбросить его — невозможно. Поэтому проще убрать с глаз долой — подальше и на подольше — и сделать вид, что его не существует. — Юдза намотал галстук на кулак, закрутив его в тугую спираль, похожую на волчок, потом стянул с руки и швырнул обратно. — Вот. Получается, здесь у нас целая свалка материализовавшихся хитрости и стыда. А наше заведение использует все это как источник энергии. Устойчивое производство, экологически замкнутый цикл.

— То есть… — Я сглотнула. — Вы хотите сказать, что всю эту одежду сжигают для получения энергии?

— А что здесь такого? Есть же, например, бассейны, которые обогреваются за счет тепла от мусороперерабатывающих заводов, верно? Это то же самое. Тепло от сжигания одежды превращает воду в пар, который направляют в турбины для выработки электроэнергии. Ну а некоторые вещи используются повторно в качестве униформы для сотрудников.

— Значит, и эта одежда тоже… — Я показала на свои брюки и вязаный свитер, который был на мне под пиджаком.

— Так и есть. Вам, кстати, идет.

— А неподходящую для униформы одежду вы просто сжигаете, да? Вещи, которые доверили вам клиенты… просто берете и сжигаете, все до одной?

— Юко, послушайте, про ту одежду, которая попадает сюда, вряд ли можно сказать, что ее нам доверили. Одежда, владельцы которой решили отложить ее получение, останется отложенной навсегда. По сути, это равносильно тому, что ее выбросили.

— Но в тот пункт «Ракушки», где я работала, вернули коробку с вещами, отправленными на склад. В их числе и этот пиджак — помните, в нем я была, когда попала сюда? — и эту юбку. Если вы просто все тут сжигаете, почему эти вещи вернулись ко мне?

— Знаете, даже у нас пространство ограниченно. Поэтому в зависимости от загруженности склада часть вещей приходится отправлять обратно. Понимаете, сколько бы мы ни жгли, ежедневно к нам поступает в два-три раза больше одежды. Если так пойдет дальше, Земля превратится в один сплошной мусоросжигательный завод. По факту такие центры уже появляются повсюду.

— Так вот что это за место… Значит, и теплая вода в бане, и свет, и вся эта уютная атмосфера — все создано за счет тепла от бедных сожженных брошенцев?

— Именно так. Эти вещи, которым некуда вернуться, так как они отвергнуты своими владельцами, получают здесь шанс сослужить людям последнюю службу: они согревают это место и души его обитателей. Разве это не прекрасно? По-моему, гениально устроено. — Юдза ткнул носком своего тапочка в гору одежды, поддел что-то ядовито-желтое и вытащил на свет.

Я невольно ахнула. Это были легинсы Тинаямы. Те самые, закопанные на общественном огороде в тот день, когда Тинаяма сделал вид, будто не замечает меня под градом бобов, которыми забрасывали меня дети.

— Вот такие вещи горят лучше всего, — сказал Юдза. — Их нельзя оставить дома, нельзя отдать в химчистку и вообще нельзя, чтобы их кто-то увидел. Вот люди и закапывают их украдкой в землю. Они насквозь пропитаны самолюбием и стыдливостью, поэтому и горят отлично. И те вещи, что скитаются по улицам, словно ища дорогу обратно к хозяину, тоже основательно пропитываются человеческими чувствами — и потому, опять же, сгорают на ура.

— Отдайте! — Я протянула руку. — Это было у меня на хранении. Я верну их владельцу.

— Вернете? О, это вряд ли возможно. — С этими словами Юдза швырнул легинсы обратно в кучу одежды. Они упали на самый вверх, раскинув штанины в форме иероглифа «человек».

— Почему?

— Помните, вы сказали, что искали кого-то на парковке. Тогда у вас не было ощущения, что дышать стало как-то тяжелее?

— Ну… немного…

— А запах? Вы же его тоже почувствовали.

— Ну да…

— Оказавшись снаружи, эти ощущения испытывают все, кто долго находился здесь. Содержание кислорода и уровень чистоты воздуха здесь и во внешнем мире совершенно разные. Мне, конечно, неважно: я прошел специальную подготовку, так что везде чувствую себя одинаково. Но люди вашего возраста и старше, как только привыкают к этой среде, уже не могут существовать снаружи.

— А как же моя работа в «Ракушке»…

— У вас уже нет никакой работы. Теперь вы будете работать здесь. Сегодня, завтра, пока хватит сил и духа. А когда выполните свою работу до конца… Тогда, как и этой одежде, вам останется сослужить последнюю службу… Ну все, хватит. Пора отсюда уходить, пока мы совсем не замерзли. — Юдза кивнул в сторону выхода. Увидев, что я застыла на месте, он холодно добавил: — И пиджак снимите. А то это будет кража.

Я покорно сняла пиджак, аккуратно сложила его и опустила на пол. Ему все равно суждено сгореть — сегодня, завтра или когда-нибудь потом. Я оставляю его здесь, бросаю на произвол судьбы. После нашей неожиданной встречи мне не хотелось его терять, но сейчас, под пристальным взглядом Юдзы, спасти пиджак я не могла. Я пошла было за Юдзой, но на миг остановилась, пока он не видел; быстро нагнувшись, подобрала с пола вышвырнутый им бледно-лиловый галстук и заткнула за пояс своих вязаных брюк.

За дверями склада оказался длинный коридор, тянувшийся в обе стороны. Линолеумный пол, освещенный тусклым и таким же слабым, как лампочка на складе, светом, казался влажным. Когда мы зашли в большой служебный лифт, на котором, вероятно, обычно попадали сюда, я заметила, что кнопок для выбора этажей всего три и ни на одной нет цифр. Юдза нажал верхнюю кнопку. После долгого подъема лифт вдруг резко, с глухим грохотом остановился, спустя мгновение дверь со скрипом открылась. За ней была такая же полутемная комната.

Я услышала звук поворачивающегося в замке ключа и вслед за этим негромкое «ну вот». Затем Юдза с усилием распахнул тяжелую дверь. В тот же миг в помещение ворвался ослепительный солнечный свет. Я рефлекторно закрыла лицо руками.

— Утро, — произнес Юдза. — Видите? Глаза сразу слезятся. Вы привыкли в помещении к мягкому свету, так что теперь уже не можете вынести естественного, солнечного. — Он самодовольно улыбнулся и достал из кармана ветровки солнцезащитные очки. — Вам лучше поскорее вернуться внутрь. Вы знаете дорогу? Надо просто обогнуть здание и зайти через главный вход. Давайте, давайте, пока не стало тяжело дышать.

— Юдза-сан, а вы? Что вы будете делать?

— Я же уже сказал: работать, — раздраженно ответил он, поигрывая дужками очков. — Ведь у нас с вами кроме работы больше ничего нет.

Я снова посмотрела на гигантское кремового цвета здание перед собой. Оно было так близко, что целиком охватить его взглядом не получалось. Но, зная, что внутри кто-то прямо сейчас сосредоточенно выполняет свою работу, я почувствовала себя так, будто стою перед огромным муравейником…

— Юдза-сан, а кто превратил склад в это место?

— Что?

— Если бы его не переделали в суперкупальню, а оставили складом… тоща ведь все брошенцы могли бы спокойно оставаться здесь, и их никто бы не выгонял.

— Без понятия. Кто-то когда-то так решил. Но сейчас это уже неважно. Даже если вы захотите пожаловаться, ответственного здесь нет и никогда не было. Но и без него, как видите, все отлично функционирует. — С этими словами Юдза развернулся и зашагал к воротам, даже не попрощавшись.

Утром воздух снаружи казался еще более удушающим, чем ночью. Я быстро начала задыхаться. Но, несмотря на это, я стояла и смотрела Юдзе вслед, пока его фигура не скрылась за воротами.

С того самого утра я перестала получать удовольствие от работы. Я все так же резала крабовые палочки, жарила их или запекала на углях, но уже не чувствовала ни капли прежнего возбуждения. Сидя рядом с посетителями и слушая их истории, я все чаще уходила в себя. Раньше, сколько бы раз мне ни рассказывали одно и то же, я всегда слушала с искренним вниманием, словно копала землю лопатой, углубляясь в их воспоминания. Но теперь это стало мне в тягость. Я начала подозревать, что мои кивки и слова поддержки мешают говорящему добраться до того, что он на самом деле хочет сказать. Более того, если быть честной, я просто перестала слышать. Как бы я ни старалась сосредоточиться, в какой-то момент слова рассыпались на отдельные звуки, теряя смысл, и этот теплый вязкий шум комком застревал у меня в ушах. Подчас это ощущение становилось столь сильным, что я невольно закрывала глаза.

Заметив это, некоторые из моих собеседников осторожно трясли меня за плечо. Кто-то спрашивал: «Вы вообще слушаете?» Другие молча вставали и уходили. Были и те, кто, покраснев, стучал кулаком по столу, и такие, кто начинал говорить еще более оживленно.

Чем сильнее я паниковала, тем больше становился этот вязкий ком в ушах, пока наконец я не переставала слышать совсем.

Я все чаще просто сидела на кухне без дела. Заметив это, Оу как-то испек мне черничный маффин. Я медленно жевала мягкие горячие ягоды, пока они не растворялись полностью во рту, и это немного успокаивало. Оу ничего не говорил, но я знала, что он за мной наблюдает и беспокоится.

А тем временем крабовые палочки продолжали накапливаться в холодильнике. Я не работала, и это создавало проблемы тем, кто занимался пополнением запасов. Что будет, если палочки перестанут помещаться в холодильник? Если кто-то один перестает работать, это затрудняет работу других.

Мне нужно было работать ради других… но сил совсем не было.

Так продолжалось некоторое время. В какой-то момент я начала замечать в столовой миниатюрную женщину с легкими, словно у куноити, движениями. Она подсаживалась к посетителям, тихо смеялась, поглаживала их по спине или разминала им плечи. Похоже, она еще и принимала заказы — ее тихий и певучий, словно шелестящий голос доносился до тихой кухни: «Омурайсу, одна порция!», «Рамен, одна порция!».

Если заказов не было, она раскладывала в углу столовой что-то вроде доски и начинала танцевать чечетку. Она ни секунды не сидела без дела. В мире есть такие люди, которым удается постоянно чем-то себя занимать.

Теперь и обслуживание клиентов, и прием заказов были на ней, так что мне оставалось только готовить блюда с крабовыми палочками. Стараясь ни о чем не думать, я вскрывала упаковки, раскладывала содержимое на разделочной доске и аккуратно разрывала одну за другой волокнистые красно-белые палочки, имитирующие структуру краба. Постепенно на доске вырастала целая гора тонких длинных нитей.

Что бы я ни делала, в голове все время всплывали мысли о брошенцах, запертых внизу на складе.

Я никак не могла выбросить из головы то, что сказал Юдза. Возможностью вот так беззаботно сидеть в теплом уголке кухни, каждое утро погружаться в горячую воду и отдыхать душой и телом я была обязана несчастным брошенцам, которым совершенно некуда податься. Мое комфортное существование поддерживалось исключительно жаром их сгорания. Я пришла сюда для успокоения совести, думая, что, как работник химчистки, обязана вернуть владельцам вещи. А теперь выходит, что именно эти вещи ежедневно сгорают для того, чтобы я могла обрести покой. Полный абсурд!

А если отказаться от этого источника тепла, здание промерзнет, вода для купальни перестанет нагреваться, клиенты разойдутся, а люди, живущие здесь, лишатся работы… Но можно ведь найти другой способ — заменить этот вид топлива другим, поставить солнечные панели и использовать энергию солнца… Почему, несмотря на все доступные в современном мире варианты, здесь продолжают сжигать вещи, оставленные клиентами?

Когда я подняла голову, гора крабовых палочек, разобранных на ниточки, исчезла с разделочной доски. Я удивленно заморгала, и тут сзади послышался приглушенный смех. Обернувшись, я увидела мальчика. Он сжимал охапку моих крабовых ниточек, щеки у него были раздуты, как у хомячка, а челюсти работали, пережевывая добычу.

— Ты что, все съел?

Мальчик, похожий на хомячка, покачал головой. Это был ребенок из подвала — тот самый, который рассказывал, что иногда наведывается в столовую за вкусненьким.

— Ты съел их? Крабовые палочки, которые здесь лежали.

Мальчик снова замотал головой, ухмыляясь, но внезапно, будто не в силах больше сдерживаться прыснул от смеха. Вместе со смехом у него изо рта вырвались красно-белые ниточки и, разлетевшись в разные стороны, осыпались на пол.

— Значит, все-таки ты их съел!

Мальчик дожевал, проглотил остатки и наконец признался:

— Ага.

— Да ничего страшного. Их еще много. Кушай, кушай.

Я потянулась за новой упаковкой, но он облизал губы и сказал:

— Мне уже хватит.

— Вкусные, правда? Крабовые палочки.

— Ага.

— Их можно есть просто так, а можно добавить в омлет или сделать с ними тяванмуси. Тоже будет вкусно.

— Ага.

Кроме этого «ага» мальчик ничего так и не сказал, он явно собрался уходить и уже повернулся ко мне спиной.

— Подожди, — сказала я. — Я пойду с тобой.

Он обернулся, на его лбу появилась складка, будто кожу между бровями скрепили степлером.

— Я хочу поговорить с вашей командиршей.

— У нас нет командирши.

— Ну, не с командиршей, а… Старшей девочкой. У которой хвостик и белая резинка-скранч. Я хочу поговорить с ней.

— Зачем?

— Просто так.

— Хм… — Мальчик отвернулся и пошел вперед.

Это означало, что я могу идти за ним. Я не стала окликать Оу, который стоял у плиты, ловко работая воком, просто молча последовала за ребенком.

В этом месте, где почти все были взрослыми, ребенок довольно заметно выделялся на общем фоне, но никто из посетителей столовой даже не взглянул в нашу сторону, все молча ели заказанные блюда. Мальчик открыл дверь, ведущую вниз, и полубегом спустился по лестнице. Добравшись до дальней комнаты на втором подземном уровне, он быстро постучал в дверь пять раз, затем сделал короткую паузу и постучал еще три раза, но уже медленно.

Дверь слегка приоткрылась, и в узком проеме показалось лицо той самой девочки с белой резинкой в волосах.

— Опять ты? — Она надула нижнюю губу и сердито посмотрела на меня снизу вверх.

Мальчик скользнул в комнату, нырнув под придерживающую дверь руку девочки.

— Извини за беспокойство, — пробормотала я, слегка поклонилась, глубоко вдохнула, втянула живот и протиснулась в узкую щель тем же манером.

В глубине комнаты помимо мальчика, с которым я пришла, находились еще четыре маленьких ребенка. Они уселись кружком и строили что-то похожее на замок из ярко окрашенных кубиков. Когда я вошла, они замерли и, округлив глаза, уставились на меня.

Обстановка в комнате не особо изменилась со времени моего прошлого визита. По-прежнему всю левую половину помещения занимала диорама города, но в этот раз лампочки на ней пока не светились. Я присела на ближайший стул лимонно-желтого цвета.

— Зачем ты пришла? — спросила девочка-командир, встав передо мной и скрестив руки на груди.

— Хотела поговорить… — Я посмотрела ей прямо в глаза. — О вашей работе.

— И что?

— А то, что. когда в следующий раз снова прозвучит тот птичий крик и загорятся лампы, не могли бы вы не нажимать на кнопки?

— Это еще почему?

— Потому что, когда вы нажимаете на кнопки, сгорают вещи, которые доверили нам наши клиенты.

— Вещи? Какие еще вещи?

— Вы здесь нажимаете кнопки на макете города и таким образом вырабатывается энергия, да? Но источник этой энергии — юбки, брюки, рубашки и другая одежда, которую клиенты оставляют в химчистке.

— Ну и?

— Прошу, не сжигайте их, не превращайте в топливо.

— А нам то что? — раздув ноздри, будто в раздражении, девочка шумно выдохнула.

— Я очень прошу Попробуйте хотя бы разок не нажимать на кнопки. Так удастся спасти одежду сразу нескольких десятков человек.

— Нажимать кнопки — наша важная работа. Мы не можем ее не делать.

— Но хоть один раз можно попробовать? Вдруг ничего страшного не случится? А если один раз получится, может, и второй, и третий тоже получится?

— Ни за что. Никогда и ни за что!

Остальные дети, незаметно собравшиеся вокруг меня и девочки-командира, напряженно следили за нашей беседой.

— Послушайте, — обратилась я к ним. — Может, вы согласитесь? Возьмете разочек выходной? Ради несчастной одежды. Пожалуйста!

— Вот еще! — первой ответила девочка с порезом на губе.

— Вот еще! — поддержал ее мальчик, у которого волосы на макушке стояли дыбом от статического электричества.

И раздался дружный хор: «Вот еще! Вот еще!» Потом в этом хоре голосов стали слышны всхлипы, и вскоре они переросли в оглушительный рев. Командирша бросилась в гущу детей, как в середину ревущего моря, она принимала испуганных малышей в распростертые объятия, пока не собрала их всех в кучку, обхватив тонкими руками, похожими теперь на натянутую кухонную резинку. А потом, словно защищая свою стаю от хищника, она оттеснила детей к стене, подальше от меня и выкрикнула:

— Нам больше некуда идти, — если не будем работать, нас выгонят!

— Но дети не должны работать, — возразила я. — Давайте я отведу вас домой?

— Я же уже сказала тебе! У нас нет дома! — Девочка вдруг оскалилась, будто готова была прямо в эту секунду броситься на меня, и сверкнула глазами. — Раньше у меня был дом, но потом папа исчез. А маму увели какие-то люди. Я осталась одна. И мы здесь все такие. У нас нет ни пап, ни мам, ни бабушек, ни дедушек. Никого.

— Но как это может быть…

Я встала и сделала шаг в их сторону — дети попятились. Теперь они стояли у самой стены, дальше отступать было некуда. Рев стих, сменившись сдавленными всхлипами и прерывистым дыханием. Я ощутила, как позади меня вырастает что-то огромное, темное, будто клубящаяся грозовая туча.

— Получается, все вы остались одни и, значит, не можете жить, как обычно, у себя дома с родителями, поэтому и пришли сюда?

— Да. Нас привел старший брат. Он сказал, что здесь мы в безопасности и можем ничего не бояться.

Старший брат… Я уже слышала о нем от этой девочки.

— А вас сюда не Юдза привел?

— Кто?

— Ну… есть такой дядя — высокий, спортивный, и лицо у него такое красивое. Этот ваш старший брат, случайно, не похож на него?

Старшая девочка и остальные молча переглянулись. Лица у них были настороженные, но тем не менее дети кивнули.

— Значит… Все-таки это Юдза… Ну разумеется… — Я опустилась на лимонно-желтый стул и, уперев локти в колени, обхватила отяжелевшую вдруг голову руками. У меня вырвался невольный вздох.

— Ты уже закончила говорить о работе?

Я подняла голову — девочка-командир опять подошла и встала прямо передо мной. Она стояла скрестив руки на груди и смотрела на меня сверху вниз, сверля взглядом.

— Ты поняла? Мы не станем прогуливать работу. Мы останемся здесь навсегда.

— Да, поняла. Прости, что просила невозможного.

Я не хотела больше тревожить этих детей, поэтому просто покинула комнату. Не знаю, что они пережили, прежде чем попали сюда, но разрушать ради каких-то своих профессиональных принципов этот уголок мира, это новое место, которое они наконец нашли для себя, было бы неправильна Апатия и гнетущее чувство вины за бездействие давно спутались в моей голове в тугой клубок, распутать который не представлялось возможным. Но я была уверена, лучшее, что можно сделать, чтобы дети и дальше продолжали спокойно работать и радоваться жизни, там, внизу, — это не делать ничего. Даже если мне стыдно за собственное бездействие, если плохо от него настолько, что в груди саднит, как воспаленная рана, я не должна решать эту проблему любой ценой.

Мне вдруг захотелось в купальню — погрузиться в горячую воду, позволить ей растопить холод, сковавший тело и мысли. И если возможно, пусть эта вода растворит вместе со всем этим и апатию и чувство вины. Я хотела, как эти дети, уйти с головой в работу и жить здесь, не зная страха.

Я откинула ведущую в женскую баню занавеску с изображением арахисовых бобов, сняла одежду и, толкнув дверь, вошла голышом в купальню. Меня сразу же окутал густой туман. В зоне для мытья намыливались двое, а в бассейне, повернувшись ко мне спиной, сидела еще одна женщина.

Я тоже намылилась, наслаждаясь мягкими пузырями, и уделила мытью больше времени, чем обычно. Казалось, вместе с пеной с меня сходит вся — налипшая не только на тело, но и на помыслы — грязь и на сердце становится чуть легче. Смыв с себя полностью мыльную пену, я оперлась о край бассейна и по очереди опустила в горячую воду ноги. Лодыжки, икры — кожа сразу покрылась приятными мурашками, словно от ласкового кошачьего прикосновения. Медленно-медленно я погрузилась в воду целиком. А-ах, больше не хочу ни о чем думать… Я уже собиралась закрыть глаза, когда вдруг услышала:

— Юко!

Я открыла глаза и увидела рядом знакомое лицо. Это была Киё.

— Киё-сан! Мы давно не встречались в бане.

— Да, с самого нашего первого дня здесь. Я как раз собиралась выходить, но увидела вас и решила остаться.

— Ой, а я даже не заметила… Прошу прощения. Вы сейчас на перерыве?

Киё слегка смутилась и кивнула:

— Да… Но после этого снова вернусь к работе.

При этих словах я вспомнила нашу последнюю встречу в коридоре рекреационного этажа: мы тогда странно расстались, она так холодно отвернулась от меня… Мне вдруг стало немного неловко.

— Эм-м… В прошлый раз я помешала вашей работе, простите, — сказала я.

— Нет, что вы.

— А как вообще, с работой все хорошо?

— А у вас?

Я хотела было признаться, что в последнее время занимаюсь в основном тем, что разбираю крабовые палочки на волокна, но вместо этого усмехнулась, плеснула себе в лицо горячей воды и так ничего и не сказала.

Тут Киё вдруг заговорила, ее влажные от пара брови чуть вздрогнули:

— Насчет того случая…

— Какого?

— Когда мы виделись в коридоре…

— А, да.

— Мне кажется, я вела себя грубо… Простите.

— Грубо? Нет, вовсе нет…

— Позже я подумала и поняла, что была немного… холодна с вами.

— Нет-нет!

— Извините. Просто мне тогда показалось, что вы совсем не сосредоточены.

— Не сосредоточена?

— Вы все время говорили то про внешний мир, то про подземные этажи… Я чувствовала, что вы не концентрируетесь, как должно, на своей работе. И это немного… раздражало меня. — Сказав это, Киё быстро зачерпнула воду ладонями и несколько раз плеснула себе в лицо. — Когда я сюда попала и начала работать, наконец-то смогла ходить, не боясь наступления каждого нового дня… Я ведь рассказывала вам в «Тропиках», помните? В интернет-кафе. Мне всегда казалось, будто я иду по вращающемуся шару, сфере, которая с каждым днем становится все меньше, истираясь постепенно, пока в конце концов в один прекрасный день вообще не сотрется, и тогда я провалюсь в пустоту, в бескрайний космос… Но здесь все стало по-другому. Неважно, бодрствую я или сплю — чувство, что земля уходит из-под ног, исчезло и больше не преследует меня. Напротив, чем больше я хожу, тем больше передо мной открывается простора, который не охватить взглядом. Наверное, потому что здесь нет стресса и работа мне подходит. Я действительно благодарна за то, что смогла сюда попасть. — На этих словах Киё посмотрела мне прямо в глаза, и у меня на миг замерло сердце. Мы впервые оказались так близко друг к другу и встретились взглядами. — Теперь внешний мир кажется мне чем-то далеким, как фильм ужасов, который я смотрела в детстве. В том далеком мире день за днем я стояла за стойкой, принимала у клиентов одежду, слушала, как старшие коллеги говорят мне: «Больше улыбайся», «Будь бодрее», они постоянно были недовольны мной. И клиенты тоже часто жаловались по тем же причинам. Но чем сильнее я старалась, тем больше все во мне сжималось от напряжения… Среди клиентов были разные люди — как-то один мужчина схватил меня за руку через стойку, а другой просто подошел спереди и начал разминать мне плечи.

— Разминать плечи спереди?

— Странно, да? Но моя напарница только посмеивалась. Меня то игнорировали, то одаривали чрезмерным, навязчивым вниманием. Я не находила себе покоя. Все думала: они меня презирают? Ненавидят? Просто не замечают? Иногда казалось, что всё сразу, и тогда хотелось, чтобы они выбрали какое-то одно чувство… Но здесь я свободна от всего этого. Я так счастлива! Даже не верится, что еще при жизни я смогла попасть в такое место. — Киё опустила взгляд и посмотрела на гладкую поверхность воды. Ее худощавые щеки вспыхнули ярко-розовым румянцем — то ли от пара, то ли от внутреннего волнения. — И вот поэтому лично я считаю, что все, кто сюда попадает, должны быть благодарны. Я и правда пришла сюда, чтобы найти подругу, но теперь… теперь мне все равно. Здесь важно не позволять другим нарушать твой покой, сосредоточиться на работе и проживать дни в умиротворении. Я могу неделями ни с кем не разговаривать, и меня это не тяготит. Но вот о том, что вела себя холодно по отношению к вам, Юко, я немного сожалела. Собиралась, если мы встретимся снова, обязательно извиниться…

— Нет-нет, не стоит извиняться. Наоборот, мне жаль, что я отвлекала вас от работы.

Киё моргнула несколько раз, сбрасывая капли воды с ресниц, и умиротворенно улыбнулась.

Мне бы промолчать, но я не смогла удержаться и грубо нарушила ее умиротворение.

— Киё-сан, а если бы вдруг все системы здесь остановились и работы не стало, что бы вы сделали?

— Как это остановились? Вы просто к примеру говорите, да?

— Нет, я имею в виду, что такое действительно может произойти…

— Это было бы ужасно. Даже если бы работы не стало, я бы все равно осталась здесь. Я не хочу возвращаться во внешний мир.

— Но, Киё-сан, — я придвинулась к ней еще ближе и перешла на шепот, — скажу по секрету: вся энергия, которая питает это место, добывается при сгорании одежды, сданной клиентами в химчистку. Бывает, что владелец не забирает вещи даже после истечения срока хранения, тогда их привозят сюда и сжигают здесь, на этом складе, превращая в электричество. Вам не кажется, что это… неправильно?

Киё на миг застыла, от удивления приоткрыв рот. Потом несколько раз беззвучно шевельнула губами и наконец спросила:

— Это же… просто образное сравнение?

— Нет, это не просто сравнение. Это правда. Мне рассказал Юдза-сан. Он на самом деле…

— Хватит! — Киё ударила изо всей силы ладонью по поверхности воды. Раздался громкий всплеск. — Я не хочу ничего слышать!

— Юдза-сан… он что-то вроде вербовщика. Он приводит сюда бездомных детей, у которых не осталось родных, а также таких, как мы…

— Пусть! Я ни за что никогда не вернусь обратно. — Сказав это, Киё просто сбежала — быстро выбралась из бассейна и бегом направилась прямо в раздевалку. От нее осталась лишь колышущаяся вода, которая, словно отражая наше внутреннее волнение, ходила туда-сюда вокруг того места, где мы с Киё только что сидели.

Кажется, я немного перегрелась. Может, встать и облиться холодной водой? Только я собралась выйти из купальни, как вдруг услышала голос:

— Тяжелый разговор был, да?

Из тумана медленно выступил чей-то крупный силуэт.

— Анн-сан!

— Я вон там сидела, — указала она куда-то в туман, — но слышала часть разговора. Тебе сейчас, должно быть, непросто.

Похоже, Анн уже долго сидела в горячей воде: кожа над ключицами покраснела, как цветущая японская айва, а морщинистый лоб блестел, подобно натертому маслом лососю.

— Вы что, подслушивали?

— Не ожидала, что она может так разоткровенничаться. Это прямо… исповедь души, да? Я в шоке. Конца, правда, я не расслышала, но там было что-то про энергию и электричество. О чем вообще речь? Из-за чего она так разозлилась?

Я так увлеклась разговором с Киё, что совершенно забыла про окружающих. В душевой зоне кто-то еще мылся, но в бассейне, кроме меня и Анн больше никого не было. Я, убедившись на этот раз что никто нас не подслушивает, понизив голос, сказала:

— Послушайте, Анн-сан, это важно. Что, если бы я сказала вам, что электричество, горячая вода в этих ваннах и вообще вся энергия, которая поддерживает этот комплекс, добывается из одежды, которую клиенты оставляют в химчистке? Из брошенных вещей.

— Каких вещей? Ты о чем? Пересказываешь свой сон?

— Нет, это не сон. Все правда. Я сама видела. В этом здании есть место, где складируют всю эту одежду, прежде чем сжечь ее. А еще мне много чего рассказал Юдза…

— Погоди, погоди. Я что-то не улавливаю. То есть… — Анн замолчала, ее взгляд застыл в одной точке. Затем, будто ее выключили изнутри, закрыла глаза и начала оседать в воду.

— А… Анн-сан?! Что с вами? Анн-сан!

Я в панике схватила тонущую за плечи и попыталась вытянуть наверх.

Но полноватое для ее возраста тело в воде стало каким-то скользким и почти жидким, и за локоть или подмышку ухватиться было трудно. Когда я все же попыталась это сделать, мне показалось, что я сама сейчас утону в этой рыхлой плоти.

— К-кто-нибудь! Помогите!

Как только я это выкрикнула, дверь в раздевалку распахнулась, и в помещение вбежали две женщины в белых шортах. Они приблизились к купальне и, не теряя ни секунды, ловко вытащили Анн наружу.

— Анн-сан, Анн-сан, вы в порядке? Анн-сан! — Я звала ее по имени, но она была в глубоком обмороке, не отвечала.

— Перегрелась. Наверное, слишком долго сидела в воде.

С этими словами женщины, встав по бокам от Анн, привычным жестом подняли ее недвижное тело за руки с обеих сторон и, образовав втроем перевернутую букву «Ш», понесли его, словно распятие, вон из купальни. Я вспомнила, как в день прибытия сюда мы с Киё тоже перегрелись в этой купальне, а очнувшись, обнаружили себя уложенными на футонах, каждая в своей отдельной комнатке. Наверняка и эти две женщины, пришедшие Анн на помощь, используют здесь свои навыки из прежней жизни, работая в команде спасателей в купальне.

Получается, что, пока человек здесь, что бы ни случилось, всегда найдется кто-то, кто протянет ему руку помощи. Наверное, я тоже должна испытывать благодарность, о которой говорила Киё. Но я не могла выбросить из головы мысли о несчастных сжигаемых брошенцах. Я прекрасно осознавала, что спокойствие детей на втором подземном этаже, спокойствие Киё да и мое собственное спокойствие зиждутся на их жертве. Но я, мое тело все помнило — чей-то галстук, воля которого будто вселилась в меня. Чей-то пиджак, чей-то шарф…

И даже сейчас, когда я сижу в горячей воде, кажется, что сквозь кожу в меня просачиваются воспоминания бесчисленных вещей, сгоревших ради ее обогрева… Мое бездействие и вызванное им чувство вины, — вместо того чтобы раствориться в воде, они, наоборот, соединяются с этими бесчисленными воспоминаниями и начинают собираться в самых глубоких уголках моего тела, там, куда не добирается даже кровь, и излучают при этом неведомую энергию.

«Юко, ты как пустая электричка на перегоне», — сказанные когда-то Ватаей слова снова всплыли в памяти. Да, я и правда была пустой электричкой. Но в тот памятный день моими пассажирами стали брошенцы. Они наполнили пустоту, заставили меня двигаться к цели.

Юдза говорил, что брошенная одежда — это проявление человеческой хитрости и стыда. Вроде и выкинуть нельзя, но хочется задвинуть подальше, убрать с глаз долой. Так ведь и во мне есть эти хитрость и стыд… Если быть честной до конца, я все это время продалжала думать о жизни в мире за пределами этих стен: о том, как там Ватая и химчистка «Ракушка» в Имояма-рокутё-мэ, о Полосатике — вдруг он умрет, а я об этом даже не узнаю.

Я ни когда не говорила об этом вслух, даже сама себе толком не признавалась, но, возможно, я всегда стыдилась своей никчемной, бесталанной жизни, лишенной будущего. Мне хотелось убежать, отдалиться, сделать вид, что ничего этого не существует. И сейчас я наконец-то могу вздохнуть спокойно, потому что все теперь позади. Но я не отпустила свое прошлое. Точнее, отпустила, но лишь на такое расстояние, чтобы, если вдруг захочется, снова легко вернуть его себе. Такое расстояние — самое удобное. Да, иногда меня тянет избавиться от всего, что стыдит и тревожит, но я не могу бросить в «дыру» и сжечь безвозвратно Ватаю, «Ракушку» или Полосатика. Я хочу где-то сохранить их, оставить при себе.

Я вылезла из воды и вышла из купального зала.

В раздевалке тщательно вытерлась большим махровым полотенцем, выбрала из вещей на палке с общей одеждой удобные спортивные штаны и джемпер, переоделась. Убедившись, что вокруг никого нет, вытащила из укромного уголка спрятанный там бледно-лиловый галстук. Я тайком вынесла его в тот раз со склада брошенцев, обманув бдительность Юдзы. С тех пор я носила его под одеждой, повязывая вокруг живота. Не как оберег. Скорее как искупление. Как траурный знак… Приподняв край джемпера, я обмотала галстук поверх еще теплой после купания кожи и крепко завязала узел на пупке. Будто затянула повязку на лбу перед боем.

На этот раз я не стала притворяться уборщицей и брать совок, но женщина за администраторской стойкой даже не попыталась меня остановить, когда я уверенным шагом вышла наружу через входную дверь.

Снаружи стояла ночь.

На небе не было ни луны, ни звезд, а ветер, вырывавший из глубин ночи клочья тьмы, был сухим и холодным. Почти сразу, как и в прошлый раз, меня окружил смутный запах гнили, я почувствовала удушье. Притаившись в густых зарослях, я впитывала аромат листвы и пыталась выровнять дыхание, но от холода зубы стучали так часто, что казалось, словно вокруг раздаются несмолкающие аплодисменты. Насколько мне запомнилось, когда я пришла сюда, было начало лета. А сейчас время уже повернуло к зиме… За словом «повернуло» сама собой мелькнула мысль: а сколько раз время уже так поворачивалось? Но от холода было не до размышлений. Стоял холод, такой холод, что казалось, будто вот-вот пойдет снег. Я дышала на окоченевшие пальцы и уже подумывала вернуться внутрь за теплой курткой, как вдруг из-за ворот ударил белый свет фар.

Вот оно!

Я убедилась, что фургон движется в сторону черного хода, и, выскочив из кустов, бросилась следом. Как в прошлый раз, броском камня я отвлекла внимание водителя и работника склада и прыгнула в корзину с одеждой. Дальше все шло по прежнему сценарию. Меня выбросило вместе с одеждой на пол склада, холодный, как ледовый каток. Я убедилась, что свет погас и двери закрылись, и, стоя на четвереньках, осторожно огляделась. Нащупав груду вещей, я принялась искать плотное шерстяное пальто, определила подходящее на ощупь и, напрягая все тело, выдернула его из кучи. Одного было мало, пришлось поискать более походящее. В итоге я натянула на себя оба и задумалась.

Ну и что теперь?

На одном порыве я добралась сюда, но дальше плана у меня не было. Я просто… хотела быть рядом с брошенцами.

Когда я опомнилась, то увидела, что снова старательно складываю в стопки разбросанные по полу вещи, которые будто сами шли мне в руки. Может, пока буду этим заниматься, в голову придет хорошая идея. «Скажите, что я могу сделать для вас?» — спрашивала я мысленно брошенцев, перебирая ткань, но ответа не было — лишь растущие вокруг меня стопки сложенной одежды. В голове роились разные образы. Каждый раз, когда я касалась пальцами шерсти, хлопка, полиэстера, перед глазами, словно подхваченные порывом ветра обрывки плакатов, вспыхивали и тут же угасали случайные кадры: остановка автобуса в пасмурное утро; стол, уставленный разноцветными коктейлями; мальчишка со смущенной улыбкой без двух передних зубов; влажный черный нос пушистого пса; качели в парке, где цветут космеи; старик, с прихлюпыванием втягивающий харусамэ, греясь под котацу; лента конвейера, по которой нескончаемым потоком движутся сладкие рулеты…

Как и тем утром, когда я проснулась у себя дома, укутанная в принесенные с работы брошенцы, это была память одежды — память о времени, когда она еще прикасалась к чьей-то коже. Я без устали продолжала складывать вещи, словно стараясь зажать в складках рукавов и подолов эти мимолетные никому не принадлежащие воспоминания. Пока что я больше ничего не могла для них сделать. Я полностью погрузилась в свое занятие. Но покой тихого, безмятежного погружения рассыпался вмиг, едва мои пальцы коснулись этого материала.

Вот опять… Руки сразу узнали это ощущение. То, к чему я сейчас прикасалась, было тем самым бельевым мешком, на который я уже натыкалась в темноте, когда попала сюда в прошлый раз. Толстая грубая ткань из водоотталкивающего пластика — ее характерную фактуру невозможно было спутать ни с чем. И даже леденящий холод, который я тогда ощутила, безотчетно расстегнув молнию мешка и дотронувшись до его содержимого, ярко вспыхнул в пальцах, будто я снова переживала его здесь и сейчас.

В панике я отдернула руку и застыла на месте. В отличие от других тканей, материал с водонепроницаемым покрытием не вызывал в памяти ни образов, ни лиц — лишь пронизывающий до глубины костей холод. Я затаила дыхание и снова протянула руку к мешку. На этот раз я дотронулась до него всей ладонью, приложив ее к грубой поверхности. Потом слегка качнула мешок — казалось, внутри было что-то округлое и довольно увесистое. Неужели оно снова будет похоже на голень моего мертвого отца, как в тот раз? Собравшись с духом, я немного расстегнула молнию и просунула руку внутрь. Под пальцами оказалось что-то теплое, мягкое, податливое, пальцы буквально утопали в нем.

Я взвизгнула и выдернула руку из мешка. Это было явно не то, что тогда. Совсем не похоже на ощущение от голени отца. Но в то же время сказать, что я никогда не ощущала ничего подобного, тоже было нельзя. В кончиках пальцев все еще пульсировала пугающе реальная мягкость плоти. Ее тепло было таким явственным, таким живым, что кожа начала зудеть; это подействовало на меня как сигнал тревоги.

Глаза понемногу привыкали к темноте, но в щель расстегнутой молнии было видно только размытое белесое пятно. Я не могла определить, что это. Еще раз собравшись с духом, я снова запустила руку в мешок и коснулась этой массы всей ладонью. Ее мягкость и равномерное тепло постепенно начали казаться мне даже успокаивающими. Страх куда-то исчез. Почти не осознавая, что делаю, я осторожно сжала пальцами этот мягкий объект.

И в тот же миг…

— А-а-а!

Раздался пронзительный крик, и от неожиданности я отшатнулась так резко, что упала и буквально откатилась назад. Бельевой мешок зашуршал, и изнутри донеслось мычание:

— М-м-м… у-у-у…

Этот голос… Я определенно его слышала раньше. Ноги меня не слушались, но, пересиливая страх, я поползла к мешку, расстегнула молнию до конца и заговорила, обращаясь к белесому пятну внутри:

— Этот голос… Неужели… Анн-сан, это вы?

В ответ послышалось лишь слабое мычание. Одновременно с ним из открытого мешка едко пахнуло, до жжения в носу, лекарственными травами.

Я снова запустила руку внутрь, нащупала тело, затем, вероятно, лицо и легонько похлопала по нему — по плоской поверхности, которая, как мне казалось, была щекой.

— Анн-сан! Это вы, Анн-сан?

— A-а… ан… н-н…

— Точно, Анн-сан, это же вы, да? Держитесь!

— А… а-а…

Я все продолжала похлопывать по ее щеке, и в какой-то момент раздался резкий вскрик:

— Ай!

И тут же кто-то крепко схватил меня за руку.

— Где я?..

— Анн-сан, это я, Юко. Юко. Я из химчистки «Ракушка», помните? Из пункта Имояма-рокутё-мэ. Мы сюда вместе пришли!

— Юко?.. А… Юко-сан?

Горячее дыхание Анн-сан коснулось моего лица, и я почувствовала облегчение оттого, что она пришла в сознание. Но сердце по-прежнему колотилось как сумасшедшее.

— Да, это я, Юко! Анн-сан, вы в порядке? Как вы здесь оказались, да еще в этом?..

— А где я вообще? Совсем темно, ничегошеньки не видно…

— Это склад внутри нашего комплекса, в подвале суперкупальни. Сюда сваливают брошенцев, которых так и не забрали владельцы. Свозят их из разных пунктов.

— Бро… брошенцев? Это ты про ненужную одежду?

— Ну, не совсем ненужную… Скорее просто оставленную на безвременное хранение.

— Но… как? Почему я здесь?

— Я и сама не знаю. Просто открыла этот мешок, а внутри лежите вы, Анн-сан. Еще тепленькая…

— Да что же это… Да как я вообще очутилась в этом мешке?!

Я помогла Анн-сан выбраться наружу, сняла одно пальто и накинула ей на плечи.

— Я правда в шоке! Анн-сан, а вы совсем не помните, как оказались в этой сумке?

— Нет, вообще без понятия. Но… сейчас попробую вспомнить… Кажется, я пошла в баню. Потом вроде подслушала, как ты с Киё-сан болтала, и… по-моему, потом что-то тебе сказала…

— Да, мы сидели с вами в горячей воде и разговаривали. Но потом вы перегрелись, вам стало плохо, и вас забрали спасатели…

— Точно! Так меня, получается, спасли, а потом отправили сюда? Тут, что ли, комната отдыха или вроде того? Но почему здесь так темно и холодно?

Она еще не успела договорить, а я уже почувствовала, что воздух рядом дрожит: Анн буквально тряслась от холода.

— Нет, это не комната отдыха. Это склад.

— То есть меня отправили из бани на склад? А ты пришла меня спасти?

— Нет… Я просто расстегнула бельевой мешок, а вы оказались внутри.

— В таком случае я вообще ничего не понимаю. Ладно, давай просто пойдем уже отсюда и вернемся к работе. Кажется, я наотдыхалась.

Анн попыталась встать, но, видимо, от перегрева у нее все еще кружилась голова, потому что она пошатнулась и повалилась прямо на меня. И тогда я поняла, что она уже не голышом, как в тот раз, когда потеряла сознание в ванне, — теперь на ней, судя по ощущению от ткани, было что-то вроде легкой гладкой хлопковой одежды, не то балахон, не то что-то вроде юкаты, перехваченное широким поясом.

— Анн-сан, не спешите. Давайте немного отдохнем, а потом будем выбираться отсюда.

— Но мне холодно. Я хочу скорее в тепло.

Я снова порылась в куче одежды и откопала еще одно плотное пальто, которым укутала Анн. Но она все повторяла:

— Холодно… холодно…

А со мной что? Холод в теле как рукой сняло, зато в голове стало холодно, как никогда прежде.

«А вдруг старую Анн просто выбросили?» — эта мысль внезапно выросла в голове, как гигантская сосулька, и продолжала увеличиваться, вымораживая все вокруг. Я резко выдохнула: «Фух… Фух…», будто пыталась согреть дыханием свои окоченевшие мысли. Но этот ледяной нарост просто впитал мое дыхание и заморозил все еще сильнее.

«А что, если старая Анн просто больше не нужна? Ведь она перестала приносить пользу».

«Нет, не может быть, не может быть!» — мысленно возразила я ледяному наросту у меня в голове.

Но если бы я не открыла этот бельевой мешок… Анн так и осталась бы лежать в нем без сознания, пока не наступила бы смерть. А если бы даже она и пришла в себя, но не смогла открыть мешок изнутри, ей ничего не оставалось бы кроме как ждать смерти в полном сознании, лежа в мешке.

Эта мысль привела к появлению еще одного ледяного нароста внутри моей черепной коробки. Он был длиннее, толще, острее первого, и от него шел еще более леденящий холод.

— Эй, Юко, ты здесь? — Анн вытянула в темноте руку и угодила ребром ладони мне по шее.

Я закашлялась.

— А, ну и хорошо. Ты тут. А то ты вдруг замолчала, и я уж подумала, что тебя и след простыл.

Ее рука, плотно обтянутая рукавом толстого пальто, крепко обвила мою руку.

— Я уже в порядке, так что давай пойдем. Ладно, Юко?

— Анн-сан… — В этом помещении никого кроме нас двоих не было, но я почему-то понизила голос. — Когда вы в последний раз видели мужа?

— Кого? Таро? Ох, когда же это было… Такое чувство, что давным-давно. А может, только вчера.

— Вчера? То есть вы могли видеть его вчера?

— Ах, нет, не вчера.

— Тогда позавчера?

— Нет, и позавчера тоже нет. Знаешь, все эти «вчера», «позавчера» тут больше не работают…

Можно сказать «на днях», «довольно давно» или «в незапамятные времена».

— Ну и что из этого больше подходит?

— Ну, «в незапамятные времена» вряд ли. Скорее, «довольно давно».

— Ясно…

В прошлый раз, когда я попала на этот склад, это было где-то между «на днях» и «довольно давно». И, так же как и Анн-сан, я уже «довольно давно» не видела ее мужа.

Кончики моих пальцев вновь пронзило то самое леденящее ощущение.

«Хоть так я смогу быть полезен», — вспомнился голос, вливавшийся в меня через пальцы. Он прозвучал в голове, будто запоздалое эхо, и наложился на голос старого Таро.

— Анн-сан, давайте скорее выйдем отсюда. Мне тоже стало холодно.

— Да я с самого начала мерзну! Вытащи меня отсюда поскорее!

Поддерживая друг друга, мы наконец кое-как поднялись на ноги. Я нащупала в темноте свободной рукой груду одежды и, сориентировавшись, повела Анн в сторону выхода.

Но мы не успели сделать и пары шагов, как произошло нечто странное.

— Пиу-пиу, пиу-пиу! — Звонкий, пронзительный щебет внезапно разнесся по всему складу.

— Что это?! — испуганно вскрикнула Анн. — Здесь что, птицы водятся?!

Не успели слова слететь с ее губ, как из-под пола раздался зловещий гул, низкий, раскатистый. Я среагировала мгновенно: обняла Анн и присела на корточки. В следующий миг пол начал медленно крениться, а мы вместе с разбросанной по нему одеждой начали плавно, но неумолимо сползать вниз.

— Нет! Мне страшно, страшно! — закричала Анн, схватив меня за пояс.

Я обеими руками — как альпинистскими ледорубами — врубилась в плотную холодную гору одежды, стараясь удержаться и не скатиться вниз под напором скользящей, теснящей меня со всех сторон одежды.

— Анн-сан, успокойтесь! Держитесь крепче!

Птицы орали так оглушительно, что голова разрывалась изнутри.

Наклон становился все круче, и Анн, висевшая у меня на поясе, неумолимо тянула меня вниз. Я чувствовала, как вытягиваюсь, словно мягкое нутро рисовой лепешки моти.

— А-а-а, там дыра! Мы упадем!

Голос Анн вернул меня в реальность. Я посмотрела вниз и увидела, как слабый свет пробивается сквозь открывшееся там отверстие. Вещи, одна за другой, соскальзывали и исчезали в увеличивающейся квадратной дыре в полу. Среди этих вещей был и тот самый мешок для белья, в котором находилась Анн, и другой, очень похожий на него. Я почувствовала, как теплый воздух с огромной силой поднимается вверх, значит, источник огня совсем близко. Это наверняка дело рук детей из той комнаты. Услышав крик птицы, оповещающий о нехватке топлива, они нажали кнопку, чтобы подать энергию в мусоросжигатель.

— Ах… как-то даже тепло стало, — раздался рассеянный голос, и одновременно с этим я почувствовала, что вес на поясе, тянувший меня вниз, исчез.

— Анн-сан, нет!

Я отцепилась от своей ледяной горы и заскользила вниз, догоняя Анн, сползавшую по наклонному полу. Она уже висела над дырой головой вперед, но в последний момент поясом своего похожего на юкату одеяния зацепилась за что-то, и ее согнувшееся пополам тело остановилось на краю отверстия. Если я продолжу скользить, то и сама полечу вниз, и ее утащу за собой. Я зажмурилась от страха, но вдруг кто-то схватил меня за руку сверху.

— Держитесь! Крепче!

Я открыла глаза, но в темноте было совершенно не видно, кто это. Однако голос… Его я точно знала. Уцепившись за спасительную руку своей второй рукой, я постаралась как-то упереться ногами в пол и лишь молилась, чтобы Анн смогла продержаться на краю дыры еще немного.

Внезапно птицы замолчали, раздался низкий гул, и пол медленно начал выравниваться. Похоже, процесс подачи топлива подошел к концу.

— Юко, где ты? Где ты?

Наверное, Анн вытолкнуло из закрывающегося люка, потому что ее голос доносился откуда-то из глубины помещения. Я облегченно вздохнула.

— Юко! Юко! Ты где? Я не вижу тебя!

— Я здесь! — крикнула я в ответ, встала и двинулась в темноте на ее голос.

Через несколько шагов я протянула руку вперед, и тут же пальцы Анн крепко вцепились в мои.

— A-а, вот ты где. Что это было вообще? Я чуть не угодила в адскую печь!

— Я и сама испугалась… Но сейчас по крайней мере какое-то время все будет спокойно.

— Боже, я думала, что умру!

— Так что это было? — неожиданно раздался в темноте голос Киё.

Анн вскрикнула:

— Кто это?! Кто здесь?! Юко умерла?!

— Анн-сан, я не умерла. Это Киё-сан. Она меня спасла.

— Что?! Киё-сан?! Ужас, так она тоже была здесь? Я ее вообще не заметила!

— Киё-сан, спасибо вам! — Я повернулась в ту сторону, где, предположительно, находилась Киё. — Вы меня действительно спасли. Но почему вы здесь и с каких пор?

— Я была здесь с самого начала. — В отличие от Анн, Киё говорила абсолютно спокойно.

— С самого начала?..

— Я ждала вас снаружи, Юко. Ждала, когда вы закончите купаться. Этот наш разговор… Помните, вы сказали, что Юдза-сан… В общем, этот разговор не шел у меня из головы, хотелось его закончить. Но вас все не было, и я решила заглянуть в раздевалку. И увидела, как вы обмотали живот чем-то вроде тонкого пояска и с решительным видом зашагали куда-то… Ну я не смогла справиться с любопытством и пошла за вами следом, стараясь не попасться на глаза.

— Подождите… То есть вы тоже забрались в транспортировочную корзину?

— Да. Почти сразу после вас. Мне повезло, что внутри мы не столкнулись.

— Удивительно, я совсем не заметила.

— Меня трудно заметить.

Даже в темноте я почувствовала, как Киё усмехнулась.

— Эй, вы двое! — вмешалась Анн. — Хватит болтать, давайте уже уходить отсюда! Кто знает, когда снова откроется этот адский люк!

Она была права. Хотя такие вбросы топлива случались не слишком часто, угадать наверняка, когда начнется следующий, было невозможно. Так что я пошла вперед, вытянув руки в поисках выхода. Анн следовала за мной, положив руку мне на плечи, а замыкала шествие Киё, которая держалась за Анн. Мы медленно двигались сквозь темноту таким паровозиком.

Но я случайно споткнулась обо что-то на полу, довольно сильно ударившись носком. Под ногами неприятно зашуршало.

— Юко, ты что творишь?! — Анн врезалась мне в спину и вскрикнула от испуга.

— Подождите. Тут под ногами что-то…

Я присела на корточки и нащупала то, обо что споткнулась. Мои опасения подтвердились — это был бельевой мешок. Но не пустой. Тот, в котором была Анн, провалился в дыру, так что это другой мешок, хоть и похожий. Я задержала дыхание, решительно расстегнула молнию, быстро засунула внутрь мешка руку, и мои пальцы сразу коснулись чего то холодного и твердого, завернутого в тонкую хлопковую ткань, такую же, как та, из которой была сшита одежда Анн.

— Киё-сан, Анн-сан, потрогайте это. — Я схватила их руки и силой запихнула в мешок.

— Это еще что? — ахнула Анн. — Холодненькое… Даже немного приятно.

— Это… — Киё мгновенно отдернула руку.

— Это… Я думаю, что это покойник.

— Ч-что?! — Анн отпрянула.

— Да. Это мертвое тело. И, скорее всего, его специально одели в погребальный саван.

— Ты врешь! — взвизгнула Анн, яростно вытирая руки о мое пальто. — Никакой не покойник! Это все неправда, неправда!

— Если включится свет, все, наверное, станет очевидно. И знаете, Анн-сан… вы ведь могли оказаться на его месте.

— Что за бред?! Я не собираюсь умирать! Да и вообще… Ты чувствуешь запах? Разве от мертвеца может так приятно пахнуть?

— Скорее всего, это какое-нибудь специальное ароматическое масло с лекарственными травами, чтобы заглушить запах разложения. К тому же, Анн-сан, вы сами в такой же одежде и пахнете точно так же.

— Ч-что?..

— Юко, — перебила Киё-сан, — расскажите нам, что это значит?

В темноте мы втроем на ощупь образовали круг, и я, понизив голос, снова принялась объяснять:

— Анн-сан потеряла сознание в купальне, и ее унесли спасатели, которые, по-видимому, решили, что она уже не жилец. Так что ее засунули в этот мешок и бросили сюда.

— Ах они… — взвилась Анн.

Я кивнула.

— Да, это жестоко. Но, видимо, так уж здесь заведено. Анн-сан, этот человек в мешке… В общем, все, кто по какой-то причине больше не может выполнять свою работу, оказываются здесь. Их выбрасывают и сжигают вместе с брошенцами, которых превращают в энергию для этого комплекса. Я сама только что видела, как несколько таких же мешков упало в яму.

— Это же просто жестоко…

— То есть вы говорите, что здесь совершаются убийства? — спросила Киё.

— Не знаю, можно ли назвать это убийством… Просто если кто-то больше не может работать, его кладут в мешок и оставляют здесь.

— Это и есть убийство. Их ведь сжигают вместе с одеждой! Какой ужас…

— На самом деле все немного иначе, — вдруг в темноте склада раздался еще один знакомый голос.

Мы разом обернулись, и в ту же секунду щелкнул выключатель — слабый свет лампочки под потолком осветил нас троих… Нет, четверых.

— Юдза-сан! Вы здесь?

Появившись из-за груды одежды, в тусклом свете Юдза выглядел совсем не так, как во время своих рабочих выходов на вербовку, когда на нем было несколько слоев нелепо подобранных вещей. Сегодня он был одет в свободную рубашку без воротника и просторные брюки — так он выглядел, когда преподавал йогу.

— О, давно не виделись! Как поживаете? — Анн окликнула его как ни в чем не бывало, и он, приблизившись к нам, спокойно ответил:

— Благодарю, все в порядке.

— Юдза-сан, вы давно здесь? Неужели, как и Киё-сан, с самого начала? Когда вы сюда пришли?

— Нет, я был здесь еще раньше. Так что, можно сказать, вы пришли ко мне. Я зашел на склад после очередной вылазки, чтобы вернуть одежду, и тут прибыла транспортная служба. Похоже, они меня не заметили и выключили свет. Я уже хотел уйти, но вдруг почувствовал — что-то не так… А потом кто-то зашевелился, я услышал шуршание, возню, и вскоре завязался ваш разговор.

— Подождите… Значит, вы все это время просто молча слушали? А когда мы чуть в яму не свалились, что вы тогда делали?

— Я испугался и бросился к двери.

— Испугались? Какой кошмар. А вот Киё-сан не испугалась и нам помогла!

— Но сейчас речь не об этом, — спокойно продолжил Юдза. — Я услышал в вашем рассказе, Юко, кое-какие неточности и хочу внести ясность. Да. людей действительно оставляют здесь. Но. согласно официальному пониманию этого процесса, это не убийство. Это… перерождение.

— П-перерождение?! — Голос Анн сорвался. — Значит, я тоже чуть не переродилась?! Да я и так с тех пор, как начала тут работать, уже как будто переродилась! А теперь что, еще раз, что ли?

— Именно. В древности, когда человек умирал, его предавали земле. Со временем тело разлагалось, становясь частью почвы, обогащая ее и питая новую жизнь. Но сейчас все иначе. Во внешнем мире принят) сжигать тела, превращая их в прах, который затем складывают в маленькие урны. Здесь же все по-другому. Человек, доигравший свою рать, не исчезает бесследно. Он становится частью системы, питает ее, дает энергию для того, чтобы мы могли продолжать жить. Так было в древности, когда умершие становились частью земли, а теперь они становятся силой, которая нас поддерживает. — С этими словами Юдза указал на мешок у наших ног.

Я поспешно застегнула на нем молнию, скрывая торчащую изнутри тонкую, иссохшую руку. Анн рядом со мной неожиданно кивнула:

— Хм… В общем-то, звучит логично.

— Но подождите! — Я вскочила на ноги. — Анн-сан ведь была жива! Ее запихнули в мешок еще живой и выбросили сюда!

— Вам же объяснили, — спокойно ответил Юдза. — Ее не выбросили, а подготовили к перерождению. Такова концепция этого заведения.

— Но, возможно, таких людей, которых засунули в мешок еще живыми, было гораздо больше? Анн-сан ведь не единственная, да?

— Хм. насчет этого я ничего не могу сказать…

— Вот, к примеру. Таро-сан или та подруга Кие-сан, которую она никак не может найти?

— Что?! — До этого молчавшая Киё вдруг вскрикнула, и все вздрогнули. — То есть, сколько бы я ни искала, сколько бы ни пыталась ее найти… Вы хотите сказать, она уже переродилась?

Я впервые видела Киё такой взволнованной и даже немного попятилась. Юдза, казалось, тоже пришел в замешательство, потому' что сложил руки на груди, словно защищаясь. Когда мы разговаривали в купальне, она говорила, что ей уже все равно. Но, похоже, Киё не прекращала искать свою подругу.

— Ну, — пробормотал Юдза, потирая руки, — я не могу утверждать наверняка, ведь я не видел этого своими глазами. Но такая возможность… скажем так, не исключена.

— Это ужасно! — Голос Киё дрожал от ярости. — Значит, людей сжигали, даже если они были живы?! То есть ими нагревал и воду и отапливали помещения, использовали их энергию для караоке?!

— Но… я ведь сам не видел процесса горения… — Не успел Юдза закончить фразу, как сбоку в пале нашего зрения ворвалось нечто похожее на деревянное бревно, каким бьют в храмовый колокол. В следующую секунду Юдза исчез из поля зрения.

Лишь через несколько мгновений стало понятно, что он не исчез, а просто рухнул на пол от удара. Бревном оказалась… старая Анн.

— Ты, ты! Что ты сделал с моим мужем?!

И откуда в ней взялась такая сила? Облаченная в погребальные одежды. Анн ловко схватила Юдзу за шею и, держа железной хваткой, при подняла его над полом. Его лицо быстро покраснело, ноги забились в воздухе.

— Ты, получается, говоришь, что моего мужчину убили и сожгли? Кто это сделал?! Вы тут рехнулись, что ли?

Юдза изо всех сил пытался вырваться, размахивая не только ногами, но и руками, но хватка Анн оставалась железной.

— Если не хочешь сам оказаться в мешке и запечься, как рыба в фольге, немедленно веди меня к вашему главному! Ну же, чего ты ждешь? Хочешь сгореть?!

Юдза издавал едва слышные сдавленные звуки. Он, вероятно, хотел покачать головой, но Анн так сдавила ему шею, что голова у него не двигались.

— Анн-сан, может, хватит? — осторожно сказала я, коснувшись ее плеча.

— Заткнись! — рявкнула она и продолжила душить Юдзу. — Если согласен провести меня к вашему главному, бей правой рукой по полу. Если хочешь сгореть — левой.

Юдза, не раздумывая, с силой ударил правой рукой по полу. Только тогда Анн ослабила захват и шмякнула его об пол:

— Не думай, что раз я бабка, то меня можно недооценивать. — С этими словами она ловко развязала пояс своих погребальных одежд, сняла его с себя и в мгновение ока связала Юдзе руки за спиной. Затем обернулась к нам с Киё-сан и победоносно произнесла: — Я вам что, мусор какой-то? Как будто меня можно взять и просто так выбросить! Да я всю жизнь в деле! До пятидесяти лет работала грузчиком, потом спину сорвала, ушла в химчистку. А до этого, между прочим, была местной звездой рестлинга! А мой Таро, тогда еще не муж, был самым ярым моим фанатом!

Погребальные одежды Анн, лишившись пояса, распахнулись и обнажили ее пышную грудь, еще более белую и мощную, чем мне показалось в купальне. В ней будто была заключена вся история жизни этой женщины: годы тяжелого труда и страстной любви — она была наполнена этим до краев, как кубок…

Я вытащила из лежавшего на полу тренча поясок, протянула его Анн, и она завязала его у себя на талии, словно чемпионский пояс.

— Ну а теперь, раз ты поклялся жизнью, веди меня немедленно к вашему главному!

Анн резко дернула Юдзу вверх и поставила на ноги. Он закашлялся, покачнулся и, переваливаясь из стороны в сторону, побрел к выходу со склада. Может, даже обмочился от страха.

Анн, не ослабляя хватки, коротко бросила нам с Киё-сан:

— Пойдем!

Мы вышли за дверь и быстрым шагом двинулись по тусклому коридору.

Меня не покидало смутное дурное предчувствие, и даже за пределами холодного склада мурашки никуда не исчезли. В этом учреждении нет кого-то одного, кто бы отвечал за все, — так, по крайней мере, говорил Юдза. Если это правда, то где же найдет выход гнев Анн? А что, если она изобьет Юдзу до смерти? В таком случае надо будет положить его в такой вот бельевой мешок и предать огню… Еще можно попытаться выйти наружу и вызвать скорую помощь… Вероятно, правильным было бы второе, но имеет ли посторонний человек право рассуждать, что в такие моменты правильно, а что нет? Если Юдза действительно верил в свои объяснения, то, может, его истинным желанием было сгореть уже наконец вместе с одеждой…

Пока я размышляла обо всем этом, мои шаги невольно замедлились и расстояние между мной и тремя впередиидущими стало увеличиваться. Вновь оказаться брошенной мне вовсе не хотелось. Поэтому волевым усилием я перестала думать обо всем этом и сосредоточилась лишь на спине Киё.

Мы поднялись по одной узкой лестнице, затем по другой — вдвое длиннее первой, после чего опять спустились и двинулись вперед по извилистому коридору. Внезапно идущий во главе нашей процессии Юдза остановился.

В конце коридора была дверь, и, прищурившись, я увидела фигуру стоящего перед ней невысокого человека.

— Что вам нужно? — Голос был молодой, почти мальчишеский.

Я несколько раз моргнула, но освещение было тусклым и в полумраке отчетливо виднелись лишь густые, по-детски тревожные брови домиком.

— Чрезвычайная ситуация. Отойди, — угрожающе прорычала Анн, оттолкнув Юдзу в сторону.

— Не могу. Это моя работа.

— Ты и снаружи занимался такой работой? — с усмешкой спросила Анн. — Жалкое занятие — ждать кого-то, кто никогда не придет. А ну дай ключ.

— Будьте добры, откройте дверь, — вмешался Юдза. — Прошу прощения за грубость. Мы инспекторы технического обслуживания. Обнаружены неполадки в электросистеме, нас прислали для проверки. Закончим осмотр и сразу уйдем.

— Ах вот как? Простите, я не знал…

Этот молодой доверчивый охранник, казалось, просто не умел сомневаться в людях. Пока я вежливо кланялась ему, трое остальных уже исчезли за дверью, и я поспешила следом. Как только дверь за нами закрылась, сработал датчик, и помещение залило ослепительно ярким светом. Это была небольшая комната, размером около шести татами. У дальней стены стоял складной длинный стол, а на нем одиноко лежал закрытый ноутбук.

— Здесь никого нет. Ты нас обманул, — сказала Анн.

— Вы не понимаете! — вскрикнул Юдза.

Но Анн, тяжело дыша, опять вцепилась в него и принялась душить.

Я в панике схватила ее за руки:

— Анн-сан, подождите! Давайте сначала послушаем, что скажет Юдза-сан! Помогите же мне, Киё-сан!

Мы попытались их растащить — я тянула на себя Юдзу, а Киё тянула Анн, но эта пожилая женщина была просто невероятно сильной. В конце концов нам пришлось вдвоем отрывать ее руки от шеи Юдзы, и после общей свалки кое-как удалось разнять этих двоих и развести по противоположным углам тесной комнаты. Все мы тяжело дышали.

— Юдза-сан… Что это значит? — спросила я.

Придушенный Юдза, все еще задыхаясь от кашля, ответил:

— То, что есть, то и значит.

— В каком смысле? Давай объясняй нормально! — возмущенно заорала Анн, чуть не брызгая на него слюной.

— Это значит, что никого здесь нет. Нет никакого ответственного лица, нет главного.

— Но как? У такого огромного заведения не может не быть начальства!

— Возможно, когда-то давно, до того как мы сюда пришли, оно и было. Но теперь его нет. А тогда, то есть раньше, все собрались и…

— «Все» — это кто?

— Все — это все. В свое время у каждого были и имена, и характеры, и запах тела, и любимые словечки, и, возможно, солидные должности… Но теперь это просто «все», другого слова для них не осталось. Так вот, судя по рассказам тех, кого я расспрашивал, эти самые «все» обсудили между собой ситуацию и решили, что будет так, как есть сейчас. Они отказались от внешне привычной жесткой иерархии, вроде пирамиды, и вместо этого создали некую систему, в которой все работает автономно, по законам природы, то есть система поддерживает себя сама за счет естественной динамики… А иерархия, существующая во внешнем мире, здесь отсутствует.

— Ничего не поняла, — перебила его Анн. — Ты хочешь сказать, что нас использовали как подопытных?

— Этого я не знаю. Но могу сказать одно: наше заведение — не единственное.

— Значит ли это, что кто-то целенаправленно поддерживает работу таких заведений?

— Возможно. Например, кто-то снаружи. Или та седая дама на стойке регистрации. А может, повар в столовой или я. Или даже вы, Анн-сан. Или, если уж на то пошло, все мы.

— Не втягивай меня в это!

— Но ведь вы уже часть этого заведения, не так ли? Здесь у вас была спокойная жизнь. Вы занимались любимым делом, помогали человечеству по мере сил, испытывали удовлетворение. Тревоги растворялись в горячей воде, сон был безмятежным. Разве не думали вы, что здесь лучше, чем снаружи?

Я содрогнулась. Это ведь действительно так. Наверняка и Анн чувствует то же самое; именно здесь, в этом заведении, я впервые за долгое время ощутила душевный покой. Я даже иногда думала, что оказаться здесь — почти удача. Даже узнав, что это место — не что иное, как гигантский утилизатор, превращающий одежду, а заодно и ненужных людей в энергию на благо человечества, с тем изначальным ощущением умиротворения уже ничего поделать нельзя, его не отменишь: что было, то было.

Ну, может, и так! — бодро расправила плечи Анн. Но вот в воду, подогретую огнем из сожженных людей, я, знаешь ли, лезть не стану. Потому-то я и хочу поговорить с тем, кто за все это отвечает.

— Повторюсь: у нас нет ответственного лица.

— Да ну? — Анн округлила глаза. — Разве так бывает? Тогда что вот это? — Она дернула подбородком в сторону ноутбука на столе. — А не может быть такого, что эта адская машинка и есть мозг, к которому все тут подключено?

— Вряд ли. Это скорее служит резервной копией. Хотя… можно сказать, что физически эта комната — глубочайшая часть комплекса, его центр. Хотя саму идею центра это место, в общем-то, отрицает…

— Ты так мудрено объясняешь. И вообще, почему ты столько всего знаешь?

— Я еще снаружи отлично умел добывать информацию — иногда хитростью, иногда приходилось проникать куда не положено, иногда я обманывал, особенно стариков…

— Юдза сан! — Я решила, раз уж мы ни к чему не приходим, сменить тему и, указав на стену рядом с дверью, около которой стояла, спросила его о том, что с самого начала привлекло мое внимание: — Скажите, а это что такое?

В стене было что-то вроде полупрозрачного квадратного оконца с крышкой. Услышав мой вопрос, Юдза мгновенно изменился в лице. В тот же миг, поддавшись порыву, я подцепила крышку ногтем снизу и открыла ее. Там оказалось восемь разноцветных кнопок, расположенных в ряд, совсем как на том диорамном ящике в детской комнате. Под каждой была наклеена бирка, распечатанная на этикеточном принтере.

На крайней левой красной кнопке было написано: «Аварийная остановка». Я взглянула на лицо Юдзы — оно красноречиво говорило: «Не смей!» — и, не раздумывая, нажала кнопку.

— Эй! Вы что творите?! — воскликнул Юдза, и в ту же секунду в комнате погас свет.

— Подожди, Юко! — встревоженно воскликнула Анн. — Что ты сделала? Ты отключила свет? Уф-ф, снова темно и ничего не видно!

— Простите. — Мой голос задрожал от осознания собственного поступка. — Я нажала кнопку, на которой было написано «Аварийная остановка».

— Что именно вы остановили? — спросила Киё.

— Все! — завопил Юдза. — Остановилось абсолютно все! Это очень плохо! — Юдза начал метаться, дергаться и яростно бить ногами.

Я испуганно посмотрела на Анн и Киё. Вместе мы нащупали длинный кончик пояса, которым были связаны руки Юдзы, и намотали его покрепче на ножку стола.

— Мне… тяжело дышать… — внезапно выдохнула Киё, еле переводя дыхание, и опустилась на пол рядом с притихшим Юдзой.

— Вам нехорошо?

Как будто воздуха стало меньше… И еще здесь внезапно похолодало…

Теперь, когда она это сказала, я тоже почувствовала. Дышать стало труднее, чем обычно, а в воздухе повисла пронизывающая ледяная сырость Сначала я решила, что задыхаюсь просто из-за нашей возни с Юдзой, но даже когда попыталась успокоиться и выровнять дыхание, легкость так и не пришла.

— Вот видите? Все остановилось, — услышала я снизу приглушенный обреченный голос Юдзы. — В здании отключилось отопление, очистители воздуха, автоматические двери, холодильники — абсолютно все. Скоро мы замерзнем. Вы, наверное, забыли, но снаружи сейчас самая настоящая зима. Люди внутри здания, должно быть, уже в панике. Юко, вам нужно срочно нажать кнопку восстановления!

Я вспоминала, на какой именно кнопке видела слово «Восстановление». Это длилось одно мгновение, но я была уверена, что запомнила. Да, она была зеленой и располагалась с правого края. Я протянула руку, нащупала нужную кнопку и нажала ее.

Свет мгновенно вспыхнул.

Юдза с облегчением выдохнул, а я, не теряя ни секунды, нажала кнопку, расположенную по центру, с надписью «Внутреннее оповещение».

Сделав глубокий вдох, я наклонилась к маленькому черному поролоновому кружку прямо под кнопками, под которым был нарисован микрофон:

— Дамы и господа…

Но дальше слова не шли. Зачем я нажала эту кнопку? Что я вообще хотела сказать? Я пыталась выдавить из себя хоть звук, расслабляла и напрягала губы, но они лишь бессмысленно беззвучно пережевывали воздух.

Сколько себя помню — и в детстве, и уже взрослой, — я ни разу не выступала перед большим количеством людей, я никогда ничего не заявляла, не просила, не декламировала стихи, не пела вслух. Я всегда считала, что мне абсолютно нечего сказать. Но иногда в гортани всплывали звуки, бесформенные, как сыроватые клецки, и так и норовили вырваться наружу. Однако стоило мне почувствовать чье-то внимание, чей-то слух, обращенный в мою сторону, как эти комки тут же откатывались обратно в глубину, прячась и делая вид, что их никогда и не было. Наверное, я боялась. Боялась, что если эти недоклецки все-таки вырвутся из меня, то их неизбежно оттолкнут, растопчут, превратят в кашу и затолкнут обратно мне в рот.

И вот сейчас тоже слова, толкаясь, спешили убежать от меня на глубину и устроили затор в горле, и я, стоя, едва не захлебнулась. В какой-то момент, не выдержав, я судорожно втянула воздух — и вдруг почувствовала снизу, под пупком, плотную поддержку, надежную точку опоры. Инстинктивно приложив к этой точке руку, я нащупала узел бледно-лилового галстука, повязанного у меня на животе вместо пояса.

И тогда я услышала — будто кто-то напевал себе под нос, неспешно приближаясь, — легкие ритмичные звуки, доносящиеся откуда-то издалека, из самой глубины живота, прямо из того места, где был узел. Эти звуки постепенно оформились, обрели ритм и стали голосом. Я прислушалась к нему.

«Я хочу домой».

Голос, заполнивший мое сознание, сам сорвался с губ:

— Я хочу домой. — И как только я это произнесла, застрявшие в горле слова, словно поток горячего дыхания, начали свободно, без препятствий, литься наружу. — Дамы и господа, — сказала я. — Дамы и господа, давайте вернемся домой. Совсем скоро здесь снова станет холодно и будет трудно дышать. На складе много одежды. Наденьте на себя как можно больше вещей, и все вместе мы уйдем отсюда. Пусть тот, кто знает, где находится склад, проводит остальных. У кого есть ключи, пожалуйста, откройте все двери. — Сказав все это на одном дыхании, я нажала вторую слева синюю кнопку с надписью «Отключение главного питания».

Освещенная комната вновь погрузилась во тьму. Я обернулась и, вглядываясь в темноту, обратилась к своим спутникам:

— Нам тоже пора уходить.

— Нет, я не пойду! — Юдза помотал головой, как ребенок. — Я остаюсь, мне некуда возвращаться! Я могу жить только здесь! — Даже после того, как я развязала пояс, которым его руки были привязаны к ножке стола, Юдза не сделал ни малейшей попытки подняться.

Когда мы открыли дверь, юноши-охранника на этаже уже не было.

В полном мраке, ведомые лишь инстинктом, мы с Анн и Киё неслись по коридорам, взлетали и сбегали по лестницам, направляясь к складу. Вскоре откуда-то из глубины здания донесся звук, которого я уже давно не слышала, — шумная суета множества людей. Это склад. Там уже собирались люди. Видимо, где-то открыли нараспашку дверь, ведущую наружу, — по коридору повеяло знакомым ледяным воздухом с неприятным запахом.

Войдя в темноту кладовой, я ощутила присутствие не десяти, не двадцати, а гораздо большего количества людей, целой толпы. Они разбирали кучи одежды, натягивали на себя все, что попадалось под руку. Многоголосое «Холодно, холодно…» единым непрерывным эхом отражалось от стен и потолка.

— Холодно… Мне тоже нужно что-то надеть, — рядом со мной сказала Анн и скрылась в глубине комнаты.

— Юко, давайте и мы переоденемся. — Киё подтолкнула меня вперед, и я оказалась в гуще людей.

Мне хотелось бы уйти отсюда в той же одежде, в которой я сюда пришла, — в тех пиджаке и юбке. Но в такой толпе в темноте отыскать их было невозможно.

И все же, то цепляясь за гору одежды, то ощупывая пол, продираясь сквозь темноту, я упорно искала эти вещи, в процессе поиска не раз натыкаясь на чужие шеи и ягодицы. Я продолжала поиски, углубляясь все дальше в недра склада, как вдруг внезапно получила сильный удар локтем в солнечное сплетение и, охнув, упала на пол. В тот же миг мой нос уловил запах, от которого что-то внутри болезненно дрогнуло. Как собака, взявшая след, я уткнулась лицом в этот запах, впилась в него всем своим существом… Вот! Грубая хлопчатобумажная ткань, ворсистая от времени, мягкая, теплая, пропитанная знакомым, едва уловимым телесным запахом. И когда я поняла, что это такое, мои руки сами собой подхватили ткань, обняли ее.

— Моя пижама…

Я совершенно забыла о ней. До сих пор я думала только о чужих вещах и совершенно упустила ее из виду — свою старую, такую родную пижаму. С того самого дня, когда я отправилась в путь, укутанная телами брошенцев, и до того момента, как очутилась в этом месте, я все время носила под курткой и юбкой эту мою потертую пижаму — штаны и курточку.

Я прижала ткань к лицу и вдохнула так глубоко, будто хотела одним этим вдохом обновить весь воздух, наполнявший мое тело. Это был не просто мой запах. Сюда подметались аромат нафталина из химчистки, запах попукиваний Ватаи, благоухание рубашек Тинаямы и звездчатого жасмина, что распускается каждой весной у ворот моего дома, и даже запах нагретой солнцем шерсти Полосатика.

Я как будто получила назад часть собственного тела, которую долго удерживали в заложниках. Сначала я прижала пижаму покрепче к груди, а потом стянула с себя спортивные брюки и джемпер и надела ее вместо них. Эта пижама, изношенная, вся в пятнах, купленная бог весть когда, — в этот миг она казалась мне самой надежной броней. Мне показалось, что воздух внутри меня и правда полностью обновился. Вместе пижамой ко мне вернулось все прошлое, словно тысячи ночных снов разом заполнили пустые уголки моего разума. И как только я ощутила этот прилив силы, внезапно в кладовой зажглась лампочка.

Освещенные нежданным светом, все вокруг удивленно осматривались. Я узнала среди тех, кто был в пределах видимости, повара Оу, кадровичку Оку, которая когда-то проводила со мной собеседование, женщину с администраторской стойки, уборщика с парковки. И еще несколько лиц, которые, как мне показалось, я видела на объявлениях о пропавших людях. Но теперь все эти люди были не в кремовых униформах, которые носили в здании, а в выцветших пижамах, поношенных спортивных костюмах и прочей странной одежде, для которой было сложно подобрать название.

— Может, Юдза-сан нажал кнопку восстановления, — раздался шепот Киё у моего уха.

Я посмотрела на нее и увидела, что она одета в выцветший худи и спортивные штаны с тремя полосками, такие же заношенные, как и моя пижама.

И как только я подумала: «Это плохо», раздался тот самый зловещий щебет: «Пиу-пиу, пиу-пиу», а за ним сразу откуда-то снизу поднялся гул, и пол стал крениться, наклоняться, уходя из-под наших ног. Снова началась подача топлива.

— Всем бежать! — закричала я громче, чем когда-либо в своей жизни, громче, чем за все время, проведенное здесь.

Люди загалдели и разом бросились к выходу. Киё схватила меня за руку, и мы тоже побежали к двери.

— Все в порядке! — Откуда-то снаружи раздался звонкий голос Анн. — Я сейчас все остановлю, подождите!

Раз так, значит, судя по всему, Юдза уже получил от нее очередной удар и рано или поздно нажмет кнопку отключения питания. Но вопрос в том, успеет ли это случиться прежде, чем мы все погибнем.

Возле двери началась давка, а пол накренился еще сильнее. Люди теряли равновесие, вскрикивали и начинали скатываться вниз.

Киё тоже упала, но я крепко держала ее руку. Пальцами свободной правой руки я снова, как ледорубом, врубилась в еще не рассыпавшуюся кучу одежды и попыталась удержаться, напрягая все мышцы верхней части тела. В это время кто-то, скользя вниз, видимо, ухватился за ноги Киё — нагрузка на мою руку увеличилась вдвое. Но, облаченная в свою пижаму, я ощущала себя сильнее, чем когда бы то ни было.

Однако по мере того, как люди продолжали хвататься за Киё, мои пальцы, вцепившиеся в наваленную одежду, стали деревенеть. Сначала мелко задрожала кисть, а вслед за ней вся рука до самых плеч, и вскоре я совсем уже ее не чувствовала.

В какой-то момент стало ясно, что мне больше не удержаться — пальцы разжались, и птичий щебет разом смолк. Пол начал медленно возвращаться в горизонтальное положение.

— Слава богу. Наверное, Анн-сан нажала кнопку, — произнесла Киё.

Она подползла ко мне, изможденной и лежавшей почти без сил на спине, и улыбнулась, глядя прямо в лицо.

Но в тот же миг…

Разбросанная повсюду одежда вдруг зашевелилась. Будто подхваченная невидимым потоком воды, она, бесшумно скользя по полу, потекла в глубину склада.

Я изумленно приподняла голову и замерла. Дыра, ведущая в печь, все еще была открыта. И хотя пол уже не кренился, как раньше, одежда все равно стекалась отовсюду и падала через дыру вниз. Горы одежды, громоздившиеся по всему складу, словно снег при оттепели, оседали и таяли, уменьшаясь в объеме на глазах.

В разноцветном потоке одежды мелькали невидимые прежде в глубине склада бельевые мешки. Вдруг я заметила, как мелькнул мышиный рукав того самого пиджака. То и дело появлялись и исчезали в водовороте вещей красный шарф с кисточками и широкая пышная юбка оттенка шалфея. Затем я увидела бледно-лиловый галстук, который до того был крепко завязан у меня на талии. Видимо, он развязался, когда я упала.

Галстук вытянулся в безупречно ровную линию и, будто стремясь к своей неизбежной судьбе, поплыл вперед.

Как перелетная стая, медленно пересекающая небо, как семейство уток, переходящее через дорогу в поисках нового водоема, этот величественный поток одежды двигался туда, куда, казалось, ему предназначено было попасть.

Я невольно протянула руку, словно пытаясь задержать движение, но Киё вдруг с силой ударила меня по руке:

— Юко, послушайте, здесь опасно оставаться! Если столько одежды разом провалится, печь может переполниться, и тогда…

Видимо, эта мысль пришла в голову и всем остальным. Люди в едином порыве бросились к выходу.

И почти одновременно последняя часть потока одежды, махнув мне на прощание рукавом красного кардигана с бисерной вышивкой, похожего на тот, что когда-то был самой дорогой для меня вещью, исчезла в отверстии. Дыра тут же захлопнулась. И следом раздался жуткий, резкий, нестерпимый для слуха звук. Будто в пылесос засосало змею. Только еще громче и куда более зловеще.

— Киё-сан, бежим!

Склад весь затрясся, задрожал; мы с Киё, держась за руки, бросились к двери и, подхваченные потоком людей, выбрались наружу.

Когда успело рассвести?

На улице было светло. Однако солнце скрывалось за плотными облаками, воздух был ледяным, и казалось, вот-вот пойдет снег.

На пустой парковке можно было увидеть самых разных людей: кто то сидел прямо на земле, кто-то стоял в оцепенении, кто-то тихонько всхлипывал, а кто-то натужно улыбался. Но все были одеты в домашнюю одежду или ночные рубашки, так что, несмотря на пронизывающий холод, в этом было что-то странно умиротворяющее.

Я еще раз осмотрела всех, кто был тут, и невольно вскрикнула:

— Дети!

Где же они?

Из здания доносились тревожные звуки, но я поспешно обежала его снаружи и снова вошла внутрь, направляясь в подземные этажи. Если вдуматься, раз я слышала птичьи крики и печь была открыта, значит, дети успели закончить свою работу. Почти без света, едва переводя дыхание, я добралась до третьего подземного этажа и, не постучавшись, распахнула дверь детской комнаты. В кромешной темноте мерцал огонек свечи. Дети сбились в угол, тесно прижавшись друг к другу. Они встретили меня с выражением решимости на лицах.

— Все в порядке. — Я говорила тихо, стараясь не задуть слабое далекое пламя свечи. — Вы все славно работали до самого конца, молодцы. — Я медленно приблизилась к ним.

Девочка-командир с белой резинкой в волосах встала и, опустив голову, спросила:

— Мы больше не можем здесь оставаться?

— Да, здесь опасно. Нужно выйти наружу.

— А наша работа? Если нас не будет, кто будет нажимать на кнопки?

— Вы и все другие тоже отлично здесь потрудились. Благодаря вам работа завершена. Больше вам не нужно работать. Спасибо.

— Мы не хотим уходить. Мы хотим остаться здесь — все вместе.

Дети бережно поддерживали со всех сторон своего обессиленного командира. Их старшая теперь стала похожа на самого маленького ребенка, словно девочка снова превратилась в младенца.

— Дети, прошу вас… — Я протянула руки к этим сбившимся в кучку испуганным малышам. — Пойдемте со мной. Давайте выйдем наружу. Вернемся вместе домой.

Старшая девочка сняла свою белую тканевую резинку с волос, надела ее на запястье и вскинула руку к потолку. Дети внимательно наблюдали, словно видели в этом жесте предсказание будущего, вроде тех, которые можно вытянуть в храмовой лотерее. И когда все они застыли, словно статуи, пол вдруг начал мелко дрожать. Я осторожно сжала тонкое, покрытое белой тканью запястье.

— Хорошо, — сказала девочка-командир и, набрав побольше воздуха, задула свечу.

Мы с детьми взялись за руки и побежали к выходу. Внутри пустынного, обезлюдевшего здания все еще слабо витал аромат лекарственных трав. Стены едва заметно подрагивали.

— Ю-уко! Сюда! — Перед главным входом нас ждала Кие, она помахала мне рукой.

И вдруг земля резко содрогнулась. Дети ахнули, раскрыв рты. Затем раздался протяжный оглушительный звук, будто одновременно разорвались тысячи гигантских бумажных ширм.

Я обернулась и увидела, как из верхушки трубы, возвышающейся над крышей здания, внезапно с густым шипением вырвался клуб темно-серого дыма.

Извергнув дым, труба начала на глазах разваливаться, трещины побежали по всей ее поверхности от самой верхушки вниз, и, когда достигли основания, труба взорвалась. Взрыв с грохотом снес крышу и разворотил все здание.

Черный дым, смешанный с пеплом, застил небо над нами.

— Взрыв! Как здорово! Взрыв! — Дети запрыгали от восторга, тогда как взрослые, словно в один момент утратив опору, опустились на землю, в оцепенении наблюдая за происходящим.

Кто-то закашлялся от падающего с неба пепла, и вслед за ним все скрючились и тоже судорожно закашляли. Я тоже закашлялась, глядя со слезами на серые хлопья пепла, взметнувшиеся в воздух, — все, что осталось от бедных брошенцев.

Пепел подхватило ветром и понесло прочь, в разные уголки города.

Они возвращались.

Вот так все мы вернемся туда, где когда-то были.

Постепенно люди стали вставать поодиночке и группами. Несмотря на кашель, они как-то сами собой выстроились в шеренгу и медленно двинулись вперед. Один за другим, каждый в своей старой, привычной одежде, они пересекали парковку, выходили за ворота и шли вереницей вдаль дороги, по которой уже ехали машины.

Киё, сидевшая рядом со мной, тоже поднялась на ноги и чинно зашагала вперед. Дети, которые еще недавно радостно скакали вокруг, теперь толкали меня в спину, пристроившись в хвосте взрослой колонны.

Дышать было трудно. И не только из-за пепла. Воздух снаружи, после столь долгого заточения, сам по себе был тяжелым. Но это был воздух свободы. Я вдохнула его полной грудью. Я привыкну. Эта тяжесть вскоре станет обыденной и, прежде чем я это замечу, растворится. Люди, идущие колонной передо мной, — взрослые и дети — казались мне отражением меня самой. Если они разом обернутся, у всех на лицах будет одинаковое выражение.

Когда на первом перекрестке колонна остановилась у светофора, я вышла из строя и, словно ведомая какой-то силой, направилась к телефонной будке на углу.

На зеленом телефонном аппарате, как какой-то условный знак, лежала оставленная кем-то десятииеновая монета. Я опустила ее в приемник для монет и набрала номер, который вот уже семь лет, с тех самых пор, как мне велели заучить его наизусть, не забывала ни на мгновение.

— Кто это? — послышался в трубке знакомый хрипловатый голос.

— Это Юко, — назвалась я.

— Ох, вот так сюрприз! — Ватая охнула с легким изумлением. — Как ты? Все в порядке? Как раз думала тебе позвонить. Буквально только что ко мне заглянул один клиент, который оставил здесь свой галстук много лет назад. Пришел забрать, но я что-то его не нахожу тут у нас. — Она закашлялась, потом продолжила: — Не пожар ли где? Воздух какой-то сухой, першит в горле. А потом вдруг ты мне вспомнилась. Представляешь? И еще с самого утра не умолкает телефон — все спрашивают про оставленные юбки, шарфы…

Я услышала в трубке, как зазвонил телефон.

— Слушай, Юко, а ты не знаешь, куда подевался тот бледно-лиловый галстук?

«Я знаю», — ответил голос внутри меня, беззвучно, но уверенно.

Я подняла глаза к небу, глядя на него сквозь мутное стекло телефонной будки. Из-под плотных облаков невесомо, плавно кружась, падало что-то мелкое — не то пепел, не то снег. Оно бесшумно танцевало в воздухе и ложилось на плечи прохожих.

Я молча протянула руку — коснуться хотя бы отблеска этого ускользающего тепла…