Будьте моим мужем

Но она говорила и говорила без остановки, я слушал и кивал, с удивлением узнав, что Эмма от меня в восторге, о чем сама же поведала своей свекрови, пока из прихожей не раздалось долгожданное:

— Я дома!

Вера Васильевна, перегнувшись через стол, прошептала:

— Павел, я надеюсь, все сказанное мною останется между нами?

— Конечно, Вера Васильевна, конечно!

… Она снова была в платье. Точнее в сарафане. Точнее в джинсовом сарафанчике, надетом на футболочку. Волосы заплетены в две косички, на лице легкий макияж. Выглядела Эмма лет на двадцать не больше! Но я-то вчера видел ее паспорт! Вообще-то я любил женственность в одежде своих пассий, мне нравились глубокие декольте, обтягивающие платья, разрезы… Но сегодня мои взгляды на женскую красоту кардинально изменились, и вот эта женщина-девочка с сияющими глазами показалась неимоверно привлекательной, притягательной даже! Мне даже представилось, как я тяну ее на колени и усаживаю лицом к себе, задрав этот сарафанчик до самой талии! А потом прижимаю за ягодицы так плотно, чтобы можно было потереться, как вчера…

— Павел, вы за правами? — услышал я неожиданно официально-вежливое обращение.

— Да, я за правами.

— Так пойдемте, я вам их отдам.

Вера Васильевна принялась сосредоточенно нарезать свежевымытый огурец, что-то напевая себе под нос и делая вид, что очень занята этим процессом. Я, конечно же, поспешил за Эммой. Но удержаться, чтобы не подшутить не смог:

— Ну что, колись, Эмма, нравлюсь тебе?

Она резко обернулась, упирая кулачки в бока.

— С чего бы это?

— Бабуля твоя сказала, что ты от меня в восторге, что ночами не спишь, обо мне мечтаешь, восхищаешься моей неземной красотой!

Левая бровь возмущенно изогнулась.

— Ври давай больше! Она совсем по-другому сказала… Ой!

— Подслушивала-а-а, — шепотом протянул я, все еще улавливая пение, доносящееся из кухни. — Не ожидал от тебя! А что если твоя старушка об этом узнает?

Она застыла, встревоженно глядя на меня.

— Нет! Только не говори ей!

— Хорошо! — обрадовался я. — Что мне за это будет?

— А что… что ты хочешь? — она сама испугалась своего вопроса.

Я смерил ее взглядом, отлично понимая, что то, чего я хочу у женщины так просто не получить, подумал и сказал:

— Ты собираешь детей, и мы едем на речку купаться.

Она реально обрадовалась! Как ребенок, всплеснув руками, подпрыгнула на месте! И мне даже показалось, что Эмма сделала ма-аленький шажочек в мою сторону, чтобы… Что? Поцеловать меня в щеку из благодарности? Чтобы закрепить достигнутый эффект, я решил добавить еще кое-что. Для себя лично, так сказать:

— Но когда приедем, ты будешь должна мне один ма-алюсенький поцелуй. Согласна?

Она склонила голову к плечу, отчего одна косичка стала казаться намного длинне второй, как у Пеппи-Длинный-Чулок и прошептала:

— Хорошо. Только и у меня будет условие… ма-алюсенькое такое условьице…

— Да-а? И какое же?

20. Эмма

— Согласен.

— И не спросишь даже, что за условие такое? — он стоял всего в полуметре от меня — высоченный, мощный, уже не казавшийся мне наглым, разве что самоуверенным, расслабленно прислонившись к дверному косяку. Красивый… Почему, интересно, сначала он мне казался просто интересным, и я не замечала вовсе, какие у Павла глаза выразительные, какие чувственные губы, как сильно идет ему щетина, и, вообще, весь он… притягивает, как магнитом, взгляд?

— Ой, ну что ты можешь придумать такого трудного? Ну, максимум, на что способна, это… попросишь меня научить тебя плавать?

Мне показалось, или он, действительно, сейчас посмотрел с надеждой? Ага, размечтался! Условие с поцелуем из головы не идет, а еще и плавать! Чтобы он ручищами своими прямо по голому телу… Неимоверным усилием воли вернув свой разум на место, я сказала то, что собиралась изначально:

— Давай соседа моего, Сашу Рожкова, с собой возьмем?

— Кого? Сашку? С чего бы это? — густые брови поползли вверх и встали "домиком".

— Я его сегодня утром видела, когда уезжала. Он о тебе спрашивал. Сказал, что ты к нему приезжал, что вы дружите. Просил тебе передать (потому что ты почему-то трубку не берешь), что он "дико извиняется и всё такое" (это я дословно передаю!) Жалко его — такой замученный, одинокий, с ногой своей, сидит в четырех стенах…

Павел, как-то странно прищурившись вглядывался в мое лицо. А я не могла понять — это ж его друг… вроде бы… по словам Саши. Он же к нему приезжал в наш дом. Так чего же не хочет и его прихватить на прогулку к речке? Ну и что, что у Саши гипс — посидит на берегу, свежим воздухом подышит, развеется. Саша — неплохой парень, у нас недавно поселился. Пару раз розетки мне чинил. Общительный, симпатичный. А тут такая с ним неприятность…

— Ладно. Если ты так хочешь, возьму этого… хм, друга своего. Ты собирайся, я через час вернусь за вами, — он уже шагнул к двери, но взявшись за ручку, остановился. — Купальник не забудь надеть. Там пляж замечательный. А для детей круги, нарукавники, жилеты… есть у тебя что-нибудь?

— Мы с Полинкой ездили пару раз в прошлом году на городской пляж. Есть круг и нарукавники. Думаю, им хватит.

Он кивнул, засунул ноги в кроссовки и вышел за дверь. А я вместо того, чтобы бежать и собирать вещи, стояла и, улыбаясь, смотрела вслед! И не думалось ни о чем, и в голове было пусто, но в то же время в глубине души нарастало, словно мыльный пузырь, появляющийся из соломинки, что-то воздушное и радужное, чему я пока не могла найти названия. И на душе было так волнительно и тревожно, но не от страха или плохого предчувствия, а наоборот, от ощущения того, что меня ждет что-то хорошее, радостное, волшебное…

… Еле отцепив уже возле машины Полинку от "дяди Паши", который теперь полностью и безраздельно владел вниманием моего любвеобильного ребенка, мы расселись в его машине и отправились в путешествие.

— Эмма, а вы умеете ловить рыбу? — Саша сидел рядом со мной на заднем сиденье, потому что впереди Павел поставил одно из детских кресел — Полина очень просила разместить ее возле водителя.

— Ну-у, как сказать! В детстве пару раз бывала на рыбалке, когда у бабушки гостила в деревне. Там все дети тогда только этим и занимались.

Я держала сидящего в кресле слева от меня Андрюшу за ручку, гладила его пальчики. А он внимательно смотрел в окно — было заметно, что ребенку очень нравится ездить на машине!

— И, конечно, что такое спиннинг, вы тоже не знаете? — Саша усмехался, запуская в блондинистую шевелюру пятерню и делая на голове форменное безобразие.

— Ну-у, знаю, естественно. Удочка такая. Но да, в руках ее не держала ни разу…

Посмотрев в зеркало заднего вида, я встретила разъяренный Пашин взгляд. Задумалась. С чего бы это вдруг ему злиться? Ну, не умею я рыбу ловить! Ну, это же не преступление! И опять же, сейчас рыбу-то и в магазине купить можно, зачем мне, жительнице города, подобные навыки? А! Он же хозяин магазина, в котором все эти снасти продаются, удочки там, сети разные! Может, в его окружении все должны разбираться в рыбной ловле, в спорте? Только я-то и не спортсменка ни разу… Немного расстроившись, но решив, что все-таки злиться на меня ему абсолютно не за что, я улыбнулась Саше, объяснявшему все преимущества рыбной ловли на спиннинг, и сказала:

— Знаете, Саша, я не пробовала, но это, наверное, очень интересно. Покажете мне?

И тут с водительского места донеслось:

— Нет, Эмма, он и сам толком-то ловить не умеет. Да и спиннинг свой наш друг-инвалид дома оставил. Какая жалость, правда, Рожков? А вот я свой прихватил. Точнее свои три. Один для Андрея. Один для Полины. А один мне — буду тебя учить.

За окошком менялся пейзаж. Высотки уступали место маленьким, по-летнему разноцветным, утопающим в садовых цветах, домикам частного сектора. Вот бы и мне с детьми в таком жить! Чтобы цветы цвели вокруг! Чтобы гамак, непременно полосатый, был натянут между деревьями! Чтобы чай вечером в беседке пить из огромного, белого с незабудками чайника! А вдоль дорожки чтобы загорались фонарики! И дети качались на качелях и бегали по клумбам… И пусть бы это был не коттедж — к чему мне он? Просто дом, в котором всегда много гостей, в котором дети смеются, в который возвращаться с работы хочется, в котором всегда ждут…

Именно на такую улицу, на самой окраине города, — с милыми, ярко выкрашенными домиками, и свернул наш водитель. И проехав по ней вглубь с километр, остановился возле небольшого кирпичного домика с черепичной крышей и балкончиком на втором этаже. И странный мороз прошел по моей коже — вот примерно о таком доме я и думала сейчас! Паша вышел из машины, распахнул ворота и сказал:

— Речка прямо за огородом. Сейчас машину поставлю во двор и пойдем!

И тут на крылечко выскочила молодая красивая женщина в цветастом сарафане, радостно всплеснула руками и кинулась Павлу на шею…

21. Павел

— Пашенька, кто это? — повиснув на мне, как обезьянка, прошептала Вероника и повела глазами в сторону Эммы.

Та-а-ак, я вообще не задумывался о том, как именно буду представлять своим родным Эмму. Знакомая? Но штамп в паспорте как-то меняет этот статус. Жена? Но в этом случае, обязательно появится вопрос, почему ничего не говорил и как посмел жениться без их ведома. Правду рассказать? Все мое существо восставало против этого — ну не мог я сказать: "Вероника, это Эмма. Она моя фиктивная жена. Женился я на ней для того, чтобы дать возможность взять из детдома вот этого мальчика".

— Пашка, ты чего завис-то? Знакомь нас! Потом объяснишь! — Вероника спрыгнула на землю и развернулась в сторону Эммы.

— Вероника, это Эмма, Сашку ты, наверное, помнишь? — она кивнула. — Эмма, это моя сестра — Вероника. А где мама с папой? Марийка с Максимом?

— Скоро вернутся! В город поехали, отцу там какие-то документы оформлять нужно, а мать зубы лечит. А мои на речку ушли!

— Дядя Паша! Дядя Паша! А можно нам с Андрюшкой в гамаке полежать! — у Полинки горели от восторга глаза, она с одинаковым нетерпением посматривала то на гамак, то на качели, сооруженные моим отцом в глубине сада.

— Конечно, можно! А я вас покатаю, хотите? — Вероника тут же переключилась с Эммы на детей и, схватив их за руки, потащила к гамаку. — Как раз и познакомимся!

Андрей растерянно поглядывал на Эмму, но все-таки шагал туда, куда вели. Сашка (сволочь такая! Я с тобой еще поговорю сегодня!) со страдальческим видом прошкандыбал в беседку и уселся за стол, потирая свой гипс.

— Паша, мог бы сказать хотя бы, что повезешь к своей семье! — Эмма хмурилась.

— Зачем? Ты бы не поехала. Так?

— Не поехала бы, конечно! Сам подумай, что рассказывать о том, как мы познакомились! Да и вообще, как определить наши отношения?

— А ты сама-то как думаешь? Какие у нас отношения?

Она резко вскинула гоолову и полоснула взглядом.

— Если честно, я не знаю, зачем это все! Зачем ты ездишь? Условия всякие ставишь! И еще…

Она засмущалась, явно пытаясь сказать о вчерашнем поцелуе. А я сам, доставая из багажника сумки, думал об этом, и понять не мог, решить для себя, как поступить, но и молчать было нельзя — она ждала, растерянно потирая друг о друга ладони. Поставив на дорожку плетеную корзинку, накрытую полотенцем — видимо, Эмма взяла с собой еду, я выпрямился, и не обращая внимания на молчавшего, но с интересом прислушивающегося к нашему разговору, Сашку, схватил ее за руку и потащил в дом — подальше от любопытных глаз.

В длинной прихожей на стенах висели фотографии. Моя мама, как и Эмма, все счастливые моменты жизни нашей семьи размещала на всеобщее обозрение. Я поставил женщину лицом к этим разноразмерным и разноцветным рамочкам и сказал:

— Вот смотри — это мой отец, это — мать, — я тыкал пальцем в их счастливые, всегда улыбающиеся лица, и сам, как всегда, с щемящей тоской смотрел на сплетенные руки своих родителей, никогда не расстававшихся, и, кажется, до сих пор влюбленных друг в друга. — А это — я, вот моя сестра, вот мой старший брат, он с семьей два года как в Германии живет…

У нас всегда была очень дружная семья. Мы помогали друг другу, проводили вместе выходные, приезжали к родителям на все праздники, с радостью принимая новых членов в свой клан. Жена Гриши, старшего брата, считалась для нас всех сестрой. К моей Рите тоже относились, как к близкому человеку. У нас не принято было поступать так, как поступила она. Молодой муж Вероники Максим обожал моих родителей, называл ихотцом и матерью и, иногда казалось, что его, детдомовского, наша, добрейшей души мать, любила и опекала больше, чем нас, родных детей.

Вот трое Гришкиных отпрысков — на речке, клубнику у бабушки обрывают, книжки в гамаке читают… Хоть и далеко, а на лето обычно приезжают. Вот куча фотографий Вероникиной Марийки — на море, в аквапарке, в платочке бабушкином…

Я тоже хотел бы видеть на этой " Стене славы" своих детей…

Эмма внимательно рассматривала, улыбалась и даже проводила пальцами по резным рамочкам.

— Большая семья у тебя… Дружная… Ничего нет важнее в жизни…

— Понимаешь, да? Я тоже семью хотел бы. Нормальную. Чтобы детишек была куча… Только у меня своих детей не будет никогда.

Она больше не смотрела на фотографии. Она смотрела на меня. Конечно, мне была неприятна жалость. Кроме жены, пожалуй, никто из моих баб и не знал об этой проблеме. Почти десять лет моя бывшая жена пыталась забеременеть. Собственно, по настоянию Риты я в свое время и прошел полное обследование, которое и дало понять, что собственных детей у меня не будет никогда. Мы лечились, объездили полстраны. И, конечно, винить ее в том, что она развелась со мной я не мог — с другим мужчиной, возможно, у Риты были шансы родить собственного малыша.

За ее судьбой сейчас я не следил. Знал, что после развода, который она получила легко и без моего на то согласия, Рита уехала в другой город. Просто так сложилось, что она развелась со мной в трудный для меня период… И это было обидно, и даже больно…

Какой реакции я ждал? Жалостливых уверений в том, что все будет хорошо? Какой-нибудь шутки? Но уж точно не ожидал того, что сделала Эмма!

22. Эмма.

В чем заключается счастье? Можно перечислять бесконечно. Оно, счастье человеческое, многосоставно, многокомпонентно. И здоровье его наполняет, и понимание близких. И наличие этих самых близких тоже. И работа любимая способствует появлению такого состояния души, когда человек запросто может назвать себя счастливым. И, конечно, любовь… Но я совершенно точно знала, что мое счастье заключается в детях…

Я любила их. Не только своих родных, но и детей всех, в принципе. Тех, которые приходили в наш институт — маленьких взрослых, немного наивных, чересчур самоуверенных, иногда нагловатых, открыто смотрящих в будущее, знающих, что у них все-все еще впереди. Я легко находила с ними общий язык. Почему? Потому что дети тонко чувствуют расположение взрослого к ним. Любые. А особенно остро чувствуют его дети брошенные…

Даже если бы мне не платили в интернате совсем, я бы все равно ходила туда на работу. Потому что любила и этих детей тоже… Ругала, хвалила, жалела, переживала, даже наказывала, но никогда не оставалась равнодушной.

Меня всегда окружали дети. И в тот год, когда разбился, возвращаясь домой из дальней поездки муж, именно они заставили жить и даже радоваться жизни. И пусть в первые месяцы весь мир мне казался черным, и пусть жить не хотелось… Но были дети, и им я была необходима. И я, сжимала зубы, и улыбалась. Рыдала по ночам в подушку от одиночества и тоски, а днем пела дочке веселые песенки… Потому что дети…

И вовсе не жалость была главным моим чувством, когда я поняла, о чем хочет сказать Паша. Вовсе не жалость, а радость — Я ПОНЯЛА ЕГО. Он, как и я, любил детей. Он был мне "созвучен"! Он был мне понятен!

И, возможно, с его стороны мой безумный порыв в тот момент и выглядел странно, но я сделала то, что требовало мое сердце. Просто шагнула ближе и обняла за талию, уткнувшись лицом в плечо.

Это потом я поняла, что именно там, где заканчивается ворот футболки, его накаленная летним солнцем кожа пахнет так одуряюще приятно, что нет сил отстраниться, не прикасаться, не вдыхать ее аромат. Это потом я вспомнила, что нахожусь в чужом доме, и рядом с чужим, несмотря на штамп в паспорте, мужчиной. Это потом меня будет мучить скромница-совесть, и я все-таки вспомню и о детях, и о своей любви к мужу…

И не было в моих мыслях изначально никаких предосудительных желаний! Ни единого! Кто ж виноват, что он пах так по-мужски, так потрясающе, что кожа у него была горячей, а руки, обнявшие меня в ответ, крепкими и совершенно несдержанными? Точно не я!

Вот бы знать, о чем он думал, когда откинув на бок мои волосы, начал покрывать поцелуями шею! И это было безумно приятно. Но голову я потеряла вовсе не в этот момент! И даже не тогда, когда его руки уже знакомым, совершенно бесстыжим жестом, сжали мои ягодицы! А тогда, когда губы втянули в рот мочку уха и начали легонько посасывать… Никогда бы не подумала, что это может заставить меня дрожать, как от холода, жарким летним днем! Но по телу, действительно, пробежала какая-то непонятная дрожь, и, понимая, что делаю, сгорая от стыда в глубине души, я все равно изо всех сил вцепилась в его плечи, мечтая только об одном, чтобы не отстранялся сейчас, чтобы еще немного, совсем чуть-чуть получить от этого мужчины вот такого запретного, неразумного удовольствия!

Он, наверное, умел читать мысли, потому что в тот момент, когда я подумала о настоящем поцелуе, его губы, скользнув по подбородку, впились в мой рот. И я… сама обхватила ладонями его лицо, притягивая, как можно ближе, поглаживая пальцами неизменную щетину, удерживая… и с восторгом ощущая его судорожный вдох…

Где-то за моей спиной скрипнула дверь. Я слышала. И последовавшее за скрипом чье-то удивленное аханье тоже. Но, правда, уже из-за Пашиной спины. Как он сумел так быстро сориентироваться и спрятать меня, мне было непонятно. И покидать свое убежище мне совершенно не хотелось.

— Пашенька, сыночек…

Женский голос оборвался. Боже мой! Только этого не хватало! Лучше бы это была Вероника! Или даже Саша! Но только не Пашина мама!

Я не знаю, какой он подал ей знак (это был знак точно, потому что Павел не издал ни звука!), но она вдруг нырнула в какую-то дверь, громко приговаривая:

— У меня арбуз в холодильнике… Понесу в беседку детям… Ой, и пирожки с вареньем абрикосовым делала для Марийки, тоже нужно не забыть. Там вода на речке, как молоко парное — Максим звонил! А папа, Пашенька, представляешь, как всегда, забыл деньги! Хотели еще в супермаркет за продуктами заехать…

Я, не смея поднять глаз, сгорая от стыда, была выдвинута его руками из укрытия прямо на середину прихожей. Чувствовала, что Паша улыбается, но казалось мне, что все эти милые лица на семейных фотографиях, глядят со стен именно на меня и видят мой позор и, может быть, даже смеются… надо мною. Прижала руки к щекам, пытаясь унять жар и зажмурила глаза, мечтая оказаться сейчас у себя дома.

— Как же стыдно! Боже мой…

— Дурочка… Глупости. Знаешь сколько раз я заставал своих родителей в детстве за подобным? О-о, и не сосчитать!

— Вы знаете, — за моей спиной вдруг раздался голос его матери. — Я сегодня очки свои где-то потеряла, поэтому вот иду и ничего совершенно не вижу! Вы мне не поможете — там на столе тарелка с пирогами и сок в кувшине? И никакой речки, пока не пообедаем! Там, кстати, папа детей в свою мастерскую повел — забрать нужно, иначе все в краске будут! Или в лаке! Или, не дай Бог, поранятся еще!

И понимая, что она, пробегающая сейчас мимо, так же, как и я, глядя в пол, всеми силами пытается сгладить ситуацию, наладить контакт, видя, что она очень рада, что суетится неспроста, я расслабилась и успокоилась и даже сумела поднять глаза и посмотреть вслед невысокой полненькой женщине со свернутыми в узел на затылке пышными волосами. Она торопливо выскочила за дверь, сопровождаемая сначала сдерживаемыми смешками, а потом громогласным хохотом Павла.

— Ой, не могу, — приговаривал он, смеясь. — Вот это представление! Давай отмирай уже, пошли за пирогами! Все в порядке! Ты слышала? Никто ничего не видел! Сейчас знакомиться будем!

— Никуда больше с тобой не поеду! Так нечестно! Почему не предупредил о том, куда именно везешь? — упрекала я, но шла вслед за ним. Да и как было не идти, если моя ладонь была в его руке? Если он так спокойно, так ласково, так интимно поглаживал своими пальцами мою кожу?

— Поедешь, поедешь… А будешь сопротивляться, я всем расскажу, что ты — моя жена!

— Ой, Паша, пожалуйста, только не это! Очень тебя прошу! Не говори!

С него станется — запросто расскажет! У меня от ужаса даже волосы встали дыбом!

— Тогда успокойся и веди себя так, как будто ничего не произошло!

И уже на крыльце, куда я вышла почти спокойной, с огромным подносом в руках, заваленным кучей румяных пирожков, он насмешливо проговорил, склонившись к моему уху, вновь заставляя пылать мои щеки:

— Но учти, это был не тот поцелуй, который ты мне обещала! На этот ты меня сама спровоцировала. Мой по плану должен состояться вечером.

23. Павел

Эмма краснела и смущалась. Вероника шутила и то и дело срывалась на смех. Мама изо всех сил старалась этого не делать, но никак не могла удержаться от вопросов и засыпала ими Эмму, как из рога изобилия. Дети напрочь отказались, даже ради арбуза, покинуть мастерскую отца, и оттуда слышались вначале шум и Полинкины радостные крики, но потом установилась настораживающая тишина. Отец, сколько его помню, всегда был занят детьми — ему бы не столяркой заниматься, а воспитателем в детском саду работать! Сашка, надутый и хмурый, посматривал на меня убийственным взглядом.

А мне было хорошо! Именно поэтому, предоставив своей семейке возможность познакомиться с Эммой самостоятельно, я отправился копать червей, старательно отводя глаза от ее почти такого же, как у Рожкова, убийственного взгляда!

Хотелось, конечно, Эмме сказать: "Они тебе понравятся!" Да только в данный момент, это я знал наверняка, лучше было не вмешиваться. Я не пытался разобраться в отношении Эммы ко мне. Пусть где-то в глубине души и скреблось гадкое понимание, что в прихожей возле "стены славы" нашей семьи, она меня просто пожалела, я старался не думать об этом. Она тянулась ко мне. Я это видел.

А сам… А сам-то? Что я испытывал к этой женщине сам? Воткнув лопату в землю рядом с навозной кучей — всем известно, что самые жирные и вкусные черви живут именно там — я облокотился на черенок и задумался. Чисто по-мужски я хотел Эмму, как женщину. Но в данном случае получить свое наскоком явно было нельзя, да, впрочем, и не хотелось так… Хотелось… А чего мне хотелось?

Безумно хотелось треснуть Сашку! Это да-а! За масляные взгляды, бросаемые им на Эмму. Я отлично понимал, что ревную ее. И понимал также, что никакого права на это не имею…

Хотелось, как в делах, как в рабочих моментах, решить все обстоятельно и спокойно, наметить для себя какой-то путь и идти по нему, методично преодолевая трудности. А еще лучше — написать себе в ежедневнике прямо по пунктам порядок своих действий и не отступать от них. Так я жил обычно. Так работал. Так развивал свой бизнес. Но подействует ли мой метод четкого планирования в данном случае, когда в моей, обычно холодной и трезво мыслящей, голове — сумбур, когда при Эмме у меня, как у мальчишки, зашкаливает пульс и каменеет член? Какой там план! Организм начинает действовать на уровне инстинктов! А инстинкты какие? Схватить, утащить подальше от глаз, и переспать, наконец, с нею! И, правда, сколько томиться-то можно? А может… А может сегодня ее здесь ночевать оставить? Вместе с детьми? А что? Комнат достаточно! Детей с Марийкой разместить. Кроватей, правда, недостаточно. Но диван-слоник имеется… А Кириллу такси заказать.

Впору было доставать блокнот — план соблазнения созревал у меня в голове. Сейчас я его видел очень четко и вполне мог разложить на пункты. Единственное, чего еще не понимал я сам, каким хочу видеть результат, конечный итог, так сказать…

Накопал бы таким образом я червей или нет, трудно сказать. Но раздавшийся за спиной Сашкин голос отрезвил, заставил вцепиться в лопату и начать усиленно рыть.

— Паш, я поговорить хочу…

Я выпрямился и обернулся. Рожков стоял, прислонившись к стене сарая и отставив чуть в сторону, на тропинку, свой костыль.

— Ну, говори, — разрешил ему, хотя желанием общаться не горел и взял с собой его только по просьбе Эммы, и то лишь потому, что не смог придумать объяснение внезапному прекращению нашей дружбы, а говорить правду, естественно, было нельзя.

— Я передумал. Я готов жениться на ней.

Вот дура-а-ак! Он смотрел решительно и сердито, как будто делал мне вызов на дуэль.

— Да-а? Готов он… Ты вчера в окошко нам махал? Махал! Помнишь, когда Эмма с Полинкой в машину мою садились? Помнишь! Так вот мы с ней в ЗАГС ездили.

— Ну, ведь месяц на подготовку дают, на обдумывание там…

— Это, дебил, таким тугодумам, как ты, месяц дают… на обдумывание. Нормальные мужики сразу решают. А потом действуют. Так что Эмма теперь — моя жена.

— Бля-ядь! Ну и сука ты, Логвинов! Ну и сука!

Я тяжело выдохнул, крепче стискивая руки на черенке — двинуть идита захотелось еще сильнее, чем прежде. Но сдачи-то он мне дать не сможет — мало того, что против меня, мастера спорта по боксу, он — слабачок, так еще и загипсованный. Да и нечего детей Сашкиными неизбежными воплями пугать… Я сдержал все непечатные выражения, рвавшиеся изнутри, и сказал максимально спокойно:

— Значит так. У тебя был шанс. Ты его профукал. Теперь стой в сторонке и молча наблюдай. А попробуешь вмешаться и нагадить, я за себя не отвечаю. И так, на всякий случай, дам тебе совет… В следующий раз понравится тебе баба, нефиг рассуждать о том, какая она быть должна — хватай в охапку, а то так и помрешь… неженатым.

… - Вот смотри, вот так сматываешь катушку. Та-ак, держи крепче. Тяжело тебе?

Мальчонка кивал, прикусив губу, но стоял, вцепившись в удилище спиннинга изо всех сил — все-таки по размерам он сам удочке заметно уступал.

— Андрюшка, пошли купаться. Мама тоже пойдет с нами! — звала его Полинка.

Но мальчика оторвать от рыбной ловли теперь было явно непросто. В отличае от меня. Пропустить интересное зрелище я не мог. Поэтому махнув рукой на спиннинг — пусть ребенок пробует ловить сам, я развернулся в ту сторону, где Вероника, увязавшаяся за нами, и Эмма раздевались. И если сестра, быстренько скинув сарафанчик, с визгами восторга сразу же кинулась в воду, в которой уже плавали Марийка и Полинка, то Эмма все никак не могла решиться. А может, просто чувствовала мой на себе взгляд? Только отворачиваться, чтобы облегчить ей задачу, я не собирался.

Мысленно порадовавшись, что отправил Сашку с простой удочкой и червями в кусты, где с утра уже сидел Максим, и лишил его тем самым возможности наблюдать за стриптизом, начинавшимся на берегу, я сложил руки на груди и замер.

Повернувшись ко мне спиной, она медленно расстегивала пуговицы на розовом платьице. Руки спускались ниже, ниже… Сколько их там у нее? Пуговиц этих? Сотня, что ли? Потом Эмма постояла немного и потянула тонкую ткань с плеч… Замерла на мгновение. Я успел испугаться — не передумала ли? Но тут она решительно стащила розовую тряпочку и бросила на покрывало.

— Охренеть! — не смог удержаться я.

Нет, конечно, я предполагал, что там, под одеждой, у нее все в порядке… Да я даже трогал уже… но через ткань же! И рукам своим я не очень-то доверял — в пылу страсти могло показаться разное… Но глаза ведь не обманут! Черные трусики-шортики туго облепляли ее ягодицы — плотненькие такие, упругенькие… Чуть выступающая линия позвоночника… Поднятые вверх руки, завязывающие в пучок на макушке рассыпающиеся, не желающие подчиняться своей хозяйке, волосы… Полуоборот к реке, а значит, и ко мне… И да-а-а! С этой точки, с такого ракурса лучше всего видна грудь, лишь немного поддерживаемая треугольничками такой же черной ткани! От потрясающего зрелища пересохло во рту, и кровь стремительным потоком, кажется, вся, до последней капли, хлынула в пах…

— Охренеть… — прошептал я снова, делая непроизвольный шаг к ней навстречу.

За спиной раздался плеск, и оборачиваясь, я чувствовал, как на голове от страшного предчувствия начинают шевелиться волосы — придурок, не следил за ребенком!

Испуганный, вжавший в плечи голову, Андрюша стоял передо мной, с дрожащими губами и полными слез огромными синими глазищами. А по речке медленно уплывал, раскачиваясь на волнах, мой спиннинг…

24. Эмма

— Та-а-ак, только не реви. Спокойно. Сейчас всё будет, — приговаривал Павел, стаскивая через голову футболку.

Я подбежала к испуганному Андрюше, прижала к себе и с восторгом ощутила, как он сам в ответ обхватил мою талию руками, как уткнулся куда-то в живот личиком. С неменьшим восторгом я наблюдала за тем, как, стащив футболку и сбросив кроссовки, легко взмахнув руками, прямо в шортах, Паша нырнул в реку! А вынырнул чуть ли не рядом с уплывающей удочкой!

Спустя всего несколько минут он уже стоял на берегу рядом с нами! Я с ужасом ждала какой-то реакции — думала, что Павел начнет ругать Андрюшу, может быть, даже крикнет на него и мысленно готовилась к тому, что придется защищать мальчика, и, вполне вероятно, собирать вещи и быстренько уезжать домой. Я успела расстроиться и разочароваться… А он улыбался!

Вот просто стоял рядом — высокий, плечистый, с мускулистыми руками своими… с волосатой грудью, в мокрых шортах… С волос стекала вода, а глаза искрились!

— Андрюха, спиннинг цел и невредим! Все в порядке! Пошли купаться, а потом снова ловить будем. Только вместе, ладно?

Андрюша несмело обернулся, недоверчиво посмотрел на него и кивнул. А когда Паша протянул ему руку, кивком головы указывая на девчонок, резвящихся в воде, доверчиво вложил свою маленькую ладошку и шагнул вслед за мужчиной.

Они спускались с крутого берега по узкой тропе, туда, где небольшая площадка у самой воды была засыпана чистейшим желтым песком, а я, как привязанная, топала следом и смотрела, смотрела в Пашину загорелую крепкую спину, едва сдерживая слезы радости. Ничего, вроде бы, такого, слишком уж серьезного не произошло, а для меня случилось, самое-самое главное — я поверила…

— Эмма, иди скорее! — кричала Вероника, брызгая водой в сторону девчонок, которые, как лягушата, ползали по мелководью в ярко-оранжевых нарукавниках. — Я с ними двумя не справляюсь! Облили все волосы! Маленькие кикиморы!

Но я не могла пропустить момент, когда Паша заведет в воду Андрея. Я понимала, что сейчас, в их отношениях, которые непонятно еще нужны ли им самим, состоятся ли, продолжатся ли, наступает важный момент — они перестают быть чужими друг другу!

Было заметно, что Андрей, при том, что очень хочет в воду, еще и дико ее боится. Павел, похоже, понял это еще раньше меня. Он не стал заставлять мальчика самого входить в реку, а взяв на руки, зашел вместе с ним. И, может быть, внешне они были совершенно непохожи — и цвет волос, и черты лица, ничего общего, на мой взгляд, не было. Но при этом… детские ручки, крепко обвивающие мужскую шею, радостная улыбка, обращенная к Павлу, мол, нравится ему, так трогательно смотрелись, как если бы не чужой дядя возился с ребенком-сиротой, а любящий отец впервые нес купаться в реку своего маленького сына.

Минут через десять Андрюха уже барахтался вместе с девчонками, с радостью натянув прихваченный мною круг-черепашку.

— Эмма, они что, двойняшки у тебя? — Вероника плавала рядом, с интересом посматривая на детей. — По виду возраст одинаковый…

Она мне нравилась — открытая, простая в общении, про таких говорят "душа на распашку". Такие спросят прямо, и не будут вызнавать, выспрашивать за глаза у общих знакомых. Какой смысл мне было врать? Конечно, я решила сказать правду, тем более, что Павел уплыл куда-то к центру речки и практически исчез из виду — можно было рассказать, не упоминая его роль.

— Нет. Они неродные. У них разница в возрасте полгода. Андрюша живет в интернате для детей-сирот, я оформляю на него документы. Но у меня есть еще один мальчик. Кирилл. Ему пятнадцать лет.

Она некоторое время молчала, посматривая то на меня, то на Андрюшу. А потом, естественно, спросила об отце детей.

Еще совсем недавно, услыхав этот вопрос, я чувствовала, как сердце сжимается от боли. И отвечая на него: "Мой муж разбился насмерть на машине", я еле сдерживала слезы. Я всегда подсознательно ждала этот вопрос, и боялась его, и не хотела слышать… И неожиданно для себя сегодня ответила по-другому.

— Мой муж погиб. Давно уже…

И, что удивительно, Вероника не сказала то, что говорили все: "Как же ты одна с ними справляешься?" "Ой, бедненькая! Как ты все это выдержала?" "Мужа нет, а ты ребенка в детском доме берешь!" "Зачем тебе еще одна обуза?"

Она заговорила о другом, не извиняясь за вопрос о муже, что я, кстати, тоже не любила — ну что извиняться, все уже сказано, да и его никакими словами не вернешь…

— Маме нашей пока не говори по Андрюшу — плакать будет, замучает парня своими приставаниями. И… позвонишь мне завтра, я объясню, куда подъехать. Я ж психологом работаю, детским. Позанимаюсь с ним… Ему нужно.

— Да я знаю, что нужно, — конечно, я и сама собиралась это сделать но все сразу ведь не успеешь! А тут такое совпадение счастливое!

Я хотела было рассказать Веронике о полученной Андрюшей травме, о его несчастной матери… Но она вдруг резко развернулась к берегу и быстро поплыла, на ходу приказывая:

— Беги, Эмма, беги! То есть плыви…

Но пока я соображала, что она имеет в виду, набирая скорость, яростно барахтаясь в теплой речной воде, откуда-то из глубины, словно с самого дна реки, проплыв ровно подо мной, выплыло нечто большое, мощное, явно замечательно ориентирующиеся даже под водой. Настолько хорошо ориентирующееся, что отплыть в сторону, обогнуть внезапно появившееся препятствие, я не успела. А может быть, так Пашей и было задумано…

25. Павел.

В молодости я занимался плаванием… Хотя, чем я только не занимался тогда. В нашей семье все дети любили спорт. Вероника, например, тоже плавала замечательно. Почему я не подумал о том, что Эмма может и не обладать подобными навыками?

Скорее всего потому не подумал, что доплыв до противоположного берега и вернувшись обратно, я не смог добиться того, чего хотел. А хотел я успокоиться и, взяв себя в руки, заставить не смотреть в сторону Эммы и не желать ее так страстно, что приходилось купаться в шортах, надетых на плавки!

Но вид аккуратной светловолосой головки с кудрявыми завитушечками сзади на шейке вновь отвлек от спокойных мыслей о рыбалке. Подплыв достаточно близко, чтобы слышать их разговор, я глазами указал Веронике в сторону берега и тихо поднырнул под Эмму. Двигаясь к поверхности, нарочно провел ладонями по ее голому животу, отлично различимому в чистой воде. И с улыбкой, всем своим видом показывая, что я просто пошутил, вынырнул прямо перед ней, еще в воде разворачиваясь.

Первое, что увидел, было перепуганное насмерть лицо. Потом она, словно не узнав меня, яростно забила руками и ногами, и неожиданно для меня ушла под воду. Елки-палки! Что ж ты пугливая такая! Или это я дурак?

Пришлось спасать, обхватив руками за плечи и приподняв голову над водой. Она отплевывалась, видимо, успев наглотаться.

— Дурак! Сумасшедший! — заявила, пытаясь вцепиться в меня покрепче.

— Я тут подумал… Плавать тебя учить буду. Занятия начнем с завтрашнего дня. Утром. Пока дети спят.

— Какие занятия? — она явно была сбита с толку, настолько, что даже перестала барахтаться и, увлекаемая мною, уже, наверное, могла бы достать ногами дна.

— По плаванию, я же говорю. А для этого придется остаться здесь с ночевкой.

— Вот еще! Мне домой надо. Кирилл вечером придет, а никого нет.

Я плыл медленно, не желая, чтобы Эмма поняла, что уже может стоять, и моя поддержка ей больше не нужна.

— Его Вадик привезет часиков в пять сюда к нам. Я уже договорился. Отец шашлык будет жарить…

Сверкая от возмущения глазами, Эмма оттолкнулась от меня и встала ногами на дно.

— Нет, ну что за наглость? Почему не спросил меня даже? Я не готова ночевать в чужом доме, — заговорила, хмурясь и посматривая в сторону Вероники — не слышит ли она. — И Андрюше ни к чему оставаться в другом месте, он еще к моей квартире не привык! И вообще, почему ты мною командуешь?

— Может, потому, что ты моя жена?

— Тише! И это совершенно не смешно! Прекрати улыбаться!

Мокрая, с потекшей тушью, с сердитыми глазами, она все равно мне нравилась. Ее хотелось обнять… прямо здесь, в воде. Целовать эти мокрые губы… С сожалением думал о том, что большего она не позволит. Наверное. Хотя так страстно отвечала мне в прихожей…

— Ты красивая, — сказал то, что думал, любуясь ею. И она внезапно прекратила хмуриться и даже, кажется, улыбнулась одними глазами.

— Подхалим!

— Будешь обзываться, я тебя поцелую!

— При всех? — удивленная такая, как будто при всех это делать запрещено!

— А я никого не стесняюсь!

— Паша! Тебя не смущает, что мы знакомы всего несколько дней? И вся ситуация эта… Так нельзя… Это как-то неправильно.

— А как нужно? Ты мне нравишься. Я тебе не нравиться не могу. Восемнадцать тебе уже есть? Есть. Так, значит, закон разрешает.

— Хм, но…

— Если ты думаешь, что это я благодарность для себя таким образом требую, то это — полный бред. Просто я хочу тебя.

Я осторожно двинулся в ее сторону, и она, явно ошеломленная моим признанием, замерла на месте, раскинув на поверхности воды руки, но вдруг из своего лягушатника запищала Полинка:

— Дядя Паша! Дядя Паша! Ты меня пла-авать обещал научить!

— Вот видишь! Такого парня, как я, нужно обеими руками держать, иначе моментально уведут!

… У Полинки почти получалось. Прикусив язычок, она так старательно била ручонками по воде, так молотила ножками, что на обратном пути еле-еле плелась позади всех. А когда я, пожалев девчонку, взял ее на руки, моментально уснула, обмякнув, как тряпочка, прижатая к груди.

В беседке был накрыт стол. Как только мать столько всего успела наготовить за эти несколько часов? Одуряюще пах шашлык. Марийка сразу побежала к деду, Андрюша жался к Эмме — видимо, тоже спать хотел. Отец включил фонтанчик — свою гордость.

— Эмма, пойдем уложим ее в кровать — пусть поспит немного. Как только Кирилла привезут, если ты захочешь, я всех вас доставлю домой.

— Как домой? — мама остановилась, как вкопанная, с очередной, полной еды, тарелкой в руках, не дойдя несколько метров до беседки. Я понял, что тактику выбрал правильную — сейчас в бой пойдет тяжелая артиллерия! — Никуда мы вас не отпустим! Вот когда все съедим, по стопочке выпьем, у меня вино есть домашнее, самодельное, тогда вас Паша и отвезет! А лучше оставайтесь у нас — комната есть отдельная, никто не помешает!

Из беседки, с набитым ртом, добавляла Вероника:

— Тут еды на целую армию! До утра точно не съедим! Так что соглашайся, поможешь нам, иначе точно лопнем за столом.

… Конечно, она осталась. Проснувшаяся Полина умоляла слезно. Кирилл захотел искупаться вечером в реке, а на утреннюю зорьку Максим позвал его ловить рыбу. Пришлось дать ему на завтра выходной. Андрюша ходил хвостиком за моим отцом, а тот, как и с нами в детстве, спокойно, рассудительно, как со взрослым, разговаривал, задавал мальчишке вопросы и сам же на них отвечал, как если бы не замечая его молчания. Это выглядело и комично, и трогательно одновременно.

— Что говоришь? — спрашивал седой, как лунь, но еще достаточно крепкий Логвинов-старший. — Нравится тебе на качелях качаться? Говоришь, амплитуда движений широкая? Да-а! Моя задумка! Видишь, цепь какая длинная? А крепится на чем? Кружочки говоришь? Да какие же это, брат, кружочки…

Максим вынес гитару и заиграл любимую песню моих родителей "А ты опять сегодня не пришла". Мама пела, закутавшись в длинную белую шаль. Пела она замечательно — сильным, красивым голосом. Вероника тоненько подтягивала ей в конце каждого куплета. Даже Сашка, накатив с отцом и Максом коньяка, подпевал, иногда посматривая в сторону Эммы, что неизменно вызывало у меня странное желание отправить его на такси домой…

К ночи стало прохладно. Сходив за пледами, я отдал один Веронике, а вторым, не удержавшись, закутал плечи Эмме, склоняясь к ее волосам, вдыхая их аромат. И она не отстранилась, как я ожидал, а, наоборот, повернулась ко мне и потянувшись, прошептала на ухо:

— Я влюбилась в твою семью!

— Подожди, скоро ты и в меня влюбишься…

26. Эмма

Никогда не встречались мне люди более добродушно настроенные, более тактичные и дружелюбные, чем родители Павла и Вероники! Они, впервые мною увиденные только сегодня, казались старыми друзьями, давно не виденными, но любимыми. Ненавязчиво, но с огромным интересом, меня расспрашивали. И я рассказала, сама не поняв, как это произошло, всю свою жизнь, начиная со школы и заканчивая сегодняшним днем.

И если поначалу я ощущула какую-то неловкость, легкое напряжение — все-таки абсолютно незнакомые люди, да и я ко встрече была неготова, да еще и поцелуй этот у Александры Олеговны на глазах, то после речки, сидя в красивой круглой беседке, мне уже чудилось, что я здесь — своя, родная, что эти люди — не чужие… что и мне, и моим детям здесь очень рады.

Передремав с полчаса, дети бегали по ухоженному, засаженному всевозможными цветами, украшенному разными гипсовыми фигурками, зонами отдыха, двору и, несмотря на достаточно поздний час, все никак не желали отправляться спать.

Логвиновы пели… пели слаженно, красиво. Даже Алексей Георгиевич, раскачивая качели, на которые была настоящая очередь из детей. Только Павел молчал. Просто сидел на одной со мной лавке, совсем рядом, буквально — руку протяни и дотронешься! И мне очень хотелось протянуть… Просто до дрожи, до безумия! И не помогали размышления о стыде, о том, что он — малознакомый, чужой человек. И даже не работали мысли о муже! Не получалось сосредоточиться и вызвать, еще совсем недавно не отпускавшее меня, чувство вины перед Андреем.

И когда в какой-то момент он обхватил меня за плечи, прямо поверх пледа, которым сам же и укрыл с час назад, укладывая спиною себе на грудь, это показалось мне закономерным и давно ожидаемым! И в каком-то полусне, словно не со мной происходит все это, а с другим человеком, за которым я просто наблюдаю со стороны, я видела себя, расслабленную вином, уставшую, и… счастливую. И его сильные руки, горячие, обнаженные до самых плеч, покрытые жетскими густыми волосками от запястьев до самых локтей пусть через плед, но все-таки на моей талии ровно под грудью…

— Смотри. Сейчас Макс предложит Веронике посуду убрать, якобы матери помочь нужно. На самом деле, он боится проспать рыбалку свою — просто больной по этому делу, — зашептал он прямо мне в ухо, заставляя непроизвольно покрываться мурашками все тело. — Верона это дело терпеть не может, придумает отмаз. И Макс станет Золушкой на вечер…

Песня закончилась, и Максим, тихонько перебирая струны, сказал:

— Никуша, ты бы маме помогла — посмотри, сколько посуды.

Вероника не шевельнулась, продолжая смотреть в звездое небо. Когда я попыталась встать, чтобы сделать то, что просил Максим, и что, действительно, уже было пора начинать, мужские руки на моей талии сжалась крепче, а Павел вновь тихонько заговорил, своим дыханием касаясь моей щеки:

— Ты — гостья. Они сами разберутся. Не пущу, даже не пытайся.

— Но я помочь хочу.

— Мама все равно тебе не позволит — сама подхватится.

— Никуша, — более настойчиво проговорил Макс.

— Ой, Максик, мне же Марийку пора спать укладывать. Пойду кровать ей расстелю и сразу вернусь — буду мыть.

Она тут же подхватилась и умчалась в дом под тихие смешки Павла. Максим встал, отставил гитару и начал собирать посуду. Александра Олеговна подхватилась тоже:

— Так, Эммочка, пойдемте, я устрою вас. Мужчины сами справятся.

Убрав Пашину руку, я резко отодвинулась от него, а потом и встала со своего места, мучимая сомнениями — все-таки было еще не так и поздно, всего-то около одиннадцати, до города — полчаса, можно такси вызвать… Ни пижамы нет, ни белья, ни зубной щетки, наконец. И он, как будто, понял:

— Мам, не нужно. Я Эмму отвезу. В другой раз они обязательно переночуют, даже не сомневайся! Правда, Эмма? А вот Саша останется, — он подмигнул моему соседу и добавил. — В машине просто не хватит на всех мест, детей ведь на одного больше стало…

— Конечно, в следующий раз, — про себя добавив "если он будет этот следующий раз". — Обязательно останемся. Сегодня просто как-то неожиданно для меня получилось, Паша не предупредил, куда нас везет. Спасибо вам, Александра Олеговна, у вас замечательная семья, прекрасный дом. Я просто отдохнула душой здесь.

Неожиданно для меня она шагнула навстречу, крепко обняла, поцеловала в щеку и сказала:

— Здесь тебе всегда рады, дочка! Приезжай в любое время и детей привози!

… На въезде в город спал даже Кирилл, неловко примостив голову на подлокотник Полиного кресла. Что, в принципе, неудивительно — ребенок все-таки отработал целый рабочий день! Для семьи старался… В салоне играла тихая музыка, было тепло. Павел молчал, и мне казалось, он недоволен моим решением отправиться восвояси, хоть и сам это, в конце концов, предложил. А я все не решалась заговорить. Просто не знала, с чего бы начать разговор.

И уже у самого подъезда, куда он с трудом втиснулся, проскользнув между несколькими машинами местных любителей парковаться как попало, Павел подхватил на руки Андрюшу, а я, еле растолкав, заставила Кирилла идти домой, а сама взяла Полину.

Дети так и не проснулись. Пока я стаскивала с них одежду, Паша принес вещи, поставил их в прихожей и, когда я выглянула, уже шагнул к выходу. Было поздно, и ему, конечно, пора было ехать. И я его мало знала… И со стены в прихожей, со старой черно-белой фотографии улыбался грустной улыбкой Андрей, такой, каким он был в момент нашего знакомства на первом курсе института… И я устала… И не нужно было, конечно… Но я, почему-то сказала, испугавшись собственной смелости и явственно прозвучавшему намеку:

— Может… может, чаю попьем?

На загорелом Пашином лице сначала медленно поползла вверх левая бровь, и только потом в недоверчивой улыбке растянулись губы:

— Чаю говоришь?

27. Павел.

— Чаю говоришь?

Не ожидал! Даже предположить не мог, что она предложит! Ну, ведь старо, как мир — пригласить на чай в первом часу ночи! Не дурак, намек понял. И фиг с ними, с презервативами, оставленными в моей спальне у родителей в доме (если мама полезет в тумбочку, а она обязательно полезет, то сильно удивится, что ее взрослый сын, как мальчишка рассовал по ящиками резинки!)! И мне безразлично даже, что буквально с каждой стены осуждающе смотрит на меня ее муж. Да пофиг на все! Эмма просто не могла, не имела никакого права не понять тайный смысл того, что только что сама мне предложила!

— Ч-чаю… В смысле, вода… З-заварка… С-сахар… Хотя, я понимаю, что уже поздно, — тут же пошла напопятную Эмма. — И тебе еще до дома ехать…

Ну, чего-то подобного я и ожидал. Только Логвинов-младший, каменеющий в штанах, надеялся на другой ответ, и не принял отказа. И я не мог удержаться, чтобы не шагнуть в сторону Эммы, замечая, что она пятится от меня назад, но не имея сейчас сил, чтобы остановиться. И был почти рад узкому проходу в прихожей и непосредственно стене, в которую Эмма неожиданно для себя, судя по удивленному лицу, уперлась спиной.

— Я не хочу чаю. Я хочу кое-что другое. Совершенно другое. И, может, хватит уже притворяться невинной девочкой…. которая не понимает, что нужно мужику? — последние слова выдохнул, вжав ее в стену своим телом.

— Дети… — пискнула она, ладонями, уперевшимися в мою грудь, отталкивая изо всех сил.

— Спят, — ответил я.

— Я не могу, — она стремительно краснела под моим взглядом.

— Можешь.

— Я не хочу.

— Уверена? — спросил, обхватывая мочку ушка губами и чувствуя ее невольную дрожь. — Хочешь…

И я хочу. Очень хочу. Так хочу, что готов взять Эмму прямо здесь, прижав к стене… Просто трогал губами нежную кожу за маленьким аккуратным ушком и чувствовал с удивлением, как легко сбивается мое дыхание, как, ставшее вдруг непослушным, тело все крепче вжимается в неё — сладко пахнущую, мягкую…

Да что это за наваждение-то такое! Который день, как привязанный, хожу за Эммой! И сейчас… Приказывал себе мысленно ехать домой, но оторваться от нее не мог. А где-то в глубине души, словно я — не взрослый мужик, а неуверенный в своих силах и способностях, зеленый пацан, зрела обида на женщину, замеревшую сейчас в моих объятиях. Я ведь стараюсь — помогаю ей, развлекаю ее, детей… А она! Отталкивает, словно я неприятен, словно ничего общего иметь со мной не желает!

И в тот момент, когда, так и не получив никакого отклика, я решил отстраниться и уйти, именно когда я уже почти начал отодвигаться, ладошки, до этого упиравшиеся мне в грудь, отталкивающие, вдруг взлетели вверх, обхватили мое лицо и не позволили! Наоборот, удержали на месте. А потом Эмма привстала на цыпочки и сама поцеловала меня!

Я вовсе не собирался быть грубым, и совершенно точно не хотел сделать ей больно, да только почему-то хреново соображал, касаясь ее. Настолько хреново, что происходящее казалось мне нереальным, невозможным.

Особенно то, как Эмма прикусила мою нижнюю губу, как сама провела по ней языком, робко проникая им в мой рот, трогая край зубов… И, наверное, все-таки был груб, когда подхватив ее за ягодицы, прижал спиной к стене и начал теряться возбужденным членом именно там, куда так стремился попасть.

Вдруг показалась лишней одежда. Она раздражала настолько, что мне, как дикому зверю, хотелось сорвать ее с Эммы, да и с себя тоже, мне хотелось целовать и ласкать ее обнаженную, открытую, доверившуюся, отзывающуюся вот так же, как сейчас — по полной.

Ее руки беспорядочно двигались по моим плечам, заползали в волосы, тянули за них, причиняя легкую боль, странным образом переходящую в удовольствие и только усиливающую мое возбуждение.

Прямо так, с Эммой на руках, я толкнулся плечом в одну из дверей, надеясь попасть в спальню. И попал… Хорошо хоть, решил осмотреться, прежде чем внести ее туда. На большой двуспальной кровати лицом ко входу спал Кирилл. Эмма тут же опомнилась, пытаясь вырваться из моих рук:

— Паша, отпусти!

Но этот шепот мне на ухо, горячее дыхание, коснувшееся щеки, ее ерзанье по моему телу… Все это имело совершенно противоположный эффект! Не разворачиваясь, спиной вперед, я быстро вынес ее из комнаты. Остановился в нерешительности посреди прихожей, пытаясь сообразить, где комната детей, а где спит она сама.

— Поставь меня на пол! Немедленно!

— А ты кричи погромче, дети проснутся и спасут тебя, — подсказал ей и, поняв, что она, скорее всего, спала в зале, раз обе спальни отданы детям, понес свою добычу именно туда.

— И буду кричать! Последний раз говорю — отпусти! Ударю! — она начала сопротивляться по-настоящему — кулачки замолотили по моей груди.

— Один поцелуй и я ухожу!

Я врал. Знал, чувствовал, что она меня хочет. И очень надеялся, что вновь загорится, как только начну ее ласкать. Усевшись на неразобранный диван, так и держа ее в руках, прижимая к своему паху раскинутыми ногами, вместо того, чтобы сразу же сломить напускное сопротивление, чтобы, так сказать, начать наступление, я вдруг залюбовался ею, такой вот — близкой, немного напуганной, но и возбужденной — с растрепанными волосами, с пылающими щеками, пытающей казаться сейчас обиженной за то, что не слушаюсь ее приказов, но при этом внимательно следящую за каждым моим движением, завороженно всматривающуюся в мое лицо.

— Эмма… поцелуй меня, — придвинул ее за ягодицы, как можно ближе, так, чтобы она могла понять, как сильно я ее хочу.

Ждал сопротивления, но она внезапно резко наклонилась и припала к моим губам.

28. Эмма

Когда Андрея не стало, несколько лет я совершенно не обращала внимания на мужчин. Они мне были не нужны. Я была полностью погружена в свое горе, я думала только о погибшем муже, вспоминала, размышляла о том, что было бы, если бы он был со мной, плакала, постоянно ездила на кладбище… Я не обращала внимания на мужчин. А они не смотрели на меня. Сейчас я могла бы сказать с уверенностью — все эти пять лет на меня совершенно ни один мужик не взглянул с интересом.

Я знала, что со мной сейчас происходит! Я догадалась! Я поняла! Просто я — живой человек. Просто во мне, как и в большинстве женщин, заложено естественное желание нравится, привлекать противоположный пол, получать комплименты, видеть восхищение, и что там скромничать, желание в мужских глазах. Поэтому и только поэтому я так реагирую на Пашу. Ну и, наверное, физиология, будь она неладна!

Моё взбунтовавшееся тело странно вело себя рядом с ним — от простых поцелуев и поглаживаний меня трясло, как будто бы внезапно поднялась температура, волнение в груди и напряжение внизу живота заставляли прижиматься к мужчине, а давно забытое возбуждение — тереться бесстыже и неловко о твердую плоть, ощущаемую даже через джинсы.

— Эмма, поцелуй меня, — его глаза показались мне в свете люстры черными. И он так волнующе произнес это, словно ему станет больно, если вдруг я не выполню просьбу. И губы у него были немного припухшими… И меня просто магнитом притягивал их красивый изгиб…

Я не удержалась. Я накинулась на него, как голодный человек на еду. Мысленно приказывала себе, если уж не остановиться совсем, то хотя бы не спешить так, не впиваться в его рот настолько яростно, а позволить Паше быть главным. Но не могла.

Просто мне нравилось ощущение горячей, немного колючей, кожи его скул и подбородка, по которым я скользила подушечками пальцев. Просто мне нравилось, что я, сидящая у него на коленях, немного выше него, и поэтому Паша вынужден тянуться навстречу. Просто платье задралось, а тонкая ткань трусиков вовсе не мешала почувствовать его твердость под джинсами. А сам факт того, что этот мужчина хочет меня? О, это просто словами не передать!

Его руку на груди, сквозь тонкую ткань платья и почти такой же бюстгальтер, я ощутила, как удар тока, не меньше! Непроизвольно дернулась, отстраняясь. Но он, видимо, был готов к такой реакции — придержал сзади, не прекращая ласки. И пальцы его сжимали, и поглаживали, и пощипывали напрягшийся сосок…

А потом я смотрела на темно-русую голову, прижатую к своей груди и кусала изнутри щеку, чтобы не стонать от удовольствия, доставляемого мужскими губами, жадно ласкающими ставшие безумно чувствительными вершинки.

А ведь мне вовсе не нужно было смотреть. Я должна была закрыть глаза, как это всегда делала во время близости с мужем. А еще лучше — выключить свет. Тогда бы я смогла…

Но я все-таки смотрела. И видела, как бы со стороны, себя саму — чудесным образом лишившуюся платья и сидевшую на коленях мужчины со сдвинутым в сторону, даже не расстегнутым лифчиком, на него — красивого, мужественного, со взьерошенными моими руками волосами, и не могла заставить себя не смотреть.

И это я сама потянула вверх Пашину футболку, желая прикоснуться, поцеловать, потрогать его так же, как он меня. И взгляд мой скользнул вслед за его, на мгновение поднявшимися вверх, руками и встретился с Андрюшиными глазами. С улыбающимися, любимыми мною, глазами моего мужа! И на меня словно вылили ведро воды, словно окунули головой в прорубь, словно из огня, да в полымя…

Я попыталась слезть с Пашиных колен, отталкивая, вырываясь из крепко держащих рук. Он не отпускал — недоумевающе смотрел, тянул на себя. Не придумав ничего лучше, чтобы все-таки выбраться из захвата, я размахнулась и влепила ему пощечину. И увидев, как исказилось в ярости мужское лицо, испугалась, молниеносно спрыгнула на пол и отскочила в сторону. Схватив платье, непонятно как оказавшееся под рукой, прикрылась им. Только потом осмелилась взглянуть на него. Я хорошо разглядела, как сменяли друг друга эмоции на Пашином лице — ярость, удивление, растерянность, обида, злость…

— Паша, я…

Но он не стал слушать — поднял вверх руки, словно признавая свое бессилие, словно говоря, что сдается и это безумие больше никогда не повторится. А потом схватил свою футболку и рванул к двери, бросив возле выхода хриплое:

— Приятных снов.

… Да уж, мои сны были "приятными"! Полчаса, а может и больше я сидела в ступоре на своем диване, зажав ладони коленями, и раскачивалась из стороны в сторону. Причем, меня разрывали на части противоречивые мысли и такие же желания. Я ругала себя. За то, что поступила глупо, легкомысленно, за предательство по отношению к Андрею, за то, что хоть и жалела о своем поведении, сердце замирало в восторге, когда мозг прокручивал те мгновения, которые провела в объятиях другого мужчины.

А тело желало продолжения. И стоило закрыть глаза, как я представляла себе, какой Павел красивый без одежды, как под загорелой кожей на плечах и груди перекатываются упругие твердые мускулы, как моя рука трогает завитки темных волос на груди, которые я хорошо разглядела на речке…

А потом с остервенением отмывалась в душе, стремясь навсегда избавиться от его запаха. Сжимала в кулаки руки, так, чтобы ногти впились в ладони, чтобы было больно, чтобы одновременно отрезвить себя саму и наказать за то, что оказалась такой безвольной — стоило первому попавшемуся мужику обратить внимание, и Эмма "поплыла". А ведь клялась никогда в своей жизни ни на кого даже не взглянуть больше, клялась, что буду помнить мужа до самой смерти… и любить.

А любовь никуда не ушла. Не исчезла, по песчинке унесенная временем. Я все еще помнила, я все еще ждала… Хотя чего ждать-то? Сама надевала крест на шею мужа, уже лежащего в гробу, изуродованного, почти неузнаваемого, в чужом, сером в тонкую полоску костюме — кто-то из родственников позаботился тогда, утверждал, что нужно хоронить непременно в новой неношенной одежде. И костюм этот потом снился, и долго еще чудился мне на других, встреченных на улице мужчинах. И мечталось иногда, сквозь слезы и боль, будто это не его тогда отпевали, а другого, чужого мужчину, по случайной ошибке, нелепой и глупой, принятого за моего Андрея.

А любовь никуда не исчезла, до сих пор накатывала безумной тоской по ночам, когда думалось, что предложи только, и душу отдам за его руки, за пару слов, прошептанных в темноте, за одно короткое "Люблю", сказанное Андрюшиным голосом…

Кто я? Я — лгунья, обманщица! Какая я? Лживая, подлая, ветреная, легкомысленная. Я — предательница! Я недостойна его памяти! Я недостойна того, чтобы зваться матерью его детей…

В каком-то исступлении я кусала костяшки пальцев, цеплялась пальцами за собственные волосы, с силой тянула их, выла в подушку, закутавшись с головой в одеяло, все-таки помня о детях и боясь разбудить и напугать.

А когда, обессиленная, затихла, надеясь, наконец, провалиться в сон, дверь в комнату приоткрылась и раздался испуганный Полинкин голосок:

— Мам, мама! Там Андрюшка заболел!

29. Эмма

Андрюшу рвало. Вызвав скорую, я по старому, но много раз проверенному методу, заставляла его пить теплую воду с несколькими, растворенными в ней крупинками марганцовки, чтобы промыть желудок. Он послушно пил, глядя на меня испуганными, молящими о помощи глазенками, потом его тошнило вновь, буквально выкручивая маленькое тельце.

Полинка крутилась рядом, напуганная, но как всегда все желающая знать:

— Мам, а ему укол будут делать, да? Как мне зимой, когда температура была?

— Спи давай, Поля! Не пугай ребенка! Доктор просто посмотрит тебя, Андрюша, — я держала его на руках, молясь только о том, чтобы это не оказалось что-то опасное для жизни.

Градусник, засунутый подмышку на всякий случай, хоть я и не ощущала высокой температуры, прикладываясь губами к его лбу, показал обычные 36,4. И это меня немного успокоило — значит, не инфекция какая-нибудь.

Потом скорая, укол после пятнадцатиминутного плача и уговоров, причем не только Андрюшиного плача, но и Полинкиного — за компанию или от живущего в детском подсознании извечного страха перед врачами, уколами, лекарствами и больницами.

Фельдшер посоветовал утром показаться детскому врачу, а пока, если не станет хуже, оставаться дома.

Я смогла лечь только к утру, когда Полина и Андрюша заснули рядом на одной кровати. И самое главное, при всей моей усталости я не могла заснуть — болела голова, а встать и сходить за таблеткой не было сил, да и мысли мучили всякие.

В закрытое шторами окно смотрелся серый рассвет, через открытую форточку доносилось пение какой-то ранней птахи и тарахтенье чьей-то заводимой, но не желающей служить своему хозяину, машины. И мне, сжавшейся в комочек на Полиной кроватке, почему-то уже не казалось таким уж ужасным то, что произошло между мною и Павлом. Даже наоборот. Вот именно в эту минуту хотелось, чтобы он оказался рядом. Мне хотелось поддержки, понимания. И я была уверена, что он бы сейчас просто обнял меня, прижал своими сильными ручищами к широкой груди и все сразу же наладилось.

Проваливаясь в сон, я совсем не думала о муже…

… - Давай усы нарисуем? Не хочешь? Да ты боишься просто. Ха-ха, трусишка-зайка серенький! Пошли тогда Кирюхе татуху набьем? Где? На лбу, конечно. Пошли? Ага.

Шепот отдалялся, а я отлично понимала умом, что нужно во что бы то ни стало открыть глаза, но они отказывались подчиняться. И я снова засыпала, словно проваливалась в глубокую яму.

Окончательно проснулась и даже резко села в кровати, услышав веселое из прихожей:

— Что? Кушать хочешь, наверное? Ну пошли, я тебя накормлю. Что тут у нас есть?

Еще толком не придя в себя, я уже бежала в кухню, на ходу крича:

— Эй, мелкие, ничего не есть! Андрюша, тебе доктор что сказал? "Лучшее лекарство — голод"! До обеда голодать будешь!

На часах было почти одиннадцать часов! Вот это я поспала! Хорошо хоть на работу не нужно! Ох, а нужно ли в интернат сообщать о том, что с Андреем ночью случилось? По сути, документы-то еще не совсем готовы, и он пока моим ребенком не является. Поставив вариться курную грудку — лучше бульона в лечении разных болезней мир еще ничего не придумал, а Полине с Кириллом на этом же бульоне можно лапшу сварить с морковью и луком, я заглянула ко все еще спящему старшему сыну, сегодня получившему выходной, и отправилась на поиски мобильного телефона.

Собственно, я догадывалась, что Полинка, как обычно по утрам, когда мне поспать подольше хочется, взяла телефон и смотрела на нем видео про слаймы, капризных девочек-блогерш и розовых поняшек. Так оно и было. Дети спрятались от меня в импровизированный шалаш — два стула со спинками, сверху укрытые одеялом, и смотрели что-то веселое и громкое.

— Так, вылезайте! — я согнулась, пытаясь разглядеть, чем они там заняты. — Одеваться, умываться и прибираться! Андрюша, животик болит? Тошнит тебя?

Мальчик остановился в своей обычной позе — ручки опущены вдоль тела, глаза — в пол. Но головой помотал из стороны в сторону, что я посчитала очень хорошим знаком — впервые он откликнулся мне, пошел на контакт!

… На телефоне было два пропущенных. Один от Назарчук. Перезвонив ей, я была озадачена новостью — завтра можно будет приехать и подписать документы! И Андрюша может оставаться у меня навсегда! Эта весть могла бы быть очень радостной для меня, если бы не одно обстоятельство. Подписывать документы должны оба родителя… Как я теперь, после вчерашнего (вспоминать было стыдно и даже немного страшновато из-за пощечины) смогу позвонить и попросить Павла приехать и снова мне помочь? КАК? Нет, это совершенно невозможно!

Я изо всех сил старалась гнать прочь мысли о случившемся, но они снова и снова лезли в голову. Я пыталась уговорить себя, пыталась подобрать слова, которые скажу Паше, придумывала массу грубых ответов, которые якобы скажет мне он. Но так и не решилась… Телефон, который минут пятнадцать я задумчиво крутила в руках, зазвонил сам. Номер был незнакомый.

— Добрый день, Эмма Сергеевна!

Голос был веселый и дружелюбный. Голос был незнакомый и мужской.

— Здравствуйте!

— Вас беспокоит с утра пораньше Антон. Помните? Журналист из газеты! Мы с вами об интервью договаривались…

Разве договаривались? Вроде бы, я советывала ему к Назарчук обратиться и про какую-то другую, более опытную приемную семью написать? Видимо, поняв мое замешательство, он затараторил в трубку:

— Понимаете, я подумал, что можно будет сделать серию репортажей. Это будет первый, вы расскажете о причинах, по которым решили взять ребенка из детского дома, о том, как с ним впервые встретились, о том, как остальные члены семьи реагировали. Потом, спустя, ну, допустим, полгода, мы встретимся еще раз и посмотрим, что изменилось, вы расскажете об успехах малыша, его адаптации, о трудностях возникающих, о приятных, радостных моментах…

Он был настойчив. И, как я ни пыталась отвертеться, это мне не удалось. Единственное, что мне показалось странным — Антон предложил встретиться в кафе вечером без детей! На мой удивленный вопрос "почему?", ответил, что сегодня он хочет набросать статью, а завтра или послезавтра ко мне приедет еще раз уже домой с профессиональным фотографом, который сегодня очень занят, и сфотографирует Андрюшу и нас всех вместе. Я согласилась, с ужасом думая, что для фотосессии мне снова нужен Павел! О, ужас! Просто замкнутый круг какой-то! Без него уже и шагу ступить нельзя!

30. Павел.

Что говорил ей, уходя, и как оказался в машине, я помнил плохо. Два года со мной не было такого — тюрьма, наверное, подлечила… А раньше случалось. Зайдя в свою квартиру, сразу же полез в аптечку за таблетками. Да, я опасен. Да, я знаю, я осознаю это. Да, мне, наверное, в психушку надо. И я мог туда попасть еще тогда, до тюрьмы. И срок не получить. Но мне казалось, эти приступы — случайность, и они пройдут со временем, исчезнут сами. А быть сумасшедшим, становиться им, пусть только на бумаге, не в реальной жизни, вовсе не хотелось. Размышляя так, сам пугал себя мыслью, что алкоголики тоже никогда себя таковыми не признают.

Это началось еще во времена моих занятий боксом — не зря в той, особой среде меня называли Берсерк. Я неплохо дрался, но и мои соперники были сплошь хорошими бойцами. Просто однажды в серьезном бою я разозлился настолько, что, словно обезумев, бросился на соперника. Помнил потом только дикое желание убивать, крушить, такое, что глаза застила кровавая пелена. Того моего соперника унесли с ринга на руках и восстанавливался он потом очень долго. А я победил. Причем победил эффектно, так, что хоть в фильмах снимай. И сам испугался своей победы, а еще больше — того, что не контролировал себя в бою! И с этого момента всегда боялся наступления вот этого безумия. Не всегда но порой оно наступало. Поначалу только на ринге — во время серьезной встряски, тяжелого боя.

Врач нашего спортивного клуба советовал обратиться к психотерапевту. Я ходил. Каких-то отклонений в моей психике врач не заметил. Объяснял, что подобное проявление агрессии вообще часто наблюдается у людей, для которых характерно преобладание физических методов воздействия на других. Советовал избегать ситуаций, когда может произойти психологический перелом, то есть по сути, советовал уйти из бокса. И я, боясь повторения, не желая усугублять ситуацию, ушел.

И вроде бы все наладилось. Что-то было отложено, скоплено, что-то взял в кредит, чем-то помогли родители. Я занялся бизнесом. Купил квартиру. Потом женился. Рита занималась обустройством семейного гнездышка. Я работал. Все складывалось удачно. Пока однажды, возвращаясь домой, буквально возле подъезда собственного дома, я не увидел драку. Ну, казалось бы, иди, куда шел — дерутся пацаны, разберутся ведь! Но глаз зацепился. Я понял, что толпа из пяти человек бьет одного — парень, прикрывая голову руками, стонал под ударами ботинок по чем попало. Обратив внимание на это, я все еще не собирался вступаться — хотел просто вызвать милицию…

Потом уже в камере, смог вспомнить только последние расслышанные мною слова, сказанные тем мудаком, из-за которого я получил свой срок: ""Снимай ему штаны — тр. нем по-очереди!"

Потом темнота, вспышки яркого света, удары, как на ринге, крики, даже вроде бы чей-то плачь… но все это где-то далеко, как будто бы за стеной, не со мной. А потом оказалось, что козла, меня разозлившего, я неплохо уделал. А потом оказалось, что тот, кого они били — конченый наркоман, заразивший сестру одного из избивавших СПИДом. Он, наркоман этот, кстати, на суде против меня, показания давал, мол, он помощи у меня не просил. Да и вообще намекал на то, что, может быть, и его именно я избил… И, конечно, суд во внимание не принял, что я был один, а их много. А вот тот факт, что я — спортсмен, да еще и боксер, сыграл отрицательную роль…

… И ведь, если подумать, ничего такого сегодня не произошло. Ну целовались. Ну отказала. Я ведь в чем-то понимал ее. Сейчас, сидя дома, на своей кровати, понимал. Там нет. Там, обнимая Эмму, я потерял голову. Видно, нельзя, противопоказано мне переживать вот такой вот перепад эмоций — когда было очень хорошо, и вдруг — бац! Пощечина. В глазах потемнело, и я испугался. За нее испугался так, что буквально бегом выскочил из квартиры. А вдруг бы ударил в ответ? Вот просто отключился бы и избил? Как бы жил тогда?

На свою бывшую жену руку не поднял ни разу, хоть и скандалили порой с ней, хоть и поорать могли друг на друга. Но состояние мое, возможно, прогрессирует. И я становлюсь еще более опасным, чем раньше. Хорошо хоть в этот раз, я почувствовал приближение той самой вспышки и сумел вовремя остановиться. Не ударил Эмму. Но был близок к этому.

Уже утром, после практически бессонной ночи я пришел к выводу, что лучше держаться подальше от Эммы, от ее детей. Потому что меньше всего на свете я хотел бы причинить боль ей. Может, признаться? Рассказать? Но у нее своих проблем хватает. Да и судя по всему, не нужен я ей. Она любит своего мужа. Не зря ведь весь дом его портретами увешан? Она же отталкивает меня каждый раз. Да, реагирует на ласки и поцелуи, но тут все объяснимо — муж-то ее погиб уже давно, просто организм требует свое. И, скорее всего, она будет так откликаться любому, кого подпустит к своему телу…

Я решил больше не ездить к Эмме. Ради ее же блага.

И достаточно легко продержался… До вечера следующего дня. А к вечеру у меня, как у настоящего наркомана, началась ломка. Я придумывал повод, чтобы рвануть к ней. Уговаривал себя не делать этого. И все-таки приехал. И увидел, как Эмма, нарядная и очень красивая, в длинном голубом платье, садится в машину к молодому модному хлыщу! Причем она при этом радостно улыбается ему и выглядит очень счастливой. И дети с ней не едут…

И в глазах потемнело снова. Вцепившись в руль, я молился, чтобы он побыстрее уехал. А потом сидел в машине, закрыв глаза и… ревновал! Это было ясно, как день! Домой! Срочно домой ехать! Но, как последний идиот, я, с трудом догнав, пристроился за хлыщом и зачем-то крался за ним полгорода до… до ресторана? А потом, сидя в машине, еще долго наблюдал за их свиданием через стеклянную стену маленького ресторанчика. Он сидел спиной ко мне. А она — лицом. Кудрявые волосы были распущены, и обрамляли лицо, подчеркивая красоту черт, делая ее на вид совсем молоденькой девчонкой. Она что-то увлеченно рассказывала — так, как никогда не рассказывала мне. Он слушал, склонив голову к плечу. Потом, когда принесли заказ, я, словно ненормальный, следил, не отрывая взгляда за тем, как она ест. Как кладет в рот кусочки чего-то, что с моего места было не разглядеть, как изредка, словно забыв, что она находится на людях, облизывает губы, как крутит вилку в тонких пальчиках… И снова желал ее.

А еще сходил с ума от ревности. Я хотел убить его — почему этот хлыщ не женился на Эмме, если это было необходимо ей? Я хотел убить ее — почему она не рассказала мне сразу, что у нее есть мужчина, зачем давала ложную надежду? Но, не досмотрев до конца, не дождавшись, когда свидание окончится, я, сумев все-таки взять себя в руки, отправился домой, приняв единственное верное решение: Работать. Что-то делать. Выбросить ее из головы. Забыть это недоразумение — женитьбу эту глупую. Забыть и не вспоминать больше.

Эти правила я повторял теперь себе постоянно, как только в голову приходила мысль об Эмме или вдруг в магазине мне чудился заливистый Полинкин смех. Наблюдал издалека за Кириллом, общался с ним. Мальчишка радостно улыбался, когда видел меня. И явно был непрочь поговорить… Но о матери я ему вопросов не задавал. Впрочем, он не заговаривал о ней тоже.

К концу недели я дико соскучился.

31. Эмма

То, что он ко мне клеится, я поняла не сразу. Поначалу Антон разговаривал вполне в русле оговоренной темы — расспрашивал о детях, о том, как впервые в мою голову пришла мысль усыновить ребенка, о том, почему я выбрала именно Андрюшу. И я, доверчивая, расслабленная, успокоенная его участливым тоном и наводящими вопросами, рассказала правду. Потом спохватилась, да было поздно — уже выложила все и о гибели мужа, и о том, что мальчик напомнил мне его, и даже, (о глупость моя несусветная!) о Павле и его помощи.

Антон, правда, пообещал нигде не указывать, что муж у меня ненастоящий. Но обещать — это одно, а как он поступит в итоге — другое.

— А почему ты ничего не записываешь? — спохватилась я к концу своего рассказа в тот момент, когда Антон вдруг предложил перейти на ты.

— У меня память феноменальная. Я все запомню. Ну, а если что-то забуду, будет повод тебе позвонить.

Вот тут я немного удивилась, но виду не подала — подумала, что он, наверное, шутит.

— А расскажи мне об Андрюше. Какой он? Что рассказывает о своих настоящих родителях? Или он с рождения в детском доме?

— Ничего не рассказывает. Совсем. Дело в том что он находился рядом, когда его мама умерла. Он первый увидел ее мертвой. И был в тот момент один. У мальчика тяжелая психологическая травма, поэтому он молчит. Но психолог из интерната говорила, что со временем все, скорее всего, наладится, и речь вернется. Да и я договорилась с одной знакомой — буду его водить в частный центр на занятия со специалистом.

— А что случилось с его матерью?

— В интернате говорили, что она повесилась. Только не пиши об этом, пожалуйста!

— Нет, конечно, не буду, — он слушал очень внимательно, отложив в сторону вилку. — Повесилась? Почему?

— Ну, я точно не знаю, в документах Андрюшиных ничего об этом, конечно же, нет. Но вроде бы ее мужчина бросил… Может, папа Андрюшин? Хотя, у мальчика в свидетельстве о рождении в графе "отец" — прочерк.

— А расследование дела смерти его матери еще идет?

— Да нет, вроде бы. Говорят, что она записку оставила предсмертную.

— А как ты думаешь, он все помнит, только не разговаривает, или и память пострадала тоже?

— Не знаю. Меня саму этот вопрос волнует. Но пока Андрюша не заговорит, мы об этом не узнаем.

— Эмма, — Антон внезапно накрыл мою, лежащую на столе, руку, своей. — Я просто восхищаюсь тобой! Вот честно! Таких, как ты, мало! Полюбить чужого ребенка! Это не каждому дано!

— Глупости! Если бы ты с Андрюшей познакомился, то понял бы, какой он замечательный! Как такого не полюбить? Ты с фотографом завтра приедешь?

— Э-э, нет… Я завтра буду очень занят. А фотограф на полчасика забежит к тебе, пощелкает и скинет мне потом, что получилось. Адрес я ему напишу. Пару дней он будет фотки делать, а я как раз успею статью написать. Потом созвонимся, хочу, чтобы перед версткой ты ее сама прочла — вдруг что не так получится.

К концу разговора мы общались, словно были знакомы много лет. Антон был умный, разговорчивый, веселый, ему все было интересно, особенно то, что касалось моей работы и Андрюши, а мне, конечно же, очень хотелось с кем-то поделиться мыслями по поводу здоровья мальчика. Говорили мы долго, поужинали, съели десерт, причем, как я ни сопротивлялась, Антон за все заплатил сам! Это выглядело неуместно и неправильно, ведь не на свидании же мы! Но от раздельной оплаты он отказался, а засовывать деньги в его карман или просто оставлять на столе, я не решилась. Совесть мою немного успокаивал тот факт, что парень-то явно не из бедных — одежда дорогая, часы на руке, мобильник, машина опять же очень красивая, словно вот только из салона. Сынок какого-то бизнесмена? Или зарабатывает так хорошо? Надо хоть поинтересоваться, в какой газете работает.

Антон назвал что-то знакомое, но не те издания, которые были у меня на слуху. Повторив мысленно несколько раз, я решила дома в интернете посмотреть, что за газета такая.

… Возле дома мужчина помог мне вылезти из машины и даже поцеловал руку! Чего никто в моей жизни никогда не делал! И был он такой милый — веселый, обаятельный, так долго удерживал мою ладонь в своих, ухоженных, наманикюренных руках, словно не хотел отпускать…

Только, укладываясь спать, я вспоминала вовсе не прошедший вечер. И не Антон всю ночь во сне творил со мной та-акие вещи, которые и в эротическом фильме не всегда увидеть можно… И там я изо всех сил прижималась к мужчине, цеплялась за одежду, срывала ее, стремясь дотронуться, коснуться обнаженной кожи. Я звала его, просила о чем-то пошлом, развартном… Пашины поцелуи, и ласки, и даже ощущение его плоти внутри моего тела — все это казалось реальным, настоящим. Утром я проснулась разбитая, возбужденная, и, кажется, открывая глаза, все еще шептала его имя…

До конца недели позвонить так и не решилась. Назарчук отдала документы, с их подписанием не торопила. И я тянула до последнего, в глубине души надеясь, что Павел приедет сам. И думала о нем постоянно. Особенно по вечерам. Проклинала себя, ругала последними словами, но к вечеру неизменно прихорашивалась, убеждая себя саму, что делаю это, исключительно из желания не выглядеть растрепой в чужих глазах. Телефон теперь я нигде не забывала. И не расставалась с ним ни на минуту. Каждый входящий в первую секунду звучания заставлял думать, что это — Логвинов! И я хватала трубку дрожащими руками, уже успев разглядеть имя звонившего, но не сумев успокоиться сразу.

А еще я, бессовестная, каждый вечер прямо-таки вилась возле Кирилла. Расспрашивала его о работе с упоением, слушала так внимательно, как никогда прежде, стараясь не упустить ни одного слова о "дяде Паше", как мой сын называл хозяина магазина, в котором работал. И с каждым днем все больше понимала, что очень сильно обидела мужчину. Наверное, нужно было позвонить самой и извиниться, но мне было стыдно, и я все никак не могла на это решиться.

В воскресенье вечером, с трудом усмирив бешено колотящееся сердце, я спросила у сына:

— Кирюш, а ты не знаешь, завтра дядя Паша будет на работе, в смысле в вашем магазине?

— Да. Завтра должны товар привезти, в такое время он обычно сам все проверяет, бумажки там какие-то подписывает. А что? Ему что-то передать?

Это была хорошая мысль — передать документы и попросить его через Кирилла их подписать. Но так поступать было уж совсем нехорошо — надо же объяснить Павлу, зачем и почему! И извиниться, в конце концов…

— Нет, сынок. Я, наверное, сама к нему заеду.

Отпуск продолжался, поэтому принарядив детей, я решила вместе с ними проехаться по детским магазинам — Андрюше прикупить одежды, обуви, потому что заранее смогла приобрести для него только самое необходимое. Ну и с ними было как-то проще заявиться к Логвинову.

Когда-то я уже бывала здесь — покупали Кириллу скейт, а еще раньше — Полинке велосипед, самокат детский. Но тогда я не задумывалась о том, что вот это все принадлежит знакомому мне мужчине. Усиливая мое волнение и смущение, в голову пробралась непрошенная и неуместная сейчас мысль о том, что Павел, наверное, имеет очень хороший доход — покупателей было много, товаров — целая куча, даже у меня глаза разбегались. В глубине просторного помещения разглядела своего Кирилла в форменной оранжевой футболке, что-то объясняющего женщине с маленьким мальчиком в руках возле стойки с летними колясками. Он заметил и пошел ко мне.

— Мам, дядь Паша недавно приехал! С минуты на минуту машина с товаром придет. Так что ты иди быстрее, а я мелким рыбу покажу — вон там аквариум огромный есть!

Чуть ли не стуча зубами от страха (и чего меня так разобрало-то?), нетвердой походкой я направилась в указанную сыном сторону, ловя в стеклянных витринах собственное отражение и надеясь, что по мне не видно, как сильно я трушу.

32. Павел

Утро добрым не бывает. Особенно утро понедельника. Началось все с того, что я прожег утюгом дыру на любимой рубахе — отвлекся от процесса, разыскивая зазвонивший телефон. Потом обнаружил царапину на оставленной под окнами машине (а ведь у меня неподалеку от дома есть гараж, только, сука, кто ж туда ее ставит-то?) А теперь вот потерялся договор с юристом, помогающим мне с документами на здание нового магазина. А я его, договор этот, должен был именно сейчас подписать и отправить по электронке…

Разворошив кучу бумаг, в беспорядке валяющихся на столе, договора я все-таки не нашел. А может, нанять себе секретаршу? А что — финансы позволяют… Стоп! А если документ лежит в папке с бумажками для налоговой, которую я оставил в машине, собираясь отвезти по месту назначения после обеда?

Схватив ключи, практически бегом бросился прочь из кабинета — юрист уже дважды звонил и напоминал. Взялся за ручку двери и с силой рванул на себя. И вовсе не ожидал, что кто-то в то же самое время возьмется за неё с обратной стороны! А еще больше не ожидал, что это будет именно Эмма!

Дверь распахнулась внутрь, на меня, Эмма по инерции полетела вслед за нею, и мне ничего не оставалось, как подхватить ее, падающую, всплеснув руками, и самому ухватиться за ту же многострадальную дверь, в поисках опоры и, споткнувшись о коробку с бракованным великом, кем-то несчастным, кто обязательно огребет по полной программе, брошенную сбоку от входа в моем кабинете, рухнуть на пол, увлекая Эмму за собой.

— Су-у-ука! — прошептал, с трудом сдерживая рвущиеся наружу другие еще более непечатные выражения и стон боли от удара об пол.

— Нет, ну я понимаю, что ты обижен на меня, но не до такой же степени, — вдруг широко улыбаясь и упираясь руками, расставленными по обе стороны от моей головы, в пол, сказала она.

А я, завороженный ее улыбкой, чувствующий неловкие ерзанья ее бедер в опасной близости от неожиданно напрягшегося, словно он тоже очень рад видеть эту женщину, члена, не сразу смог понять, что она имела в виду.

— Что ты здесь делаешь? — прохрипел из-под нее.

— Лежу, — нервно прохихикала она.

…И вместо того, чтобы встать, подняться с пола, и помочь сделать то же самое Эмме, я обхватываю ее за ягодицы, чуть прикрытые тонкой тканью очередного умопомрачительного платья, и удерживаю на себе. И тянусь губами к ее рту, который, это не могло мне привидеться, вдруг быстро опускается мне навстречу. И резко останавливается буквально в миллиметре от моих губ, когда я уже чувствую теплое мятное дыхание Эммы своей кожей, потому что где-то вверху, над нами, раздается испуганный голос Марины, моего старшего менеджера:

— Ой, Павел Алексеевич, а что случилось?

"Ты приперлась невовремя, Мариночка, вот что случилось"- посылаю я ей мысленно, но отвечаю совершенно другое:

— Марина, приведи мне того козла, который коробку с великом приволок в мой кабинет! Прямо сейчас!

Несмотря на то, что послушная Марина тут же убегает выполнять мое распоряжение, момент оказывается испорченным, и я, с сожалением, отпускаю Эмму, тут же сползающую с меня, стремительно краснеющую и отводящую глаза. Значит, все-таки не показалось — на самом деле собиралась поцеловать!

Поднимаюсь, чуть ослабляя узел ненавистного галстука, надетого по причине необходимости сегодня ездить по официальным инстанциям. Отмечаю ее открытые плечи, чуть тронутые загаром, который только подчеркивают тоненькие белые бретельки платья, небольшие каблучки босоножек и снова зависаю, рассматривая выглядывающие из них маленькие пальчики, накрашенные розовым лаком.

Я молчу, и она начинает первой:

— Паша, я приехала, чтобы… в общем, тут документы кое-какие нужно подписать на Андрюшу… И еще…

— Павел Алексеевич, — в дверях маячат Марина и Радик, недавно взятый на работу, молодой парень-продавец. — Вот Родион… это он велик к вам в кабинет поставил.

— Павел Алексеевич, — у Радика алым заревом светятся большие оттопыренные уши и от страха передо мной, видимо, дергается веко на правом глазу. — Вы мне сказали, чтобы я всю отбраковку вам показывал. Вот я и…

— И ты поэтому решил, что все эти коробки нужно в моем кабинете сваливать? Ты хоть представляешь себе, сколько у нас этого неликвида? Да ты мне тут до конца недели до потолка завалишь все! Забирай сию секунду, и чтобы духу твоего здесь не было! Марина, покажи ему, куда ставить нужно!

Парень заметно выдыхает, расслабляя плечи, и уши мгновенно приобретают обычный оттенок — неужели думал, что из-за такой мелочи уволю? Хотя Маринка, видимо, расписала, как я тут на полу лежал по его вине…

— Павел Алексеевич, — кричит от кассы Вадим. — Тут к вам из фитнесс-центра приехали по поводу заказа на тренажеры!

— Вадим, две минуты попроси подождать, — понимая, что на Эмму у меня совершенно нет времени, я все-таки разворачиваюсь к ней и ловлю ее странный взгляд.

— Эмма, извини, мне очень некогда. Давай документы, я все подпишу, — в своем бардаке на столе все-таки отыскиваю ручку, подмахиваю, не читая, бумажки, и слышу ее смущенное:

— Прости меня, пожалуйста, за пощечину, мне очень стыдно. И за сегодняшнее падение тоже прости.

А за ужин с другим мужиком? За это простить? Или это — в порядке вещей, сегодня с одним целуешься, а завтра — флиртуешь с другим? Я мгновенно закипаю, выхожу из себя, и даже не замечаю, как трескается в моих пальцах обычная пластмассовая ручка. Смериваю ее изучающим взглядом — платье, чтоб его! Зачем она такое надела — грудь облегает, талию тонкую поясочком подчеркивает, а дальше… дальше струится до самых колен? В ее глазах — ужас. Естественно следит за тем, как я отбрасываю прочь остатки сломанной ручки. Но говорить я все-таки стараюсь ровно и спокойно:

— Мне не за что тебя прощать. Как говорится, насильно мил не будешь. А сегодня… я сам виноват. Все? Больше ничего не нужно?

Этим своим вопросом я ясно даю ей понять, что разговор наш окончен и мне пора, но она, сделав шаг к двери, почему-то медлит. И до последнего я не могу поверить в то, что неожиданно произносят ее губы…

33. Эмма

— А вот и неправда! — заявляю я, собираясь, кстати, сказать чистую правду, но так, чтобы выглядела она, как шутка, и понимая, что нельзя даже открывать рот, что нужно бежать отсюда пока не поздно — вон как легко ручку раскрошил, словно это… пластилин. — Ты мне мил, и даже очень мил…

Павел медленно поворачивает ко мне чисто выбритое чернобровое лицо, и я вдруг с удивлением замечаю седые волосы на его висках. И морщинки в уголках карих глаз, и взгляд усталый, расстроенный… И мне безумно хочется прижаться к его груди, оказаться в кольце его рук, где я неизменно чувствую себя защищенной, огражденной от всех бед и несчастий. Только глаза эти вдруг с подозрением, с недоверием даже, сощуриваются и он спрашивает:

— А чубатый хлыщ на красной "Тойоте" тоже мил тебе? Или с ним ты из спортивного интереса?

Словно рыба, выброшенная на берег, я открываю и закрываю рот, не в состоянии сообразить, о каком чубатом хлыще идет речь. Гордость шепчет: "Развернись и топай отсюда!" Здравый смысл подсказывает: "Этому человеку ты слишком многим обязана, чтобы хамить и брыкаться!" А сердце — глупое, неразумное — так и тянется успокоить его единственным известным мне способом — обнять, погладить по волосам, поцеловать… Нет-нет! Ни в коем случае!

— Павел Алексеевич, заказчик нервничает уже! — симпатичный молоденький паренек в такой же, как у моего Кирилла футболке с названием магазина на груди с улыбкой заглядывает в кабинет и шепотом добавляет. — Две чашки кофе вылакал…

— Вадим, веди его сюда!

Понимая, что аудиенция окончена, я разворачиваюсь и молча выхожу из кабинета, так и не объяснив, что Антон (другого хлыща рядом со мной и быть не могло!) — журналист, что он просто статью пишет о приемной семье. А за спиной, там где стоит Павел, царит леденящая душу тишина…

… — Эмма, привет! — голос Антона такой радостный, такой воодушевленный, что сразу же становится ясно, как он рад слышать меня. — Прости, немного подзадержался со статьей! Просто фотограф долго фотки обрабатывал! Как насчет, встретиться завтра? Часиков в семь вечера?

— Привет, Антон! Не знаю. Завтра мне детей не с кем оставить будет. Если только с ними пойти…

Антона явно не устраивает мое предложение, потому что он начинает выдумывать, куда бы пристроить моих ребят:

— Пусть старший сын посидит!

— Он подрабатывает. Приходит поздно и уставший.

— Бабушка?

— Бабушка сегодня уехала на дачу в деревню. Ты можешь к нам домой приехать…

И, судя по напряженной тишине на том конце трубки, я не ошиблась, когда решила, будто Антон не желает контактировать с детьми.

— Э-э, нет, Эмма! Это для меня неудобно как-то… Давай, послезавтра тогда? Сможешь? Фотки, кстати, хорошие получились. Игорек, наш фотограф, настоящий профи своего дела! Тебе скину на флешку — будет память!

Фотки — это, конечно, заманчиво! Хотелось бы иметь профессиональные, настоящие, где мои малявки нарядные, красивые, причесанные, да со светом, специально выставленным… А Игорек нас несколько дней назад часа три мучил — сядьте так, посмотрите сюда, ногу — туда, руку — сюда, голову налево! Наверное, действительно, сумел сделать что-то потрясающее. Я просто не могла отказаться от этих фотографий. И хоть поведение Антона меня несколько настораживало, я понимала, что он и не обязан общаться с моими детьми, и даже просто, в принципе, любить детей не обязан. Поэтому и согласилась:

— Ладно. Давай послезавтра.

… - Мам, ты не будешь ругаться? — заискивающий взгляд, приподнятая будто в изумлении правая бровь и сложенные в замок на груди руки, сразу сказалт мне о том, что Кирилл переживает, а значит, случилось что-то из ряда вон, иначе бы он ни за что не признался. — Тут такое дело…

— Не знаю пока, буду или нет. Говори, как есть! — замираю, вытирая друг об друга ладони, испачканные в котлетном фарше.

— Дядя Паша дал мне покататься велик трюковой. Но нет-нет, не навсегда, на время дал — это один из отбракованных, который он оставил для тест-драйвов, ну, чтобы клиеты могли попробовать, погонять у нас в магазинном дворе! Правда, я на нем и не ездил еще. Потому что босс разрешает только в "Вымпеле" гонять!

— Что такое "Вымпел"?

— Как что? Школа спортивная, где велотреки есть.

— Та-ак, я смотрю, вы с "дядей Пашей", с "боссом" твоим, уже все без меня решили! Что ты хочешь от меня услышать?

— Босс сказал, что все переиграет, если я тебе не расскажу…

— А! Вон оно что! А так бы ты, конечно, ни за что не сказал!

— Не знаю. Так ты разрешаешь?

— Нет.

— Почему?

— А если ты сломаешь его велик? Покупать будем и возвращать? А если ты убьешься там, шею себе сломаешь?

— Мам! Там шлем выдают, защиту! Там тренер следит за всеми. Кстати, дядя Паша…

— Знаешь что! Знаешь что, Кирюша! Дядя Паша слишком много на себя берет!

В запале я набрала "дядин Пашин" номер, подогреваемая злостью из-за утреннего происшествия, особенно из-за предположения Логвинова о моем развязном поведении, о ветренности и легкодоступности, иначе как еще расценить эту фразочку о спортивном интересе? И еще не придумав, что именно буду ему сейчас говорить, услыхала в трубке отрывистое:

— Да, Эмма! Я тебя слушаю.

— Эт-то что за самоуправство такое? Нет, я, конечно, понимаю, что мы многим тебе обязаны. Но я не соглашалась на то, чтобы Кирилл занимался, ездил на этом велике! А если с ним что-то случиться? Кто виноват будет?

— Мам, пожалуйста, не надо, — умолял, цепляясь за мобильник у моего уха, пытаясь вырвать его, Кирилл.

— Эмма, что у вас там происходит? — слышалось из трубки, которая то приближалась к уху, то вновь удалялась, вырываемая Кириллом.

— Прекрати это, зараза! Отпусти немедленно! Накажу, засранца!

Но Кирилл не отступал, наоборот, выхватил телефон, а я, не желая отдавать, ухватилась за него тоже… Мобильник, как кусок мокрого мыла в ванной, буквально выпрыгнул из рук, подлетел вверх и ме-едленно упал на пол. Так медленно, что я успела взглядом запечатлеть его полет, но поймать не успела… А вот приземлился несчастный гаджет очень быстро, и со страшным звуком — этаким "кратц!" на весь дом!

Долгих пять минут, а может и дольше, мы вдвоем с Кириллом смотрели на кучку стекла и пластмассы, в которую превратился мой не такой уж и старый, и не такой уж дешевый, телефончик…

Злая, как дикая собака, как сто диких собак, я медленно, с показным горем, сметала осколки телефона по всей прихожей. Кирилл, так же молча, помогал мелким собирать игрушки, лично предложив погулять на площадке Полине и Андрюше, чего добровольно не случалось никогда. Так, только не орать! Только не орать! Все! Я даже обрадовалась, когда за детьми закрылась дверь! Словно пришибленная, прибитая к земле непомерной тяжестью, пошла на кухню, где кипел на плите суп, жарились котлеты и одновременно с этим пекся в духовке пирог с грушевым вареньем.

В прихожей хлопнула дверь — забыли что-то. Скорее всего, Поля не взяла своего любимого медведя Мишутку, без которого не выходила никуда. Уверенная в этом, я даже не повернулась на звук. И оттого для меня было шоком, когда вдруг со спины меня обняли крепкие загорелые мужские руки, с закатанными до локтей рукавами той же самой белой рубахи, в которю он был одет утром.

34. Павел

На детской площадке хохотала Полинка, повиснув, как сосиска, на турнике. Андрюша с лопаткой и ведром в руках смотрел снизу на нее и улыбался. Кирилл, уставившись в телефон, сидел на скамейке неподалеку. Слава Богу, все живы! Когда наш с Эммой разговор прервался, закончившись криком и треском, я испугался, что с ними что-то случилось. Поэтому прыгнул в машину и уже через пятнадцать минут стоял в их дворе.

— Кирилл, что у вас произошло?

Он обрадованно подскочил, пряча мобильник в задний карман черных бриджей.

— О, Павел Алексеевич… Просто я начал маме рассказывать о велике, она разозлилась и стала вам звонить, я хотел телефон у нее отнять… Он упал и разбился… Вдребезги.

На последних словах парень неожиданно покраснел и опустил глаза — неужели свою вину чувствует? Странно, мне всегда казалось, что современную молодежь ничем не проймешь…

— А мама? Ругалась?

— Странно, но нет. Она расстроилась очень…

— Дома?

— Ага…

Взглянув еще раз на Полину, пищащую:

— Дядя Паша, дядя Паша, посмотрите, как я могу!

Я помахал ей рукой и зашагал в дом. Шел и думал о том, зачем это делаю. И правда, зачем? Меня никто не звал. Никто ни о чем не просил. Так что же я снова делаю в доме этой женщины? Почему я примчался сломя голову, только предположив, что у нее что-то там могло случиться?

… Опущенные плечи, ладони упершиеся в столешницу… Даже со спины, не видя ее лица, я понимал, чувствовал, что Эмма устала и расстроена. И нет, я не собирался этого делать, помня о суке-хлыще на красной тачке, и почему-то все-таки сделал…

Просто обнимать ее, чувствовать тепло ее кожи, запах ее волос, стало необходимостью, такой же, как дышать… Просто мне самому было это нужно — касаться Эммы, быть рядом. И она, напрягшись всего на секунду, вдруг обмякла в моих объятиях, расслабилась, обхватив тонкими пальчикам мои запястья и откинув голову мне на грудь.

— Этот парень на красной машине… он журналист, который пишет о семьях, взявших ребенка из приюта. Вот… и почему-то решил о нас написать… об Андрюше.

Разве сейчас для меня это имело значение? Она не оттолкнула, не отшатнулась, поняв, кто именно ее обнял. А значит, что-то же я для нее значу! Это было странно, это было удивительно, но для меня вдруг стало важным что-то значить для Эммы! И да! Все-таки имело значение, иначе разве появилось бы у меня такое вот чувство облегчения и радости, если бы было безразлично, что за мужик отирается возле нее? А еще я с удивлением увидел на безымянном пальце ее правой руки мое кольцо, подаренное в день свадьбы! Я готов был поклясться, что еще утром его там не было!

— Эмма, ты расстроена из-за того, что я дал Кириллу велосипед?

— Да.

— Тогда собирайся, сейчас поедем и посмотрим, где занятия проходят. И ты убедишься в безопасности спортзала, я тебя с тренером познакомлю — он спортсмен, в олимпиаде даже участвовал.

— Сейчас? — она заволновалась, поворачиваясь ко мне лицом. — У меня пирог печется, котлеты вот… Котлеты!

Всплеснув руками, с выражением полнейшего ужаса на лице Эмма дернулась к плите, а я, разжав руки, отпуская ее, только сейчас обратил внимание, что пахнет, действительно, горелым.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы закончить?

— Ну, минут двадцать хотя бы. И переодеться еще…

— Хм, — а халатик-то коротковат! Даже, я бы сказал, эротичен сверхмеры. Интересно, почему войдя, я его сразу не разглядел?

Проследив за моим взглядом, с занесенной над шкворчащей сковородой деревянной лопаткой, Эмма тут же покраснела почти в тон своего ярко-красного ультракороткого наряда. Потом, закусив губу, начала ловко переворачивать котлеты, дав мне возможность спокойно рассматривать стройные ножки, незагорелые, в отличие от плечей и рук. Мне хотелось шагнуть к ней, нагнуться и медленно провести ладонями по этим ножкам так, чтобы закончить это движение ровно под халатом… И я уже занес ногу, чтобы сделать именно так, но ее следующая фраза остановила:

— Паша, скажи, только честно, зачем ты все это для нас делаешь?

Я усмехнулся — признаний моих захотела! Ну так это я могу!

— Это очевидно, Эмма! Ты мне нравишься. И дети твои мне нравятся. Все трое. А вообще, иногда мне кажется, что в том супе, которым ты меня кормила во второй день нашего знакомства было что-то… трава какая-то, — по мере моего признания на ее губах расцветала улыбка и только чтобы видеть ее и дальше, я говорил и говорил. — Приворожила, зараза! Или как это там у вас, у ведьм, называется? Околдовала. Так и тянет сюда, к вам, словно магнитом. И что самое страшное, с другими бабами не могу… не хочу… Тебя хочу.

Она снова забыла о котлетах. Половина так и не была перевернута. Ошарашенно смотрела, чуть приоткрыв рот и подняв вверх свою деревянную лопатку. Понятно, Эмма в шоке от услышанного! А мне это было только на руку — осторожно взяв из ее рук столовый прибор, я сунул его в кастрюльку с уже пожаренными котлетами, быстро повернул все выключатели на газовой плите и, пока она не пришла в себя, присел, обхватил под коленями, закинул себе на плечо, обрадовавшись полному отсутствию сопротивления, и понес прочь из кухни.

Я уже знал, что это — комната Кирилла. Но кровать в ней казалась мне самой подходящей для задуманного. И еще радовало наличие двери с замком. Закрывшись изнутри, я уложил свою ношу на кровать и опустился рядом, берясь за застежку молнии на халате…

— Паша, дети могут прийти в любой момент, — Эмма почему-то, словно забыв, что мы совершенно одни в квартире, говорила шепотом.

— Это единственное, что тебя волнует?

— Нет.

— Что еще?

— Ты…

35. Эмма

Вот ведь странное дело — Паша ни слова не сказал о каких-то особых чувствах ко мне, о любви, например… Но его признание почему-то наполнило сердце безумной радостью! А ведь по сути, я услышала только то, что я ему нравлюсь, и он банально хочет со мной переспать! Чему радоваться-то?

Но радуюсь ведь! А все просто… К чему врать? Я хотела его. Очень. Он волновал меня, как когда-то в далекой юности Андрей… Хотя нет, не так совершенно. С мужем мне было хорошо, жить бок о бок, заботиться друг о друге… и в постели тоже, но все же, первоначальным в наших отношениях были чувства любви, уважения, симпатии взаимной, интерес друг к другу. Но разве было у меня когда-нибудь так, как сейчас? То ли память не сохранила, то ли, действительно, никогда раньше я не испытывала такого яркого, такого волнующего желания.

Он говорит, что хочет меня, и я огнём горю. Он в метре стоит, а взгляд мой так и соскальзывает с мужественного Пашиного лица на крепкую шею, на плечи, на руки эти потрясающие, на груди сложенные! И этот контраст белой рубахи и загорелой кожи… И темные волосы, завивающиеся на груди, там, где пуговицы расстегнуты… Просто я живая! А он — потрясающий мужик! Разве я не имею права? Пусть хотя бы на одну ночь… Хотя с моим выводком разве может эта ночь состояться?

Так я раздумывала, пока Паша не взвалил меня на плечо и не понес в Кирюхину спальню!

И, свешиваясь с достаточно большой, как мне в тот момент казалось, высоты, цепляясь за его одежду в страхе выскользнуть, рухнуть на пол, я, словно глупая влюбленная девчонка, млела от того, что он такой сильный!

А когда он запер дверь Кирилловой спальни, когда уложил меня на кровать и потянулся рукой к молнии на моем задравшемся халате, я совершенно не хотела, чтобы он останавливался! Но ведь дети… В любой момент могут прибежать домой! И если Полинка и Андрюша скорее всего не поймут, зачем мама с дядей Пашей закрылись в спальне, то Кирилл уже совсем взрослый… Как потом сыну в глаза смотреть?

— Паша, дети могут в любой момент вернуться, — прошептала я.

Он растянулся на кровати рядом и, нависнув надо мной, замер, так и не донеся протянутую к моему лицу руку:

— Тебя только это волнует?

— Нет, — меня многое волновало, очень многое — его запах, узнаваемый, особенный, который хотелось вдыхать, уткнувшись носом в основание мужской шеи, ладонь, скользящая по моей руке от плеча к локтю, карие глаза, чуть прищуренные, потемневшие, напряженно всматривающиеся в мое лицо. А еще мысль о том, что завтра буду мучиться угрызениями совести… Но ведь это завтра…

— Что еще?

— Ты…

Я просто сказала правду. Ну что тут поделаешь, если я — обычная женщина, которая должна быть сильной, должна быть верной ушедшему из жизни мужу, но на деле остается слабой, ищущей защиту и поддержку, и неравнодушной к этому мужчине?

— Я? — он сделал паузу, широко улыбнулся и добавил. — Нравлюсь тебе?

— Нравишься…

— Тогда закрой глаза и ни о чем не думай.

Я послушно зажмурилась. Но тут же опомнилась и, подумав, что командовать ему никто права не давал, что то, что он мне нравится, не дает карт-бланша на какие-либо действия в отношении меня, возмущенно открыла глаза снова.

— Эмма, — его лицо находилось совсем рядом, буквально в сантиметре от моего лица. — Просто несколько поцелуев… Просто не думай ни о чем… Позволь мне…

— Если Кирилл придет, он все поймет, он уже взрослый, — не могла не сказать то, чего боялась больше всего.

— Он — умный парань, он не придет, не предупредив. И мелким не позволит.

— Ты думаешь? — договорился он с Кирюхой что ли? И что сказал при этом? "Парень, ты пока домой не ходи, я там с твоей мамой…". Но жаркий шепот на ухо полностью лишил меня желания сопротивляться:

— Я знаю.

И я сама, без подсказки, зажмурила глаза, забыв обо всем. Будь, что будет! Только бы он не отстранялся, только бы не прекращал целовать так нежно, только бы слышать его учащенное дыхание, понимая с восторгом, что это Паша так реагирует на меня!

А когда собачка на молнии быстро поползла вниз, оголяя тело, до меня наконец-то дошло, что там, под халатом у меня одни только трусы, да и те домашние, старенькие, вроде не дырявые, но все-таки… Да и тело мое в вечернем, но все еще ярком свете, скорее всего смотрится не очень — двое детей, которых кормила грудью, оставили след. И след этот не слишком привлекателен для мужских глаз. Особенно для такого мужика, как этот — идеального, потрясающе сложенного! И если, благодаря моей худышке-маме, в которую я пошла телосложением, лишнего веса я имею не так уж и много для своего возраста, то кожа-то! Кожа давно уже не так упруга, грудь… Боже мой! Представив, что именно сейчас увидит Паша, я схватилась за полы халата и, запахнув на груди, сжала в кулак.

С опаской открыв глаза — увидел уже или еще не успел? — встретила его удивленный взгляд.

— Ты передумала, — констатировал факт.

— Я… не готовилась, — выдавила из себя глупое, чувствуя, как краска стыда заливает лицо.

— Ха. Я тоже. А нужно было?

- Нет, я в смысле, в общем, я стесняюсь… наверное. Может, мы закроем шторы? — мямлила, рассматривая обои, потолок, все, что угодно, только чтобы больше не видеть его насмешливые карие глаза.

— Можем, конечно, — он уже откровенно смеялся над моим смущением. — Но давай я просто зажмурюсь и буду наощупь заниматься с тобой любовью?

Наощупь? Смеется надо мной. Или правда? Пока я раздумывала над ответом, он скомандовал, осторожно разжимая мой кулак, держащий халат:

— Только ты тоже глаза закрой, чтобы по-честному было. Хм, я же тоже стесняюсь…

Наверное, мне просто очень хотелось ему верить. Потому что я зажмурилась покрепче и все-таки отпустила многострадальный халат, позволив Паше распахнуть его. А потом старалась не думать, как он смог так быстро и безошибочно отыскать с закрытыми глазами мою грудь. А когда горячие губы втянули во влажный плен сосок, я забыла, что там требовала, чего просила… Я даже не понимала, что, вцепившись в его волосы, сама притягиваю Пашину голову к своей груди.

36. Павел

Мысленно уговаривал себя не спешить. С этой женщиной ни в коем случае нельзя торопиться — испугается, выскользнет, как ёжик всеми иголками своими ощетинется.

И вообще мне казалось удивительным, что она вдруг сдалась. Почему? Что я сделал такого? А может… Может, потому только Эмма не сопротивляется, что ей, как и любому другому человеку, нужен секс? Просто хочет меня?

Странное дело, при мысли об этом, я не обрадовался, как было всегда в подобной ситуации раньше, до нее, а почувствовал необъяснимое разочарование, как если бы мне пообещали торт, а дали шоколадку.

Я хотел, чтобы не только физическое желание влекло Эмму ко мне. А что? Любовь? Но очевидно же, что она любит и всегда будет любить своего погибшего мужа! Вот и Андрюша — тому доказательство!

Но несмотря на свои умозаключения, останавливаться я не собирался. И обещание только лишь целовать было изначально невыполнимо — почему-то с Эммой все мои чувства обострялись, становились более яркими, более сильными, болезненными даже.

И я очень жалел, что не додумался предупредить Кирилла о том, чтобы парень не вздумал вести малышню домой. Эх, а ведь можно было бы отправить их в магазин за мороженым! Полчаса я легко смог бы выторговать. И плевать, что это — нечестный прием!

Чем объяснить эту невыносимую тягу? Чем объяснить мое желание заполучить эту конкретную женщину? Физическим голодом? Отсутствием секса? Это точно не про меня. Ее нереальной красотой? Да, красивая, да, нравится, но внешняя привлекательность никогда не была для меня определяющим фактором, когда речь шла о влечении к женщине. Я не понимал, почему мне так по душе смущение Эммы, почему греет душу тот факт, что после мужа я буду первым…

Почему меня не отрезвляет, как было бы правильно, а наоборот, возбуждает то, как Эмма стягивает свой халатик на груди, как смущается показаться мне без одежды? И мне хочется не просто взять, но и отдать, но и ласкать так, чтобы навсегда вычеркнуть из ее памяти любовь к другому мужчине!

И как же взрывает мозг ее реакция — зажмуренные глаза, румянец на щеках, приоткрытые от волнения губы… ее сжавшиеся соски, так и зовущие прикоснуться к себе! Разве могу я не сделать этого?

И я, конечно же, ласкаю ее груди, с удовольствием ощущая, как женские пальчики, оставив, наконец, в покое несчастный халат, вцепляются в мои волосы, то прижимая к себе, то поглаживая, то оттягивая прочь. И вряд ли она осознает, как выгинается мне на встречу ее подрагивающее тело. Вряд ли она чувствует сейчас, как рвется из брюк мой член, которым я все плотнее прижимаюсь к ее бедру! Эмма полностью сосредоточена на своих собственных ощущениях, поэтому и сжимаются так резко мышцы ее живота, стоит скользнуть с груди ниже — ждет, понимает, что мне мало того, что она уже позволила!

И мне хочется стянуть с себя мешающую сейчас одежду! Мне хочется тереться об нее всем телом, касаться этой нежной белой кожи не только губами и пальцами, видеть ее ладони на себе. Но я точно знаю, стоит только чуть оторваться, отодвинуться, и придется начать все сначала. Поэтому и припадаю к губам, целую ее, отвлекая от того, что собираюсь сделать. И она отвечает, ладонями обхватив мое лицо, притягивая к себе, повторяя своим язычком все то, что я вытворяю у нее во рту! Ну и замечательно — руки хотя бы заняты! Не успеет среагировать быстро…

Просовываю под резинку трусиков руку и понимаю, что она там, между ног, совершенно гладкая, выбритая… И почему-то меня встряхивает в унисон с нею! Нет, ну, что я бабу без растительности не видел? Чего так-то…

А она влажная, скользкая, горячая… И рука ее, непонятно как оказавшаяся на моем запястье, тянет в сторону, и она что-то мычит мне в губы… Но тело ее рвется навстречу моему пальцу, осторожно проникающему внутрь! И я не спешу, медленно растираю влагу по нежным складочкам, чувствуя, как слабеет отталкивающая рука, чувствуя, как легко, словно забывшись, словно вопреки воле, Эмма вновь начинает целовать меня в ответ и, наконец… нет, ну, наконец-то! Она сама тянет мою рубаху из-под ремня! А потом, взявшись за полы, резко дергает в стороны, лишая мою одежду пуговиц!

И я бы обязательно рассмеялся — надо же, сколько в ней, оказывается, страсти! Если бы прохладные ладони пробежав по моей груди, не скользнули на пряжку ремня! Я непроизвольно ускорил движения своих пальцев, всем телом желая ответной ласки. И чувствовал, как подрагивает женская плоть под моими пальцами… И хотел ласкать ее по-другому — губами, языком, хотел попробовать ее удовольствие на вкус и видеть ее всю — беззащитную, открытую передо мной. Я еще мог думать об этом… Но ровно до того момента, когда она, с трудом справившись с ремнем, и расстегнув ширинку, положила руку на мой член, на тонкую ткань боксеров, уже не причиняющую боль, в отличие от чуть спущенных руками Эммы, брюк!

Конечно же потом мне обязательно будет стыдно, что потерял голову от простого прикосновения! Но в тот момент меня словно молнией ослепило, словно впервые женская рука, чуть помедлив и все-таки решившись, скользнула под резинку, крепко сжав каменную плоть! И я смутно помнил, как лихорадочно сбрасывал с себя одежду, как, забыв напрочь о презервативах, устраивался между ее ног. А вот распахнутые глаза Эммы, напряженно следящие за каждым моим движением, ее пухлые, нацелованные мною губы, и руки, не отталкивающие, а наоборот, тянущие к себе, поглаживающие предплечья, ноготками впивающиеся в кожу, это отпечаталось в памяти…