Брошенцы

1. В путь

Если выйти со станции через южный выход, пройти вперед по дорожке, усаженной по обеим сторонам кустами индийской сирени, пока по правую руку не появится супермаркет, а по левую — парикмахерская по соседству с лапшичной, где подают гречневую лапшу, и тогда свернуть налево у стоматологической клиники, на втором этаже которой расположилась студия йоги, то почти сразу окажешься рядом с еще одной стоматологической клиникой (над ней находится китайский ресторанчик), стоящей лицом к лицу через узенький проулок с филиалом химчистки «Ракушка». У входа в химчистку установлен рекламный флажок-виндер с надписью «Чисто девичья краса».

Девичья краса — это о ком, интересно?

Мимо идут прохожие, но никто даже не взглянет на флажок. Только иногда, очень редко, кто-нибудь из пациентов расположенной через дорогу стоматологической клиники выйдет на крыльцо, прикрыв рот ладонью, будто проверяя, в порядке ли свежеустановленный имплант, и его блуждающий беспокойный взгляд, как медоносная пчела, перелетающая с цветка на цветок, остановится на мгновение на трепещущем флажке. Девичья краса? Это про кого? Тут пациенту было бы достаточно еще немного напрячь глаза, чтобы уловить идущий навстречу из глубины химчистки, сквозь стеклянную дверь сбоку от флажка взгляд, но к этому моменту, успев убедиться в том, что имплант в полном порядке, он или она светлеет лицом и легкой походкой сбегает с крыльца.

— Скажите, а «девичья краса» — это что имеется в виду? — спросила я у своей начальницы по фамилии Ватая, когда только начала тут работать.

Она не поняла и переспросила, о чем это я.

— Да вот же на флажке написано.

— И правда, — сказала она, воззрившись на флажок. — Неприятная какая-то надпись.

Сегодня, как и в любой другой день, я стою за прилавком, рассматривая флажок с «девичьей красой».

Этот флажок всегда на улице: и в дождь, и в снег, и на ветру, и под палящим солнцем, — ткань порядком обтрепалась, синяя краска выцвела. Задевая на ходу истончившиеся до прозрачности края флажка, в наш пункт приема и выдачи со словами «день добрый» заходит очередная клиентка с большим, доверху набитым баулом.

— Ф-фу! Еле дотащила. Вот, вся зимняя одежда.

— Давайте посмотрим. Извините, так, у вас тут свитер темно-синий, одна штука, свитер черный, одна штука, свитер серый, одна штука, и еще один темно-синий свитер. Дальше кардиган бежевый, одна штука, пальто бежевое, одна штука, ой, еще один черный свитер…

Вещи появляются из сумки по очереди, одна за другой ложатся на прилавок, складываются, сортируются по цвету и типу ткани. Как в природе в зависимости от сезона меняются силуэты и оттенки поросших деревьями горных склонов, так же меняются по сезону и лики одежды, которую люди вываливают передо мной на прилавок. Считается, что в химчистке пиковые месяцы — это апрель, май и июнь, и наш филиал не исключение. Апрель — сезон пуховиков и толстых шерстяных свитеров, в начале мая после праздников люди приносят все вязаное, а в редкие перерывы между ливнями в сезон дождей сдают в химчистку не то случайно забытые, не то нарочно оставленные лежать до июня теплые накидки хаори… Из огромной перевернутой над прилавком сумки льется непрерывный поток разномастной одежды — зыбкие руины зимы, ее угасающие останки, не успевшие вовремя спастись.

— Десять тысяч триста двадцать иен? Что-то дорого! Проверьте еще раз.

Приходится делать перерасчет на всю ее одежду, все девятнадцать штук — пробивать каждую сумму заново на кассе. В результате получается ровно столько же: десять тысяч триста двадцать иен.

Клиентка неохотно расплачивается, складывает гармошкой длинную, как оберег от сглаза, квитанцию и уходит.

Когда я, прикрепив степлером бирки с номерами к девятнадцати горловинам, укладывала вещи в специальный зафиксированный с четырех сторон приемный мешок для отправки на фабрику, сбоку вдруг послышалось «погоди-ка», и две руки внезапно выхватили у меня из-под носа длинное бежевое пальто.

— В прошлом году оно у нас деликатную чистку проходило, а в этом, я смотрю, в стандартную идет. Это нормально? — Ватая расправила ярлычок на подкладке пальто и прищурилась. Накрашенные сегодня бледно-фиалковым, ее веки слегка напряглись и снова опали.

— Но у клиента не было каких-то особых пожеланий…

— А ты меня послушай! Видишь? Это же кашемир.

Я открыла рот, чтобы сказать, что вижу, но в этот момент в химчистку зашел очередной клиент с очередным баулом.

— Добро пожаловать! Давайте посмотрим ваши вещи. — Ватая немного подалась вперед и, прижав одну руку к краю прилавка, чтобы одежда, выплескивающаяся из сумки, не упала на пол, другой рукой принялась ловко укладывать свитера, жакеты, пальто, брюки, сортируя их по видам. Она все делала быстро, не совершая ни одного лишнего движения.

Ватая уже лет двадцать, с тех самых пор, как «Ракушка» появилась здесь на месте ресторанчика окономияки, стоит за прилавком пункта приема и выдачи. С хозяином нашей химчистки, которого я ни разу в жизни не видела, ее связывает многолетнее знакомство. Говорят, еще их родители были дружны. Я — внештатный сотрудник, прихожу на работу в половине одиннадцатого, ухожу в половине седьмого, а Ватая проводит в «Ракушке» целый день. Она открывает и закрывает наш пункт приема и выдачи, заведует бухгалтерией и даже решает кадровые вопросы — семь лет назад она выбрала в качестве единственного сотрудника именно меня, только что уволившуюся из другой сети химчисток. Моего предшественника вроде бы выгнали за какие-то махинации, поэтому во время собеседования Ватая спросила меня, честный ли я человек. На такой вопрос как ни ответь — само по себе то, что его задали, наводит на мысль, что работу ты не получишь. Я промолчала, и она вынесла вердикт: «По крайней мере, лицо у вас честное». И со следующего понедельника я начала трудиться с ней бок о бок пять дней в неделю…

В последние дни температура воздуха резко повысилась, и сегодня, в субботу, уже с самого утра к нам вереницей потянулись клиенты со всей своей зимней одеждой. Едва перевалило за полдень, а стоящий позади прилавка с разинутым ртом, как пациент у зубного, приемный мешок (Ватая называет его «дыра») уже наполнился почти доверху. С фабрики за вещами приедут только в четыре, так что, похоже, надо подготовить еще один такой.

— Прям валом валят, идут косяками. Просто диву даюсь! — сказала Ватая, когда поток клиентов ненадолго иссяк.

— Это потому, что внезапно потеплело.

— Да, но неужели нельзя как-то рассчитывать, что ли? Сдавать вещи порциями: не так, чтобы три пальто за один раз, а, например, самое теплое нести, когда зацветет сакура, а одежду полегче — когда она уже отцветет. Но вообще-то грех жаловаться. В конце концов, естественное желание людей делать поменьше телодвижений — основа нашего бизнеса. — Ватая надавила большими пальцами, как печатями, на свои бледно-фиалковые веки и слегка всхлипнула. Всякий раз, когда слово «бизнес» всплывало в разговоре, беседа принимала мрачный, даже зловещий оттенок.

Муж Ватаи два месяца назад столкнулся с мотоциклом и серьезно разбил голову. Судя по ее рассказу, два дня он был на грани жизни и смерти. За эти два дня она основательно, как никогда прежде, переосмыслила всю свою жизнь. И теперь работа только ради того, чтобы поддерживать существование, утратила для нее смысл. Она осознала, что работать в таком «бизнесе» — по крайней мере, в большинстве таких «бизнесов» — это просто впрягаться за других, делая то, что они сами не хотят или не умеют делать.

— Вот раньше все всё стирали сами. Стыдились напоказ свои грязные вещи выставлять. Но желание упростить себе жизнь — оно же непобедимо. И теперь никто даже не удосуживается посмотреть, что за пятно у него на рубашке. Соевый соус это или какой то другой — люди понятия не имеют, что там на себя пролили. Думают, любую грязь можно смыть — главное, плати деньги. Терпеть не могу это увиливание от ответственности, это желание спихнуть все на кого-нибудь, лишь бы не перетрудиться и рук своих не запачкать.

— Увиливание от ответственности?

— Согласись, когда речь о других, слово «ответственность» звучит так однозначно, так весомо, прямо чувствуешь его тяжесть, но как только разговор заходит о тебе самой, все сразу становится как-то уклончиво и неопределенно. Я вот, когда думаю о собственной ответственности, всегда представляю набитый пассажирами поезд. Кого он везет и куда — непонятно, но ему ничего не остается, кроме как нестись вперед по рельсам — такой вот образ. Впрочем, что я тебе объясняю, ты-то скорее как пустая электричка на перегоне, так что вряд ли сможешь меня понять… Ну вот, голова разболелась.

— Вы в порядке?

— Ну-ка посмотри на мое лицо. Ничего не замечаешь?

Я отступила на шаг и внимательно посмотрела на лицо начальницы. Ее глаза, нос и губы слегка блестели, как блестит мебельная поверхность в результате многолетнего использования; у меня вдруг возникло чувство, будто достаточно малейшего толчка, чтобы все, что пока кое-как держится вместе, рухнуло и рассыпалось. Вроде бы вот уже семь лет я вижу рядом с собой это лицо, но только сейчас заметила, какое оно хрупкое, ненадежное. Если вдруг в одну из моих следующих смен стучится землетрясение, я, возможно, не удержусь и, сложив ладони лодочкой, поднесу их к ее подбородку — так стоящий под дубом готовится ловить падающие с дерева желуди.

— Видишь, какие мешки под глазами? А раньше их не было. Я в последнее время вся на нервах, даже спать спокойно не могу. Домашние уже успокоились, муж вроде пришел в себя, но ведь ДТП — не ветрянка. Если ты один раз попал в аварию, это вовсе не значит, что больше не попадешь. А у меня к тому же уже однажды находили полип в желудке. Кто знает, что со мной может опять случиться? Сейчас вот мы с тобой попрощаемся, я выйду из химчистки, а до станции так и не дойду, потому что, к примеру, по дороге меня собьет десятитонный грузовик, ну или сосуд в мозгу лопнет — и тогда все. Но это еще полбеды. Главная проблема, что мы с мужем можем одновременно умереть. А у нас две дочери-школьницы, и старенькие родители, и невыплаченная ипотека. Да и хозяину здешней химчистки от этого тоже лишние хлопоты.

— Понимаю, стоит только начать обо всем этом думать, и остановиться невозможно. — Я бросила быстрый взгляд в сторону часов на стене. Двенадцать двадцать семь. Уже скоро.

— Ты серьезно так считаешь?

— Ну да.

— Так у тебя-то, понятно, нет ни одного повода для настоящего беспокойства!

В этот момент стеклянная дверь бесшумно отворилась, и над прилавком прошелестел легкий ветерок. «Приветствую, единомышленник», — сказала я про себя. Когда в химчистку заходит Тинаяма, это сразу понятно по легкому ветерку.

— Здравствуйте.

— Добро пожаловать. — Ватая отвечает машинально, как автомат, но я бормочу свое «добро пожаловать» искренне и приветливо киваю клиенту.

— Спасибо. Спасибо. — Тинаяма тоже кивает, каждой из нас по отдельности, в ответ на приветствия.

Я беру у него членскую карту и копию квитанции и начинаю доставать из его хлопковой сумки с изображением пингвина рубашки, одну за другой выкладывая их на прилавок. Сегодня комплект в синих тонах. Светло-синяя рубашка, голубая с белыми полосками, бледно-голубая в клетку виши, белая гладкая, темно-синяя гладкая. Тинаяма — немолодой мужчина с уже заметной сединой в волосах, но сейчас он стоит у прилавка, смущенно потупив взгляд, как неуверенный в себе мальчишка, который должен сдать учителю тетрадь с домашним заданием.

Я пробила на кассовом аппарате пять рубашек, назвала сумму: тысяча двести двадцать пять иен — и пододвинула к нему монетницу. В нее, отсчитав мелочь, Тинаяма положил точную сумму без сдачи, после чего Ватая палкой-съемником достала с верхней вешалки вещи, сданные им на прошлой неделе, и выложила их на прилавок бирками вверх.

— Давайте проверим: номера серии «В» с пятьсот шестьдесят первого по пятьсот шестьдесят пятый. Все как указано в квитанции.

— Большое спасибо. «В» пятьсот шестьдесят один, «В» пятьсот шестьдесят два… — произносит Тинаяма вполголоса, по очереди отправляя обернутые полиэтиленом рубашки в экосумку с изображением пингвина.

Получив от меня копию квитанции на сегодняшний заказ, он снова благодарит каждую из нас по отдельности, сопровождая слова вежливым кивком, и выходит из химчистки.

— Интересно, он вообще их носит, эти рубашки? — сказала Ватая, глядя вслед сине-голубому комплекту, который, предварительно аккуратно сложив, она только что отправила в «дыру». — Что-то не похоже, чтобы их хоть раз надевали.

Тинаяма приходит в «Ракушку» каждую субботу около двенадцати тридцати и сдает в чистку комплекты по пять рубашек — через раз либо в синих, либо в розовых тонах. Во время приемки его разложенные на прилавке рубашки всегда выглядят так, словно их только что постирали и выгладили: без единой складки, без малейшего пятнышка. В розовом комплекте, который он сегодня у нас забрал, были бледно-розовая, лососево-розовая, белая в крупную розовую клетку виши, белая в тонкую розовую полоску и чисто белая рубашки. На работе у Тинаямы, наверное, есть люди, которые по цвету его рубашек чувствуют течение времени. Увидят его в рубашке из синего комплекта и думают: «Ах, вот и еще одна неделя пролетела». А если он в рубашке в розовую клетку, они вспоминают: «Значит, на этой неделе совещание, которое бывает раз в две недели». Завидую таким людям.

Лично мне Тинаяма симпатичен потому, что он единственный, кто, увидев рекламный флажок у входа, спросил:

— А «девичья краса» — это у вас какой-то фирменный способ чистки?

Мне никогда не приходило в голову, что «девичья краса» может означать какой-то вид химической обработки. Я была так поражена, что не нашлась сразу что ответить, а тут еще и Ватая со съемником наперевес подошла к прилавку и начала проверять складки на его вернувшихся из чистки рубашках, и момент был окончательно упущен.

В тот же день, как только Тинаяма ушел, я спросила у начальницы:

— Может, «девичья краса» — это какой-то особый вид обработки?

Но Ватая уже успела забыть про «девичью красу», и мне пришлось снова показать на флажок снаружи.

— A-а, ты об этом… — прищурившись, сказала она. И тут же добавила: — Никогда ничего не слышала о таком способе.

Тем разговор и закончился.

До этого я даже не знала, как зовут Тинаяму. Для меня он был просто немолодым, седеющим мужчиной в очках, который всегда по субботам сдает в химчистку свои рубашки — то голубые, то розовые. Я только так его и воспринимала, не более того. Но с той субботы Тинаяма стал для меня особенным. Я начала задумываться: а что, если он смотрит на вещи так же, как и я? Что, если он мой, как говорится, единомышленник?

Убедившись, что начальница занята заменой чековой ленты в кассовом аппарате, я осторожно наклоняюсь над «дырой» и делаю незаметный вдох, чтобы почувствовать запах лежащих сверху на куче одежды рубашек Тинаямы. Как и всегда, от них исходит тонкий аромат, напоминающий запах дымящихся благовоний. Интересно, это запах его кожи? Или, может быть, аромат духов, которыми он пользовался в течение недели? Не исключено, что Тинаяма, перед тем как сдать рубашки в химчистку, простирывает их дома и гладит в комнате, где стоит поминальный алтарь, на котором возжигают благовония перед умершими предками.

Примерно раз в шесть недель он приходит к нам, держа за руку маленькую девочку, на вид дошкольного возраста. Ватая считает, что это его внучка. В один из их визитов девочка, уже зайдя внутрь, вдруг обернулась и пристально уставилась на флажок-виндер у входа, так что я даже почувствовала легкое беспокойство. Мне достаточно и одного единомышленника. Если их будет слишком много, чего доброго, начнутся разногласия, а это лишнее.

— Юко! — раздался голос сзади, и у меня екнуло сердце.

Я поспешно обернулась, но, к счастью, Ватая даже не смотрела в мою сторону — она все еще возилась с чековой лентой.

— Если тебе пока нечем заняться, упакуй наших брошенцев в коробки.

Под брошенцами имелись в виду вещи, которые уже довольно давно вернулись с фабрики после чистки, но хозяева так их и не забрали — просто не пришли за ними, и все. Раньше мы их называли вдовами, но после того, как два месяца назад муж начальницы попал в аварию, это слове само собой вышло из употребления, а ему на смену пришло более симпатичное и жизнеутверждающее «брошенцы».

Накопившиеся вещи, с момента прибытия которых из чистки прошло больше месяца, а хозяева их так и не объявились, мы регулярно отправляли в складское хранилище. За последние месяцы по неизвестной причине брошенцев стало значительно больше. В нашем пункте приема и выдачи, практически полностью сохранившем планировку бывшего ресторана, в качестве полок использовались железные плиты тэппанъяки и горизонтальная панель большой вытяжки, так что пространство для складирования было сильно ограничено. Мы не могли хранить брошенцев вечно.

Невостребованную одежду держали в стеллаже позади прилавка, на виду у клиентов, но обычно после того, как вещь туда попадала, ее уже больше никто никогда не трогал. После отправки вещей на склад владельцы могли получить их обратно, внеся комиссию в размере пятисот иен за каждую единицу хранения, но за все семь лет, что я тут проработала, не было ни одного человека, который бы этой возможностью воспользовался.

Я отошла от прилавка в глубь помещения в уголок с татами, где пол был немного приподнят, и принялась упаковывать брошенцев в картонную коробку. Сегодня на склад отправятся блестящий бледно-лиловый галстук, две одинаковые синтетические блузки разных цветов, кремовая шелковая блузка, мышиного цвета твидовый пиджак, темно-коричневые брюки, шерстяная юбка цвета «зеленый шалфей», красный клетчатый шарф и пара белых кроссовок. Всего девять предметов.

Я машинально складывала вещи в коробку, но параллельно в моей голове смутно всплывали лица их владельцев. Некоторые образы были довольно расплывчатыми, почти призрачными, другие — довольно четкими. Семь лет работы за одним и тем же прилавком — и ты запоминаешь не только постоянных клиентов, но даже и те, кто приходит в первый раз, запоминаются как-то сами собой как бы в силу новизны впечатлений. Когда перед глазами нет ничего интересного, волей-неволей начинаешь вглядываться в лица и одежду. Время от времени я даже встречаю клиентов «Ракушки» в супермаркете или библиотеке, в той самой одежде, что выдала им накануне.

Намеренно ли хозяева не приходят за своими вещами или просто забыли о них — кто знает. Однажды я предложила Ватае позвонить владельцам вещей по контактным номерам из нашей базы, но она мне довольно резко ответила, что это однозначно лишнее и что телефонные звонки, между прочим, не бесплатные. На том разговор и закончился.

Когда вещи были упакованы, я вписала номера и наименования с бирок в накладную, а затем тщательно заклеила картонную коробку скотчем. Вся эта одежда прошла чистку, как положено, но теперь брошенцы отправятся на склад и больше никогда не вернутся ни сюда, ни к своим владельцам.

Мысль об этом складе, куда со всей страны свозят оставленные хозяевами и, по сути, выброшенные пунктами приема и выдачи вещи, всегда нагоняла на меня тоску. В такие моменты мне даже приходило в голову забрать брошенцев себе. Чтобы они оставались рядом с людьми, чтобы их иногда носили, подставляя ветру и солнечным лучам, — разве это не лучше, чем отправить их в какое-то дальнее сумрачное место, где они будут лежать в полном забвении? Но поступить так было невозможно. Это называлось бы присвоением чужого имущества.

Вещи, предназначенные для отправки на склад, должны были уехать последним рейсом машины с фабрики, которая несколько раз в день привозила в наш пункт готовые заказы и увозила сданную в чистку одежду. Ни я, ни Ватая так до сих пор и не знали, где точно находятся эта фабрика и этот склад.

В половине седьмого, когда моя смена закончилась, я сняла фартук с изображением ракушки с ручками и ножками, попрощалась с Ватаей и вышла из химчистки. Было еще светло.

Я ехала домой длинной дорогой — крутила педали велосипеда, наслаждаясь похожим на подрагивающее желе воздухом этого раннего летнего вечера. Вдруг я увидела кота, неподвижно сидящего перед пустующим домом, — это был Полосатик.

В этом доме до прошлой осени жила одинокая пожилая женщина, постоянная клиентка нашей химчистки. После ее смерти, похоже, здесь никто так и не поселился — за последние полгода дом и сад быстро пришли в запустение. Участок зарос сорняками, стены потрескались и потемнели, а ставни под воздействием ветра и песка покрылись узорными разводами. С тех пор как дом опустел, нередко можно было увидеть, как Полосатик, толстый полосатый кот, полеживает на крыльце перед облезлой входной дверью.

Я слезла с велосипеда, присела на корточки и позвала:

— Полосатик!

Кот сидел в позе буханки под листьями мирабилиса, но, услышав мой голос, мяукнул, встал, потянулся, поочередно вытянув сначала передние, а потом задние лапы, а затем не спеша подошел ко мне.

Когда я нежно почесала его за ушками и под подбородком, помассировала нижнюю часть грудки у основания лап, Полосатик заурчал и принялся тереться о мои колени.

Вообще-то он не был полностью полосатым, а выглядел так, будто на белого кота сверху кто-то случайно выплеснул краску, которая расплылась тигровым узором: его спина и бока были покрыты полосками, но живот оставался белым. Узор шел вниз от спины симметрично, справа и слева, а примерно до середины живота с той и другой стороны тянулись две тонкие коричневые полоски. Однако длины немного не хватило, чтобы сомкнуться на брюшке, — это было похоже на ремень безопасности, который вот-вот застегнется, но все же не достает до защелки.

Кот был ласковым и охотно общался с людьми. Проезжая здесь на велосипеде, я однажды видела, как Полосатика подкармливал похожий на офисного работника мужчина средних лет в костюме. В другой раз я заметила девушку лет двадцати, с косами, которая поила его водой из пластиковой бутылки. А перед почтальоном в униформе кот беззаботно завалился на бок на асфальте, так что стал виден белый живот. Я называю его Полосатик, но, скорее всего, у него есть и другие имена, которые ему дали другие люди.

Я продолжила гладить Полосатика, пока тот не шлепнулся на асфальт и не начал тереться спиной о землю, поворачиваясь то на один бок, то на другой, словно перелистываемые невидимой рукой страницы книги, таким образом всячески демонстрируя мне свою беззащитность. Возможно, он так ведет себя со всеми. Но среди всех живых существ только Полосатик позволяет мне увидеть себя таким — совершенно беззащитным и абсолютно мне доверяющим.

Я старалась не мешать ему наслаждаться моментом и аккуратно водила пальцами по кошачьей голове, нажимая то сильнее, то слабее, следуя контурам костей маленького черепа. Внезапно у меня в голове всплыли слова Ватаи, сказанные сегодня днем: «У тебя-то, понятно, нет ни одного повода для настоящего беспокойства!»

А вот и есть! Мне очень не хочется, чтобы Полосатик заболел. Или чтобы его сбил грузовик и превратил в лепешку. Можно ли считать это поводом для беспокойства? И не только Полосатик. Мне точно так же не хочется, чтобы Тинаяма, с которым, возможно, когда-нибудь мы станем так же близки, как с котом, заболел или был расплющен в лепешку колесами машины.

Но даже если произойдет ужасное и это случится на самом деле, я все равно буду каждое утро просыпаться в одно и то же время, садиться на велосипед, приезжать в «Ракушку», крепить бирки на помятые вещи клиентов и сообщать дату возвращения одежды из химчистки.

Наверное, это все-таки значит, что я беспокоюсь о них не по-настоящему. Мои родители уже умерли, братьев и сестер у меня нет. Нет никого, с кем бы я делила тяготы и радости жизни, нет детей, которых нужно кормить. Но если бы даже был кто-то такой, смогла бы я тогда испытывать настоящее беспокойство?

Раньше я никогда об этом не задумывалась, но сегодня, пока гладила Полосатика, размышляя о том, какой он милый и ласковый, к моим мыслям подметалось это навязчивое беспокойство по поводу беспокойства, и ничего с этим нельзя было поделать. Не успела я опомниться, как уже подхватила кота под передние лапы, взяла на руки и крепко прижала к груди. Полосатик на мгновение застыл в удивлении, а потом вдруг резко дернулся, начал извиваться, выпустил когти, вырвался из рук и убежал. Когда я в тянула на руку, то увидела, как на тыльной стороне ладони проступает красная царапина длиной примерно с указательный палец. Я сжала ладонь в кулак — из ранки сочилась кровь.

Вернувшись домой, я тщательно промыла царапину, продезинфицировала ее, заклеила пластырем, а потом приготовила себе яичницу с крабовыми палочками и поела. Я собиралась еще принять ванну и лечь спать, но внезапно мне захотелось подышать ночным воздухом, и я вышла на улицу.

Я просто брела куда-то без цели, но тело, уже привыкшее к одному и тому же маршруту, который я проделываю практически каждый день, двигалось целенаправленно, и после того, как я несколько раз свернула, сама не заметив куда, ноги вынесли меня на дорожку, идущую от южного входа со станции вдоль зарослей индийской сирени по обеим сторонам. Я миновала парикмахерскую и лапшичную, повернула за угол возле стоматологической клиники и через несколько мгновений оказалась у химчистки через дорогу от еще одной стоматологии, перед знакомой вывеской «Ракушка».

Наружные жалюзи были опущены, рекламный флажок с надписью «Чисто девичья краса» аккуратно свернут и прислонен к стене под козырьком у крыльца. Я взялась поцарапанной рукой с наклеенным пластырем за тонкое древко флажка-виндера и, двигая им вверх-вниз, начала постукивать по тротуару — тихий монотонный стук древка по асфальту отдавался глухими ударами в ночи.

Такое бывало и раньше, не только сегодня. Когда по ночам я тревожилась и не могла успокоиться, ноги сами приводили меня к химчистке, и я принималась стучать флажком. Постепенно я обретала внутреннее спокойствие. Возвратившись домой, сразу же засыпала.

— Брошенцы вернулись.

Едва только я зашла в «Ракушку» этим утром, Ватая указала на картонную коробку, стоявшую на полу у прилавка, — ту самую, которую я упаковала несколько дней назад.

— Склад уже забит под завязку, больше одежду хранить негде. Так что вещи отправили обратно.

— Неужели так много одежды, которую никто не забирает?

— Вещи поступают со всей страны. Ты вообще знаешь, который это по счету склад?

— Ну…

— Я спросила у хозяина нашей химчистки, и он сказал, что складов уже столько, что можно было бы целую деревню в них заселить.

— Деревня складов? Интересно, как там проходят выборы мэра, есть ли у брошенцев право голоса?

— Вот еще, глупости какие.

— Но раз уж коробка вернулась, делать нечего, придется оставить ее в пункте.

— У нас тут и так тесно. Подождем еще немного, и, если вещи так никто и не заберет, Юко, ты… просто выбросишь их, и все.

— Что? Вы сказали «выбросишь»?

— Ну а как? Все равно никто за ними не приходит. Сколько вещей мы с тобой уже отправили на склад — хоть кто-нибудь о них после этого спрашивал? Да все уже давно про них забыли. А если про что-то забыли, значит, его больше не существует.

— Да, но… это же незаконный выброс мусора… И вообще, выбрасывать чужую одежду просто так…

— Вот же ты честная какая, прямо смешно. Мы, между прочим, живем в эру расхламления, так что, можно сказать, выкидывая ненужное, оказываем услугу обществу. Некоторые даже платят деньги за то, чтобы своих старых кукол и плюшевых мишек с почестями похоронить. Так и здесь — мы чистим одежду и выбрасываем ее, чтобы она упокоилась с миром, причем бесплатно. Все равно вещи со склада тоже в итоге куда-то денут. Это всего лишь часть нашей работы — разгребать чужие завалы. Так что просто распакуй коробку и вынеси одежду в день сбора хозяйственного мусора.

— Если уж от этих вещей избавляться, может, хотя бы отправить их в приют какой-нибудь или еще куда-то…

— Ну хочешь — отправь в приют, а хочешь — проведи обряд сжигания, решай сама. Если тебе так жалко, можешь и сама их носить. Но только здесь эту коробку нельзя оставлять. Пространство ведь не бесконечное, это тебе не воздух, которого сколько угодно.

Ватая разложила на прилавке около кассы листы цветной бумаги и принялась делать маленькие конверты. Она прочертила по трафарету линии, аккуратно вырезала по ним форму ножницами, а затем в нескольких местах сложила, склеила, и вуаля — конвертик готов. В такие конвертики мы вкладывали экспресс-талоны — скидочные купоны для тех, кто приходил за своими вещами в тот же день, когда они возвращались с фабрики.

Под прилавком уже стояло столько коробок с этими конвертиками, что даже страшно было подумать, сколько она их склеила. Эта новая привычка появилась у Ватаи около двух месяцев назад. Она говорила, что стоять просто так, без дела невыносимо, а когда руки чем-то заняты, тревожные мысли в голове немного утихают.

Это чем-то похоже на мои ночные хождения, когда я прихожу к химчистке и стучу флажком об асфальт. На тревогу, что мечется внутри нас, и то, и другое, должно быть, оказывает примерно тот же эффект, который оказывает на усталого человека своевременно предложенная мягкая подушка-дза-бутон, на которую можно присесть, расслабиться и выпить горячего чаю.

Я отнесла заклеенную скотчем картонную коробку в уголок с татами, на всякий случай вскрыла ее и проверила содержимое. Брошенцы, упакованные мной несколько дней назад, лежали внутри, завернутые в полиэтилен точно так же, как я их туда уложила. Они были холодными, сплющенными и плотно прижимались друг к дружке, как вяленая рыба в холодильнике.

Я начала вынимать вещи одну за другой и раскладывать их на татами, раздумывая, что теперь с ними делать. И вдруг почувствовала: что-то не так. Чего-то не хватало. На татами лежало восемь предметов, но я точно помнила, что в накладной указывала девять. Немного запаниковав, я проверила накладную и, сверив номера с бирками на одежде, поняла, что пропала кремовая шелковая блузка.

Ту блузку я хорошо запомнила — она была из первоклассного шелка с особым, мягким и влажным мармеладным блеском. Думаю, это была самая дорогая вещь в коробке. Может, кто-то на складе поддался искушению, вытащил ее и взял себе? Но ведь это уже присвоение чужого имущества…

— Юко, где ты там? Иди сюда.

Услышав, что Ватая меня зовет, я торопливо убрала разложенные вещи обратно в коробку и вернулась к прилавку.

Через стеклянную витрину было видно, что у «Ракушки» стоит машина для транспортировки одежды из пункта на фабрику и обратно. Вдвоем с Ватаей мы затянули посильнее горловину наполненной «дыры» и перетащили ее на другую сторону прилавка. Водитель вышел из машины, забрал старую «дыру» и увез ее, оставив нам взамен новую.

После того как моя смена закончилась и я уже села на велосипед, собираясь ехать домой, Ватая вдруг выбежала из химчистки с картонной коробкой в руках. Одним молниеносным движением она пристроила ее ко мне на багажник — тот самый, на который я еще ни разу никого не сажала, — и крепко примотала специальной резинкой.

Так я и приехала домой с этой коробкой. По дороге, всякий раз, когда я сворачивала или проезжала по неровному участку мостовой, со стороны багажника доносилось шуршание, будто в коробке ожили и скреблись крошечные брошенцы.

Я пожалела вещи и не стала оставлять их в прихожей у порога, а принесла коробку в комнату и пристроила радом с низеньким чайным столиком, за которым обычно ела. Края скотча уже начинали отклеиваться, так что я аккуратно сняла его и приоткрыла створки, впустив внутрь немного воздуха.

Пусть владельцы этой одежды утратили к ней интерес, но вот так, без всяких колебаний, сжечь ее, превратить в пепел было бы слишком жестоко.

А что, если на следующей неделе хозяйка этой шалфейной юбки (я смутно помню лицо этой женщины, кажется, она работает в библиотеке) соберется на встречу выпускников и, перебирая одежду, поймет, что именно эта юбка идеально дополняет ее наряд? Или, допустим, через неделю владелец мышиного пиджака (который в химчистку принесла его жена) вдруг за пять минут до выхода на ужин в ресторан обнаружит, что этот самый пиджак куда-то запропастился?

Я не собиралась оставлять эту одежду себе. Но у меня в квартире нет почти никакой обстановки, так что одна-две коробки не сильно помешают. Если в течение пары лет никто из хозяев так и не объявится, я выясню, куда можно отправить вещи, чтобы они попали к тем, кому действительно нужны.

Меня охватило странное, давно забытое чувство: словно я впервые за долгое время сделала что-то хорошее для других. С этим теплым ощущением удовлетворенности я легла спать.

Снаружи дул сильный ветер. Что-то довольно тяжелое — цветочный горшок или велосипед — грохнулось о землю. Я хотела приподняться и выглянуть в окно, но тут меня внезапно накрыло густой, засасывающей сонливостью, и я закрыла глаза.

Во сне я была бледно-лиловым галстуком.

Я обвивалась вокруг шеи мужчины лет пятидесяти, слабохарактерного, лишенного жизненной энергии. Его лицо было мне смутно знакомо, но как я ни старалась, имени его вспомнить не могла. Глядя вверх, я видела у него на подбородке крошечные порезы от бритвы. Всякий раз, дотронувшись до них, он тут же вытирал кончики своих запачкавшихся пальцев о мою изнанку.

Этот человек был одет в добротный плотный костюм темно-коричневого цвета и рубашку в зелено-красную клетку, наводившую на мысль о рождественских подарках. Всякий раз, когда я вместе с ним оказывалась перед зеркалом в уборной, мой бледно-лиловый облик — блестящий, дешевый на вид — казался мне совершенно неуместным. У этого мужчины на шее должен быть более солидный галстук, подобранный в тон костюму. Однако, если приглядеться повнимательнее, становилось ясно, что из всех вещей, которые были на нем, лишь я по-настоящему соответствовала его сути.

Все его поступки и жесты казались дешевыми и поверхностными, его слова были лишены убедительности, и везде он чувствовал себя чужим и незначительным: и в компании, и в семье — где бы ни оказывался, всегда был не к месту. Он старался окружить себя тем, чему хотел бы соответствовать, но его шею стягивал, как удавкой, тот другой «он», которого этот человек предпочитал в себе не замечать. Тот «он» — это теперь и есть я…

Весь день я смотрела на него снизу вверх, впитывала его грязь, наклонялась вместе с ним, когда он вежливо кланялся другим людям. И отчетливо понимала: нет никакой другой шеи, никакого другого горла, вокруг которого я могла бы обвиться.

Вернувшись домой, он прошел мимо своих домашних, не сказав им ни слова, юркнул к себе в тесную спальню, сдернул меня с шеи небрежным движением и швырнул на пол. Затем надел поношенную, всю в пятнах пижаму, выключил свет и, так и не приняв перед сном ванну, мгновенно уснул.

Я поползла по полу, обвилась вокруг ножки его кровати и, кое-как добравшись до одеяла, снова скользнула к его шее и намоталась на нее.

На этом месте я проснулась.

Несмотря на странный сон, я была спокойной. Казалось, будто что-то нежно меня окутывало, обвивало — это было очень теплое, мягкое ощущение. Я перевернулась на другой бок, беззвучно улыбаясь странному сну, который мне только что приснился, и решила еще немного насладиться приятным обволакивающим чувством.

Но вдруг осознала, что мою шею действительно что-то обвивает.

Потрогав, я поняла, что на мне галстук. Это был тот самый бледно-лиловый, дешевого вида галстук, в который я превратилась во сне. Затем я ощутила, что все тело стало каким-то громоздким. Я приподнялась и откинула одеяло.

Как оказалось, на мне был не только галстук, но и две синтетические блузки, мышиного цвета пиджак, коричневые брюки, шалфейно-зеленая юбка и красный в клетку шарф — все эти вещи толстым слоем покрывали мое тело.

Я закрыла глаза и снова легла, натянув одеяло до самого горла.

Возможно, я все еще сплю.

Не открывая глаз, я выпростала руки из-под одеяла, положила обе ладони на странно толстый живот и несколько раз глубоко вдохнула. Стоит только открыть глаза, и я вернусь в привычное утро. Как всегда, вытру рукавом ночной рубашки влагу с губ, смахну сон с глаз подушечками пальцев, хлопну по вмятой подушке, встану и пойду на кухню выпить воды. Таковы мои утренние ритуалы.

Но сейчас все было иначе. Я и правда ощущала эту громоздкость. Стоит ли мне попробовать сунуть руку под одеяло? Но еще до того, как я решилась потрогать то, что было на мне, я почувствовала его прикосновения на коже. Шершавые, гладкие, жесткие ткани льнули ко мне со всех сторон.

Я замерла, прислушиваясь всем телом. Но чем дольше я вслушивалась, тем сильнее становилось ощущение того, что это не я прикасаюсь к одежде, а она прикасается ко мне. Моя кожа постепенно становилась частью шероховатости, гладкости, жесткости. И вскоре все тело наполнилось этим невыразимым, но отчетливым ощущением.

Наконец я решилась и сунула руку под одеяло. Глаза мои все еще были закрыты. Первое, что я почувствовала, была шероховатая поверхность — плотный твид в мелкий рубчик. Ладонью я провела по воротнику, кончиками пальцев определила толщину ткани, затем медленно двинулась вниз и наткнулась на три аккуратно застегнутые пуговицы. Чуть надавив в области нагрудного кармана, почувствовала, как плотная ткань, слегка пружиня, отвечает на прикосновение… И тут тепло человеческого тела вдруг заполнило все мое существо. Когда меня носил этот человек, он почти всегда надевал под низ выстиранную, слегка потертую голубую рубашку из денима. Мы с рубашкой не были по-настоящему близки, но день за днем притирались друг к дружке, стараясь не изнашиваться слишком быстро. Где-то внизу всегда раздражающе позвякивала пряжка ремня из крокодиловой кожи. Человек этот выглядел стройнее, чем был на самом деле, — благодаря одежде ему удавалось скрывать животик, из-за которого он не мог застегнуть меня на все пуговицы. Рубашка говорила: мало ли что там у него спереди, а вот со спины он подтянутый, в нем есть какая-то дельфинья упругость и чувствуется твердость осанки.

Этот человек надевал меня по вечерам, когда шел на свидание. Он всегда встречался с одной и той же женщиной. Ее взгляд я хорошо помню, и я радовалась каждой встрече с ней, ведь когда-то, когда я еще висела на вешалке в магазине среди себе подобных, именно эта женщина взяла меня в руки и забрала оттуда. Это ее руками я была надета на этого человека, и именно она снимала меня с его плеч. Однажды, шутя, она накинула меня на свое полностью обнаженное тело. Тогда впервые я ощутила подкладкой из полиэстера телесное тепло. Ее кожа была чуть влажной, и, хотя я совсем не хотела этого, синтетическая подкладка предательски прилипла к ее телу. Когда были застегнуты все пуговицы, я осторожно обняла ее. А поверх моего объятия нас обеих обнял тот человек. И тогда кожа этой женщины, заключенной внутри меня, стала еще более влажной.

Я резко открыла глаза.

Что это такое сейчас было? Эта я — кто это вообще?

Открыв глаза, я рывком села и одним движением сдернула с себя одеяло.

На мне был бледно-лиловый галстук, две синтетические блузки — одна темно-синяя, другая бежевого цвета, мышиный твидовый пиджак, шерстяная юбка цвета шалфея, под ней темно-коричневые брюки, а на талии, словно пояс, затянулся красный клетчатый шарф. Несмотря на то, что я лежала в постели, на ногах у меня оказались белые кроссовки.

Я отказывалась верить своим глазам, но, как ни посмотри, одежда на мне была вещами из коробки, которую я вчера привезла из «Ракушки» домой. В голове всплыло слово «лунатизм». Вчерашняя ночь была особенно холодной для мая. Может быть, мое тело без моего ведома инстинктивно надело всю эту одежду, чтобы согреться?

Я встала и подошла к зеркалу. Как и ожидалось, в этом наряде я была громоздкой, бесформенной. Разнородные вещи не сочетались ни по цвету, ни по фактуре. Если бы я очутилась в таком виде посреди поля, вполне могла бы сойти за пугало.

Наряд поразил меня своей нелепостью, но при этом я заметила, что пуговицы на пиджаке застегнуты аккуратно, до самого верха. И тут меня внезапно накрыла волна грусти. «Она не была такой». Я снова застыла. Кто не была какой? И кто это якает без конца в моей голове, тоскуя не пойми по кому от моего имени?

Я посмотрела на свое отражение в зеркале, скрестила руки на груди и крепко обняла себя за плечи, вцепившись пальцами в твидовую ткань. По телу разлилось жгучее, болезненное тепло, как будто я сильно прижала к груди только что наполненную горячую грелку. Вскоре начали ныть бока. Это затягивался у меня на талии красный клетчатый шарф, словно пытаясь сжать ее до размеров худенькой шеи. С приходом зимы я часто бывала с ней в разных местах. Когда мы шли за покупками в супермаркет рядом со станцией или летели на самолете через океан — всякий раз, когда мы выходили из дома, она повязывала меня на шею и прятала в меня озябший подбородок. Во сне у нее непроизвольно приоткрывался рот, и когда она задремывала в поезде, я всегда становилась влажной от ее слюны. Она почти всегда была одна. И очень любила путешествовать. Оказавшись в новом месте, она заходила в сувенирную лавку, покупала открытку с видом города, в почтовом отделении наклеивала на открытку марку и опускала ее в ящик. Адресатом всегда была она сама. Но однажды, один только раз, она написала на открытке другой адрес и другое имя. Склонившись над столиком в почтовом отделении, она застыла на мгновение, вцепилась пальцами в мой узел у себя на шее, закрыла глаза и бросила открытку в огромный мусорный ящик, похожий на почтовый.

Я развязала шарф, который впивался в талию, и накинула его на шею. Он мягко обвился вокруг нее, а я снова прилегла. Лежа на спине, я зарылась подбородком в мягкую ткань, испытав знакомое ощущение — будто вернулась домой после долгого путешествия и встретилась с привычной, такой родной вещью, которая приняла меня в свои объятия. Это было сладкое, успокаивающее чувство, но оно, кажется, ни в коей мере не было моим. Точно таким же не своим чувством я ощущаю — теперь уже чуть более расслабленным телом, особенно в нижней его половине, — будто что-то снова готово вырваться наружу. От шеи до самых кончиков пальцев разбегаются непрошеные волны импульсов — что-то внутри откликается, содрогается, извивается в беспорядке. Мои бедра, шея, грудь, лодыжки… каждая клеточка во мне жаждет кого-то, с кем мы когда-то были близки, гладили, терзали, царапали друг друга, сливаясь в ласке и боли.

Ватая однажды посоветовала мне книгу о морских обитателях, где говорилось, что у осьминога нервные узлы разбросаны по всему телу. Возможно, если бы я превратилась осьминога, эта метаморфоза ощущалась бы именно так.

Когда я вспомнила о Ватае, мне стало плохо.

Посмотрев на настенные часы, я поняла, что если бы сегодня все было как обычно, то уже через пять минут мне пришлось бы выйти из дома. Я села на футоне и набрала номер Ватаи. Я звонила на мобильный, но ответа не последовало, поэтому решила позвонить на рабочий номер, но и там никто не взял трубку. Тогда, не придумав ничего лучше, я снова набрала ее мобильный и оставила сообщение: «Плохо себя чувствую. Опоздаю сегодня».

Как только я закончила записывать сообщение на автоответчик, телефон вдруг зазвонил.

— Опаздываешь? Что-то случилось? — Из трубки фоном доносился вой сирены скорой помощи. Звук усиливался, становясь все ближе. — Ау, Юко! Опаздываешь? Проспала, что ли?

— Нет, я давно проснулась, но… Что-то мне нехорошо.

— Нехорошо? А где болит? Надеюсь, ты не ела ничего с земли?

— Нет, не в этом дело. Просто как-то странно себя чувствую.

— Так все-таки странно себя чувствуешь или нехорошо?

— И то, и другое… В общем, что-то не так, как обычно.

После короткой паузы, достаточной для одного глубокого вдоха, Ватая сказала:

— Поняла. Это из-за беспокойства и тревоги.

— Что?

— Я недавно наговорила немного лишнего. Вот мои беспокойство и тревога передались тебе. Понимаешь, это такая штука — накатывает резко и неожиданно. И сразу тело будто наливается свинцом, во рту пересыхает, из-под одеяла не выбраться. Такое чувство, да? Мне тоже иногда бывает очень трудно встать.

— Мне не трудно, я уже встала.

— В любом случае, можешь сегодня побыть дома. Не надо приходить позже, просто возьми выходной. Я справлюсь тут сама.

— Нет-нет. Я могу прийти.

— Вот видишь… — Я, даже не видя, почувствовала, как на том конце провода Ватая широко распахнула глаза. — В этом-то и проблема. Человек сам себя убеждает, что с ним все в порядке.

— Но я действительно в порядке. Думаю, через пятнадцать минут смогу выйти.

— Раз уж мы заговорили об этом, то… Знаешь, я давно опасалась, что с тобой это может произойти. Именно такие люди, как ты, невозмутимые, с ровными эмоциями, находятся в группе высокого риска. Тревога как младенец: когда приходит ее срок, она рождается, не считаясь с нашими желаниями. А потом остается с нами на всю жизнь. Ты лучше отдохни сегодня как следует, пей побольше чая. И обязательно сходи на прогулку. Когда ходишь, мозг активизируется, мысли проясняются. Я читала об этом в одной умной книжке. Так что сделай, пожалуйста, как я говорю.

— Но…

Я не успела ничего сказать — связь оборвалась.

Я подошла к раковине, открыла кран на полную мощность и подставила под струю стакан. Потом жадно сделала два больших глотка. Когда я хотела вытереть рукавом угадки губ, то заметила, что одета не в привычную хлопковую пижаму, а в чей-то пиджак. Но мне было все равно — я просто вытерла губы. Сейчас я ничего не чувствовала.

Пока я разговаривала с Ватаей, в моем теле вспыхивали странные ощущения, возникавшие как сполохи то здесь, то там, без какой-либо объективной причины. Но, похоже, теперь это прошло. Хотя, испытав однажды подобные ощущения, потом чувствуешь, что чего-то тебе не хватает. Наше тело воспринимает жар, зуд, боль, щекотку… Но почему человеческая кожа не способна ощутить одиночество или радость? Если бы правой стороной тела мы ощущали одиночество, а левой — радость, жизнь наверняка была бы намного интереснее.

Я собиралась раздеться, чтобы вернуть вещи в коробку, но, словно очнувшись от забытья, вдруг обнаружила, что уже стою в прихожей и собираюсь выйти из дома. Кроссовки на ногах сами собой тянули меня на улицу, на твердый асфальт.

С трудом отрывая ступни от пола, будто он был металлическим, а подошвы кроссовок — магнитными, я с усилием сделала несколько шагов и вернулась в комнату, опустилась на татами перед коробкой. Нет, со мной точно что-то не то. Я все-таки попыталась снять себя чужие вещи, но ничего не вышло. Стоило попробовать раздеться, как все конечности вдруг запутались в слоях намотанной на меня ткани. Я не могла понять, куда просовывать руки, куда — ноги. Я потерялась внутри одежды, которая была на мне.

Растерянная, я опустилась на футон. Сирена скорой помощи, которую я слышала по телефону, теперь доносилась из окна. Похоже, сегодня мне действительно стоит отказаться от привычной утренней рутины и просто забраться обратно под одеяло. Конечно, я могла бы пойти на работу и в таком виде, но лицо изумленной Ватаи наверняка рассыпалось бы на части прямо у меня на глазах.

Надо немного успокоиться. Я решила последовать совету начальницы и выпить чаю. Открыв шкафчик над раковиной, я увидела нераспечатанную бутылочку кленового сиропа, баночку с порошком чили, а между ними — упаковку относительно дорогого чая ходзитя, которую я выиграла в лотерее в супермаркете в прошлом году. Я вскипятила воду, заварила чай и налила себе большую кружку.

За оконным стеклом было видно простиравшееся во все стороны пасмурное небо. Толстые вязкие облака, похожие на контрастное вещество на рентгеновском снимке, плотно застилали весь небосвод. Ветра не было. Мне захотелось выйти на улицу.

Однако я не могла понять, было ли это желание действительно моим, или же оно исходило от чего-то чужеродного, приставшего ко мне. Казалось бы, раз у меня отгул, вовсе не обязательно выходить из дома, но тело уже начало готовиться к выходу. Руки машинально поправляли узел шарфа, подворачивали края брюк, выглядывающие из-под юбки, словно пытаясь придать облику хоть немного опрятности. Но даже если я буду выглядеть немного странно, вряд ли хоть кто-нибудь обратит на это внимание. В первый рабочий день после новогодних праздников я надела свитер наизнанку, да еще и задом наперед, но Ватая так ничего мне и не сказала. А однажды на станции, когда я шла по платформе, пояс моего плаща развязался и волочился по земле, но даже тогда никто не потрудился указать мне на это.

Оставив остывающий чай на столе, я сунула в экосумку кошелек и мобильный телефон и вышла из комнаты.

Хотя белые кроссовки были чужими, они сидели на ноге даже лучше, чем моя собственная обувь. В таких можно обойти хоть весь мир. Сначала я собиралась просто идти бесцельно, куда глаза глядят, но потом передумала и направилась в сторону пустующего дома.

Полосатика там сегодня не было. Я негромко позвала:

— Полосатик? Полосатик!

Но в ответ — лишь тишина. Возможно, после того, как я нарушила привычную дистанцию и насильно обняла кота, он решил больше никогда не приближаться к этому дому. Если так, значит, мне больше не суждено его увидеть. Меня мучила мысль, что та неловкая сцена останется сценой нашего последнего прощания. Я ведь просто любила Полосатика и приходила сюда каждый день, чтобы полюбоваться, как он дремлет, разлегшись на земле, и послушать его мурлыканье.

А вдруг его только что сбила машина? Или кто-то, издеваясь над беднягой, прямо в этот момент бреет ему усы? А что, если он внезапно заболел из-за скопившейся в почках жидкости и потерял способность ходить? Почему я никогда раньше не задумывалась о том, что каждую секунду он находится под угрозой?

Я почувствовала у себя за спиной какое-то движение и обернулась. Но это был не Полосатик. Ко мне приближалась женщина средних лет с черной собакой породы сиба на поводке. Женщина скользнула по мне взглядом, но ее лицо осталось абсолютно бесстрастным.

Я снова зашагала вперед.

Чтобы не свернуть по привычке к химчистке «Ракушка», я выбирала для своей прогулки только те улицы, по которым раньше не ходила. Так, сама того не заметив, я ушла довольно далеко от знакомого жилого квартала и теперь шла под кронами вязов, растущих в ряд вдоль широкой автострады. Высокие деревья с густой листвой, казалось, наклонялись вперед, словно подчиняясь незримому току воздуха, хотя ветра не было. Дорога была малолюдна. Под пасмурным небом белые полосы пешеходного перехода и стрелки, указывающие направление движения, выделялись на асфальте особенно резко.

Сначала я шла неторопливо, но постепенно мои шаги становились все шире, а походка — быстрее. Будто к одному из ребер вдруг оказалась привязана невидимая нить и кто-то за нее тянул меня вперед. Опустив глаза, я увидела, что в том месте, где находились ребра, примерно на уровне верхней пуговицы пиджака, под тканью что-то странно выпирало.

Как только я остановилась на светофоре, этот выпирающий уголок разгладился и исчез, но стоило мне зашагать дальше, и он снова появился. Так, повинуясь попеременному натяжению то слева, то справа, я свернула от магистрали и оказалась в незнакомом жилом квартале. Позволив странному импульсу вести меня, я петляла по узким улочкам, вдоль которых через равные промежутки стояли столбы линии электропередач.

И вдруг я перестала чувствовать натяжение, выпуклость под пиджаком снова исчезла. Я остановилась, подняла голову и увидела перед собой дом с табличкой, на которой был написан один-единственный иероглиф: «Оба».

Оба.

Я точно видела этот иероглиф раньше, напечатанным синими чернилами на магнитной членской карте химчистки «Ракушка».

Я попыталась вспомнить лицо человека, записанного у нас под этим именем, и перед глазами мгновенно всплыло лицо мужчины средних лет — того самого, который мне сегодня приснился. Так вот почему во сне оно показалось мне знакомым… Значит, это был господин Оба? Сердце мое учащенно забилось. Я расстегнула верхнюю пуговицу пиджака и сжала пальцами бледно-лиловый галстук, болтавшийся у меня на груди. Неужто это он так выпирал? Получается, галстук просто хотел вернуться домой и использовал тело сотрудника химчистки, чтобы добраться до места?

Дом передо мной напоминал только что заточенный гигантский карандаш, от которого отломили острый кончик и поставили на землю. Узкий, высокий, с сужающейся к верху крышей. По обе стороны от него стояли точно такие же дома. На маленькой парковке аккуратно разместились черный седан и два велосипеда. Палисадника не было, но в невысоком прямоугольном цветочном горшке росли три кустика фиолетово-голубых анютиных глазок. Меня охватило искушение нажать кнопку домофона: хотелось взглянуть на господина Обу и убедиться, действительно ли он — человек из моего сна. Я то протягивала палец к кнопке, то снова отдергивала его, когда входная дверь вдруг распахнулась.

На пороге стояла девочка-подросток в школьной форме: сверху на ней была белая рубашка с закатанными рукавами, дальше шла плиссированная юбка, из-под которой виднелись длинные худые ноги, и совсем внизу — короткие белые носки до лодыжки, похожие на лошадиные копыта. Большие миндалевидные глаза девочки скользнули по мне сверху вниз, не пропустив ни единой детали. Затем взгляд ее остановился. Она уставилась на бледно-лиловый галстук, выбивавшийся из-под моего пиджака. Ее лицо залилось краской, между бровей появилась совершенно несоответствующая юному возрасту морщина, такая глубокая, что мне показалось, что ее лицо вот-вот сложится пополам, как бумажный лист.

Наверное, она дочь человека из моего сна.

Я попыталась разглядеть в ее лице отголоски того сновидения, но тут она заговорила:

— Этот галстук… — Ее голос был напряженным. — Он папин…

Наверное, я должна была ей сказать, что знаю это, потому что работаю в химчистке, и что, проснувшись, обнаружила галстук ее отца на своей шее, и что, выйдя на прогулку, как-то, сама того не желая, оказалась перед их домом. Но это звучало настолько нелепо и неубедительно даже для меня самой, что слова застряли в горле.

Девочка покраснела еще сильнее, так что красным стал даже кончик носа. Мои ребра не то скрипнули, не то скрежетнули. Я схватилась за галстук.

— Я пришла отдать это твоему папе.

Эти слова удивили даже меня, но еще больше поразили мою собеседницу — она ахнула и отступила на шаг. Глаза у нее заблестели, но этот влажный блеск быстро испарился, а лицо девочки превратилось холодную, непроницаемую маску.

— Отвратительный цвет. — Она отвела взгляд от галстука и впервые — с открытой враждебностью — посмотрела мне прямо в глаза. — А вы кто?

— Я из химчистки «Ракушка», это в Шестом квартале. Галстук долго у нас лежал, вот я и решила вернуть его. Простите, а ваш отец…

Дверь с грохотом захлопнулась.

Я разжала пальцы, выпустив галстук из рук, и, сгорбившись, обхватила руками свои многострадальные ребра, поскрипывающие под тканью пиджака.

Спустя мгновение дверь опять открылась.

Девочка вышла из дома, но миновала меня, даже не взглянув в мою сторону. Когда она ловко вытащила велосипед из узкого промежутка между машиной и стеной, ее и без того хрупкое тело отчего-то показалось мне еще более тонким и хрупким. Одним движением отбросив подножку, она вскочила на велосипед, с силой надавила на педали и умчалась в переулок, рассекая воздух.

Я проводила ее взглядом, а затем снова повернулась ко входу.

На пороге стоял уже знакомый мне мужчина.

Да, это было то самое лицо: невыразительные редкие брови, узкие глаза, бледные, почти бескровные губы и растрепанные волосы, будто кто-то, проходя мимо, случайно набросил ему на голову ворох легких прядей.

Я совершенно точно видела его раньше — и во сне, и с той стороны прилавка в нашей химчистке.

— Доброе утро, — сказала я и вежливо кивнула. При этом бледно-лиловый галстук слегка качнулся и попал в поле его зрения, но мужчина, разумеется, никак не отреагировал.

Подняв глаза, я увидела, что Оба пристально меня разглядывает.

— Что вам нужно? — спросил он и добавил после короткой паузы: — Дочь сказала, что вы ко мне. Я вас слушаю.

— Прошу прощения за внезапный визит. Я из химчистки «Ракушка», это в Шестом квартале.

— И? Что вам нужно?

— Я пришла вернуть вам галстук.

— Галстук?

— Да, вот этот.

Я указала на свою шею, где сейчас висела вещь, о которой я говорила. Мужчина резко сощурился, словно ему в лицо неожиданно ударил яркий свет.

— Мы долго его хранили в пункте приема, но срок хранения давно истек, а так как вы его не забрали…

— Не припоминаю. Это не мое.

Ребра вновь болезненно заскрипели под пиджаком. Я схватила галстук обеими руками и натянула ткань, чтобы можно было получше рассмотреть.

— Мне кажется, вы ошибаетесь. Дело в том, что этот галстук…

— Я впервые вижу эту вещь. Вы ошиблись адресом.

— Но ваша дочь только что сказала, что этот галстук принадлежит вам.

Глаза Обы, до этого прищуренные, внезапно распахнулись. Как будто кто-то подкрался к нему сзади и разом вытянул все содержимое его головы через тонкую трубку — рот непроизвольно открылся, а ноздри расширились.

Я потянулась к узлу на своей шее, развязала его, сняла галстук и, держа обеими руками, протянула вещь Обе:

— Пожалуйста.

Пальцы его правой руки, до этою безвольно висевшей вдоль тела, слегка разжались и медленно сделали два скребущих движения, словно сгребали землю. Я подалась вперед и вытянула руки в полупоклоне как могла дальше, чтобы поднести галстук ближе к нему.

— Нет, — послышался у меня над головой его голос, будто что-то упало сверху. — Это не мое.

Я подняла голову. Оба уже отступил и, спрятавшись за дверь, теперь смотрел на меня через узкую щелку.

— Это не в моем вкусе, я никогда бы не выбрал такой цвет. Ужасный оттенок, от одного взгляда мороз по коже. Заберите это.

— Но… — Сказать ему, что сегодня утром я видела во сне этот галстук у него на шее я, конечно, не могла. — Вы уверены, что это не ваше?

— Разумеется, уверен. Раз я сказал, что галстук не мой, значит, он не мой.

Пятясь все дальше за дверь, Оба продолжал неотрывно смотреть на бледно-лиловый галстук, освещенный утренними лучами солнца. Его взгляд был таким, будто он увидел что-то опасное, например бомбу, готовую взорваться от малейшего прикосновения.

Щель в двери становилась все уже, пока лицо Обы окончательно не исчезло из виду.

— Простите, что побеспокоила.

Дверь бесшумно затворилась.

Я посмотрела на галстук, лежавший у меня на ладонях, и снова накинула его на шею. Потом обхватила себя руками, слегка сжав ребра, но скрипящей боли больше не было. Я подняла воротник пиджака, прикрывая галстук, как бы отрезая его от внешнего мира. Мне хотелось оставить отвергнутую вещь наедине с самой собой.

Я посмотрела на небо, ища глазами солнце, и вдруг почувствовала ощутимый удар сзади.

— Извините, пожалуйста!

Голос шел откуда-то сверху. Моя щека стала шершавой и холодной. Я подняла голову в сторону звука и увидела далекое лицо, такое маленькое, словно смотрела в перевернутую подзорную трубу. Я пару раз моргнула — лицо приблизилось, его черты стали различимыми.

Это была та самая девочка, которая несколько минут назад уехала отсюда на велосипеде.

— Я вас сбила.

И тут до меня дошло. Меня сильно толкнули сзади, и я упала на асфальт. Шершавой была не щека, а дорога. Я попыталась приподняться, но тело пронзила резкая боль. Я перевернулась на бок и приподнялась на согнутом локте, приняв позу, больше подходящую для отдыха в гостиной, чем для лежания на асфальте посреди улицы, и только после этого взглянула на девочку.

— Вы в порядке?

Девочка все еще сидела на велосипеде. Из-за того, что я смотрела на нее против солнца, лицо казалось зеленоватым. Я ждала, что девочка протянет руку, но она не шевелилась, словно сама была в шоке. Запястья рук, сжимающих руль, побелели, под кожей проступили тонкие жилки, похожие на стебли.

— Я поговорила с твоим папой… — начала я, глядя на нее снизу.

— Этот галстук… — перебила она. — Когда-то мама подарила его отцу. Я помогала ей выбирать. Я хотела оранжевый, но мама сказала, что этот цвет лучше.

— Вот как… Тогда, может быть, твоя мама его заберет…

— Мамы больше нет, — сказала девочка, слегка отталкиваясь ногой от земли и чуть откатываясь назад. — Ее нет с прошлого года.

Я уперлась ладонями в асфальт, приподнялась и коснулась пальцами узла галстука.

— Этот галстук больше никому не нужен, — сказала девочка. Она так и не слезла с велосипеда. — Маме стал не нужен папа. Поэтому этот галстук ему тоже больше не нужен.

В глубине переулка показался белый фургон. Он подрагивал, словно огромная старательная резинка, натужно преодолевающая силу трения, и неуклюже двигался в нашу сторону. Я отползла к обочине. Девочка тоже отъехала в сторону и стала ждать, когда машина проедет.

Присмотревшись, я поняла, что это машина с фабрики химчистки — фургон, который каждый день приезжал в «Ракушку». Лица водителя я не видела. Интересно, почему он выбрал этот маршрут? Пока я размышляла, машина свернула за угол и исчезла.

— Простите, пожалуйста, что я вас сбила. — Девочка снова оттолкнулась ногой, подъехала ближе и протянула мне руку. Она то и дело бросала на меня быстрые взгляды, но немного искоса, слегка отведя подбородок в сторону, стараясь, чтобы галстук не попадался ей на глаза.

Я ухватилась за ее руку и, чуть покачнувшись, поднялась на ноги.

— Это ты прости, что я к вам пришла.

Она покачала головой и вдруг ожесточенно принялась стряхивать пыль с моей спины и бедер. Сначала ее движения были полны решимости, хлопки звучали глухо и ритмично, но постепенно становились слабее и беспорядочнее. Я оперлась рукой о бетонный забор и покорно ждала, пока закончатся эти хаотичные хлопки. Болели моя спина и ягодицы, но ее ладоням, я чувствовала, тоже было больно. Дыхание мое стало тяжелым. На глазах выступили слезы.

И вдруг все прекратилось.

Когда я обернулась, девочки уже не было, — я успела увидеть, как ее спина, удаляясь от меня на велосипеде, скрылась за дальним углом. Длинные ноги ловко крутили педали, а рубашка вздулась на ветру белым пузырем, словно кокон какого-то неизвестного науке насекомого, которое вот-вот выпростается наружу, расправит крылья и взлетит.

Я прислонилась к бетонному забору, стараясь восстановить дыхание. Что ж, мне здорово досталось. Но, что удивительно, я бы не назвала чувство, которое сейчас испытывала, неприятным. Наоборот, мне даже хотелось улыбнуться. Я покрепче затянула узел галстука — того самого, что хранил память об исчезнувшей матери этой девочки-подростка. Одернула сбившиеся набок пиджак и юбку, поправила сползший на бедра шарф. А вдруг ее отец сейчас снова выйдет на крыльцо? Но внутри дома-карандаша было тихо.

Я снова двинулась в путь.

Бледно-лиловый галстук никак не реагировал. Ранило ли его то, что он был отвергнут своим владельцем? Похоже, теперь у него не осталось другого пристанища, кроме как у меня на шее. Спина и бедра все еще ныли после пережитого падения. Но, может, это не только моя боль? Может, и галстуку тоже больно?.. Он едва заметно раскачивался прямо по центру моего тела, в такт моим шагам. Но ведь в этом и заключена истинная природа галстука. Он обретает свою подлинную сущность, только когда висит на чьей-то шее. И если вдруг по всей стране галстуки, устав от обид и разочарований, попрячутся в щели и промежутки между подкладками пиджаков и воротничками рубашек, грудь каждого, кто носит костюм или форму, уродливо вздуется, превратившись в топографию нелепых складок.

На ходу я размышляла, куда направиться. Можно было развернуться и пойти домой той же дорогой, что я пришла сюда. Но день только начинался. Я, как и собиралась, бесцельно брела себе куда-то и как-то незаметно снова оказалась в районе автострады. На мне было несколько слоев одежды, тем не менее по икрам то и дело пробегал неприятный озноб. Будто порывистый ветер специально дул по ногам, а точнее говоря, задувал под юбку. Будто гнал меня, торопя и подталкивая. Я попыталась остановиться, но порыв ветра ударил меня в спину, и я едва не упала. Я сделала шаг вперед, чтобы удержаться на ногах, и юбка вздулась, как рубашка у той девочки на велосипеде, но только не сзади, а спереди — круглым, полным воздуха парусом.

При виде этого приятного шалфейного зеленого оттенка я вдруг вспомнила лицо, смутно всплывшее передо мной, когда я в «Ракушке» упаковывала эту юбку в коробку.

Если память мне не изменяет, хозяйка этой юбки работает в городской библиотеке. Я видела эту юбку на ней не раз и не два — то когда она расставляла книги на полки в читальном зале, то когда обслуживала читателей за стойкой выдачи. Редкий цвет юбки был в чем-то созвучен теплому желтоватому, как в подземелье, освещению библиотеки и потому запомнился мне.

Дав волю попутному ветру, я добралась до главной дороги и остановилась у старого выцветшего стенда с картой, чтобы уточнить, где находится библиотека.

Проложив мысленно маршрут, я продолжила движение и вдруг начала замечать устремленные на меня взгляды прохожих. Деловой мужчина с телефоном у уха, курьер с коробкой, пожилая женщина с лейкой в руках — все они смотрели на меня так, как будто увидели что-то из ряда вон выходящее. Их можно было понять. Мой наряд выглядел странно и нелепо, и к тому же не по сезону. Возможно, своим видом я и правда разрушала привычный городской пейзаж. Но вот что удивительно — я чувствовала себя в нем вполне комфортно. Даже как-то защищенно. Я и подумать не могла, что чужая, брошенная кем-то одежда может так мне подойти. Если бы Ватая увидела меня сейчас, что бы она сказала? Рассвирепела бы и уволила на месте? А может, наоборот, похвалила бы за новый стиль? Представив, как Ватая сидит сейчас одна в нашем пункте, безостановочно складывая бумажные конвертики, я почувствовала легкие угрызения совести.

Библиотека, куда я держала путь, находилась на юго-западе от того квартала, где была «Ракушка», — довольно далеко от станции, на улице, которую все называли магазинной.

В соответствии с названием, здесь находились самые разные, некоторые очень старые магазины и заведения: пекарня, кулинарная лавка, магазин японских сладостей, кондитерская, частная химчистка, учебный центр, зал игровых автоматов патинко и так далее. Заведения на этой улице располагались не сплошь одно за другим, а через равномерные промежутки, и поэтому не появлялось ощущения кучи-малы, как часто бывает в торговых рядах. Прямо напротив библиотеки был дневной спа-комплекс с просторной парковкой, из его бутафорской трубы с самого утра клубами валил пар.

В выходные, которых у меня было два в неделю, я иногда ходила в эту библиотеку. Кстати, порекомендованную мне Ватаей книгу про осьминогов я брала именно здесь.

Так вот, на момент моего переезда в этот город семь лет назад владелица юбки уже работала в библиотеке. Иногда она была в очках, иногда — без очков, хотя в целом очки ее красили. Но как в точности выглядело ее лицо, я не могла вспомнить. А ведь наверняка мы с ней встречались и в «Ракушке» тоже, хоть и по разные стороны прилавка, но вне контекста библиотеки ее образ терял четкость, становился совсем расплывчатым. В памяти не осталось ни одной буквы ее имени, написанного на библиотекарском бейдже. Мне стало стыдно за свою невнимательность. За свои глаза, которые вроде бы смотрят, но ничего не видят. Точно так же, как кости становятся пористыми при нехватке кальция, глаза, неспособные фиксировать реальность, с каждым днем становятся все более пустыми, пока в конце концов оставшаяся от них внешняя оболочка не осыпается в прах от одного-единственного движения век.

Я заботливо приподняла подол юбки, чтобы не наступить на него на ступеньках, и осторожно спустилась по лестнице, ведущей в подвал здания районного центра, где располагалась библиотека. Будет ли эта женщина сегодня за библиотечной стойкой? Какую реакцию вызовет у нее юбка? Я была в брюках, так что при необходимости могла бы прямо на месте снять вещь с себя, аккуратно сложить и вернуть хозяйке. Собственно, ради этого я сюда и пришла. Мне очень хотелось избежать повторения истории с галстуком. В пространстве взаимодействия между кожей и тканью зарождалось новое чувство — жалость к брошенцам, оставленным хозяевами.

Она была там, за стойкой. Сидела на выдаче книг; склонившись над бумагой, что-то писала. Время от времени поднимала голову и набирала текст на компьютере. Сегодня был день в очках. К стойке подошел мальчик в клетчатых шортах и что-то сказал. Она встала, вышла из-за стойки и вместе с ним направилась в глубь зала, к стеллажам с детскими книгами. Под форменным темно-синим фартуком на ней была темно-серая юбка — бесформенная, без намека на подчеркивание линий тела или движения ног, юбка-чехол.

За стойкой сидела еще одна женщина-библиотекарь — пожилая, с гладко зачесанными назад седыми волосами, в бордовом фартуке. Она мельком взглянула на меня, застывшую у входа, но сразу же отвела глаза, не проявив ни малейшего интереса к моей персоне. В этом выражении лица, в этой манере поведения ощущался многолетний опыт работы библиотекарем. Ее внимание опять переключилось на экран компьютера. Из-за характерной позы со слегка вытянутой вперед шеей издалека ее можно было принять за журавля, случайно зашедшего за стойку.

Женщина, за которой я наблюдала, вернулась из глубины зала. Я заметила, что, прежде чем взглянуть мне в глаза, она посмотрела на юбку. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она просто вернулась за стойку.

Предчувствуя надвигающийся отказ, я отошла на дальние позиции. Ненадолго присела за стол в зоне периодики, где стояли полки с газетами и журналами, и прислушалась к тихому гулу кондиционера. Огляделась по сторонам. За столами в читальном зале сидели в основном пожилые мужчины. И больше половины из них — с закрытыми глазами.

Я встала и, затаив дыхание, пошла между стеллажами.

По дороге, в тематическом разделе «Быт» мне на глаза попалась книга «Прачечная самообслуживания: Управление с нуля».

Два месяца назад, когда муж Ватаи попал в ДТП с мотоциклом и ударился головой, она начала подумывать о дополнительном доходе и рассматривала разные варианты подработки. Одним из вариантов, которые она тогда изучала, была как раз собственная прачечная самообслуживания. Тогда она исходила из того, что ищет подработку для себя, но в последние недели все настойчивее советовала заняться этим делом мне: «Ты правда думаешь, что сможешь всю жизнь работать в химчистке? А если вдруг заболеешь и физически будешь не способна к такой работе, что тогда? Пока ты еще в силах, нужно позаботиться о том, чтобы заложить основательную базу для дальнейшей жизни. В прачечной самообслуживания достаточно просто поставить автоматы, и деньги будут течь к тебе сами. Нельзя жить только сегодняшним днем, пора посмотреть вперед и задуматься о будущем. Знаешь, кому потом придется несладко, если заранее об этом не подумать? Тебе, Юко. Только тебе самой». Когда Ватая говорила о моем не слишком-то радужном будущем, ее лицо отчего-то становилось особенно светлым и чувствовалось, что она переживает прилив энергии.

Я ощутила спиной чей-то взгляд и обернулась. Передо мной стоял тот самый мальчик в шортах, который недавно разговаривал с владелицей юбки за библиотечной стойкой. Он несколько раз подряд смерил меня изучающим взглядом с ног до головы и при этом нарочно очень заметно водил головой вверх-вниз.

Я решила, пусть разглядывает сколько угодно, и не двинулась с места.

— Ну и видок. — Он выплюнул эти слова, как арбузную косточку. — Почему ты в этой одежде?

— Проснулась утром, а вся эта одежда — на мне.

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему так?

— Да нипочему. Просто уже так проснулась.

— У тебя с головой не в порядке?

Видимо, мальчик счел меня подозрительной личностью, поэтому прищурился, молча отвернулся и ушел.

Может, побежал за родителями.

Мне было все равно, я продолжила читать оглавление книги «Прачечная самообслуживания: Управление с нуля».

— Вот она, — раздался у меня за спиной голос.

«Ну вот, пришли», — подумала я и медленно обернулась.

Передо мной стоял тот самый мальчик, но привел он не родителей, а женщину в темно-серой юбке.

Больше ничего не сказав, мальчик ухмыльнулся и убежал, оставив нас вдвоем. Между мной и женщиной было расстояние примерно в один бельевой шест. Она смотрела на меня в замешательстве.

На ее библиотекарском бейдже значилось «ЭНО».

Внутри шалфейной юбки прошелестел едва ощутимый ветерок.

— Я пришла вернуть вам юбку, — тихо сказала я, сделав шаг в ее сторону. — Вот эту юбку…

Эно молча опустила голову и направилась обратно к стойке.

— Подождите. — Я коснулась ее руки, от моего прикосновения она вздрогнула и остановилась.

Тонкие брови удивленно приподнялись, а нижнее левое веко начало мелко подергиваться.

— Я из химчистки «Ракушка». Я пришла вернуть вам юбку, которая долго была у нас на хранении. — Продолжая говорить тихо, я взяла подол юбки и демонстративно приподняла его: — Срок выдачи давно истек, поэтому мы сначала отправили ее на склад. А недавно ее прислали обратно…

— Это не мое, — быстро сказала она совершенно обычным голосом, потом развернулась и решительно зашагала к стойке.

Я отпустила подол, и юбка, снова поймав своим парусом легкий ветерок, вернулась в исходное состояние.

Обернувшись, я заметила, что мальчишка, который якобы убежал, на самом деле спрятался за книжным стеллажом и теперь выглядывал из-за него, радостно ухмыляясь.

— Ты работаешь в химчистке?

Я кивнула и спросила:

— А ты никогда не видел, чтобы библиотекарь, Эно-сан, носила эту юбку?

— Нет.

— Ты не обманываешь?

— А это правда ее юбка? Тогда почему ты сама ее носишь?

— И верно, как-то странно, да?

Я направилась к библиотечной стойке. Позади послышались тихие детские шаги по ковру.

Эно сидела за стойкой, глядя в монитор. Его свет отражался, переливаясь радужными оттенками, в стеклах ее очков.

— Простите… Вы точно не узнаёте эту юбку? Я как-то раз видела вас в ней. Подумала тогда, что цвет у юбки просто чудесный.

Она подняла на меня глаза.

За радужно переливающимися стеклами ее зрачки, казалось, сузились сильнее обычного.

— Нет. Это не мое.

Седовласая женщина, сидевшая за стойкой чуть поодаль, снова мельком взглянула в нашу сторону.

Мальчик, стоявший рядом со мной, ухватил юбку за подол и начал дергать его то вверх, то вниз, нагоняя внутрь воздух. Эно, опустив голову, снова уставилась в экран компьютера.

Она явно не собиралась идти на контакт. Средних лет мужчина принес стопку книг, которые собирался взять, и тяжело опустил их на стойку. Эно молча начала сканировать штрих-коды.

Мы с мальчиком, стараясь никому не мешать, постепенно двигались вдоль слегка закругленной стойки в форме буквы «Г», пока не уперлись в стену рядом со стеллажом, на котором было написано «История города».

— У моей бабушки есть такая. — Мальчик продолжал теребить подол юбки.

Возникшие от этого колебания воздуха превратились в ветерок, который становился все сильнее, — вот он начал перелистывать страницы книг из стопки, сложенной на стойке возврата, и даже всколыхнул кончики волос Эно, собранных в хвост.

— Что происходит? — раздался вдруг голос из-за стойки. Это заговорила седовласая коллега Эно.

На ее бейдже было написано «КОДЗУМИ».

— Мы принесли ей юбку обратно, — ответил за меня мальчик, продолжая дергать подол. — Но оказалось, что она не ее.

— Я работаю в химчистке и пришла вернуть вещь, которая долго лежала у нас на хранении, — сказала я.

Кодзуми отошла на шаг назад и внимательно оглядела юбку через стойку.

Я тоже отступила на шаг, чтобы вещь было видно целиком.

Она долго и пристально рассматривала юбку, а затем обернулась и посмотрела на Эно.

Та продолжала сидеть, отвернувшись от нас.

Кончики ее хвоста все еще слегка покачивались.

— Не могу сказать, что совершенно не помню этой юбки. Но раз Эно-сан говорит, что это не ее вещь, значит, так и есть.

— Да, видимо, я ошиблась.

— Хотя… подождите! Нет, все-таки я определенно видела на ней эту юбку. Такой цвет невозможно забыть. Когда вы вошли, меня сразу это насторожило. Это точно ее юбка. А она сказала вам, что нет?

— Так и сказала.

— На вид просто один к одному. Эно-сан, подойдите, пожалуйста. — Кодзуми обернулась и позвала коллегу.

Та посмотрела в нашу сторону, но с места не сдвинулась.

— Это же ваша юбка. — Кодзуми сказала это довольно громко, так что все пожилые мужчины, дремавшие над газетами и журналами в зоне периодики, разом открыли глаза.

— Посмотрите хорошенько. Это ведь ваша вещь, разве нет?

— Нет. — Губы Эно едва заметно шевельнулись.

— Эта женщина специально пришла из химчистки, чтобы вернуть вещь владельцу. Подойдите и взгляните получше.

У Эно был такой вид, будто она вот-вот заплачет. Она вцепилась в край стойки обеими руками, словно решила, что не сдвинется с места ни на шаг. Мои ребра снова заныли знакомой скрипучей болью. Не только галстуку, но и этой юбке их владельцы были нисколько не рады.

— Все в порядке, — сказала я Кодзуми. — Я ухожу.

— Ни в коем случае не уходите! Подождите секунду, я сейчас ее приведу.

Кодзуми подошла к Эно и, наклонившись, заговорила так, будто общалась с очень пожилым человеком, у которого плохо со слухом. Она громко и отчетливо повторила:

— Эта юбка… она же ваша, да?

— Нет.

Ответ прозвучал очень тихо, но я все-таки его расслышала.

И тут Кодзуми с силой, которую сложно было заподозрить в ее тонких руках, ухватилась за спинку офисного кресла, на котором сидела Эно, и резко развернула его к нам.

Эно не успела схватиться покрепче за стойку, и ее руки бессильно скользнули вниз.

— Посмотрите хорошенько, — настаивала Кодзуми, подталкивая кресло вперед.

Колесики легко покатились по ковру, и вжавшаяся в спинку Эно оказалась прямо напротив меня по другую сторону стойки.

— Вот видите? Это же ваша юбка, правда? Зачем делать вид, что вы ее не узнаёте? Она ведь так вам шла… — Кодзуми крепко сжала ей плечи, будто боялась, что Эно снова отвернется.

Это напомнило мне, как в детстве, когда я боялась сдавать кровь в больнице, откуда ни возьмись появлялась невысокая многоопытная медсестра, которая крепко прижимала меня к себе и держала, чтобы я не дергалась. А сидевшая рядом другая медсестра брала меня за руку — не ту, что была перетянута жгутом, а другую, и нежно ее держала. И все взрослые вокруг говорили: «Все хорошо, все хорошо».

Но сейчас рядом с Эно не было никого, кто мог бы сказать ей: «Все хорошо». И никто не держал ее за руку.

— Вот видите, все-таки это ваша вещь. — Кодзуми начала разминать плечи Эно с таким видом, будто сама получала удовольствие от массажа: она мягко щурилась и улыбалась, отчего на щеках поднялись маленькие холмики, губы ее беззвучно шевелились. Эно напряженно сидела в кресле, положив руки на бедра, немного напоминая перевернутый вершиной вниз треугольник — со стороны казалось, будто запястья приклеились к бедрам. Ее глаза были широко раскрыты, левое веко теперь дергалось еще сильнее, казалось, оно вот-вот оторвется от лица и улетит.

Если бы тут и правда сдавали кровь, роль медсестры, вонзающей иглу в вену, досталась бы мне. Но мое тело отказывалось двигаться. Окаменевшую поясницу, впиваясь в кожу, стягивала юбка.

— А пусть она померит, и все станет понятно. — Это сказал мальчик, про которого за последние несколько минут, казалось, все позабыли.

— Ах, какой умный ребенок! — воскликнула Кодзуми, не убирая рук с плеч коллеги, и еще шире улыбнулась. — Правильно говоришь, если примерить юбку, все прояснится. Вы ведь в последнее время ни худели, ни полнели, — обратилась она к Эно. — Так что, если по размеру не подойдет, значит, ошибка. Как с хрустальной туфелькой Золушки.

— Я помогу. — Мальчик буквально повис у меня на бедрах, пытаясь расстегнуть юбку.

Кодзуми рассмеялась:

— Что ты делаешь! Если прямо здесь юбку снять, тетя останется голышом перед всеми!

— У меня снизу есть еще одежда, все в порядке.

Я отцепила от себя мальчика, поставила на стойку экосумку, висевшую у меня на плече, затем сама расстегнула молнию и сняла юбку. Из-под нее показались заношенная пижама и чужие брюки, скрывавшие мои ноги и бедра. Я ухватила юбку за пояс, с силой встряхнула в воздухе, будто собиралась вывесить ее после стирки, затем аккуратно сложила пополам и протянула через стойку:

— Вот, пожалуйста.

Эно сидела в своей застывшей позе перевернутого треугольника. Из-за ее спины вдруг протянулась рука — Кодзуми выхватила у меня юбку и крепко вцепилась в нее пальцами.

— Вот, хоть поверх одежды примерьте, — сказала она Эно и, не дожидаясь реакции, приподняла ее со стула, слегка перевернув на бок, как мешок с вещами. Вид у нее при этом был довольный. Пробормотав радостно: — Ну и хлопот с вами, Эно-сан, — она расправила подол юбки и попыталась надеть ее на Эно через голову, сверху, как надевают шляпу.

Но в тот самый миг, когда руки седовласой дамы на мгновение оторвались от тела ее молодой коллеги, Эно резко оттолкнула Кодзуми.

А дальше события развивались так стремительно, что осознать случившееся не было времени. Эно резко откинула поднимающуюся панель библиотечной стойки, молниеносно рванула к выходу из зала, а затем взлетела вверх по лестнице, ведущей из библиотеки на улицу.

— Ну вот, она сбежала.

Мальчик, который уже успел каким-то образом оказаться по ту сторону стойки, пытался поднять упавшую на пол Кодзуми и тянул ее что было сил за руку, помогая встать. Когда та поднялась, они переглянулись и улыбнулись друг другу, словно бабушка с внуком. Кодзуми положила руку ему на плечо, находившееся как раз на уровне спинки стула, и принялась его массировать.

Меня внезапно накрыла головокружительная слабость, и я оперлась о стойку.

— Нечестно так убегать. — Мальчик заглянул мне в лицо. — Ты ведь подождешь, пока она вернется, правда?

Я покачала головой.

— Дай мне, пожалуйста, юбку, — сказала я ему.

Отвергнутая юбка, зияя очерченной контуром пояса пустотой, лежала на полу, напоминая раздавленный пончик.

Мальчик недовольно цокнул языком и нехотя поднял юбку с пола, но вместо того, чтобы передать мне, просто швырнул ее на стойку. Под взглядами этой странной парочки и проснувшихся в уголке периодики пожилых мужчин я поспешно натянула на себя юбку.

— Она ни за что не признается, что это ее вещь, — сказала Кодзуми особым тоном, смакуя пикантные подробности, как человек, который до этого был вынужден держать язык за зубами. — Я не стала говорить при ней, но знаешь… Эта была первая открывающая ноги юбка в ее гардеробе.

— Открывающая ноги? — Я опустила взгляд.

Мои ноги определенно были видны, но сказать, что юбка их открывала… Она вовсе не была такой уж короткой и спускалась ниже колен.

— Эно всегда носит юбки типа той, что была на ней сегодня, я называю их юбками-палатками. Она утверждает, что с самого детства носила только такие и никаких других. Но однажды что-то случилось, что-то ее вдруг дернуло… В общем, в один прекрасный день она неожиданно пришла в этой юбке, открывающей ноги. Я как увидела, сразу обрадовалась: наконец-то убедилась, что да, у нее там две нормальные ноги. И мне стало так спокойно!

— Восемь ног у осьминога! — сказал мальчик.

— В те дни, когда Эно носила эту юбку, — продолжала Кодзуми, — она, надо сказать, по натуре крайне неулыбчивый человек, улыбалась чаще, чем обычно. Все-таки одежда сильно влияет на настроение. Вполне возможно, она и сама хотела измениться, преодолеть застенчивость, перестать прятаться в этих своих палатках. Но ведь всегда и везде найдется кто-то, кто все испортит в один момент… Однажды, когда Эно стояла на специальной библиотечной ступеньке, расставляя книги на верхних полках, какой-то наглый старикан вдруг схватил ее за лодыжку, выглядывающую из-под юбки. Он потом оправдывался, что перепутал ее с ростком бамбука… Ну что за идиотизм, разве можно в такое поверить? Как бы то ни было, от неожиданности Эно так испугалась, что упала со ступеньки, и в результате — вывих на две недели. После этого все вернулось на круги своя. И снова стало непонятно, одна у нее нога, три или сколько там еще.

— Да говорю же, у осьминога восемь ног! — снова повторил мальчик.

— Давно уже не видела эту юбку. Но сегодня, когда заметила на тебе, меня осенило. Я ведь хочу, чтобы она снова носила эту необычную вещь, чтобы решилась измениться, наполнить жизнь новой энергией. Нельзя так просто отказываться от себя. Если человек хочет перемен, значит, у него появился шанс стать другим. А если однажды упущенный шанс вдруг сам возвращается прямо к тебе в руки, бежать от него — хуже всего. Надо было ее задержать силой, связать, если потребуется.

Голова у меня кружилась все сильнее.

Я извинилась, перекинула сумку через плечо и направилась к выходу. Позади раздался голос Кодзуми:

— Попробуй прийти завтра еще раз.

Вслед за этим я услышала слова мальчика:

— Я тоже приду!

И наконец кто-то сказал:

— Потише, пожалуйста.

Я приложила руку ко лбу и медленно поплелась вверх по той самой лестнице, по которой только что убежала Эно. Спускаясь в читальный зал, я и не заметила, что лестница такая длинная. Чем ближе становилась поверхность земли, тем меньше ощущалось головокружение и легче дышалось. Здание библиотеки было соединено с муниципальным детским центром буквой «Г». На детской площадке между зданиями какой-то мальчишка, немного постарше того из библиотеки, играл в одиночестве в мяч. В моем детстве по будням в дневное дети должны были быть в школе. Видимо, теперь такого порядка нет.

На сером шероховатом покрытии площадки было нарисовано множество линий — красных, зеленых, голубых и желтых, складывающихся в замысловатые геометрические фигуры.

Мальчик положил баскетбольный мяч поверх ромба, образованного голубыми линиями, затем отвернулся, не глядя легонько подбросил мяч ногой и тут же повернулся обратно, чтобы его поймать. Поймав мяч, он снова положил его на голубые линии и повторил все с самого начала.

Я села на ближайшую скамейку, сделала глубокий вдох и стала наблюдать за тем, как играет мальчик. Я заметила, что время от времени он кладет мяч не на голубые, а на желтые линии. Наверняка у этой игры есть свои правила. Я подумала о неприязненных взглядах, которыми наградили меня удравшая Эно и захлопнувший дверь перед моим носом Оба. Возможно, я нарушила какие-то их правила.

Галстук и юбку выбросили, намеренно оставили в химчистке. А выброшенные вещи не должны возвращаться к тем, кто их выбросил. Возврат таких вещей владельцам — это, несомненно, нарушение правил. Но в химчистке тоже есть свои правила, по которым все оставленные вещи должны быть возвращены владельцам. Таким образом, мои действия соответствовали здравому смыслу. Тем не менее я все еще чувствовала, как обиженные, полные укора взгляды Обы и Эно обжигают мою кожу.

Затягивавшие небо тучи кое-где поредели, и с юга, с самой высоты, стало пробиваться пока едва ощутимое солнце. Приближался полдень.

Я решила вернуться домой и пообедать. В холодильнике еще оставались крабовые палочки, купленные мною на выходных. Я хотела приготовить их в яичном кляре, выложить на рис, съесть с нежным прозрачным соусом и наконец перевести дух. А потом, когда полегчает, спокойно обдумать все, что произошло со мной сегодня.

Когда я очнулась от своих мыслей, мальчик уже перестал играть — он неподвижно стоял, прижимая мяч к животу, и безотрывно глядел на меня. Как и у того мальчика из библиотеки, любопытство в его взгляде смешивалось с настороженностью. Я быстро отвернулась, поднялась со скамейки, чтобы уйти, и чуть было не врезалась в высокую женщину, которая как раз зашла на площадку.

— Простите, — сказала я, но она с испугом на лице застыла на месте.

Глаза ее были прикованы к клетчатому шарфу, повязанному у меня на поясе. Я инстинктивно потянулась к нему, и в тот же миг шарф сам обвился вокруг моей руки.

— Неужели это… — только и сказала я, протянув вперед правую руку, которая с волшебным образом намотавшимся на нее шарфом стала похожа на колотушку счастья из сказки.

Женщина резко отшатнулась, опустила глаза и тихо пробормотала что-то невнятное. А потом, словно в поисках какого-то важного знака, начала нервно шаркать по пепельной поверхности земли подошвой туфли — темно-коричневого лофера с кисточками. Мое запястье, окутанное теплой шерстяной тканью, внезапно вспыхнуло жаром изнутри. Левая кисточка на второй туфле была оборвана. Это случилось когда-то давно, в одной из стран Северной Европы, когда мы поднимались на высокий холм. На каменных ступенях она оступилась, потеряла равновесие и, придавив кисточку другой туфлей, оторвала ее. Всякий раз, когда эта женщина раздражена или растеряна, она шаркает вот так по земле… Словно туго стянутый узел внезапно ослаб, воспоминания начали просачиваться в меня через руку. А незнакомка, пробыв в своем странном оцепенении всего несколько секунд, повернулась, будто ничего и не было, и направилась ко входу в библиотеку. Когда я опустила руку, шарф свободно соскользнул с нее на землю.

Я подняла его, слегка встряхнула, перекинула через плечо и вышла на магазинную улицу, направившись в сторону дома. Вдруг нахлынули тоска и злость, смешавшиеся в странное, неясное чувство, которое полностью поглотило меня, а ведь когда несколько часов назад я выходила из дома, ничто этого не предвещало. Одежда на мне потяжелела, словно пропиталась влагой, и липла к телу.

И все-таки… Какими бы ни были обстоятельства, почему все эти люди так упорно отказываются от своей одежды — чистой, аккуратно выглаженной, приведенной в порядок? Ведь они сами когда-то ее выбрали, сами отдали в химчистку, заплатив за то, чтобы получить ее в чистом виде и снова носить. Хотя, если быть честной, я и раньше немного удивлялась тому, что, поручая другим в обмен на деньги чистку своих несвежих вещей, люди не испытывают при этом ни малейшего смущения. Неужели им никогда не приходило в голову, что в привычке при малейшем загрязнении сразу отдавать одежду в чужие руки, чтобы за деньги избавиться от грязи, есть что-то сомнительное. Правильно говорила Ватая: большинство из них, скорее всего, даже не знают, чем именно испачкана их рубашка: соевым соусом, грязной водой или случайными брызгами кухонных отходов. Впрочем, есть ведь такие пятна, которые действительно могут вывести только профессионалы. И раз уж мы зарабатываем, паразитируя на лености и равнодушии людей, не нам жаловаться. Если бы у меня самой было больше денег, я бы тоже не тратила время на отстирывание одежды, выведение пятен и глажку. Занялась бы вместо этого икебаной или отправилась в поход.

Но, какими бы ленивыми и равнодушными ни были люди, я хочу, чтобы все понимали: химчистка — это место, где вещи приводят в порядок, а не платная мусорная корзина. Сдав одежду в чистку, хозяин обязан ее забрать! Так почему же они так боятся, почему так враждебны и отвергают то, что некогда принадлежало им и было ближе всего к их телу? Потому что они не решились выбросить эти вещи, но и оставить их у себя дома тоже не могли? Потому что у них не хватило духу засунуть одежду в полупрозрачный полиэтиленовый пакет вместе с пачкой сока и бумажным мусором и выставить на общее обозрение?[1] А времени замаскировать, разрезать ее не было? Или им просто хотелось отложить решение, убрать эти вещи с глаз долой и дождаться, пока они исчезнут сами собой? А может быть, желая стереть память об этих вещах, они в конце концов и правда напрочь забыли о них?

Я плелась по улице, и тут мимо стремительно пронеслось несколько старшеклассников на велосипедах. На меня пахнуло одновременно потом и мятой. Они проехали так быстро, что я даже не успела сосчитать, сколько их было. Но успела заметить, что у всех у них на ногах были массивные, словно огромные сосновые шишки, разноцветные кроссовки. Кроссовки на моих ногах хоть и были неплохими и чистыми после химчистки, но на фоне этих казались совсем простенькими. От внезапной мысли о том, что эта обувь вряд ли когда-нибудь достанется такому вот энергичному юноше, во мне поднялось смутное чувство тоски, и я замедлила шаг.

Возле стены одного из жилых домов, мимо которых я сейчас брела, стоял складной металлический стул. Обивка его сиденья была порвана, и наружу торчал желтый поролоновый наполнитель, на спинке висела табличка, на которой было написано: «Для пожилых и уставших. Присаживайтесь, пожалуйста». При виде этой надписи силы покинули меня, и я буквально рухнула на стул.

В этот момент зазвонил мой мобильник.

— Ты в порядке? — Это была Ватая.

— Да, все хорошо.

— Где ты сейчас? Слышу какие-то звуки с улицы.

Я огляделась вокруг.

— Я на улице.

Через дорогу от меня был огороженный забором общественный огород с вывеской «Сад счастья для всех». Он занимал участок размером примерно с три просторных частных дома. Навскидку я заметила помидоры, баклажаны и картофель, кроме того, там росли каштаны и мандариновое дерево. Огород был поделен на секции: где-то виднелись аккуратные грядки, а где-то земля была затянута черной полиэтиленовой пленкой. Поблизости сейчас не было ни людей, ни машин, стояла полная тишина. Откуда же тогда эти звуки с улицы, о которых она говорит?

— Хорошо; главное, что ты гуляешь. Ну как? Полегчало тебе?

— Мне… кажется, не совсем.

— Что значит «кажется»? Ты как себя чувствуешь? Тебе лучше, хуже?

— Кажется, хуже.

— Ты серьезно? Плохо дело. Наверное, надо еще погулять. А ты, часом, во время прогулки не мучаешь себя бесконечными размышлениями? Так не годится! Надо идти, идти и идти, пока в голове не останется ни одной мысли.

Я сидела, рассеянно глядя на огород, и вдруг заметила, как в самом дальнем от меня уголке внезапно появилось что-то длинное и розовое. На мгновение мне показалось, что это огромная сосиска из рыбного фарша. Но когда я прищурилась, стало ясно, что это человек в розовой рубашке.

— Эй, Юко, ты меня вообще слушаешь?

— Да, слушаю.

Фигура в розовом стояла спиной ко мне, наклонив шею вперед так низко, что я видела только тело и ноги. Розовая спина медленно покачивалась из стороны в сторону — казалось, что человек обронил голову где-то между грядок и теперь ищет ее.

— Считай, что сегодня у тебя день перезагрузки, — продолжила Ватая. — Отдохни как следует, а завтра я хочу видеть тебя на работе бодрой и полной сил. Кстати, знаешь, что только что произошло? Снова прислали бедняжек брошенцев со склада.

Спина вдалеке на мгновение замерла. Потом над линией плеч медленно показалась голова, которая стала медленно поворачиваться в мою сторону.

Я поднялась на ноги.

— Эту партию я отправляла еще раньше, чем ту, которая недавно вернулась. Так что, наверное, мне опять придется попросить тебя с этим разобраться…

— Извините, я сейчас не могу говорить. — Я сбросила звонок, торопливо приблизилась к огороду и, стоя у края грядок, приветственно кивнула.

Человеком в огороде был Тинаяма. Я не могла бы спутать этот розовый цвет ни с каким другим — дважды в месяц самолично держу в руках эту рубашку. Сердце радостно встрепенулось: встретить его здесь и сейчас — какая неожиданность! Но тут же меня охватило странное чувство: что он делает в общественном огороде? Почему в это время суток? На этой неделе как раз «розовый цикл» — с утра Тинаяма должен был отправиться в офис в этой рубашке и своим видом напоминать коллегам о течении времени…

Но вот он стоит неподвижно между грядок и молчит, кажется не осознавая моего присутствия. Я не могла в точности разглядеть выражение его лица из-за расстояния, но увидела, что он держит в руках маленькую лопатку. Еще я увидела возвышавшийся у ног Тинаямы холмик земли, явно свеженасыпанный — его цвет отличался от остальной почвы. Может быть, он взял сегодня отгул, чтобы посадить в огороде молодую рассаду томатов?

Мы стояли и молча смотрели друг на друга, разделенные этой небольшой, но ощутимой дистанцией.

С утра меня раз за разом бесцеремонно отвергали, и теперь, увидев знакомое лицо, я инстинктивно захотела оказаться поближе к этому человеку. Но, кроме того, что я рада нашей встрече, мне нечего было сказать Тинаяме. Если не считать тот раз, когда он задержал взгляд на рекламном флажке «Чисто девичья краса», нас с ним вообще ничего не связывало. Впрочем, мне этого было достаточно. Я любила раз в неделю видеть его слегка смущенное лицо, когда он клал рубашку на стойку (да, Тинаяма испытывал неловкость от этого обмена), любила подглядывать на часы в ожидании его прихода, любила по цвету его рубашек ощущать ход времени…

— Тинаяма-сан, как там ваши овощи? — Набравшись смелости, я окликнула его, но в тот же миг почувствовала удар прямо в середину спины, ровнехонько по позвоночнику. Меня недавно уже атаковали сзади, так что за сегодня это был второй раз. Я инстинктивно схватилась за ограду и удержалась на ногах — не упала позорно, как утром, но спину мгновенно сковало резкой болью.

Одновременно с этим я услышала глухие удары, будто мяч прыгал по земле: пум-пум-пум. Обернувшись на этот звук, я и правда увидела мяч, который отскакивал от земли и падал обратно. Баскетбольный мяч.

На стуле, где я только что сидела, стоял босиком тот самый мальчишка, который играл на площадке у детского центра. Рядом с ним стоял мальчик в шортах из библиотеки.

А за этими двумя толпилось еще пять-шесть детей — и мальчиков, и девочек, которым на вид было никак не больше десяти лет.

— Эй, подозрительная личность! — крикнул мальчишка на стуле, принимая воинственную позу. — Не расхаживай по городу в таком странном виде.

Мальчик в шортах поднял с земли мяч и, ухмыляясь, передал его мальчишке на стуле, который, похоже, был у них за главного.

— Вы что, за мной следили?

— Заткнись, подозрительная личность! Ты такая страшная! Придется тебя проучить.

С этими словами он вновь запустил в меня мячом. Я попыталась поймать мяч, но, так как очень давно не занималась спортом, с координацией у меня было плохо. Мяч врезался мне прямо в солнечное сплетение и отскочил с глухим звуком: пум-пум.

Дети залились веселым смехом.

— Не бросайте в меня мяч, — сказала я.

Но пока я это говорила, мальчик в шортах уже передал мяч своему предводителю на стуле. И тот снова метнул его в меня, угодив точно в живот.

От удара я согнулась пополам, но, сжав зубы, отчаянно бросилась вдогонку за мячом. Когда мои пальцы почти коснулись его, мальчик в шортах ловко увел мяч у меня из-под носа. Я потеряла равновесие, рухнула на колени и, продолжая движение по инерции, распласталась на земле.

Я попыталась встать, но дети буквально взревели от восторга:

— Ва-а-а! Ва-а-а!

И под этот рев на меня посыпались какие-то твердые шарики. Я подняла один и рассмотрела. Это был боб — один из тех, которыми забрасывают чертей во время праздника Сэцубун.

— Не надо! Не надо!

Я пыталась подняться, но со всех сторон в меня летели бобы. Во что бы то ни стало мне нужно доползти до огорода; я, цепляясь руками за землю, изо всех сил поползла в сторону ограды, надеясь на помощь Тинаямы. И тут он вышел на улицу из деревянной калитки на петлях.

Я никогда раньше не смотрела на Тинаяму под таким углом.

— Э-эм…

Пока я, осыпаемая градом бобов, пыталась подобрать нужные слова, Тинаяма вдруг посмотрел на меня с выражением, совсем не похожим на то, с которым он стоял у прилавка в химчистке: сейчас его взгляд был резким, брови — нахмуренными, в опущенных уголках поджатых губ чудился немой укор.

Я не знала, что предпринять, но решила, что дети наверняка испугаются его — с таким-то лицом, — а значит, я смогу спастись. Эта мысль воодушевила меня, и я попробовала уцепиться за его ногу.

Но Тинаяма, дернув ногой, ловко увернулся и, ни слова не сказав, пошел прочь, в сторону перекрестка, где встречались сразу три улицы.

— А-а…

Тинаяма меня бросил!

Да нет, он, наверное, просто не понял, что это я. Без фирменного фартука химчистки чем я отличалась любого другого незнакомого ему человека? А сегодня к тому же во всей этой одежде вид у меня был совершенно нелепый. Неудивительно, что он прошел мимо.

Все то время, что эти мысли крутились в голове, на меня продолжал обрушиваться град бобов, баскетбольный мяч больно бил по спине под громкий смех детей. Обхватив колени руками, я почти уже свернулась в шар, как мокрица в момент опасности, и тут раздалось громкое:

— Хватит!

Я высунулась из своего шара и увидела, что позади детей стоит человек в громоздком, словно раздутом тренче.

— Нельзя бросаться в людей. Это бобы. Их едят.

С этими словами мужчина в тренче подобрал с земли несколько бобов, как ни в чем не бывало сунул их в рот и радостно захрустел. Дети замерли с испуганным видом, потом суетливо принялись собирать разбросанные по земле бобы и распихивать их по карманам, поглядывая при этом на своего главаря — того самого мальчишку, который стоял в воинственной позе на стуле. Тот, засунув баскетбольный мяч под футболку и поджав губы, мрачно переводил взгляд с меня на мужчину в тренче и обратно. Один из детей рядом с ним достал из кармана боб и собирался было засунуть его в рот, но главарь тут же спрыгнул со стула и шлепнул его по руке.

— Не ешь то, что упало.

От его шлепка боб выскочил у ребенка из рук и угодил прямиком в меня.

Это послужило своего рода сигналом — дети вдруг заорали и всей ватагой рванули по направлению к перекрестку.

Я собрала несколько валявшихся на земле бобов, добавила к ним те, что попали мне за пазуху, и сунула в карман пиджака — пусть останутся на память. Потом, чтобы не мешать прохожим, я поднялась с земли и, дойдя до стула, на котором еще минуту назад стоял главарь детей, снова уселась на него.

— Вы в порядке?

Мой спаситель, мой Урасима Таро, теперь стоявший всего в шаге от меня — на расстоянии дверной створки, — был одет не менее странно, чем я. На его голове красовался горчичного цвета фетровый берет, похожий на тот, что носят художники. Под распахнутым тренчем виднелся серый жилет, застегнутый на три пуговицы, из-под которого выглядывала женская блузка с рюшами. На поясе поблескивал серебряной пряжкой широкий темно-коричневый ремень. Ниже шла узкая юбка с принтом в виде карты мира, а под ней — обтягивающие черные кожаные брюки. На ногах у него были белые кроссовки, точно такие же, как у меня.

«Что-то общее у нас есть», — подумала я, разглядывая его.

— В начале года была акция по стирке кроссовок, помните? — вдруг сказал он.

— Что?

— В самом начале года. Чтобы прорекламировать чистку обуви, клиентам тогда разослали открытки с купоном на пробную стирку за полцены. Раз дают скидку, почему бы не попробовать, верно? Народ толпой повалил, принесли кучу обуви. Эти кроссовки — оттуда.

Я вспомнила. Из головного офиса в начале года действительно приходило распоряжение о запуске кампании по стирке кроссовок, и клиентов, сдающих обувь в химчистку, тогда и правда резко прибавилось. Он, что ли, об этом говорит?

— Я — Юдза.

— Как, простите?

— Юдза. Это двумя иероглифами записывается: «горячая вода» и «сидеть». Легко запомнить — сидеть в горячей воде, как в спа.

— А, понятно…

— Судя по вашему внешнему виду, вы тоже работаете в химчистке «Ракушка», так? Где ваш пункт расположен?

— В Шестом квартале, Имояма-рокутё-мэ. Отсюда минут двадцать пешком: если идти от станции вдоль по улице с индийской сиренью, справа будет супермаркет, а слева — парикмахерская и…

— Понял, — кивнул Юдза. — Наверное, я мимо него проходил. Я работаю в пункте «Ракушки» на торговой улице Унада.

На этой улице я была всего раз — примерно полгода назад Ватая посоветовала мне купить там картофельные крокеты с мясом и картошкой. Если смотреть по карте, то это всего через один микрорайон от меня, но, если ехать на общественном транспорте, надо пересаживаться с электрички на автобус, и дорога занимает около полутора часов. Близко, но далеко.

— Спасибо, что выручили меня! — Я поднялась со стула, поклонилась человеку в тренче и снова села. Как я ни старалась, взгляд все равно цеплялся за нелепую одежду, но лицо Юдзы в отличие от его одежды вовсе не казалось нелепым. Если получалось не обращать внимания на то, что ниже шеи, становилось заметно, что у него удивительно правильные черты. Нос — тонкий, ровный, словно выточенный одним движением острого резца. Брови — симметричные. Глаза — узкие, чуть вытянутые, как две маленькие рыбки медака. Вчера вечером по телевизору показывали группу из нескольких мужчин с такими же правильными чертами лица: все как один в черных костюмах, они исполняли какой-то танец. С его внешностью он вполне мог бы быть среди них, но нет, в обычной жизни он в фартуке с изображением ракушки, у которой есть ручки и ножки, работает в химчистке — я вдруг почувствовала что-то вроде гордости за него как за своего товарища по цеху.

Но вообще-то одежда Юдзы не давала мне покоя. Зачем человеку, которому вполне достаточно надеть черный костюм и повязать обычный форменный фартук, чтобы выглядеть безупречно, напяливать на себя всю эту странную одежду?

— Эм-м… Юдза-сан, ваш наряд…

— Лучше скажите, кто это был.

— Вы о ком?

— Я о том человеке, который был на огороде, когда на вас напали дети. — Юдза обернулся и указал на вывеску «Сад счастья для всех». — Вы это видели?

Я вспомнила Тинаяму и ощутила болезненный укол в груди.

— Я видел, как вы бредете по улице, и решил последить за вами. Вы все время смотрели себе под ноги, вот и не заметили меня. Впрочем, между нами еще были эти дети.

— Могли бы и сразу помочь, не дожидаясь…

— Да, но меня больше интересовал тот мужчина с огорода. Он ваш знакомый?

— Скорее, клиент. Уже несколько лет каждую неделю он сдает нам в чистку свои рубашки.

— Тем не менее он сделал вид, что вас не знает.

— Ну, наверное, у него были какие-то срочные дела.

— Возможно. Прошу прощения, но я хотел бы кое-что проверить, не возражаете? — Юдза вошел в огород через деревянную калитку, через которую недавно вышел Тинаяма.

Мне стало любопытно, что он там хочет проверить, я встала со стула и приблизилась к ограде, чтобы понаблюдать за ним с улицы. Он уверенно зашагал между грядками и остановился перед небольшим холмиком земли — кажется, это был тот самый холмик, который Тинаяма насыпал с помощью своей лопатки. Юдза присел на корточки. С моего места не было видно, что он там делает, но, судя по его спине, которая покачивалась из стороны в сторону, можно было предположить, что он разгребает насыпь руками. Спустя некоторое время он обернулся, все еще сидя на корточках, и помахал мне рукой, как бы подзывая к себе, — его ладонь была перепачкана в земле. Я оглянулась, чтобы убедиться, не возвращается ли вдруг Тинаяма, а затем, с некоторой опаской, зашла в огород.

— Посмотрите. — Юдза указал на выглядывавший из земли маленький, примерно с ноготь большого пальца, кусочек ядовито-желтой ткани. Этот клочок имел форму неправильного треугольника и был похож на краешек какой-то вещи, рассмотреть которую целиком не представлялось возможным, так как она была под землей.

— Что это?

— Не знаю. Давайте попробуем вытащить. — Юдза ухватился за треугольный хвостик и потянул. Ядовито-желтая ткань натянулась, и спрятавшаяся в земле ее часть медленно начала выходить наружу, как выходит из земли корень дикого ямса, когда тянешь растение за стебель. — Так, тут у нас… — Он извлек вещь из земли и осторожно положил на землю. Это была пара легинсов из эластичного материала. Я подумала, что он, наверное, быстро сохнет. — Штаны для йоги, что ли? — Юдза поднял их за краешек. Я никогда не занималась йогой, но в моем представлении женщины, которые ее практикуют, действительно носят такие плотно облегающие легинсы. — Или, может, беговые тайтсы?

Я подумала и вспомнила, что среди бегунов, описывающих круги вокруг больницы за станцией, мне попадались люди обоих полов, которые надевали нечто подобное под шорты.

Но главный вопрос заключался в другом: почему Тинаяма закопал на грядке общественного огорода не рассаду томатов, а ядовито-желтые легинсы? И кому они принадлежат — ему самому, кому-то из его домочадцев или, может быть, какой-нибудь знакомой из студии йоги? Я матча сидела на корточках рядом с Юдзой; с грядки напротив внезапно потянуло густым запахом руколы.

— Получается, он их здесь закопал, да?

— Получается так. — Юдза вздохнул, поднялся на ноги и, ухватив легинсы покрепче за резинку пояса, несколько раз энергично встряхнул, чтобы очистить от земли.

— Но зачем ему? Очень странно.

— В наше время многие так делают.

Очищенные легинсы были сложены пополам по линии талии, скручены в плотный рулон, начиная с нижней части, и убраны во внутренний карман тренчкота Юдзы. Присмотревшись, я заметила, что по всему плащу как снаружи, так и с изнанки было нашито множество объемных карманов, и все они подозрительно оттопыривались.

— А впрочем… Все-таки он ваш клиент, так что, может, лучше я вам их отдам? — Юдза вынул легинсы из кармана, куда только что их положил, и протянул мне: — Держите.

С утра я уже трижды проделывала то же самое и трижды получила отказ, так что теперь у меня просто не хватило духу отвергнуть предложение. Я бережно приняла свернутые в трубочку легинсы обеими руками.

— Положите в сумку. А если вдруг не влезут, можно просто надеть.

Сам Юдза, к слову, был совершенно налегке. Возможно, разные необходимые мелочи вроде носового платка и салфеток он хранил в карманах плаща. Я сделала, как он сказал, — убрала нашу находку в экосумку. Легинсы были из легкого материала, так что по весу практически никакой разницы я не почувствовала. Однако видеть в своей сумке рядом с кошельком и ключами от дома чужие штаны было странно — все равно что наткнуться на осла в океанариуме.

— Простите. У меня уже голова идет кругом…

— У меня сначала тоже было так. Но здесь не очень удобно разговаривать, давайте найдем местечко поспокойнее.

Мы покинули «Сад счастья для всех» — Юдза зашагал в сторону того самого перекрестка, в направлении которого скрылся Тинаяма, а затем и дети. В движениях Юдзы не чувствовалось ни тени сомнения, словно он точно знал, куда идет. На перекрестке он повернул не в сторону станции, где находилась «Ракушка», в которой я работала, — Имояма-рокутё-мэ, — а в противоположном направлении и двинулся на юг.

Двое странно одетых людей, идущих друг за другом, привлекали в два раза больше внимания. Прохожие, поглядывая украдкой, сторонились нас. Те, кто шел навстречу, порой даже переходили на другую сторону улицы, пересекая мостовую по диагонали, и уже оттуда наблюдали за нами. Впрочем, когда-то и я поступала так же, как они: встретив на улице или в электричке человека в странном одеянии, смотрела на него исподтишка примерно с таким же выражением и с такого же безопасного расстояния. И еще каждый раз мне было любопытно — неужели у этого человека не нашлось утром времени посмотреть в зеркало? О чем он думал, когда выбирал такое совершенно нелепое сочетание одежды? И только сегодня я вдруг осознала: бывает и так, что ты проснулся, а одежда уже выбрала тебя сама.

— Давайте здесь.

Юдза остановился перед круглосуточным комбини, мимо которого мы проходили. Внутри он сразу направился к кассе и заказал горячий кофе, я последовала его примеру и, получив свой кофе, села рядом с ним в углу зоны отдыха для посетителей.

— Для начала вы, наверное, хотите рассказать, почему одеты таким образом. Пожалуйста, говорите.

— Что, я первая?

— Да, прошу вас.

— Даже не знаю, с чего начать…

— Начните с любого места, как вам удобнее.

Отмалчиваться было глупо, поэтому я решила начать рассказ с самого утра. Рассказала о том, что мне снился странный сон, будто я превратилась в чей-то галстук; о том, что, когда я проснулась, обнаружила на себе чужую одежду; о том, что это была одежда из химчистки, которую вернули со склада, — вещи, за которыми так никто и не пришел…

— Со мной в «Ракушке» работает женщина по фамилии Ватая. Эта фамилия пишется двумя иероглифами, «вата» и «стрела». Так вот, Ватая-сан называет такие вещи брошенцами. А еще раньше она называла их вдовами.

— Брошенцы, значит… Действительно, трудно придумать для них другое такое же подходящее название. В головном офисе их официально называют «вещи на временном хранении из-за задержки по вине клиента», но никто, конечно, так не говорит. У нас в пункте, кстати, их называют «ждуны». Так и что же было дальше?

— Я все утро провела в каком-то оцепенении, в голове то и дело всплывали неясные воспоминания, будто не мои, и, пока я пыталась это все осмыслить, оказалось, что уже опаздываю на работу. Я позвонила Ватае-сан. Она сказала, что сегодня мне лучше взять выходной — выпить чаю или просто пройтись. После разговора с ней я решила для начала переодеться, но… Когда я попыталась снять эту одежду, вдруг поняла, что не знаю, как это сделать, как ее с себя снять… Тогда я решила выпить чаю, но сразу же почувствовала, что не могу больше оставаться в помещении, что мне нужно срочно выйти. И в какой-то момент я обнаружила, что уже иду по улице, во всей этой одежде, которая оказалась на мне после сна.

— Хм, ясно. А что потом?

— Ну, я шла, толком не зная куда. Но вот этот галстук… — Я потянула бледно-лиловый галстук на шее. — Он будто бы… указывал дорогу. Хотя это мне могло просто так почудиться… Но в конце концов я пришла к дому человека, которому, как подумала, принадлежал этот галстук. В общем, когда я позвонила и дверь открылась, я увидела мужчину, на котором во сне сама же и завязывалась галстуком.

Я продолжала рассказывать, чувствуя себя все более подавленной: про отвергнутый галстук, про отвергнутую юбку в библиотеке, про отвергнутый шарф…

— В какой-то момент я так устала и к тому же проголодалась, что решила все-таки пойти домой. И тут увидела, как Тинаяма-сан возится в том огороде. А дальше… Вы и сами видели, что было.

— Ну что ж. В целом, все ясно.

— А… а что с вами произошло, Юдза-сан?

— Почти то же самое, что и с вами. Только со мной это случилось два дня назад.

— Два дня назад… И что же вы делали эти два дня?

— Спал, просыпался, снова засыпал…

Глотнув из стаканчика кофе, Юдза начал рассказывать:

— Мне снилось, что я стал шапкой. Вернее, беретом, вот он на мне, видите? Провести целый день на чьей-то голове — это, должен сказать, довольно необычное переживание. Я до сих пор отчетливо помню, какой у этой головы был запах. Такой… теплый, как у кота, который долго грелся на батарее. Но это не так важно. А в остальном у меня все было так же, как у вас. Когда я проснулся, обнаружил, что одет в одежду из коробки ждунов, которую накануне принес домой с работы. Но вы не думайте, я не собирался присваивать оставленные в химчистке вещи. Просто наш пункт на улице Унада работает в помещении, где раньше была лапшичная, и прежняя планировка сохранилась практически без изменений. Так что для картонных коробок с вещами, которые нам возвратили со склада, места там нет. Менеджер решил, что будет проще выкинуть их в сжигаемый мусор. Мне стало жаль одежду, и я украдкой вынес одну коробку. Мне показалось, что сжигать ни в чем не повинные вещи жестоко… Но остальные коробки — их там было штуки четыре или пять — я спасти не успел.

— Вот как… А что было, когда вы проснулись во всем этом?

— Я был в шоке, даже подумал, что, возможно, у меня какая-то редкая форма расстройства сна. Я даже не мог встать с кровати. Попытался сесть и снять одежду, но, как и у вас, у меня ничего не получилось. Тогда я позвонил на работу и сказал, что беру отгул, а потом решил еще поспать. Но заснуть в чужой одежде не получалось… Мне вдруг захотелось выпить газировки, и я, не помня себя, встал и вышел в ближайший комбини, но, очнувшись, обнаружил, что стою перед каким-то многоквартирным домом. Было такое ощущение, будто берет буквально тянет меня туда за кожу головы. А в голове при этом как будто прокручивали фильм… Это был вид из окна: электрический столб, старая черепичная крыша с солнечными панелями и в просвете между крышами соседних домов — два шарообразных газовых резервуара вдалеке. Оглядевшись и более-менее сориентировавшись на местности, я понял, что все это видно из крайнего западного окна примерно с третьего этажа. А так как у здания была коридорная планировка, то это должна была быть либо первая, либо последняя, то есть восьмая квартира на этаже. Тогда я наугад нажал кнопку домофона с номером триста один. Кто-то ответил: «Да?», но сразу же сбросил вызов. Я вышел из подъезда, чтобы осмотреть дом снаружи. Через некоторое время на один из балконов вышел пожилой мужчина и посмотрел вниз, на меня. В этот момент я ощутил, что как будто поднимаюсь в воздух… Но мужчина, заметив меня, тут же ушел с балкона, словно увидел что-то отвратительное. — Юдза поправил горчичный берет у себя на голове и натянул его чуть поглубже. — Вы, кажется, встретили подряд трех владельцев, — продолжил он, — а я уже после этой единственной встречи почувствовал какую-то невероятную пустоту внутри. Во-первых, у меня не было никаких доказательств того, что мужчина с балкона и есть владелец головного убора, — это всего лишь мое предположение. Во-вторых, все это показалось мне настолько нелепым, что я решил все-таки вернуться домой и поспать. Надеялся, что, когда проснусь, все встанет на свои места… Дома я, как и собирался, снова заснул. Но на этот раз мне приснилось, что я стал юбкой с изображением карты мира. Повиснув на талии женщины, сдерживать движение ее бедер — это, скажу я вам, задача не из легких. Когда я проснулся, был весь в поту, а за окном уже сгущались сумерки. Захотелось поесть, я вышел купить бэнто… и снова оказался перед незнакомым домом. И так повторялось снова и снова. Я засыпал и просыпался, опять и опять, ровно столько раз, сколько вещей сейчас на мне.

— То есть вы встретились со всеми владельцами?!

— Да, со всеми. На это ушло ровно два дня. И каждый из них либо решительно нас отверг, либо испугался до смерти, либо просто проигнорировал. И вот этим утром, на третий день, я принял решение. Собрался пойти туда, куда должен.

— Это куда же?

— На склад.

На склад? Сначала я не поняла, о чем он говорит.

— Склад? Вы имеете в виду…

— Да, именно. На тот самый склад, откуда эти бесхозные вещи были отправлены в коробках обратно в пункт приема и выдачи.

— Но… зачем?

— Потому что теперь у всей этой одежды, потерявшей место, куда она могла бы вернуться, остался лишь один приют — склад. Почему вообще эти вещи вдруг стали возвращаться? Это ведь касается не только «Ракушки» в торговом квартале Унада, но и вашего пункта в районе Имояма. Полагаю, что и в других пунктах, скорее всего, происходит то же самое.

— Кстати, Ватая-сан сегодня по телефону сказала, что со склада пришла новая партия брошенцев.

— Ну вот, а в наш пункт вернули сразу пять коробок. При этом на запрос в центральный офис ответили, что возвраты связаны с тем, что склад, вероятно, переполнен. Но для этих вещей не существует другого выхода. Ведь только на складе они могут дожидаться, пока хозяева, которые их бросили, однажды не вспомнят о своей одежде, почувствовав, что нуждаются в ней. Но даже из этого скромного угла, где они, в сущности, никому не мешают, их гонят по чьей-то прихоти. Разве это правильно? И вообще, любимая одежда — это, может быть, не та, что доступна в любой момент и можно взять и надеть ее, когда вздумается, а та, от которой не хочется отказываться, даже если она находится вдали от тебя. Может быть, для того чтобы сохранять здоровые отношения, необходима определенная дистанция.

Понять то, что говорил Юдза, мне было еще сложнее, чем слова Ватаи. Если в разговоре с ней я улавливала смысл процентов на семьдесят, то сейчас понимала лишь половину от тех семидесяти. Но несмотря на то, что понимала я далеко не все, его слова отозвались в моем сердце. Я вдруг вспомнила свой старый кардиган, который выбросила когда-то давным-давно. Я купила его в восьмом классе, потратив на это все карманные деньги в секонд-хенде в торговом центре, расположенном в соседнем микрорайоне. Это был вязаный кардиган из красной шерсти, усыпанный бесчисленными крошечными белыми бусинами, с вышитыми вставками виде цветов и листьев. Я носила его очень бережно, сама пришивала оторвавшиеся бусины и пуговицы, но однажды на автобусной остановке две стоявшие рядом старшеклассницы в школьной форме посмеялись над моим кардиганом, сказав, что он похож на цирковой костюм. В одно мгновение все переменилось — и красный цвет, и бусины показались мне ужасно несуразными. С того дня я больше ни разу не надела этот кардиган, просто спрятала его поглубже в шкаф с глаз долой. А через несколько лет, когда я покидала родной дом, решив начать жизнь с нуля, выбросила его в мусор вместе с накопившимися коробками из-под сладостей, мягкими игрушками и полустертыми ластиками.

С тех пор прошло почти пятнадцать лет, но я до сих пор не могу забыть тот кардиган. Что плохого в том, что он напоминал цирковую одежду? Разве цирк не был во все времена особым, волшебным местом, которое будоражит сердца людей, привносит радость и сияние в их жизнь? Я поняла, что хочу снова его надеть, хочу чувствовать под пальцами неровную поверхность бусин и вышивки, хочу чинить его снова и снова, пока он не износится до последней нитки… Но этого кардигана больше не существует нигде в мире.

У меня внезапно защипало глаза, я надавила пальцами на веки и почувствовала, как подушечки стали влажными.

Юдза сделал еще глоток кофе, медленно прокатил напиток по рту, затем по горлу и наконец проглотил.

— Вот я и решил отправиться на этот самый склад. Говорят, в дороге важен попутчик, так что, если не возражаете, можем пойти вместе. Пойдете со мной?

— Кто, я?..

Меня впервые в жизни звали в путешествие. Я даже подумала, что это шутка, но Юдза, похоже, не шутил. Смотрел без тени улыбки.

— Да, вы. Что скажете?

— Я бы с радостью, но… Это так внезапно.

— Я не настаиваю. Путешествие может оказаться долгим, может быть даже бесконечно долгим. Но я твердо намерен доставить на склад как можно больше отвергнутой одежды, чтобы эти вещи могли спокойно отдыхать там, пока не настанет день, когда они снова кому-то понадобятся. Ведь у этих вещей нет никакого другого прибежища.

И снова я вспомнила свой выброшенный в помойку красный кардиган.

Если бы вдруг сейчас передо мной появился тот, кто тайком спас его от уничтожения и все эти годы хранил у себя, если бы этот спаситель сказал мне: «Я сохранил для тебя эту вещь», — я бы, наверное, разрыдалась от счастья.

Так же и брошенцы, с которыми я с самого утра сегодня была единым целым, — если получится просто сохранить их на складе, может быть, однажды настанет тот день, когда прежние владельцы со слезами радости на глазах примут свою одежду обратно.

— Если вы не можете пойти со мной, — продолжил Юдза, — я возьму вашу одежду. Просто надену поверх того, что уже на мне.

— Нет, я пойду. — Губы двигались будто сами собой. — Я с вами.

— Вот и хорошо. Только я хожу быстро, вы справитесь?

— Наверное, да. Если не буду слишком задумываться, смогу идти в том же темпе, что и вы.

— В таком случае в путь!

Юдза залпом допил остатки кофе, полностью опустошив стаканчик. Я поспешно последовала его примеру и, допив свой кофе, вышла из магазина вслед за ним.

Сказала ли я эти «пойду» и «с вами» по собственной воле? Или это были голоса галстука и юбки? Впрочем, стоило мне произнести эти слова вслух, и я тут же действительно ощутила желание отправиться в путь. Этому желанию потакали и брюки, услужливо поднимая мои ноги одну за другой, и кроссовки, бодро отталкивающиеся от земли, и блузки, дружно задававшие ритм движению рук.

— Кстати, насчет того мужчины на огороде, — сказал Юдза, оглянувшись по сторонам, когда мы снова вышли к широкой двухполосной дороге. — Вы, наверное, удивлены, зачем ему закапывать легинсы?

— Да. Я так ничего и не поняла.

Я заглянула в свою экосумку. Там на самом дне лежали сложенные, все еще влажные от земли ядовито-желтые легинсы, которые зачем-то закопал на грядке Тинаяма. Получается, теперь они отправляются в путешествие вместе со мной.

— Ничего, со временем поймете.

Юдза действительно ходил быстро — размашисто, но легко, энергично, с четким ритмом.

А у меня была привычка замедлять шаг, если я о чем-то задумывалась, поэтому я старалась не отвлекаться и просто шагала за ним без всяких мыслей. В такт нашим шагам я считала про себя: раз, два, раз, два… Однако довольно скоро обнаружила, что его спина, обтянутая тренчем, уже маячит где-то далеко впереди.

Я перешла на легкий бег, чтобы догнать его, и позвала:

— Юдза-сан!

— Что? — Он не замедлил движения и даже не обернулся.

— Вы и правда ходите очень быстро.

— Да. С детства привык. На улице человека всегда подстерегает множество опасностей, поэтому меня научили не отвлекаться и идти целенаправленно и быстро.

— Вот оно что.

— Простите, но в пути я предпочитаю сосредоточиться именно на ходьбе, поэтому не слишком многословен. Вы уже устали? Хотите немного отдохнуть?

— Нет, пока все в порядке.

— Если устанете, просто скажите. Ну что ж, тогда идем дальше.

«Ну что ж»… значит, так тому и быть, мы пошли дальше — я молча следовала за ним. С правой стороны от двухполосной дороги, вдоль которой мы шли, была оборудована широкая, отделенная ограждением пешеходная зона, но Юдза почему-то выбрал левую, не предназначенную для пешеходов сторону, где такая зона отсутствовала. Узкая пешеходная полоса, отделенная от проезжей части лишь белой линией, по сути обочина, местами становилась очень неровной, и идти было неудобно. Однако именно с этой стороны мне чуть не на каждом шагу попадалось то, что хотелось получше разглядеть: автомат для продажи газет, доска с объявлениями о пропавших людях у полицейского участка, овощная лавка, где все цены были написаны по старинке от руки. Все это нарушало ритм движения, и расстояние между мной и Юдзой снова начало увеличиваться.

Если на светофоре был красный, он останавливался, и я бежала, сокращая благодаря этой задержке дистанцию между нами. Но как только загорался зеленый, снова начинала отставать.

Довольно скоро эта бесконечная гонка утомила меня, и я решила отказаться от пробежек, просто старалась не терять Юдзу из виду. Теперь каждый из нас шел в своем собственном темпе. Однако странным образом, достигая определенного предела, дистанция между нами переставала увеличиваться. Со стороны не было понятно, что мы путешествуем вместе. Но, вероятно, именно такое расстояние было нам необходимо, чтобы все же оставаться спутниками.

Постепенно на маленьких адресных табличках синего цвета, тут и там прикрепленных к стенам домов, оградам и столбам, начали появляться названия незнакомых районов. В какой-то момент я уловила в воздухе знакомый сладковатый аромат. Огляделась и увидела, что весь забор одного из домов на той стороне дороги был увит цветущей жимолостью с цветками кремового цвета. На бетонной стене, отделяющей этот дом от соседнего, устроившись поудобнее, методично вылизывалась трехцветная кошка.

Я вспомнила Полосатика и свое предчувствие, что больше никогда его не увижу. Неужели так и будет?.. Когда я вернусь домой после того, как побываю на складе, кто может гарантировать, что Полосатик будет все так же безмятежно греться на солнце, свернувшись в клубок или, наоборот, вальяжно развалившись у крыльца старого пустующего дома?

Я вдруг поняла, что иду все медленнее. Фигура Юдзы впереди, которая до сих пор была на относительно близком от меня расстоянии, начинала удаляться. Но перестать думать я не могла. Я думала не только о Полосатике. Например, я думала о доме. О той тесной квартире, из которой вышла утром. Что, если, пока меня нет, она сгорит дотла и возвращаться придется на пепелище? Я думала о химчистке. О Ватае. Когда она сказала мне по телефону, что я могу взять выходной, имелся же в виду только сегодняшний день? Если я не выйду на работу завтра, послезавтра, через три дня, даже Ватая, при всей своей работоспособности, в конце концов будет вынуждена нанять другого работника.

Мои шаги замедлились еще больше, и наконец я остановилась. Спина Юдзы маячила где-то далеко впереди. Если я хочу вернуться домой, то, возможно, сейчас самое время это сделать. И этот склад — он вообще где? Можно ли отсюда добраться до него пешком? Если сейчас крикнуть: «Я — домой!», Юдза, наверное, меня не услышит — его спины впереди уже почти не видно.

Я достала из сумки мобильник и собиралась отправить Ватае сообщение. И тут увидела, что мне пришло сообщение от нее, начинавшееся словами: «Мы уже поговорили, но пишу вдогонку». Дальше она давала советы: «Чтобы лучше спалось ночью, погуляй как следует, пока светло. Говорят, во время ходьбы активно двигать руками и дышать животом полезно для мозга».

Пока я размышляла, с чего начать ответ, над ухом раздался голос:

— Что-то случилось?

Я сама не заметила, как Юдза оказался прямо передо мной. Вероятно, он в какой-то момент обернулся и, не увидев меня сзади, специально пошел обратно.

— Если так останавливаться и зависать в телефоне, можно потеряться.

— Да, я понимаю… Просто мне сообщение пришло, от коллеги…

— Это про работу?

— Нет, не совсем…

— Когда на улице не смотришь по сторонам, а стоишь, уставившись в землю, то совсем не замечаешь, что происходит вокруг, — это опасно. Если нужно написать ответ, лучше зайти куда-нибудь. А может быть, просто надо поесть?

Стоило ему задать этот вопрос, и в тот же миг я ощутила голод. Из-за всех этих неожиданных событий я совсем забыла про еду, но ведь до встречи с Юдзой у огорода я как раз собиралась вернуться домой и приготовить омлет с крабовыми палочками.

— Пообедаем? — Сказав это, Юдза снова быстро зашагал вперед.

В самом деле, может быть, именно из-за голода я сдулась уже в самом начале пути. Сосредоточившись на своем пустом желудке, я поспешила за Юдзой. Расстояние между нами сократилось настолько, что я шла, едва не наступая ему на пятки.

Наконец мы зашли… опять в комбини.

Юдза предложил мне выбрать готовый ланчбокс, и я взяла себе «трехцветное бэнто» — рис с топингами из яйца, фарша и шпината. Юдза выбрал невысокий, но широкий ланчбокс с тонкацу. У кассы я спохватилась, что забыла взять чай, и уже собиралась вернуться к холодильнику, но Юдза, который как раз успел расплатиться, протянул мне бутылку:

— Вот, уже купил.

В этом комбини не было зоны для питания, поэтому мы прошли еще чуть-чуть вдоль дороги и сели перекусить на скамейке у автошколы. С нашей скамейки было видно, как за оградой учебные автомобили медленно двигаются по извилистым трассам, минуя узкие места, подъемы и спуски.

— Вы устали?

— Ну… немножко да…

— До заката мы с вами будем идти так, как идем сейчас. Каждые сорок пять минут я планирую делать пятнадцатиминутный перерыв. Похоже на расписание уроков в начальной школе. Вам такой план подходит?

— Э-э… А где находится склад?

— Не знаю. В главном офисе не говорят. Но направление верное. Вот, посмотрите. — Юдза развернулся и указал на двухполосную дорогу, вдоль которой мы уже некоторое время шли.

Я увидела среди машин знакомый белый фургон, который двигался в том же направлении, что и мы. Это был один из тех фургонов, что ежедневно привозили чистые вещи с фабрики и увозили грязные на фабрику. Эти же фургоны доставляли в пункты приема и выдачи картонные коробки, отправленные обратно со склада.

— Нужно просто идти в ту сторону, куда направляется этот фургон. Вы не видели? Чуть раньше точно такой же проехал прямо рядом с нами.

— Правда? Я не обратила внимания.

— Раз туда можно доехать на машине, значит, это не так уж далеко, вряд ли понадобится идти несколько лет. Думаю, рано или поздно мы там окажемся.

Я была такая голодная, что съела ланч даже раньше, чем Юдза успел съесть половину своего. Честно говоря, я не наелась. От нечего делать начала считать катающиеся по территории школы учебные автомобили. И тут услышала:

— Может быть, вы хотите на машине поехать?

— На машине?

— Ну да. Разве вы не думаете, что лучше ехать на машине или на электричке, вместо того чтобы идти пешком?

— Ну… Может, такая мысль и была, но я ведь не умею водить…

— И я не умею. У меня нет водительских прав. Когда я был ребенком, мою кошку сбила машина. И с тех пор меня стало очень укачивать в машине. Я даже не мог ездить на школьные экскурсии в автобусе. И такси тоже не переношу.

— Значит, вы специально идете по той стороне дороги, где нет ограждения и пешеходной зоны, чтобы восстановить доверие к машинам?

— Да. Но даже если меня самого и не собьют, все равно прямо сейчас, в эту минуту, где-нибудь в мире происходит авария. В Японии в сельской местности сбивают оленей и кабанов. В Австралии, говорят, часто сбивают кенгуру. Я бы хотел по возможности не быть причастным к убийствам. Поэтому, когда до места назначения можно дойти пешком, я иду пешком.

— А на работу тоже пешком ходите?

— Да. Я живу в четырнадцати минутах ходьбы от химчистки. По крайней мере, в том темпе, в котором мы до этого с вами шли, получается ровно четырнадцать минут.

— А я езжу на работу на велосипеде. Примерно пять минут занимает. Пешком — ну, где-то минут пятнадцать. Если быстро идти, можно и за двенадцать, думаю.

— Когда идешь пешком, многое можно увидеть. — С этими словами Юдза отложил палочки. Обед был закончен.

Мы собрали пустые коробочки из-под ланча, вернулись в круглосуточный магазин и выбросили их в мусорный бак, затем снова пошли друг за другом вдоль все той же двухполосной дороги.

Если внимательно наблюдать за дорогой, раз в сорок пять минут обязательно можно было увидеть какой-нибудь из белых фургонов. Некоторые обгоняли нас и вскоре исчезали далеко впереди, другие двигались нам навстречу. Возможно, фабрика и правда стоит где-то на этой дороге, но что, если мы идем в обратном направлении? Меня снова начала обуревать тревога, но Юдза, похоже, был абсолютно уверен, что мы на верном пути. За исключением пятнадцатиминутных привалов каждые сорок пять минут, он за все время не только ни разу не остановился, но даже и не обернулся в мою сторону. Во время остановки мы просто присаживались куда-нибудь: на оградку цветника, разбитого перед частным домом, на ограничитель парковки, просто на бордюр. Мы молча разминали ступни и потягивались, сцепив руки за спиной. Только один раз, на развилке, мы свернули влево, но в целом, по моим ощущениям, мы неуклонно двигались на юг.

В какой-то момент Юдза снял тренч и зажал его под мышкой. Его бедра, обтянутые узкой юбкой, ритмично двигались из стороны в сторону. От ходьбы я тоже начала потеть и убрала пиджак в экосумку.

Когда завершился пятый цикл по системе переход — привал, начало стремительно темнеть. Юдза присел на бетонный блок на парковке сельскохозяйственного кооператива и объявил:

— На сегодня хватит.

— Я устала, — честно призналась я.

Я довольно часто хожу пешком, но не могла припомнить, когда в последний раз так долго шла почти без остановки. Ноги гудели от боли и тяжести. Было такое чувство, что икры разбухли, как японские барабаны вадайко, и что, если проколоть их иглой, оттуда фонтаном брызнет горькая жидкость.

— Охотно верю. Тогда давайте поужинаем где-нибудь неподалеку.

Ужинали мы в очередном комбини, но на этот раз к нашим услугам была зона отдыха со столами и стульями. Я очень устала, и мне хотелось, чтобы вкус у еды был насыщенным, поэтому я купила порцию риса с жареным мясом. Юдза взял капрамен — лапшу быстрого приготовления. Я хотела попросить у него глоток горячего бульона, но, конечно, постеснялась сказать такое человеку, с которым познакомилась только сегодня.

— Когда темнеет, я стараюсь не ходить. В темноте сложно различать машины.

— Какие машины?

— Фургоны, которые едут к складу… Я пойду на улицу, поищу себе место для ночлега; а вы как устроитесь?

— Э? В каком смысле?

— Я говорю, где вы спать собираетесь? Вчера, например, я подстелил себе тренч и спал на скамейке в парке.

— На скамейке в парке? То есть… под открытым небом?

— Именно.

Произнеся слова «под открытым небом», я сглотнула. Поразительное бесстрашие… А что, если на него нападут или ограбят? На улице ведь даже двери нет, чтобы на замок закрыть.

— А это не опасно?

— Надо выбирать такие места, где тебя не увидят. А запах земли и травы — это довольно приятно.

— М-м…

— Если зайти в район, то, я думаю, можно будет найти дешевый отель или интернет-кафе. Конечно, переночевать можно и в комбини, и даже в семейном ресторане, но там нельзя лечь, а сидеть целую ночь довольно непросто. Поэтому я сам ночую под открытым небом.

С точки зрения безопасности однозначно лучше заплатить и переночевать в помещении. Но все упирается в содержимое кошелька. В нем осталось всего около четырех тысяч иен. Предположим, этих денег хватит, чтобы заплатить за одну ночь в безопасном месте, но что будет потом? Конечно, можно каждый раз снимать деньги на ночлег в банкомате, но тогда, скорее всего, к моменту прибытия на склад мои сбережения заметно сократятся.

— Вы сейчас считали деньги, да? — раздался вопрос.

От неожиданности я даже вздрогнула.

— Беспокоиться о деньгах — это естественно. Но подсчеты — всего лишь процесс, с помощью которого мы прячем тревогу за цифрами. Одной или двух цифр для этого недостаточно, и их становится все больше и больше. А когда наконец цифр становится так много, что тревога за ними не видна, вот тогда человек успокаивается.

— На самом деле у меня не так много наличных…

— Тогда просто не тратьте их. Ну что, вы со мной? Пойдемте?

— Да.

Опять сказала то, чего совсем не собиралась говорить. Провести ночь под открытым небом — об этом не могло быть и речи. Но когда этот человек произносит «вы со мной» или «пойдемте», его слова странным образом вытягивают из меня «да», как будто в них кроется особая сила. Или же дело все-таки не во мне, а, скажем, в галстуке, который сжимает мне горло в форме слова «да».

— Но… можно я хотя бы сначала посмотрю, что это за место, и потом приму решение?

— Можно. Но решайтесь побыстрее.

Перейдя на ту сторону магистрали и миновав железнодорожный виадук, мы оказались в тихом жилом квартале с узкими улочками, вдоль которых стояли похожие друг на друга дома. Видимо, здесь была зона застройки типовыми малоэтажными домами — крупных жилых комплексов вокруг не наблюдалось. Мимо нас на бешеной скорости пронеслась компания школьников на велосипедах, похоже возвращавшихся с дополнительных занятий. Юдза несколько раз останавливался у стендов с планом микрорайона и внимательно разглядывал его, видимо выбирая место для ночлега. Покрутившись еще немного по улицам, мы вышли к довольно просторному парку.

— Давайте заночуем здесь.

В парке никого не было. На входе висела большая табличка с изображением кошки с рыбой в зубах и подписью: «Запрещено оставлять кошачий корм». Однако самих кошек поблизости не наблюдалось. «Полосатик, надеюсь, ты поел сегодня». При мысли о Полосатике на сердце стало совсем мрачно. Если я продолжу мысленно разговаривать с котом, в этой темноте внутри и снаружи окончательно потеряю Юдзу из виду.

Изливая слабый, призрачный свет, высокие фонари стояли вдоль дорожек через равные промежутки. Но при этом в парке оставалось множество тенистых участков, куда свет фонарей не доходил. Казалось, что эта узкая длинная территория бесконечна — мы все шли и шли, а парк никак не заканчивался. Чем дальше мы углублялись, тем выше становились деревья, тем плотнее сгущались над нами листья.

— Думаю, здесь в самый раз. — Юдза остановился у массивного платана, растущего чуть в стороне от пешеходной дорожки. Вокруг дерева росли кусты, образуя живую изгородь, внутри которой как раз мог бы поместиться лежа один человек. С дорожки при этом его совершенно не было бы видно.

Юдза прошел еще дальше, туда, где кусты были еще гуще, а затем обернулся:

— Мне кажется, вы здесь неплохо устроитесь.

Я подошла поближе и увидела, что и здесь есть окруженное кустами место, достаточно просторное, чтобы лечь.

— Даже если не заснете, лежа вы сможете немного восстановить силы. Когда ляжете, слезайте глубокий вдох и почувствуйте запах природы. Туалет находится слева от входа в парк. На рассвете я вас разбужу, и мы пойдем завтракать. — Сказав это, Юдза вернулся к платану. Он будет спать на расстоянии, позволяющем мне до него докричаться, но все же достаточно далеком, чтобы не было слышно его дыхания. Смогу ли я уснуть в таком месте? Этот вопрос внушал тревогу. Но сил на поиски гостиницы или манга-кафе у меня просто не осталось. И когда я наконец легла, вытянувшись во весь рост в этом тихом месте среди кустов, усталость накатила с удвоенной силой.

Я сняла с плеч шарф, скрутила его и положила под голову вместо подушки, на землю ничего стелить не стала. В воздухе стоял густой запах свежей зелени. Я вытащила из экосумки пиджак и накинула его на себя, словно одеяло. В тот же миг все тело расслабилось. Однако сквозь уютную дрему я чувствовала, будто совершаю что-то запретное, недозволенное. Пузырьки этого чувства поднимались на поверхность сознания. Кажется, я уже испытывала нечто подобное раньше… В тот раз она проехала нужную станцию. Не вышла там, где должна была пересесть, и, не заметив этого, продолжала ехать, с каждой минутой удаляясь от места назначения. К несчастью, это был скоростной экспресс, и когда она наконец осознала ошибку, поезд уже был недалеко от морского побережья. В панике она тут же пересела на поезд, стоявший на противоположной платформе, но, проехав одну, вторую, затем третью станцию, поняла, что этот поезд тоже идет не туда — он также ехал по направлению к морю. Тогда она сдалась и вышла на конечной станции. Дойдя до самого берега, вдруг уронила сумку на песок и сама упала рядом… Лежа на солнце, между мягким горячим песком и теплыми лучами, я чувствовала, как все мои волокна постепенно расправляются. Тепло земли, свет, морская влага… Казалось, я возвращалась туда, откуда пришла, бесконечно расширяясь в этом пространстве, теряя границы в безбрежности времени.

По нижней части тела разлилось приятное тепло. Возможно, это была память брюк, которые сейчас были на мне. В густом запахе растений явственно ощущался легкий привкус соленого ветра. Балансируя между уютом и смутным чувством вины, я незаметно погрузилась в сон.

Когда я проснулась, вокруг все еще было темно.

Я, кажется, все это время спала на боку, к чему не привыкла, поэтому у меня болели спина, шея и поясница. Некоторое время я просто лежала на спине, то закрывая, то открывая глаза. Дождя вроде бы не было, но в воздухе чувствовался запах влажной земли, как после дождя. Сквозь просветы между листьями деревьев небо постепенно светлело.

Глядя на крошечные листья, чуть дрожащие на светлеющем фоне, я вновь почувствовала, как меня охватывает сонливость. Когда я открыла глаза в следующий раз, было уже совсем светло и с деревьев доносилось пение птиц.

Я встала и хорошенько потянулась. Глубоко вдохнув, ощутила собственное горьковатое со сна дыхание и примешавшиеся к нему запахи земли и травы. Потом покрутила туда-сюда затекшей шеей, чтобы прояснилось в голове, стряхнула с шарфа, который использовала вместо подушки, налипшую землю и легко обмотала его вокруг шеи. Поверх надела пиджак, закинула на плечо экосумку и, ступая осторожно и неслышно, приблизилась к корню платана, окруженному кустарником, где, как мне казалось, должен был спать Юдза. Вчера в темноте я не разглядела, но оказалось, что кустарник, росший в этом месте, это белый энкиантус, усыпанный крошечными цветками колокольчатой формы, похожими на миниатюрные лампочки.

Юдзы у корня платана не оказалось. На мгновение мне даже почудилось, что этого человека никогда и не было. «Нет, Юдза-сан точно существует, — сказала я себе. — Наверное, он просто ушел на утреннюю прогулку или по нужде». Решив, что и мне пора сходить в туалет, я выбралась из кустов на дорожку. С другой ее стороны тоже рос энкиантус, его белые колокольчики едва заметно дрожали. Я подошла поближе и заглянула за кусты — Юдза и правда был там.

Он сидел на корточках, спиной ко мне, и обеими руками чертил что-то на земле круговыми движениями.

— Юдза-сан! — позвала я.

Его спина вздрогнула, но, когда он обернулся, на лице не было и тени удивления. Горчичного цвета берет сидел на голове под абсолютно тем же углом, что и вчера.

— Доброе утро. А вы рано встаете.

— Доброе утро. Что вы там делаете?

— Подойдите и посмотрите. — Юдза поманил меня рукой, и я, проскользнув между кустами, оказалась рядом с ним.

На земле у его ног лежала человеческая рука.

Я невольно вскрикнула, но, присмотревшись, поняла, что это вовсе не рука, а рукав.

Тонкая шифоновая ткань просвечивала нежно-розовым, а на манжете в ряд были пришиты три крошечные белые пуговицы в форме роз.

— Ужас… Я подумала, там у вас человек.

— Можно сказать, что это сброшенная человеческая оболочка.

— Вы собираетесь ее закопать?

— Наоборот. Я ее откапываю. — Юдза снова повернулся к земле и продолжил методично копать голыми руками, раз за разом повторяя круговые движения.

Постепенно он откопал второй рукав, затем горловину и лиф, однако, когда уже казалось, что находку вот-вот удастся вытащить из земли целиком, стало ясно, что ниже талии ткань уходит глубже в почву.

— Похоже, это платье.

Юдза не останавливался.

Я обошла его, села напротив на корточки и начала помогать копать, повторяя его движения. Чем глубже, тем темнее и плотнее становилась земля. Прикосновение рыхлой почвы к голой коже рук вызывало во мне странное чувство… Я вспомнила «дыру» в «Ракушке» — огромный приемный мешок-хранилище, доверху набитый одеждой. Когда он наполнялся, я иногда засовывала туда обе руки, предварительно закатав рукава, и позволяла себе погружаться в эту массу ткани, сжимать ее в руках, наслаждаться на ощупь ее фактурой. Сейчас, словно повторяя тот же жест, я сжала в кулаке выкопанную рыхлую землю. И внезапно блаженство разлилось от ладоней по всему телу, и я едва сдержалась, чтобы не застонать от удовольствия.

Мы выкопали яму почти в пятьдесят сантиметров глубиной и наконец полностью извлекли платье из земли. Это было легкое пышное платье в концертном стиле — в таких часто выступают пианистки. Для взрослого оно было слишком маленьким, а для ребенка — слишком большим. Возможно, его носила девочка-подросток — ученица средней или старшей школы.

Отряхнув платье от налипшей земли, Юдза аккуратно разложил его на кустах.

— Почему, как вы думаете, его здесь закопали?

— Это довольно часто происходит, — сказал Юдза и похлопал ладонями, стряхивая землю и с них. — Посмотрите-ка. — Он вытащил из кармана тренча сложенную вдвое кепку в мелкую «гусиную лапку» и протянул мне.

Я взяла ее в руки и внимательно рассмотрела. Внутренний ярлычок выцвел, пожелтел и совсем стерся, ткань на самом краю козырька разлохматилась и начала расползаться.

— Я нашел это в парке, где ночевал перед тем, как встретил вас. Из земли торчал только козырек. Да вы и сами ведь тоже вчера стали свидетелем такого случая. Это происходит постоянно и уже стало обыденностью.

Я ахнула про себя. Выходит, то, что вчера Тинаяма закапывал легинсы на грядке, тоже было чем-то обыденным?

— Но зачем? Почему одежду закапывают в землю?

— Мне неизвестна точная причина. Можно только догадываться… Думаю, это происходит оттого, что выбросить вещь жалко, а отдать кому-то неловко. Вот и появляется дополнительный вариант — закопать.

— Но почему просто не спрятать вещь где-то дома, если так жалко ее выбросить?

— Дом в этом смысле место опасное. Вот вы спрятали одежду в шкафу или, скажем, убрали с глаз подальше ненужную кастрюлю, а потом ищете что-то в ящиках, и она вдруг выскакивает прямо на вас — куда это годится?

— Но чтобы вот так закапывать…

— Вы ведь тоже хорошо знаете, как это, — выбросив что-то, утратить это безвозвратно.

От таких слов я содрогнулась.

Я действительно знала, что это значит. Когда-то давно я выбросила свой любимый красный кардиган, а потом долго об этом жалела, понимая, что теперь его уже не воротишь.

— Вариант с закапыванием как бы оставляет шанс на будущее. Но в земле ткань портится. Вот почему, если я нахожу такие вещи, сразу же их выкапываю, чтобы отнести на склад.

Юдза взял платье за плечики и еще раз встряхнул в воздухе, счищая остатки земли. Затем провел пальцами по складкам, словно щеткой, смахнул скопившуюся пыль и ловко сложил платье так, что оно уместилось во внутренний карман его тренча.

— Вы ведь собирались в туалет? Он вон там, у входа в парк. Я подожду.

Я вернула Юдзе кепку и направилась к общественной уборной.

То, чем он занимается, ужасно странно. Но еще страннее мысль, что лучше хранить личные вещи не в комоде или в шкафу, а в земле, — она кажется совершенно абсурдной.

В моей экосумке все еще лежат легинсы Тинаямы, но если предположить, что он закопал их именно с целью сохранить, не означает ли это, что мы с Юдзой совершаем кражу? Хотя… Если посмотреть с точки зрения самих легинсов, то им, наверное, приятнее храниться на складе, где температура и влажность регулируются, чем в холодной земле. Вообще-то это тоже очень странная мысль, но я уже окончательно запуталась и понять, какая из этих мыслей и в какой мере нелепее других, мне было не под силу.

Все так же пребывая в смятении, я, закончив свои дела, вернулась к месту ночевки. Юдза сидел под платаном, у корней которого расположился вчера на ночлег. Он скрестил ноги, закрыл глаза и соединил большие и средние пальцы рук в кольца, после чего положил руки на колени.

Чтобы не мешать, я снова вышла на пешеходную дорожку, нашла неподалеку скамейку, которая была обращена к небольшой площадке, села и стала ждать, когда он меня позовет. На площадке передо мной было несколько пружинных качалок в виде зайцев и гусениц. Часы на высоком столбе, установленные на дальнем краю, показывали шесть тридцать. Вообще то в парке уже в пал не могли бы появиться люди, но пока что, похоже, кроме меня и Юдзы здесь никого не было.

Химчистка «Ракушка» обычно открывается в десять, но к половине седьмого Ватая наверняка уже встала, приготовила семье завтрак и даже запустила стиральную машинку.

Если я правильно помню, ее дочери-старшеклассницы занимаются в секции лякросса. Наверняка у них накапливается много вещей, которые нужно разбирать и стирать. Мне придется сейчас позвонить хлопочущей Ватае и сказать, что сегодня я опять не выйду на работу. Не могу же я просто взять и не явиться. Но что скажу ей в качестве оправдания?

Если сказать все как есть, что я, напялив на себя брошенцев, направляюсь на склад, еще, чего доброго, из дырочек телефонного динамика вылезет рука, дотянется до горла и придушит меня на месте.

— Простите, что заставил вас ждать.

Я вздрогнула от неожиданности и, обернувшись, увидела, что Юдза стоит у меня за спиной. За минувшие полдня, которые мы провели вместе, я еще не видела у него на лице такого умиротворения.

— Перед завтраком я немного занимаюсь йогой, чтобы привести в порядок душу и тело. Ну что ж, пойдемте позавтракаем. В таких жилых районах, как этот, обычно есть пекарни, которые открываются спозаранку.

Юдза шел легкой походкой, еще легче, чем вчера. Мы вышли из парка, и он зашагал, нет, заскользил по узким улочкам жилого квартала, словно по ледовому катку. На своем пути мы несколько раз сворачивали, двигались мимо частных домов и малоэтажных жилых комплексов.

Кое-где нам попадались парикмахерские с опущенными рольставнями и круглосуточные прачечные, а в воздухе уже витал аппетитный запах выпечки.

— Нашел! — Юдза подвел меня к пекарне на первом этаже старого дома с балконами, украшенными декоративными решетками, напоминающими лозу.

Заглянув через стеклянную витрину внутрь, я увидела, что полки еще почти пусты. Возле кассы из высокой корзины цилиндрической формы торчало четыре багета. За прилавком, освещенная утренним светом, стояла молодая женщина с круглым лбом, сияющим, словно свежевымытое яблоко. Она была без макияжа и выглядела как человек, который привык вставать очень рано.

Мы с Юдзой по очереди заплатили ей и взяли по багету.

Как только мы вышли из булочной, Юдза вдруг негромко воскликнул:

— Ой!

— Что случилось?

— Вы видели?

— Что именно?

— Женщину в странном наряде.

— Странном?

— Ну то есть в таком же, как у нас. Она стояла вон там, за углом, и поймала мой взгляд, но тут же убежала. Она очень высокая.

— Может быть, она такая же, как мы?

Юдза слегка наклонил голову и нахмурился, вид у него был недовольный.

Мы вернулись обратно в парк, купив по дороге в автомате две банки с кофе, и сели завтракать на двух соседних скамейках, откуда открывался вид на площадку. Свежеиспеченный багет был ароматным, с твердой корочкой, и чем дольше и тщательнее я жевала, тем меньше в его вкусе было пшеницы — почему-то он напомнил мне кору каштанника, которую я однажды пробовала на вкус.

Я посмотрела на Юдзу, который сидел на соседней скамейке, — в берете, с идеально прямой спиной он молча жевал хлеб. На нем был тренч, юбка с картой мира, кожаные брюки и белые кроссовки — абсолютно несочетающаяся одежда, но при этом в утренних лучах он выглядел удивительно органично за своим бесхитростным завтраком из багета и баночного кофе. «Мне предстоит еще один день пути с этим человеком», — подумала я, невольно залюбовавшись им.

Юдза повернулся ко мне и сказал:

— Вам, если не ошибаюсь, нужно позвонить на работу?

Я посмотрела на часы на площадке — было без двадцати восемь.

Ватая обычно приходила на рабочее место к девяти, я подумала, что звонить еще рано.

— Я позвоню попозже.

— Чем дальше откладываешь, тем тяжелее решиться. Мы скоро выходим, так что, думаю, лучше позвонить сейчас.

«А ведь он прав», — подумала я. Положила недоеденный багет на скамейку, вернулась в заросли энкиантуса и набрала номер Ватаи.

Гудки звучали не дальше двух секунд, и вот уже в трубке раздался низкий голос:

— Доброе утро.

— Простите, что так рано…

— Что случилось? Ты вчера даже не ответила на сообщение.

— Простите… Я так и не собралась написать…

— Я уже начала беспокоиться, думала, что-то случилось. У тебя все в порядке? Ты заболела?

— Нет, дело не в этом… Просто сегодня мне нужно кое-куда пойти…

— Кое-куда? Это куда же?

— Я пока не знаю точно, куда именно…

— Юко, ты ведь сейчас на улице? Я опять слышу шум.

— Да… Я на улице. Вчера я весь день ходила… Шла пешком…

— Ну и как? Прогулка тебе на пользу?

— Да, мне стало легче. И… сегодня я хотела бы продолжить…

— В каком смысле? Ты хочешь взять еще один выходной и просто ходить?

— Да… Если можно…

Ватая молчала. Я работала с ней бок о бок в пункте химчистки пять дней в неделю, на протяжении семи лет, и за все это время она еще никогда не делала такой долгой паузы в разговоре. Из трубки доносился ровный гул, похожий на звук стиральной машины. Я слушала этот шум, и мне вдруг стало ужасно стыдно. Разве я сейчас не обманываю ее?

— Я поняла, — после долгого молчания сказала Ватая-сан. — Тебе просто нужно отдохнуть, это понятно. Нельзя перенапрягаться. У всех бывают такие моменты. — Она говорила почти такими же словами, как и вчера утром, но в голосе было что-то другое. Он как бы был отдельно от слов — как будто в сэндвиче между хлебом и начинкой лежала тонкая пленка.

— Э-э… но…

Стоило мне заговорить, и я осознала, что и со мной самой происходит то же самое: что-то застряло между словами и голосом.

— Все в порядке. Я сегодня как-нибудь сама справлюсь. А ты хорошенько отдохни — побольше гуляй на улице, пока светло, и принимай солнечные ванны. Тогда все лишние тревоги сами собой исчезнут.

Прежде чем я успела хоть что-то ответить, Ватая сказала:

— Ну, до связи, — и повесила трубку.

Я не очень поняла, хорошим ли получился разговор. Было ощущение, что я забыла сказать ей что-то важное. В ушах все еще звучал низкий ровный гул.

— Я позвонила.

Когда я вернулась к скамейкам, Юдза как раз отправил в рот последний кусочек багета.

— И как, все в порядке?

— Она сказала, что я могу взять выходной. А вам не нужно звонить?

— Нет, уже не нужно.

— То есть? Вы уволились?

— Да Как только решил отправиться на склад, срезу позвонил на работу. Когда сказал, что не знаю, когда смогу выйти на смену, мне ответили, что тогда можно вообще больше не приходить.

— Вот как…

— Когда это путешествие закончится, я хочу пойти учиться и получить сертификат инструктора по йоге. Вас не ругали?

— Нет, не ругали. Хотя… может, она и затаила обиду.

— Вы ей соврали?

— Соврала?.. Не знаю. Я сказала, что мне нужно кое-куда пойти, но я сама еще не знаю куда.

— И после этого вам предложили взять выходной? Какая же у вас терпеливая начальница.

Я кивнула, и у меня на секунду перехватило дыхание. Мне вдруг показалось, что я больше никогда не увижу Ватаю, свою терпеливую начальницу. Но в то же время в груди будто образовалось обширное пустое пространство, по которому пронесся прохладный ветер, холодя все тело.

— Что случилось? Вас что-то беспокоит?

Слово «беспокоит» напомнило мне кое о чем.

— Мне не так давно сказали, что у меня нет ни одного повода для настоящего беспокойства. Это сказала Ватая-сан, с которой я только что говорила по телефону.

— Для настоящего беспокойства?

— В этом есть доля правды. Ватая-сан всегда о чем-то или о ком-то беспокоится — о муже, о дочерях, о химчистке… даже обо мне. Она советовала мне заняться бизнесом — открыть прачечную самообслуживания, чтобы я могла обеспечить свою старость. По сравнению с ней у меня и правда не было никаких серьезных забот. Но стоило сделать шаг в сторону от привычной жизни, как вдруг появилось какое-то беспокойство, которого я раньше не ощущала. Возможно, оно всегда было рядом, только запрятано где-то глубоко. По крайней мере, теперь мне начинает казаться, что я просто не замечала его присутствия.

— Вчера мы говорили о том, что люди прячут свою тревогу за цифрами, в подсчетах. Но я думаю, мы также прячем ее и в других людях. Как вы сказали зовут вашу начальницу, Ватая? Возможно, вы прятали свою тревогу внутри нее.

— Внутри моей начальницы?

— А она, возможно, тоже прятала внутри вас какое-то еще более глубокое, неизъяснимое беспокойство. Но это не значит, что нужно путать чужие тревоги со своими. Этого как раз делать нельзя.

— Она мне как-то сказала, что я как пустая электричка на перегоне.

— Пустая электричка? Но ведь именно за счет таких электричек без пассажиров, которые едут не останавливаясь, корректируется расписание всех поездов. Так же и с людьми: если бы не было «пустых» людей, мир не мог бы функционировать как следует. У пустоты свое важное предназначение.

Я беззвучно шевельнула губами, произнося про себя слово «пустота». И вдруг мне показалось, что там, где только что внутри меня пронесся прохладный ветер, теперь с бешеной скоростью мчится пустая электричка.

Юдза, сидевший на соседней скамейке, зябко поежился и запахнул полы тренча. Я невольно последовала его примеру — запахнула пиджак и съежилась. Мне не было холодно, но, когда ткань плотно укутывала тело, на душе становилось спокойнее.

Однако не успела я насладиться этим спокойствием, как вдруг снова вернулась странная острота осязания, воспоминание о близком запахе чьей-то шеи, о влажности вдавившейся в меня кожи, о холмах в далекой чужой стране, о теплом песке на морском берегу…

— Юдза-сан. — Я распахнула полы пиджака, впуская внутрь воздух, чтобы развеять всплывшие в памяти обрывки. — Кстати, я хотела сказать… со вчерашнего дня со мной происходит что-то странное. Разумеется, проснуться в таком наряде уже само по себе странно, но, помимо этого, в памяти непроизвольно всплывают воспоминания каких-то незнакомых людей, связанные с каждой из этих вещей: с галстуком, пиджаком, шарфом…

— У меня тоже! — Это сказал не Юдза.

Я обернулась на голос и увидела, как из зарослей энкиантуса выходит высокая, неестественно громоздкая женщина.

Вместо того чтобы застегнуть на пуговицы свой кобальтово-синий длинный плащ, напоминающий халат, она просто перевязала его поясом, затянув спереди узлом и оставив концы болтаться. То ли ткань была слишком тонкой, то ли под плащом было слишком много слоев одежды — трудно было навскидку определить причину, — но вокруг талии этой женщины, а также и по всей длине рукавов собрались странные глубокие складки, из-за чего ее фигура, и без того крупная, казалась еще массивнее.

— Что, у вас тоже? Воспоминания всплывают? — спросил Юдза с соседней скамейки и тоже посмотрел на женщину.

Она ссутулилась еще сильнее и едва заметно кивнула, не поднимая взгляда.

— Идите сюда, присядьте.

Я подвинулась к краю скамейки, освобождая место. Женщина слегка склонила голову в знак благодарности, смахнула с плаща прилипшие листья энкиантуса и села на самый краешек, едва касаясь сиденья ягодицами. Она так и не решилась поднять голову, волосы, подстриженные под каре, падали на лицо, закрывая щеку. Сквозь пряди проглядывали редкие веснушки.

Несмотря на высокий рост и угловатую фигуру, лицо у женщины было изящно округлым, с плавными линиями лба и носа, словно тщательно отшлифованное. Она напоминала большую деревянную куклу кокэси.

— Простите, — сказала я, — но… вы тоже проснулись с утра в чужой одежде?

— Да, — ответила она.

— И у вас тоже начали всплывать какие-то непонятные воспоминания?

— Да.

Я внимательно рассмотрела ее наряд. Из-под шалевого воротника плаща виднелся застегнутый под самое горло шкальный пиджак с золотыми пуговицами. Из-под пиджака выглядывала юбка с геометрическим узором в приглушенных тонах. А на ногах, разумеется, были белые кроссовки.

— Вы из химчистки «Ракушка», верно? Я работаю в пункте в районе Имояма-рокутё-мэ. А человек, который сидит на соседней скамейке, — в пункте на торговой улице Унада.

— Я работала в пункте у Гундзидзо.

— «Ракушка» у Гундзидзо? — переспросил Юдза. — Там раньше работал мой бывший коллега.

— Вот как, — буркнула она, по-прежнему глядя в землю.

С тех пор как женщина вышла из кустов, она так и не подняла лица и ни разу не посмотрела ни на меня, ни на Юдзу. Все это время она сидела в странной позе, сильно наклонившись вперед, будто специально старалась показать свою макушку собеседнику.

Я на всякий случай тоже посмотрела вниз, подумав, что, может быть, увижу на земле что-то, привлекшее ее внимание. Но ничего особенного там не было — лишь редкие травинки на сухой светло-серой почве.

— Вы ведь наблюдали за нами, когда мы выходили из пекарни? — Юдза поднялся со своей скамейки и встал перед той, где сидели мы, — теперь наша троица образовывала равнобедренный треугольник, вершиной которого был Юдза. Женщина наклонилась еще сильнее, еще больше выставив напоказ свою макушку.

Повисло неловкое молчание. Я посмотрела на французский багет, который ела, и, сдвинув его так, чтобы он оказался в поле ее зрения, предложила:

— Хотите кусочек?

Ответа не последовало. И я еще немного сдвинула надломленный под углом край багета — теперь он оказался почти у самого ее носа.

— Нет, спасибо. — Она отвернулась.

Хотя женщина первой заговорила с нами, теперь казалось, что мы ее только раздражаем. Может, и правда стоит оставить ее в покое?

Но тут Юдза повторил свой вопрос:

— Вы подглядывали за нами, верно?

— Подглядывала, — ответила она теперь уже без промедления.

— А потом убежали?

— Убежала.

— Почему?

— Потому что поняла, что меня видят.

Я рефлекторно отвела взгляд от ее лица.

Тут наши с Юдзой взгляды встретились.

— Мне некомфортно, когда на меня смотрят… Извините.

— Мы больше не смотрим. — Я произнесла это, глядя на Юдзу.

Юдза, в свою очередь, глядя на меня, сказал:

— Прошу прощения.

— Это у меня с детства, — заговорила она. — Мне страшно встречаться глазами с людьми. Чужие взгляды меня пугают.

Я, как и она, опустила взгляд и уставилась вниз. Но теперь я смотрела не на землю, а на свои ботинки. После вчерашнего полного похождений дня носки моих белых кроссовок потемнели и стали сероватыми, шнурки слегка запылились.

Я осторожно перевела взгляд на ее обувь. Кроссовки женщины были ослепительно-белыми — как будто их только что забрали из химчистки.

— Как вас зовут? — Я задала вопрос, не отрывая взгляда от ее ослепительно-белой обуви.

— Киё, — последовал ответ.

— Киё. Это ваше имя или фамилия?

— Фамилия. Пишется так же, как первый иероглиф в имени Сэй-Сёнагон[2].

— А я Юдза.

Я сначала почувствовала, как Юдза приблизился к нам, а затем в поле зрения появилась третья пара белых кроссовок.

— Почему вы в такой ранний час вышли из дома?

— Я собиралась зайти на фабрику…

— На фабрику? Вы имеете в виду фабрику химчистки «Ракушка»?

— Да. Я подумала, что, может, там еще осталось место… для такой одежды, как эта…

— Ясно. А мы как раз идем на склад. Киё-сан, вы знаете, где он находится?

— Где находится склад, не знаю, а где фабрика — знаю. Я там раньше работала.

— На фабрике?! — На этот раз Юдза от удивления даже повысил голос.

— Между фабрикой и складом постоянно курсируют машины, так что, если туда добраться, думаю, можно будет выяснить, где находится склад.

— А фабрика далеко отсюда?

— Если выйти сейчас, к полудню можно дойти. Да и в любом случае, наверное, лучше уйти отсюда, пока никого нет.

— А давайте пойдем вместе. Мы в пути ориентировались на фургоны химчистки, но ведь не все из них едут на склад, наверняка большинство заезжает на фабрику. Там мы уже сами разберемся, как добраться до склада, но до фабрики можно пойти вместе.

— Вместе?

Я слегка изменила угол наклона головы, чтобы незаметно взглянуть на лицо Киё. Глаза у нее были чуть прищурены, но понять, рада ли она неожиданному предложению или нет, было невозможно.

Вместо ответа Киё сказала:

— Часто ли случается именно такое, не знаю. Но неприятности с самого утра — дело обычное: проснешься, а у тебя стоматит, или дом по соседству полыхает, или какой-нибудь несправедливый закон принят. Без бедствий не обходится ни дня.

— Так это тоже бедствие, по-вашему?

Киё скрестила руки на груди, вцепилась в шалевый воротник, зажмурилась и резко дернула за него, словно пытаясь стянуть на груди. Возможно, у нее в памяти всплыли какие-то события из прошлого. Я снова уткнулась глазами в землю и молча доела хлеб.

Мимо нас проехал еще один белый фургон.

Впереди на расстоянии примерно в два ломленных телеграфных столба виднелась целеустремленная спина Юдзы, а позади, отставая от меня на длину трех уложенных в ряд на землю почтовых ящиков, шла, потупив взгляд, Кие. Вчера было пасмурно, но сегодня с утра небо сияло голубизной и движение на дорогах было оживленным.

Мы шли по широкому светлому тротуару, отделенному от проезжей части надежным ограждением. Время от времени мы видели группы младшеклассников, идущих в школу, а иногда нам попадались навстречу парочки бегунов — под их удивленными взглядами голова уходила в плечи сама собой. Я оглянулась. Киё опустила голову так низко, словно действительно искала что-то на земле, и из-за этого она привлекала еще больше внимания.

Юдза попросил ее идти впереди, раз уж она знает, где находится фабрика, но Киё сказала, что не уверена в своей памяти, и уступила ему это место. Хотя мне казалось, что мы идем рядом, в какой-то момент я обнаружила, что Киё снова отстала. Я несколько раз сбавляла шаг, чтобы снова оказаться рядом с ней, но это не помогало — все в точности повторялось опять и опять.

Во время переходов мы двигались каждый сам по себе, но привалы делали вместе — раз в сорок пять минут на четверть часа. Киё обычно усаживалась на скамейку у комбини или на бетонный блок, огораживающий парковку, и жадно пила зеленый чай из бутылки. И, отвечая на наши вопросы, постепенно рассказала свою историю.

До того, как она проснулась среди ночи, ей снилось, будто она — школьная форма, в которую упаковано маленькое мальчишеское тело.

— Это был кошмар. — Киё покраснела. — А потом… — Она сделала паузу. — В теле, во всех моих суставах и связках, сами по себе стали всплывать какие-то незнакомые воспоминания. О том, как меня швыряло из стороны в сторону на ветру под дождем, как затягивало в темную толпу, насквозь пропитанную табачным дымом и перегаром. Я не понимала, что к чему, все вокруг смешалось… Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, как вращающийся фонарь-сомато. Я была уверена, что умираю, и подумала, что, наверное, мое предсмертное видение перепуталось с воспоминаниями другого человека, который умирал в ту же самую минуту.

Смирившись с мыслью о смерти, Киё, в отличие от меня, не смогла сразу встать. Она так и лежала неподвижно под одеялом, пока снаружи не забрезжил рассвет. И только когда первые проблески утреннего света проникли в комнату через окно на восточной стороне, она наконец заметила, что на ней надета неизвестно чья одежда, которую она накануне принесла с работы.

— С каждым днем картонных коробок, которые возвращают нам со склада, становится все больше. Мне кажется, дело тут не в небрежности владельцев, которые забывают забрать свои вещи. Скорее всего, в процессе чистки на фабрике происходит какая-то путаница: замена бирок и прочие ошибки при возврате заказов…

— Поэтому вы решили пойти на фабрику?

— Когда я там работала, свободного места было полно. И… там работал один человек. Не скажу, что мы были близки, но, по крайней мере, могли разговаривать. Я подумала, что стоит расспросить его, не замечал ли он чего-то странного на фабрике.

Конечно, можно было бы просто позвонить, но, как оказалось, Киё не знала его номера. Да и вообще она не любила звонки — ее напрягала ситуация, когда голоса слышны, но собеседники не видят друг друга.

Четвертый привал мы устроили на парковке супермаркета.

Юдза и Киё сели по краям скамейки у автомата с напитками, а я устроилась на бетонном блоке в форме буквы «П», чтобы немного дать отдых ногам и спине. Чем больше у нас было остановок, тем быстрее пролетало отведенное на них время. Киё сказала, что в следующие сорок пять минут мы уже дойдем до фабрики, но я чувствовала, что силы мои на исходе.

Я раздумывала, не предложить ли Юдзе продлить отдых еще на пять минут, но, пока сомневалась, позади меня раздался громкий щелчок. Я обернулась и увидела парня в очках — на нем была рубашка в крупную клетку, и он держал перед собой смартфон.

Щелк. Щелк.

Раздалось несколько щелчков подряд. Парень нас фотографировал. Я повернулась обратно к скамейке. Юдза молча смотрел на парня, а Киё опустила голову так низко, что ее лицо теперь было чуть ли не параллельно земле.

Парень с телефоном то делал шаг вперед, то пятился назад, продолжая снимать с абсолютно бесстрастным лицом. Он не отрывал глаз от экрана смартфона, ни разу не посмотрев прямо на нас. Я не знала, как реагировать, но тут на парковку въехала красная легковушка, и из нее вышла полная пожилая женщина с плетеной сумкой. Остановившись, она некоторое время молча наблюдала за тем, как парень щелкает нас. Затем медленно засунула руку в карман брюк, достала оттуда смартфон и тоже начала нас фотографировать.

Молодая мама с коляской, только что вышедшая из супермаркета, тоже остановилась. Посмотрела на них, сжала телефон в руке и направила его объектив в нашу сторону.

— Тут что, фестиваль какой-то? — спросила пожилая женщина, тыкая пальцем в экран.

— Нет, — ответила я.

— Забавный у вас вид. Вы комики, что ли?

— Нет, — опять сказала я.

— Тогда кто же?

— Мы просто отдыхаем.

— Странствующие артисты?

— Нет.

Молодой человек опустил смартфон, быстро нажал несколько раз на экран и, так ни разу и не взглянув на нас, зашагал в сторону выхода с парковки. Увидев это, женщина с коляской тоже перестала снимать, что-то сказала ребенку и двинулась в том же направлении, что и парень. Осталась только пожилая женщина с плетеной сумкой — она продолжала наводить на нас камеру, то приближая, то отдаляя телефон от глаз.

— Время вышло. Пора идти, — сказал Юдза, поднимаясь.

Киё, которая все это время сидела низко опустив голову, тоже встала со скамейки, — видимо, оттого, что кровь прилила к лицу, она вся покраснела. Я собиралась последовать за ними, но тут почувствовала, как кто-то потянул подол моего пиджака.

— Подождите, подождите, — сказала пожилая женщина. — Вы ведь знаменитости, да? Из какой-то группы?

— Мы не знаменитости, — ответила я. — И не артисты. Мы сотрудники прачечной.

— Тогда почему вас фотографировали?

— Не знаю. Мы просто сидели и отдыхали, а тот парень вдруг начал нас снимать.

— Так, значит, не знаменитости… Хотя… — Она задумчиво прищурилась. — Мужчина, который сидел на скамейке, очень даже вполне себе. Вроде ничего такого не делает, но прямо излучает какую-то ауру. Может, он актер? Я, кажется, видела его в рекламе зубной пасты. Надо будет спросить у мужа.

— Простите, но мне пора, — сказала я.

— Куда могут спешить сотрудники прачечной в такое время и в таком виде?

— Мы идем на склад. Ищем место хранения для вещей, которые так и не были востребованы владельцами. А вы, случайно, не оставляли ничего в химчистке? Вдруг сдали что-то и забыли забрать?

Стоило мне это сказать, и огонь любопытства, пламеневший в глазах женщины, мгновенно угас. Она торопливо спрятала телефон в сумку и сказала:

— Ой, мне тоже уже пора. — После чего развернулась и быстро направилась ко входу в супермаркет.

Я, не теряя времени, бросилась вслед за спутниками. Я едва различала далеко впереди, среди потока велосипедистов, спину Киё в кобальтово-синем плаще. Эти двое не стали меня ждать. Они либо не заметили, что я задержалась, либо решили, что я быстро их догоню. А может, даже если бы я осталась на парковке и та женщина, ошибочно полагая, что я знаменитость, действительно отвела бы меня к себе домой, чтобы представить мужу, им тоже было бы все равно?

Я вдруг осознала, что испытываю к этим двум людям, с которыми познакомилась совсем недавно — одного встретила вчера, а другую лишь сегодня утром, — нечто похожее на чувство товарищества. Это внезапное открытие встревожило меня. Как так получилось? С самого начала этого странного путешествия я только и делаю, что иду и размышляю о том, что будет, если… Что будет, если, вернувшись домой, я обнаружу, что моего дома больше нет? Что будет, если Ватая уволит меня из «Ракушки»? Что будет, если у меня кончатся деньги? Чти, если я потеряю этих двоих и больше никогда их не увижу?

Когда я пробивала заказы на кассе в «Ракушке» или прикалывала бирки на воротники рубашек, стоя рядом с Ватаей, такие мысли никогда не приходили мне в голову. Наоборот, Ватая частенько удивлялась тому, насколько я беспечна. Юдза сегодня утром сказал, что, возможно, я просто перекладывала свои тревоги на широкие плечи Ватаи, поскольку не могла уместить их в себе. Наверное, это правда. И все же иногда бывало, что ночью я не могла уснуть. Тогда, чтобы успокоиться, я выходила на улицу, шла по темным переулкам к химчистке и стучала древком свернутого в трубочку рекламного флажка с надписью «Чисто девичья краса». Как же мне хочется сейчас сделать то же самое. Стоит лишь услышать этот знакомый монотонный стук — «тон-тон», — и все мои тревоги, всплывающие как мелкая пена, исчезнут.

Как мелкая пена… Меня вдруг осенило: эти тревоги, кажется, имеют ту же природу, что и странные воспоминания, которые вдруг начали появляться у меня со вчерашнего утра. А что, если они вообще не мои? Может быть, они принадлежат тому, кто когда-то носил ту одежду, что сейчас на мне? Так же как Ватая хранила мои тревоги, теперь я, сама того не сознавая, стала хранителем чьих-то чужих страхов?

Погрузившись в размышления, я, судя по всему, снова сбавила шаг. Теперь я уже окончательно потеряла Киё из виду — ее кобальтово-синей спины не было нигде впереди. Разумеется, и Юдзу, который ходил еще быстрее, тоже не было видно.

Ноги вдруг стали тяжелыми.

Мне было стыдно признаться, и я не сказала своим спутникам, что еще во время первого привала я споткнулась о бордюр и с тех пор чувствовала постоянный дискомфорт в правой лодыжке. Ночевка под открытым небом явно не пошла мне на пользу. Впрочем, с физической подготовкой у меня всегда было неважно. Юдза и Киё выглядят крепче и выносливее, и, наверное, они все-таки лет на пять-шесть меня моложе. Один из них ночевал два дня подряд на улице, другая почти не спала, но при этом кожа у обоих свежая, здоровая… Может, разница в возрасте между нами еще больше?

Вдруг сзади раздался пронзительный звон.

Мимо меня на огромной скорости промчался велосипед с большущим багажником. Я села на низкую кирпичную оградку возле многоквартирного дома, мимо которого шла, и, тяжко вздохнув, закрыла глаза.

«Я благодарна усталости» — фраза, которую часто повторяла вполголоса Ватая в те дни, когда восстанавливался ее муж, чудом оставшийся в живых после тяжелой аварии. Усталость, объясняла она мне, это благословение, подарок небес, который ниспослан только тем, кто старается жить в полную силу.

«Я благодарна усталости. Я благодарна усталости. Я благодарна усталости…» Чем больше я это повторяла, тем тяжелее становилось мое тело. Кстати, на школьных экскурсиях — и в средних, и в старших классах — все происходило примерно так же. Хотя нас просили держаться группами, я постоянно от своей группы отставала, и меня бросали. Пока я читала билет с предсказанием судьбы, купленный в храмовом киоске, или пыталась погладить какого-нибудь оленя, остальные члены группы бесследно исчезали. Куда же они всегда девались, все эти ребята? Может быть, они знали какое-то секретное место, не описанное в путеводителе? Или, пока меня не было, наслаждались каким-нибудь особым десертом, который нельзя было есть в моем присутствии?..

До недавних пор я беспокоилась лишь о том, что еще не произошло. Но теперь будто кто-то изменил направление падающих костяшек домино, и тревога начала распространяться также на то, что уже случилось. У меня заболела не только лодыжка, но и голова. Я сжала виски пальцами, согнулась и на некоторое время замерла в такой позе.

А вдруг, когда я подниму голову и открою глаза, они будут стоять передо мной? «Пойдем скорее», — скажут они. Я немного на это надеялась. Но когда наконец решилась открыть глаза, передо мной был только красновато-коричневый брусчатый тротуар с черными ограждениями со стороны дороги. Я вздохнула и хотела снова опустить голову, но тут краем глаза заметила на земле что-то знакомое.

Я медленно поднялась и подошла к тому месту, где на стыке, точно в углублении между двумя тротуарными плитками, что-то лежало. Я наклонилась и подняла узкую полоску розовой бумаги с крупно напечатанными буквами и цифрами.

Такие бирки используют в каждой химчистке, чтобы помечать сданные клиентами вещи.

Я снова посмотрела вперед, где предположительно находилась фабрика. А затем опустила взгляд. Почти сразу я заметила на земле такую же розовую бумажную полоску — она лежала чуть дальше, перед следующим светофором. Я подошла и подняла ее и тут увидела другую, лежавшую еще дальше. Кто оставил эти метки для меня? Юдза? Или Киё? Будто хлебные крошки Гензеля и Гретель, эти маленькие бирки показывали мне, куда идти.

Я медленно зашагала вперед.

Бирки лежали неравномерно: иногда они не попадались мне довольно долго, а кое-где валялось сразу четыре или пять штук. Из-за этого я не могла поднять глаза от земли. Чтобы не заболела спина, я выпрямилась, зафиксировала взгляд на тротуаре чуть впереди себя и, продолжая идти, поднимала найденные бирки одну за другой. Гензель и Гретель разбрасывали хлебные крошки, чтобы найти обратную дорогу домой, но ведь эти крошки то ли птицы склевали, то ли медведь съел… С каждым новым розовым бумажным клочком в ладони я делала следующий шаг — то легкий, как у птицы, то грузный, как у медведя.

Так, продвигаясь по биркам, я добралась до развилки, где дорога плавно разветвлялась на два рукава — узкий и широкий. Я остановилась и внимательно посмотрела вперед — со стороны более узкого ответвления лежали две бирки, одна возле другой.

Я свернула туда. Широкий тротуар, который на главной дороге был отделен от проезжей части ограждением, все сужался, пока наконец не превратился в обочину, отделенную от проезжей части лишь полустертой белой линией. Это было похоже на старый объездной путь.

Эту улицу нельзя было назвать торговой, но, пока я шла, мне попалась китайская закусочная с запыленными муляжами блюд на витрине, частный учебный центр, лапшичная, магазин электроники и даже салон подержанных мотоциклов… Иногда мимо проезжала какая-нибудь одинокая машина, но в остальном улица была совершенно безлюдна и выглядела немного зловеще. Но в то же время это чем-то напоминало прогулку среди заброшенных праздничных лотков, покинутых продавцами, — настроение как-то само собой улучшилось, плечи расправились.

Так я и шла, от бирки к бирке, наклоняясь и выпрямляясь, пока вдруг не услышала:

— Юко-сан.

Я обернулась.

Передо мной, немного в стороне от дороги, на диване, стоящем у входа в магазин, сидели они оба — Юдза и Киё. Над ними висела вывеска: «Б/У МЕБЕЛЬ GOOD JOE».

— Юдза-сан. Киё-сан.

Я невольно бросилась к ним. Но в тот короткий миг, прежде чем успела их окликнуть, вдруг поняла: я была настолько поглощена дорогой, что почти забыла о них.

— Слава богу, — сказал Юдза. — Я уж подумал, что вы бросили нашу затею. — Он сидел на кожаном диване, вероятно выставленном на продажу, скрестив ноги и был похож на манекен в отделе одежды.

— Не бросила, — ответила я.

Киё, сидевшая на краешке дивана, слегка склонила голову, но ничего не сказала.

— Извините, там на парковке супермаркета меня… немного задержали.

— А я решил, что вы сдались, — сказал Юдза, не меняя выражения лица.

— Сдалась?

— Вам нелегко пришлось.

Как только он это произнес, мою правую лодыжку пронзила резкая боль.

Неужели он заметил, что мне было больно?

— Но вот это… — Я разжала ладонь, в которой сжимала собранные бирки.

Юдза мельком взглянул на них и без особого удивления произнес:

— Бирки?

— Кто-то разбросал их по дороге, как указатели, — сказала я. — Это вы, Юдза-сан?

— Нет, не я.

— Тогда, может, Киё-сан? — Я протянула к ней ладонь так, чтобы она оказалась в поле ее зрения — Киё опять сидела опустив голову и смотрела куда-то вниз.

— Нет, не я. — Киё покачала головой.

— Тогда кто же…

В этот момент раздался скрип — открылась стеклянная дверь магазина подержанной мебели, и оттуда вышла пожилая пара, как мне показалось, супружеская. Сначала — худощавый старик. На нем было легкое двубортное пату пальто, под которое он надел длинную плиссированную юбку, а под юбку — еще и узкие джинсы. Его шею украшал шарф с узором пейсли. Следом за стариком появилась супруга, которая была значительно крупнее его. На ее голове красовалась широкополая шляпа, полностью затеняющая лицо. Также на ней были куртка-скаджан с роскошной вышивкой и мешковатые шерстяные брюки, стянутые сверху широким поясом. Естественно, у обоих супругов на ногах были белые кроссовки.

— Простите, что заставили ждать. — Они одновременно слегка поклонились.

Я поспешно ответила им поклоном. Женщина, улыбаясь, сказала:

— В местном туалете всего одна кабинка.

Я окончательно запуталась, не понимая, к чему она это говорит. Юдза тем временем быстро поднялся с места и, словно официант, галантно указывающий клиентам на их столик, представил мне пару:

— Это Таро-сан и Анн-сан, с которыми мы только что познакомились. Они муж и жена.

— Извините, — сказала Анн, кивнув в ответ на жест Юдзы, — вам пришлось ждать из-за того, что мы зашли в туалет.

— Таро-сан, Анн-сан, это — Юко-сан. Ее не было, когда вы к нам присоединились, но до этого она шла с нами.

— Ах вот как, извините, что мы всех задержали. — Таро опять кивнул.

В этот момент взгляд Анн упал на мою ладонь, и она воскликнула:

— О! Мои бирки!

— Ваши? Я их нашла на дороге, шла и подбирала по пути, — ответила я.

Лицо Анн мгновенно омрачилось.

— Ай-ай-ай…

— Значит, это вы их обронили? — спросил Юдза.

— Все мои бирки подобрали, — обреченно кивнула она. — А мы ведь так быстро забываем дорогу. Особенно учитывая, что это наше первое путешествие после долгого перерыва. Поэтому я и бросала их как метки.

— Прямо Гензель и Гретель, — заметил Юдза.

— Тогда бы мы хлебные крошки разбрасывали, — хохотнул Таро.

— Простите… Я не знала и подобрала их… Теперь вы не сможете найти дорогу обратно…

— Все в порядке, — улыбнулась Анн. — Если не найдем дорогу, значит, место, куда мы в итоге доберемся, и станет нашим домом.

Она смеялась, но я смотрела на слегка влажные бирки в своей ладони, и почему-то они казались мне разобранным на мелкие кусочки домом этой пожилой пары. Я не смогла выдавить из себя ответную улыбку. Возвращать бирки хозяйке было уже бессмысленно, но и выбрасывать тоже не хотелось. Немного поколебавшись, я аккуратно положила их в свою экосумку.

— Пора идти, — сказал Юдза, начиная разминать ступни. — По словам Киё-сан, фабрика уже в двух шагах. Верно, Киё-сан?

— Да, — раздался слабый голос. Киё медленно встала с дивана и, так и не поднимая головы, пошла вперед по улице, по которой мы сюда пришли.

Юдза последовал за ней. Пожилая пара молча кивнула и пристроилась следом. Видимо, пока они ненадолго отходили, порядок в группе изменился. Чтобы опять не попасться какому-нибудь подозрительному типу и не отбиться от группы, я шла, то и дело оглядываясь, и старалась поспевать за супружеской парой впереди.

Супруги время от времени оборачивались ко мне и что-нибудь спрашивали:

— Сегодня чудесная погода, правда?

— Вы не проголодались?

Потом, расщедрившись, угостили меня леденцом с корицей и фруктовой мармеладкой в индивидуальной упаковке.

— Вы тоже работаете в «Ракушке»? — спросил Таро.

— Да. В пункте Имояма-рокутё-мэ, в Шестом районе. Это если отсюда все время на север идти. А вы?

— Мы — в Якидзамэ, во Втором микрорайоне.

— А Юдза-сан и Киё-сан, наверное, вам про себя уже рассказали. Судя по вашему виду, вы…

— Именно, — перебила меня Анн. — И вы тоже, да? Ну конечно, ведь выбрасывать такие вещи жалко.

— Жалко?.. В каком смысле?

— Я про эту одежду со склада говорю. Некоторые вещи в отличном состоянии, как новые, а люди сейчас совсем не берегут то, что у них есть.

— Это правда. Иногда даже неприятно становится.

— Я так считаю: то, что еще можно использовать, надо использовать. Вы ведь тоже ради этого туда идете, да?

— В смысле «использовать»? Вы имеете в виду — носить это самому?

— Ох… — Брови Анн, красиво изогнутые дугой, резко сдвинулись к переносице. — Да что вы, конечно же, нет! Мы собирались их продавать!

Я ошарашенно молчала.

— Если через приложение продавать, — подхватил Таро, — можно получить вполне приличную цену.

— Приложение?..

— Вы что, не знаете? — оживилась Анн. — Продажа б/у одежды онлайн — отличный способ немного подзаработать. Мы с Таро, конечно, работаем в химчистке, но только на зарплату рассчитывать нельзя. Вот и продаем все, что можно. — Она наклонилась ко мне и чуть тише добавила: — Даже вещи, которые возвращаются со склада.

— Да, — подхватил Таро. — Менеджер велел все выбросить, но мы с Анн потихоньку забрали каждый по коробке. Хотели на следующий день сфотографировать, выставить цены в приложении… А потом проснулись — и вот оно как обернулось. Одежда оказалась такой удобной, что мы решили прогуляться в ней. Тут-то и наткнулись на ваших друзей. Вы ведь тоже что-то такое планировали?

— Я… нет. Я… — Я запнулась.

Они перетянулись, хитро прищурившись.

— Я просто хотела оставить вещи у себя, пока не объявится настоящий владелец.

— Ну конечно. А потом, если пройдет полгода или год, а владелец так и не объявится, продать, да? Очень правильный подход. Вот мы и мы тоже подумали заглянуть на склад и поискать там что-нибудь ценное.

— В удобное время живем!

Они закивали с довольными улыбками, а после этого повернулись вперед и больше уже на меня не оглядывались.

Постепенно пейзаж вокруг изменился: на этом отрезке дороги проезжая часть и тротуар были четко разделены, а слева теперь протекала узкая речка.

Зеленые деревья клонили ветви, словно заглядывая в воду, а маленькая птичка с сине-бежевым оперением клевала что-то в траве на крутом откосе. Спуститься к реке было невозможно — ее отделял от тротуара высокий забор, но густая листва давала тень, а снизу веяло легкой прохладой. Значит, фабрика уже близко. Когда-то Ватая рассказывала, что вблизи рек и подземных каналов часто расположены тофу-лавки и химчистки, для работы которых требуется много воды.

Вскоре дорога начала плавно сворачивать влево, пересекая речку. Тротуар стал еще шире и удобнее для ходьбы, но теперь на пути не было ни единого укрытия от солнца, и я обливалась потом и то и дело вытирала лоб. Сияв на ходу пиджак, я продолжила идти, неся его в руках. В этот момент Таро воскликнул:

— А, вон и она!

Я подняла голову. В просвет между фигурами пожилых супругов мне удалось разглядеть Юдзу и Киё: они остановились в конце дороги и смотрели в нашу сторону'.

— Вот уж не думала, что так быстро дойдем, — почему-то с недовольством сказала Анн.

Когда мы наконец подошли к Юдзе и Киё, то увидели за серыми распахнутыми воротами два таких же серых двухэтажных здания. Киё указала на левое:

— Это фабрика. Там цех.

— Можно просто так войти? — спросил Юдза.

— Да. Охраны здесь нет.

Киё пошла первой, мы выстроились вслед за ней цепочкой и по очереди перешагнули границу фабричной территории. Справа стояло здание с черепичной крышей, похожее на жилой дом, а слева — фабричный корпус, куда направилась Киё. Он выглядел как небольшая пожарная часть или местный клуб: с входом на второй этаж через светло-зеленую лестницу и с гаражом с закрытыми воротами на первом. Но за и над ним громоздились толстые воздуховоды, похожие на трубы. Фабрика химчистки оказалась гораздо меньше, чем я представляла.

Дойдя до входа, Киё уверенно поднялась по лестнице и распахнула дверь. Юдза остался внизу и следил за ней взглядом, мы с пожилой четой последовали его примеру. Таро и Анн, похоже, устали: они сели на какой-то выступ у входа, закинули в рот по фруктовой мармеладке и запили чаем из бутылки. Юдза, скрестив руки на груди, неотрывно смотрел на дверь второго этажа.

Я заговорила первой:

— Получается, сюда может войти кто угодно?

— Похоже на то, — ответил Юдза, не опуская взгляда.

— А когда Киё-сан работала здесь?

— Вроде бы до самого недавнего времени, еще полгода назад.

— Неудивительно, что она ведет себя так, будто знает тут каждый угол.

— Она проработала на фабрике три года и семь месяцев. Отвечала за машину для финальной глажки рубашек: с утра до вечера нажимала на педаль и высушивала по несколько сотен рубашек в день. Говорит, что женщина, которая начала работать примерно в одно время с ней, до сих пор еще здесь.

— Интересно, удастся ли ей что-нибудь узнать?

— Посмотрим.

— А склад получится найти?

— Кто знает.

По сравнению со вчерашним днем Юдза был каким-то рассеянным. Видимо, сказывалась усталость.

— А где мы сегодня будем обедать?

Стоило заговорить о чем-то более приятном, и пожилые супруги с готовностью поддержали разговор.

— Я бы съел тэмпуру на рисе.

— А я — рис по-китайски с овощами, свининой и перепелиными яйцами.

— Значит, нам в ресторан домбури. Интересно, есть тут поблизости подходящее место?

— После таких нагрузок хочется чего-нибудь сытного и вкусного.

— Ну да. Когда Киё-сан вернется, можно спросить у нее, есть ли здесь хороший ресторан.

Вдруг сзади раздался визг тормозов велосипеда. Я обернулась и увидела полную женщину средних лет в фирменном переднике «Ракушки» — точно таком же, как тот, что я носила каждый день в своем пункте. Она соскочила с велосипеда, перекинутая через ее плечо сумка покачивалась туда-сюда, пока женщина энергичным шагом направлялась к нам.

— Вы на подработку? — спросила она, окинув нас всех цепким взглядом.

— Нет, — ответил Юдза. — Мы ждем одного человека.

— Кого же?

— Киё-сан, она раньше здесь работала.

— Киё?

— Да.

— Крупная такая?

— Верно.

— А, так это та, что уволилась после кражи.

— Киё-сан что-то украла?! — вырвалось у меня.

Но женщина проигнорировала мой вопрос и спросила у Юдзы:

— Она здесь, что ли?

— Да, она сейчас наверху.

— Ну и ну, вот уж не думала, что у нее хватит духу сюда заявиться. А вы-то сами кто такие? — Она сделал шаг назад и еще раз внимательно оглядела нас, теперь буквально с ног до головы, не скрывая подозрений.

— Что значит «кто такие»? — возмутилась Анн, не выдержав столь бесцеремонного разглядывания. — А вы сама кто? Мы просто мимо проходили. И не нужно, пожалуйста, так пялиться на нас.

— Посторонним вход запрещен.

— Это нигде не написано, — поддержал жену Таро.

— Написано. Можете дойти до ворот и сами посмотреть.

— Даже если написано, мы здесь, так что уже без разницы.

— Я вызову полицию.

— И мы не посторонние! — не сдавался Таро. — Мы пришли с Киё-сан, которая здесь работала.

— Вот она-то вообще самая посторонняя!

— Вы ведь еще не так давно работали вместе. Разве можно так говорить?!

Пока я, не особенно вникая, слушала перепалку полной женщины и стариков, мой взгляд невольно скользнул вверх — на верхней ступеньке лестницы появилась Киё с мертвенно-бледным лицом.

Женщина заметила ее, подняла руку в приветствии:

— Йо. — Но, увидев, что Киё не реагирует, громко фыркнула и направилась к двери рядом с опущенными наружными жалюзи.

Как только дверь открылась, оттуда, словно язык чудовища, вырвались ревущий шум, горячий воздух и запах моющих средств. Дверь была открыта всего одно мгновение, но я успела разглядеть за ней ряды больших прямоугольных машин с круглыми крышками, а также множество труб, проложенных по стенам и потолку.

Когда дверь закрылась, а женщина исчезла внутри, Киё, по своему обыкновению, опустила голову и начала медленно спускаться по ступенькам.

— Как все прошло?

В ответ на вопрос Юдзы Киё покачала головой:

— Котлет не было.

— У нее выходной?

— Нет. Она уволилась.

— Уволилась? Жаль.

— Но теперь она работает вот тут. — Киё протянула Юдзе напечатанную на желтоватой бумаге формата В5 листовку-объявление.

Анн заглянула в объявление и спросила:

— Восемь тысяч восемьсот иен вдень — это много или мало?

— Зависит от работы, — ответил Таро.

— В «Ракушке» за шестичасовой рабочий день платят шесть триста.

— Это другое. Там ты просто стоишь за прилавком и принимаешь заказы, а здесь тяжелый физический труд.

— Юдза-сан, склад головного офиса — это тот, куда мы идем?

В ответ на мой вопрос Юдза кивнул, затем повернулся к Киё:

— Киё-сан, мы отправляемся на склад. Если ваша коллега там работает, может быть, вы хотите пойти с нами?

Киё сразу же, хоть так и не подняла глаз, ответила:

— Да.

И в тот же момент наружные жалюзи на первом этаже рядом с дверью со скрежетом поползли вверх. Изнутри медленно выехал белый фургон.

— А что, если попросить их подвезти нас? — Сказав это, Таро вскинул обе руки в жесте «Банзай!» и трусцой побежал к машине: — Извините, послушайте!

Пока Таро пытался обратить на себя внимание водителя, Анн, не обращая на это никакого внимания, заговорила с Киё:

— Кстати, о сегодняшнем обеде.

Белый фургон сиял на солнце, как только что взбитое тесто для лепешек моти, и стремительно приближался к Таро. На мгновение показалось, что он просто переедет его, но, задержав от ужаса дыхание, я увидела, как старый Таро неожиданно легко, будто пластиковый пакет, подхваченный ветром, резко развернулся и ловко прижался лицом к водительскому окну замедляющегося автомобиля.

— Я думала взять китайский рис, но мой муж захотел рис с тэмпурой. Вы не знаете, где здесь можно поесть и то, и другое?

— Китайский рис… с тэмпурой… — Держа в руках объявление о наборе работников на склад, Киё слегка нахмурила брови.

«По количеству хороших ресторанов, которые знает человек, можно судить, насколько осознанно он проживает свою жизнь», — вспомнились мне вдруг слова Ватаи. Семь лет назад, когда мы говорили о химчистке, в которой я до того работала, она неожиданно спросила: «Кстати, а там вокруг были какие-нибудь хорошие рестораны?» «Я всегда брала обед из дома, так что не знаю», — ответила я. «Маловато у тебя осознанности в жизни», — рассердилась Ватая.

В те времена я находила радость в том, чтобы каждое утро придумывать для своего ланч-бокса новые сочетания замороженных продуктов с отварными овощами и сухими присыпками для риса. Когда я призналась в этом, Ватая разозлилась еще больше: «Замыкаться в себе и игнорировать радости внешнего мира — это неуважение к жизни!» В тот момент мне показалось, что моя собственная жизнь — это как будто еще одна Ватая, перед которой я всегда должна кланяться, должна угождать ей, быть внимательной и обращаться с ней вежливо. И до сих пор ничего не изменилось.

Глядя на Киё, в прострации замершую перед Анн, не в силах ответить на ее вопрос, я почувствовала, будто вижу саму себя в прошлом. Уголки глаз и рта Анн начали кривиться и растягиваться, словно сделанные из резины, — на ее лице появилось выражение, которое всякий раз появлялось на лице у Ватаи, когда она собиралась преподать мне жизненный урок. Я хотела помочь Киё-сан, но не знала ни одного ресторана домбури в округе.

И вот, когда глаза Анн блеснули огнем, а рот широко раскрылся, готовясь дать заключительное наставление, вдруг послышался радостный крик:

— Дело в шляпе! — Таро бежал к нам, указывая на фургон.

— В какой еще шляпе? — спросила Анн, с открытым ртом глядя на него.

— Они согласились подвезти нас до склада.

— Водители этого фургона? — Юдза, за все это время не проронивший ни слова, с подозрением взглянул на белую машину.

— Ага. Я сказал, что увидел листовку о срочном наборе персонала и хочу пройти собеседование, и они такие: «Да-да, конечно!»

— Ну ты даешь! Нашел что соврать.

— Врать тоже нужно уметь. Машина большая, впятером спокойно уместимся. Ну что, поехали!

— Я не поеду, — решительно сказал Юдза.

— Не-ет? — Голос Таро прозвучал так, будто он с усилием вытягивал его из себя, как снимают с головы слишком плотную шапку. — Почему?

— У меня принцип: если можно дойти до места пешком, я иду пешком. Я пойду дальше своим ходом, а вы езжайте на машине.

— Я тоже пойду пешком, — неожиданно быстро поддержала его Киё.

— Ну вот, вас так любезно предлагают подвезти, а вы отказываетесь, — проворчал Таро затем повернулся к жене: — Но ты-то поедешь?

Анн не ответила, а вместо этого пристально посмотрела на меня. Когда я опомнилась, увидела, что и остальные трое тоже смотрят на меня. Похоже, под «ты» Таро имел в виду вовсе не жену, а меня.

— Я…

В голове столкнулись две мысли: одна — что ноги болят, тело ноет, идти дальше не хочется, а хочется уже отдохнуть, ну или хотя бы не уставать больше, чем я уже устала; и другая — что этот путь сложился сам собой именно потому, что мы шли пешком, и, сделав сейчас выбор в пользу фургона, я изменю саму суть этого путешествия, и это будет стыдливый отказ от собственного пути ради комфорта… Эти противоречивые мысли переплелись внутри меня; если бы они вырвались наружу, получился бы низкий протяжный гул «у-у-у-у-у».

«Инициатива». Что? Слово как бы само по себе вдруг вынырнуло из глубин моего замешательства и стало неожиданностью даже для меня. Разве я проявила хоть каплю инициативы в этом путешествии? Но, всплыв на поверхность, слово стало скачками разрастаться, и каждый такой скачок, щекоча меня изнутри, сопровождался хлопком, похожим на выстрелы попкорна в кипящем масле.

— Я тоже пойду пешком, — наконец сказала я.

Таро скрестил руки, наклонился вперед и с любопытством уставился на меня, словно разглядывал какой-то экзотический дорожный знак.

— Ну, по сравнению с этими двумя ты выглядишь менее бодрой, да и постарше будешь…

— Верно, не стоит себя перегружать, — поддержала мужа Анн, тоже подавшись вперед.

— Я не перегружаю, все в порядке.

— Ну как хочешь. — Таро развел руками и повернулся к Юдзе: — Тогда мы поедем на машине. Встретимся уже там.

— Ну да… Хотя когда это будет, неизвестно. — Юдза уже начал разминать ступни, словно готовился к старту.

— Ладно, раз решили, тогда пойдем скорее, — сказала Анн и помахала водителю фургона. — Может, он знает тут поблизости хорошие места, где можно поесть китайский рис или домбури с темпурой.

— Точно. Можно будет у него спросить.

— Ну, до свидания.

Легко ступая, пожилая супружеская пара направилась к ждавшему их фургону. Я провожала их взглядом, и тут Таро, уже открывший заднюю дверцу, вдруг обернулся и громко спросил:

— Ты точно не поедешь?

Я молча кивнула.

Они сели в машину, не помахав рукой, даже не кивнув в знак прощания, словно их втянул внутрь фургона невидимый пылесос.

Мы с Юдзой и Киё смотрели, как машина развернулась в сторону ворот, выехала с фабричного двора и скрылась из виду. Лицо водителя за стеклом было неразличимо из-за бликов.

В обед мы снова зашли в комбини, перекусили там за столиком и двинулись дальше неукоснительно на юг.

Нашу процессию возглавлял Юдза, за ним шла Киё, и в конце — я. Прокрутив в голове события последних дней, я сообразила, что всегда иду последней. И с чего это мне взбрело в голову, что инициатива в этом путешествии у меня? Во время второго дневного привала я предложила изменить режим: вместо пятнадцатиминутного отдыха раз в сорок пять минут сделать двадцатиминутный перерыв раз в сорок минут. Однако по какой-то причине в следующем цикле получилось, что на пятьдесят минут ходьбы пришлось только десять минут передышки.

— Когда чувствуешь усталость, тем более надо идти, — объяснил Юдза.

В какой-то момент мы свернули с широкой магистрали и теперь шли по жилому району. Вдоль тихих улиц тянулись многоквартирные дома с балконами, на перилах которых проветривались футоны и одеяла; мы прошли мимо начальной школы, на фасаде которой висел транспарант.

Несмотря на тяжесть в ногах, я наслаждалась воздухом майских сумерек. Впитавший дневное тепло, он был густым, а запах нагретых солнцем цветов и трав смешивался с усталостью людей, смиренно завершающих свой день. Создавалось ощущение, будто я вдыхаю саму сущность земли. В голове приятно пульсировало от жары, локти двигались легко, а сердце стучало бодро. Если бы мое тело состояло только из верхней половины, оно бы могло идти бесконечно. Но, увы, ниже пояса все было плачевно: поясница затекла, икры распухли, пальцы ног натерты обувью.

Я попыталась представить, будто нижняя часть моего тела растворяется, тает в воздухе, как перевернутое вверх ногами мороженое в вафельном рожке, но, к сожалению, в реальности ничего не растаяло.

Если бы в моем нынешнем состоянии мне предложили ночевать под открытым небом, я бы, конечно, отказалась. Однако, вопреки моим ожиданиям, как только мы вышли из жилого района и остановились на привал у большой двухполосной дороги, Юдза внезапно поднял голову и, глядя куда-то вверх, сказал:

— Сегодня переночуем в интернет-кафе.

Я проследила за его взглядом. На одном из близстоящих зданий ярко подсвеченная зеленая вывеска гласила: «Интернет-кафе „Тропики“ — всего в пяти минутах ходьбы. Скидки круглый год». Под надписью плясал окруженный пальмами кот, с шеи которого свисала гирлянда цветов.

Интернет-кафе находилось на пятом этаже офисного здания на улице, которая тянулась вдоль магистрали. Мы купили на ужин онигири и чай в комбики на первом этаже и поднялись на пятый этаж на лифте. Мы втиснулись в него втроем — лифт набился до отказа. Откуда-то из недр здания тянуло бадьяном — возможно, на одном из этажей располагался китайский ресторан.

Выйдя из лифта, мы сразу попали в кафе. Юдза уверенно направился к стойке в глубине зала и обратился к работнику в форменной рабочей куртке:

— Нам троим, пожалуйста, номера с замком, пакет на двенадцать часов.

Парень с золотистыми волосами, постриженными под горшок, даже не моргнул, увидев нашу странную одежду. Он бесстрастно все оформил, рассчитал, затем протянул нам ключи.

Мы прошли мимо высокого книжного стеллажа. Дальше, уходя в глубину кафе, начинался длинный узкий коридор в стиле «ложе угря», по обеим сторонам которого шли двери с табличками номеров.

— Итак, встретимся у стойки через двенадцать часов, — обернулся Юдза, остановившись у своего номера, примерно посередине левой стороны.

Видимо, сказывалась усталость — или, может, свет в помещении был слишком тусклым, — но мне показалось, что волосы и брови у него как будто поникли и тени, залегшие в складках век и под носом, выглядели особенно густыми.

Мы разошлись по комнатам. Очутившись одна за дверью в ограниченном пространстве, напоминавшем не столько комнату, сколько длинный узкий резервуар, я почувствовала, как из самого центра тела поднимается жгучая усталость. Я прилегла на диван и поняла, что больше не могу пошевельнуться. Едва закрыв глаза, я уже была готова погрузиться в сон, но что-то меня тревожило, колкое, как заноза, мешало мне заснуть. Я попыталась прислушаться к этому ощущению, и тогда, как пряный запах бадьяна, вдруг всплыли воспоминания, оставленные днем без внимания.

Неужто я боюсь, проснувшись, обнаружить, что меня снова бросили и я осталась одна? Но почему меня так пугает одиночество? Ведь когда я потерялась сегодня днем и шла одна, я на какое-то время и вообще полностью забыла о своих спутниках и просто наслаждалась тем, что иду по дороге, смотрю на окружающий мир, дышу.

Хотя я была вымотана до предела, неприятные воспоминания царапали, впивались в мягкую внутреннюю сторону век, не давая уснуть. Может быть, попробовать отвлечься, перебить это неприятное ощущение с помощью типографского текста, вдруг книга поможет мне заснуть? С этой мыслью я все-таки вышла из своей комнаты и направилась к книжному стеллажу.

Киё сидела на скамье у стены. Рядом стояла чашка капучино с воздушной, еще не осевшей пеной — кофе выглядел нетронутым. В руках у Киё был, судя по всему, томик манги, но она читала, положив его на колени, и обложки не было видно.

— Киё-сан, — позвала я ее.

Она почти беззвучно выдохнула, подняла голову, но тут же вновь опустила взгляд.

— Простите, — пробормотала она едва слышно.

— Добрый вечер. Что-то мне не спится…

Киё промолчала, но слегка сдвинулась в сторону, как бы освобождая для меня место.

— Что читаете?

Когда я задала этот вопрос, она со словами «ничего особенного» закрыла книгу и спрятала ее за спину. На один миг передо мной мелькнула обложка, и мне показалось, что это была та самая манга для девочек про дочь вампира, от которой в начальной школе меня было не оторвать.

— За целый день мы так находились, так устали.

— Напитки…

— Что?

— Бесплатные. — Киё указала на кофейный автомат за книжным стеллажом.

Я подошла, поставила чашку на лоток и, выбрав то же, что и она, нажала на кнопку «капучино». За стойкой сидел тот же самый парень со стрижкой «горшок», что регистрировал нас, и, опершись щекой на руку, лениво листал что-то в смартфоне. В читальной зоне у книжного стеллажа, похоже, были только мы с Киё. В полумраке тихо гудела вентиляция. Ее мерный гул изредка перемежался тихим бульканьем увлажнителя воздуха. Вся эта атмосфера создавала ощущение, будто нас вместе с этим кафе и даже со всем зданием поглотил чей-то гигантский желудок.

— Когда не можешь уснуть, пить кофе, наверное, не лучшая идея. Но почему-то хочется именно капучино.

— Бывает, что после кофе с молоком легче заснуть.

— Правда?

— Но сегодня, кажется, это не особо помогает… — Киё обхватила ладонями чашку с капучино, словно пытаясь сохранить ее тепло.

Я повторила за ней этот жест. Через руки тепло стало проникать в тело, доходя до самых век, и казалось, что колючий комок внутри постепенно растворяется. Веки налились тяжестью.

— Как я вообще сюда попала? — вдруг тихо сказала Киё. — Я сама не знаю, чего хочу. — Она произнесла это едва слышным шепотом.

Мне показалось, что вот-вот на меня выплеснутся какие-то важные слова, и я, будто держа наготове и осторожно поправляя невидимый таз, молча, напрягла слух.

— Сегодня утром, когда проснулась и увидела на себе всю эту одежду, я подумала: «Вот он».

— «Вот он»? В каком смысле?

Киё, опустив глаза и прищурившись, будто пыталась прочесть надпись крошечными буквами на чашке капучино, медленно, с запинками начала говорить:

— Мне кажется, что я каждый день обхожу по кругу поверхность одной и той же сферы, не такой огромной, как земной шар, а значительно более маленькой, индивидуальной. Мне кажется, у каждого человека есть такая сфера, своя собственная, выданная ему лично. В детстве эта сфера казалась мне невероятно большой. Сколько бы я ни шла, мне никогда было не добраться до обратной стороны. Такое было ощущение. Но в какой-то момент… я не помню, когда именно… я вдруг осознала, что уже сотни, тысячи раз обошла ее по кругу. И что с каждым шагом моя личная сфера становится все меньше. Эта мысль не дает мне покоя. В детстве я росла быстрее сверстников и всегда стояла в самом конце, когда нас выстраивали по росту. Но чем выше я становилась, тем больше мне казалось, что сфера у меня под ногами истирается и уменьшается. Я даже начала сворачиваться калачиком перед сном, пытаясь уменьшить себя. И все это продолжается и сейчас. Каждый день я прохожу шаг за шагом один круг по своей крошечной сфере, и в конце дня передо мной всегда одна та же картина, хотя «картина», конечно, громко сказано. По сути, это просто скучный потолок моей комнаты, который я всегда вижу перед тем, как заснуть. То, что я вижу в течение дня, пока иду по своему шарику, — это образы из химчистки, где работаю, но они почти не запоминаются. На работе меня часто ругают за рассеянность. Хотя я уже давно не расту, моя сфера продолжает становиться все меньше, и я чувствую, как с каждым шагом мои большие ступни стачивают ее поверхность.

— Поэтому вы всегда смотрите себе под ноги?

— Да. Кроме того, если я встречаюсь с кем-то глазами или разговариваю, от этого столкновения взглядов и слов моя сфера стачивается еще быстрее.

Я невольно посмотрела себе под ноги.

— Но сейчас-то она, кажется, не стирается Я вижу, что пол у меня и у вас под ногами одинаково ровный.

Киё слабо улыбнулась, не поднимая головы:

— Да, пол ровный… Потом это стало происходить не только днем, но и во сне. Я словно продолжаю шагать по своей сфере даже в снах, методично стирая ее поверхность. Я боюсь, что однажды, проснувшись, обнаружу, что ее больше нет. Что у меня под ногами ничего не осталось и я парю в пустоте, будто меня выбросило в космос. Долгое время я ужасно боялась этого. — Она сделала паузу, потом продолжила: — И вот сегодня утром, когда проснулась и увидела, что на мне одежда, которую мне дали на хранение, я подумала: «Вон он. Вот тот страшный миг, которого я так боялась. Он наконец настал».

— Но вы же видите, что все еще твердо стоите на земле. Хоть это и пятый этаж…

— После того как я вышла утром из своей комнаты, мои ощущения изменились. Это не было похоже на космическую пустоту, где нет опоры и некуда поставить ногу. Это было не так, как я предполагала, но у меня возникло чувство, будто я взяла взаймы чужие ноги. Будто я теперь хожу не по своей сфере, а по чьей-то чужой.

— Знаете, вот вы это сказали, и мне вдруг стало понятно. Честно говоря, у меня у самой похожие ощущения, будто эти день-два я не столько сама иду, сколько меня кто-то ведет. — Теперь, когда говорила я, в голове снова всплыло слово «инициатива», которое уже приходило мне в голову сегодня днем. Всплыло и тихо лопнуло, словно мыльный пузырь. — Все это происходит лично со мной, но при этом инициатива как будто вовсе не у меня, а у кого-то постороннего. Очень странное чувство. И еще… С самого первого утра воспоминания этой одежды, которую мне, как и вам, дали на хранение, как бы смешались с моими собственными воспоминаниями. Сначала тело двигалось будто само по себе, и я думала, что это происходит потому, что я должна вернуть одежду владельцу. Но потом стало ясно, что тем людям, которым вещи принадлежали раньше, они больше не нужны. Люди не могут просто взять их и выбросить, но в то же время им хочется сделать вид, что ничего этого не существует. Что этой одежды, от которой они стараются держаться подальше, просто нет. Получается, в чем-то она похожа на страхи и боль, которые люди предпочитают не замечать. И тогда мне стало казаться, что и я сама, нося эти вещи, становлюсь источником тревоги, которая гнездится в сердцах людей и притягивает боль. — Я заметила, что после рассказа Киё я вдруг тоже заговорила ее неторопливым тоном. Наш разговор был похож на песочные часы: когда в одной части скапливалось достаточно слов, их осторожно переворачивали, и слова тонкой струйкой перетекали в другую часть. Так я еще ни с кем не разговаривала.

— Днем вас сфотографировали, да? — спросила Киё.

— Что?

— На парковке у супермаркета.

— Ах это… Да, точно. Я попалась.

— Наверное, то, чего одни люди стараются не видеть, на что стараются не обращать внимания — их страхи, их боль, — для других может оказаться настолько любопытным, что хочется сфотографировать и сохранить на память. Я ведь и сама все это время боялась смотреть на истертую сферу у себя под ногами и старалась не думать о ней. А сегодня у меня такое ощущение, будто кто-то сфотографировал мои чувства. — Киё поднесла к губам капучино, должно быть уже совсем остывший. Пена осталась у нее на верхней губе маленькими усами, но она не стала их вытирать, просто замолчала.

Теперь говорить должна была я.

— С тех пор, как началось это путешествие, я думаю о вещах, которые в моей прежней, обычной жизни даже не пришли бы мне в голову. Например, что будет, если вдруг заболеет бродячий кот, живущий в пустующем доме, неподалеку от моей работы… Что, если, когда я вернусь со склада, мне больше не позволят работать в «Ракушке»… — Я запнулась. — Или… что будет, если вдруг Юдза-сан и Киё-сан снова оставят меня одну… При этом я знаю, что прекрасно могу идти и одна.

— Простите за то, что произошло днем. Просто Юдза-сан очень торопился.

— Пока мы шли, мне казалось, что я обрастаю тревогами, как гусеница мешочницы обрастает своим домиком: я будто вобрала в себя все страхи и теперь целиком состою из них.

Да, порой сложно различить чужие страхи и свои собственные Может быть, те, кто фотографировал нас днем, теперь испытывают ту же тревогу, что и мы.

— Раньше, когда по ночам мне почему-то не спалось, я выходила из дома и шла постучать шестом, вернее, древком рекламного флажка, который стоит у входа в наш пункт приема и выдачи. Поэтому сейчас мне жутко хочется пойти туда и снова постучать. А у вас в пункте, Киё-сан, тоже есть такой флажок с надписью «Чисто девичья краса»?

— Да, есть. Я так и не смогла понять, при чем здесь девичья краса. Интересно, о ком это вообще, откуда взялась эта девица?

Впервые кто-то кроме Тинаямы проявил интерес к «девичьей красе». Меня это так обрадовало, что я резко наклонила свой воображаемый таз, до краев наполнившийся словами, и позволила его содержимому выплеснуться наружу.

— Со мной в химчистке работает Ватая-сан, но, похоже, ей все это совсем неинтересно. И правда, вроде пустяк, ничего важного, но я почему-то все время об этом думаю. Мне интересно, какая она, эта девица, и что у нее за краса. Почему-то мне кажется, что это кто-то вроде Сэй-Сёнагон, которая спряталась в вашей фамилии.

— Ну и в чем же ее краса, по-вашему?

— В ее заботе об императрице, например, и в ее записках… Вам так не кажется?

Кие засмеялась и сказала:

— Юко-сан, у вас забавные мысли. Вашей коллеге, наверное, с вами не бывает скучно.

— Кстати… — Я смутилась и попыталась сменить тему. — Раз уж мы заговорили про коллег, расскажите, с кем вы работали на фабрике?

— Мы с той женщиной устроились туда примерно в одно и то же время и проработали вместе три года и семь месяцев. Как и я, она всегда ходила с опущенной головой и говорила мало. Но когда она была рядом, почему-то мои шаги становились медленнее, а подошвы — мягче, и казалось, что сфера под ногами стачивается не так быстро. Мы с ней были операторами прессового гладильного станка. За день вдвоем разглаживали сотни сорочек.

— Теперь она работает на складе, верно?

— На самом деле, когда я увольнялась с фабрики, произошел один неприятный случай…

При этих ее словах я вспомнила женщину, вероятно начальницу, которая днем поздоровалась с Киё на фабрике. Она что-то говорила про кражу.

Пока я думала, как отреагировать, Киё, помолчав, продолжила говорить, спокойно и ровно:

— Одна дорогая блузка пропала. Она была шелковой, поэтому ее нельзя было проглаживать на прессе. Так что я даже не прикасалась к ней. Но в тот день я оставалась в цехе одна во время перерыва, а кроме того, у меня была с собой большая сумка… Этого оказалось достаточно, чтобы меня заподозрили. Единственный, кто заступился за меня, была моя подруга. Но я не смогла выдержать взглядов остальных и вскоре уволилась. Может быть, и ей после этого случая было там не по себе.

— Понимаю… Надеюсь, вам удастся встретиться с ней на складе.

— Да. Знаете, я хоть и чувствую, будто иду чужими ногами по чужой сфере, но мысль о встрече с ней дает мне ощущение, что пусть всего один палец, но все-таки моей собственной ноги стоит на пусть и крошечной, словно тыквенное семечко, но все-таки моей собственной сфере.

Киё-сан неторопливо допила капучино, потом зевнула и сказала:

— Давайте ложиться спать.

После того как покинули интернет-кафе «Тропики», мы шли еще два с половиной дня.

На следующую ночь мы остановились в другом городе, но тоже в «Тропиках». Я надеялась еще раз посидеть вот так с Киё за разговором у книжных полок, держа в руках чашку с теплым капучино. Но в тот вечер она, видимо, довольно быстро заснула у себя в номере.

Третью ночь мы провели в зоне отдыха в комбини.

Мы отправились в путь на рассвете и прибыли на склад до полудня.