Будь моей ошибкой

Глава 4. Артём

Тимка мирно сопел на продавленном диване, когда я, стараясь его не разбудить, натягивал носок на свою ногу. Да, наверное, ремонт бы этой холостяцкой квартире не помешал, хотя б косметический. Все-таки пацан растет, вскоре захочет привести друзей в гости, а у нас… В общем, никакого уюта. Да и диван бы выбросить, пока клопы еще не завелись. Тем более, он со дня на день споет лебединую песню, кажется.

Молоковоз приезжал примерно в одно и то же время, поэтому, пользуясь моментом, что у Тимофея крепкий сон, я вышел в густую ночь. До рассвета, как минимум оставался час.

Улицы были пусты, даже дворники еще не выползли разгребать горы листвы. Зачем поплелся через двор Тимохиной воспитательницы, сам толком не знал. Ноги просто несли, точнее нога. К костылям я почти привык, все-таки с ними был более манёвреннее, чем на коляске. И когда, утопая в своих мыслях, меня неожиданно вырвал из этого мира иллюзий женский голос, я едва не приземлился в лужу. Это было внезапно, как гром среди ясного неба.

Оля, словно пушинка на ветру, стояла в пальтишке, которое вскоре сожрет окончательно моль, похоже, да еще и в забавных тапках. Вот чего ей не спится, какого шатается по ночам?! Может она из этих, как их там… лунатики?! Я сначала растерялся так, а потом двинулся ей навстречу. Жаль ее было отчего-то, такая хрупкая, маленькая. Одна в этой безмолвной темноте.

— Ольга Петровна, — не веря собственным глазам, пробурчал я.

— Артем, — улыбнулась она.

Вот уж дурочка. Ну чему радоваться-то?! Спать надо в такой час в теплой постели, а не разгуливать черте где. И куда только ее семья смотрит?!

И одновременно меня обуревали совершенно иные чувства. Внутри я радовался, как ребенок, что мой день начался именно с этой женщины. Она озаряла своим светом осеннее утро. Хотелось сгрести ее в охапку и забрать с собой. Только нахрена я ей нужен?! Калека, нищий, мне и предложить ей нечего.

Ветер продувал ее пальтишко насквозь, и мои руки сами потянулись к вороту, чтобы застегнуть пуговицы. Кое-как стоя на одной ноге, опираясь левой рукой на костыль, я потянулся к ней, а потом она коснулась моей кожи. И черт бы слопал этого урода, который оставил жуткие синяки на ее запястьях. Я не слепой и не безумец, чтобы не увидеть очевидного. Кто-то применял к ней силу, удерживал, может. Неужели муженек любитель подобного?! Кровь забурлила в венах, я едва не заскрежетал зубами, превращая их в крошку.

— Кто это сделал?

Она молчала, лишь во взгляде промелькнул страх. Какой-то первобытный, дикий. Не знаю, как я только не начал материться на весь двор.

— Оля, — понизив тон, едва ли не цедя каждое слово, повторил я свой вопрос: — Кто это сделал с тобой?

К дьяволу все эти «Вы», субординацию и прочее. Передо мной стояла женщина, в глазах которой читалось одиночество, словно она — та, что была сутки назад и сейчас — два разных человека.

Ольга что-то мямлила, пытаясь сменить тему, а во мне разгоралось пламя. Я раздувал ноздри, как дракон, желающий открыть пасть и спалить к чертям все вокруг. Не зря мне так не хотелось ее отпускать вечером, как чувствовал беду.

А потом она вздрогнула, словно столкнулась нос к носу с призраком или своим самым большим страхом. Ее взгляд стал стеклянным, лицо исказилось невыносимой болью, и будь я наглее взвалил бы ее на собственные плечи и рванул бы в свою каморку.

Плевать, что там уюта мало, зато в моей квартире, как и в жизни, не принято поднимать руку на женщину.

— Вот так встреча! — хохотнул кто-то у нее за спиной.

Заплетающийся голос, противный до рвотного рефлекса, донесся до моих ушей. Я сделал шаг вбок, чтобы лучше рассмотреть, кто там такой шустрый. В темноте двора, привалившись к старенькой липе, стоял мужчина. Не скажу, что косая сажень в плечах, но где-то рядом. Здоровый, внешне физически сильный, но в настоящий миг пьяный в лоскуты. Наверняка у этого гада двоилось в глазах, а у меня руки зачесались съездить ему по физиономии, особенно после его кривой ухмылки.

— Олег, — пискнула Оля, оборачиваясь на голос.

Она дрожала, то ли от страха, то ли все-таки осенние холода взяли ее в плен.

— На минуту нельзя отлучиться. Только за порог, а жена, как проститутка, сразу побежала искать новый член.

— Что ты такое несешь? — прижав ладошки к щекам, смахнула она слезинку.

А я чуть ли не взывал от сожаления, что не могу сравнять этого козла с асфальтом.

— Не строй из себя овечку, — фыркнул мужик, — приличные люди спят в это время…

— Приличные мужья дома ночуют, — не сдержался я и процедил сквозь зубы.

— А это еще кто такой? — двинулся тот к нам, но сделав пару шагов, прижался плечом к соседнему дереву, видимо, все еще понимая, что свои силы надо оценивать адекватно.

— Протрезвеешь, тогда и познакомимся, — хмыкнул я, пытаясь встать так, чтобы Оля оказалась чуть позади меня.

— Сгинь, — прорычал он, — вали отсюда. А ты, — ткнул он пальцем в Олю, — живо домой.

— Может, я ему все-таки врежу? Ну так разок, для профилактики? — обернувшись, прошептал я Ольге.

Та, кажется, еще больше побледнела, но упрямо тряхнула головой, отказываясь от моего предложения. Вот уж дуреха. Кулаки у меня большие. Черепушку я ему б не проломил, но рожу бы подпортил, хотя она у него и так была мерзкой. Слизняк, самый настоящий.

— Олег, пойдем домой, — шагнула она вперед, явно стыдясь всей ситуации.

— Объяснить все желаешь? — ядовито произнес он: — Давай, давай.

— Да чего объяснять, — снова влез я за каким-то, — твою пьяную рожу она пошла искать, и встретила меня. Повезло, между прочим, что именно меня, а не какого-нибудь упыря.

Хотя любой упырь, пожалуй, был бы не хуже этого дегенерата. Как вот тут успокоиться? Какое теперь молоко, утро и вообще все?! Когда я же весь изведусь за день, да черт, даже за те пару часов, пока не увижу ее в саду. Здоровую, сияющую.

Выть хотелось от бессилия и это притом, что я взрослый мужик. Взрослый, который не может постоять за женщину, что, кажется, понравилась. Сука-жизнь, что ж ты такая несправедливая-то?!

Олег хмыкнул, почесав бровь, а потом неуверенной походкой направился к подъезду. Оля, похоже, выдохнула, но все еще переминалась с ноги на ногу, боясь поднять на меня взгляд.

— Я бы послал его на все четыре стороны, — произнес одними губами, но так чтобы она смогла меня услышать.

— Не могу, — ответила она тихо, — извините! Я пойду. Все будет хорошо. Он, когда пьяный… В общем, не буйный.

— Оля, Оля, — покачал я головой, — Вы меня под статью подведете.

Она ничего не ответила, лишь коснулась костыля, провела по нему пальцами, подумав о чем-то своем, видимо. А потом посеменила за своим мужем, уходя в это хмурое утро, оставляя меня с моими кошмарами наедине.

Я все стоял и смотрел на ее окна в глупой надежде, что силуэт Оли промелькнёт за холодным стеклом и тогда, пожалуй, я смогу выдохнуть. Беспокойство только нарастало, и теперь я ощущал себя полнейшим кретином, что позволил ей уйти вслед за этим ублюдком. Конечно, ее муженек сейчас мог преспокойно устроиться в постели и уснуть сном младенца, но паника с каждым мигом только усиливалась. Я уже не думал ни о каком рынке, молоке, вообще ни о чем почти не думал. Только бы убедиться, что с ней все в порядке.

Дворники, шаркая метлами по асфальту, выползали на свои участки. Собачники, зевая, потянулись к маленькому островку, где их питомцы могли вдоволь набегаться, поэтому я еще больше казался окружающим странным, стоя посреди тротуара. Качнув головой, все же сплюнул себе под ноги и поплёлся обратно к сыну.

Стараясь приготовить завтрак из того, что осталось у нас, все думал об Ольге, вот уж въелась она мне в голову, не выбросить и не прогнать. Сам в душе не рад этому был. Жил ведь себе спокойно, и была у меня одна проблема — как воспитать сына, а теперь еще приходилось волноваться о малознакомой женщине. Как-то не принимал я во внимание тот факт, что она мне понравилась. Отмахивался, пытался не соглашаться, спорил с собственными порывами души, а сам с каждым мгновением больше осознавал, что запал на нее — на эту хрупкую девчонку, что напоминала воробья.

Тимофей с подозрением смотрел на батон, вертел его в руках, но пробовать не спешил. Даже понюхал, скривившись после.

— Пап, я в саду поем, там каша будет с утра, а это давай голубям отдадим, — изрек сын, поморщившись. Я лишь плечами пожал, сам понимая, что, скорее всего, мы сломаем зубы, чем разгрызем то, чем я предлагал сыну позавтракать. Хотя, если размочить в чае, то ничего так. Я-то ел с утра.

— Хорошо, собирайся, а то Ольга Петровна ругаться будет, что приходим поздно.

— Не будет, — пробурчал Тимофей, — она добрая и нас любит.

— Будто со своими не устает, — фыркнул я, убирая посуду в раковину.

— У нее нет своих пока что, — огорошил меня сын.

Я почему-то был уверен, что Ольга является мамой, а тут выходило, что… Какой-то огонек вспыхнул во мне, будто в отдалении зажегся маяк. Странные мысли полезли тут же в голову, но я лишь злился на них, не переставая одергивать себя на том, что я — инвалид и ей даром не сдался.

Ветер за эти часы лишь усилился, и солнце, что изредка показывалось из-за облаков, совершенно не радовало. Оставалось вжимать голову в плечи, поднимать выше воротники, отгоняя желание — вернуться домой. Тимофея практически приходилось «тянуть на буксире», кажется, этот хулиган ловко передумал идти куда-либо и мечтал лишь о мультфильмах и продавленном диване. Я же себе слово дал, что с сегодняшнего дня найду работу и вообще займусь чем-нибудь полезным.

Калитка скрипела на ветру, раскачиваясь из стороны в сторону. Этот мерзкий звук раздражал барабанные перепонки и привносил в душу неприятные ощущения.

— Ольга Петровна, — рявкнул я, набрав воздуха в грудь, стоило лишь войти в группу.

Какая-то мамаша вздрогнула от испуга, на что я лишь постарался мило улыбнуться. Тимоха принялся раздеваться сам, видимо, пощадив наконец-то мою нервную систему.

— Не орите, — раздался строгий голос, и уже в следующий миг навстречу мне вышла солидного вида дама в возрасте.

Ей было лет пятьдесят, и она ничуть не уступала мне по децибелам. Кажется, такая смогла бы и полком командовать, я даже плечи расправил, едва не выкатив грудь колесом.

— Простите, — собравшись, пробурчал недовольно. Мне-то хотелось видеть Ольгу, а не вот эту дамочку.

— Ольга Петровна будет во вторую смену.

— Почему? — вопрос сам собой сорвался с моих губ. Кажется, ничего умнее я придумать не смог.

— Потому что я вышла, — развела она руками, — или Вас что-то не устраивает?! — она окинула меня внимательным взглядом, потому скользнула по Тимохе, видимо, отыскивая сходство.

— Лариса Борисовна, — вмешался Тимка, кажется, понимая, что я иду ко дну со своей логикой. — Это мой папа, а Ольга Петровна… — замялся сын, ловя мой хмурый взгляд, что он там еще решил озвучить?!

— Дело есть к ней, — кивнул я, — насчет утренника.

— Точно, она просила подумать, — округляя глаза, выдал Тимка.

То ли мой сын знал что-то, о чем пока я не догадывался, то ли мужская солидарность в нем уже присутствовала. Кажется, он решил сделать все, чтобы его папаша не выглядел в это утро болваном перед этой грозной женщиной.

— Телефон не дам, — уперев руки в бока, сурово произнесла Лариса, сразу же указывая мне на мое место, еще так окинула взором неприятно, будто холодом обожгла. Задержалась им на моих ногах и только хмыкнула.

«— Ой, да и черт с тобой», — пронеслось в моей голове, и я, поцеловав сына в висок, поковылял к выходу.

Это утро нравилось мне все меньше и меньше.

То ли назло собственному внутреннему голосу, то ли просто дурак, но домой направился именно той дорогой, что вела мимо дома Ольги. На что рассчитывал — сам не знаю, но, увидев около ее подъезда своего бывшего одноклассника, взмахнул рукой, будто бы зная, как поступить.

— Генка, — окликнул я его, дополнив все громким свистом. — Генка Селезнев.

Мой школьный друг попытался сосредоточить на мне взгляд, похоже, утро было не только у меня поганым. Гена очень старался сфокусироваться, но лишь щурился и мотал головой.

— Кузьмин, — пробормотал он наконец-то, хихикнув, и вцепился пальцами в старенькую сливу около подъезда. Именно она в тот момент служила ему лучшей опорой. — Сто лет не виделись, Эй, дружище, как жизнь? На войне что ли потерял? — поинтересовался Селезнев, видимо, намекая на отсутствие ноги.

— Не, — покачал я головой, — в мирное время умудрился. Считай, производственная травма. Ты какими судьбами тут ошиваешься?

— Ну дык, — икнул Генка, — к бывшей приходил, она — зараза в долг давать не хочет, говорит еще предыдущий не вернул. Стерва какая. Всю кровь ведь выпила из меня, пока жили вместе.

— Ну раз выпила, чего поперся снова?! Сестру б попросил, — копаясь в ворохе воспоминаний, выудил я фрагменты из юности.

— А, толку-то, — отмахнулся Генка, грустно вздохнув. — Нет веры бабам.

Жизнь побила моего приятеля не слабо. Если к тридцати четырем годам я лишился части ноги, то Селезнев скатился практически на самое дно. При этом мне всегда казалось, что моя потеря — болезненна во всех смыслах, но она стоила того. Стоила жизни той девчонки. Интересно все же, как она сейчас, что с ней стало в итоге?! Несколько лет все ж прошло.

Иногда, когда я закрывал глаза — картинка сама появлялась в памяти. Ее темные волосы на белом снегу, мертвецки бледное лицо и кровь… Кровь, что струйками сочилась из ее виска. Она что-то кричала, хваталась за живот руками, на которые было страшно смотреть. Я лишь молился, чтобы эта несчастная не скончалась на месте. Готов, кажется, был отдать многое, чтобы вытащить эту дуреху. Нахрена она вообще туда… а, впрочем, это уже в прошлом.

Генка-то с дуру пить начал. Сначала на работе его подсидели, жена нет, чтобы поддержать в трудную минуту, пилить начала, в итоге он вообще потерял себя. Превратился в бродягу, дома почти не ночевал, предпочитая проводить время с дружками, где-то на теплотрассах. Обросший, небритый, грязный и вонючий… Понятно, конечно, что родственники старались свести все контакты с ним к минимуму.

— Слушай, а ты в не курсе, — решил испытать я удачу, — на втором этаже блондинка такая живет. Она еще в детском саду работает.

— Олька Андреева что ли? — поскреб Генка макушку, сдвигая на лоб шапку.

— Ольга Петровна, — кашлянув в кулак, поправил я его.

— Ну, — кивнул Селезнев, — живет и что? Понравилась? Это ты зря, баба она хорошая, да муж у нее, как кобель.

— Гуляет?

— Злой, как черт. Ревнует к каждому столбу ее, орет, грозится всем ноги переломать, если только на нее кто взглянет косо.

— Домашний тиран? — не удержался я, чтобы не фыркнуть.

При этом глаза, кажется, налились кровью. Сама мысль, что рядом с Олей такой гад, выводила меня из себя. Хотелось орать, пинать и разбить кулаки о что-то твердое. Чтоб до крови, чтоб мысли дурные выбить из собственной башки.

— Кузьмин, — сплюнул Генка на холодную землю, — говори прямо, чего ты хочешь узнать?!