Будьте моим мужем

А может, так и должно было быть. Чтобы быстро, чтобы не раздумывая, чтобы толкнуться внутрь, опасаясь возможного отказа… И замереть, не веря себе, задыхаясь от странного чувства, что именно так и должно быть всегда, что это — не мимолетный секс, что это — не рядовая женщина. Замереть, ощущая, как крепко, спазмами, сжимают ее мышцы введенный до упора член. И смотреть в ее лицо, и слушать ее стоны, вторящие каждому следующему моему толчку. И, подчиняясь ее внезапному оргазму, сжавшему словно тугой перчаткой мой член внутри Эммы и заставившему в ту же секунду взорваться невероятным удовольствием меня самого, быть оглушенным чужим именем, сорвавшимся с ее искаженных губ…

— Андрюша…

37. Эмма

Он слетел с меня, кажется, еще до того, как зазвонил откуда-то с пола телефон. И, видимо, успев разглядеть, кто именно звонит, но не успев ответить, он прошептал что-то матерное и начал собирать свою одежду, разбросанную по всей комнате. А я, не имея сил, чтобы подняться, все понимающая, но напрочь лишившаяся совести и стыда, даже не прикрывшись, рассматривала игру мускулов на Пашиной спине и ягодицах.

И в ужасе взвилась на постели в тот момент, когда услышала звонок в дверь и следом за ним — резкий рывок ручки! ТАК приходить ко мне в дом могла только свекровь — вроде бы и поставила в известность о визите, и в то же время уже вошла.

— Боже мой, Боже мой, — сами шептали губы, пока руки нашаривали халат.

— Так, — Паша с ухмылкой рассматривал накинутую на плечи рубаху, лишенную пуговиц моими руками, а потом, как есть, расстегнутую, заправляя в брюки. — Ты не выходишь. Сидишь здесь и спокойно одеваешься.

Кое-как запахнув на груди халат, я наблюдала, сгорая от ужаса и стыда, как он спокойно выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь.

— Добрый вечер, молодой человек!

— Здравствуйте, Вера Васильевна! Рад вас видеть!

— Что-то не вижу я особой радости на твоем лице… А-а-а… Эмма, — до нее, похоже, начало доходить. Не сразу, но все-таки в какой-то момент наступило прозрение. А может быть, прозрение это было спровоцировано молчавшим Павлом — мне-то это видно не было, хоть дверь в спальню и не была закрыта плотно. — Эмма… дома ведь? О-о-о… Я, пожалуй, пойду… за детьми присмотрю…

И, конечно, Пашин хохот она тоже слышала — он раздался явно до того, как хлопнула входная дверь. Приглаживая всклокоченные волосы, рассматривая красные, как два помидора, щеки в Кирюхином зеркале на дверце шкафа, я с замиранием сердца ждала, когда он вернется, и судорожно подбирала хоть какие-то, ускользающие, не желающие складываться в предложения, слова. У меня не получалось, но и Паша не заходил. И когда я подумала, что, наверное, он ушел с Верой Васильевной, просто я, находясь в шоке, этого не поняла, и, решившись все-таки, покинула свое убежище, то, направляясь в ванну, мельком увидела его на кухне возле плиты. Мать честная! Не ушел! Даже после такого позора! Даже после того, как я…

Закрывшись на крючок в ванной, я снова столкнулась глазами со своим собственным горящим взглядом в маленьком овальном зеркале над умывальником. Вот что я за человек-то такой? Про детей забыла! Свекрови теперь в глаза взглянуть не смогу! Перед Андреем виновата… И даже Пашу успела обидеть! Ведь поняла, что сказала. Саму словно холодной водой окатило! Ведь ни на минуту не забывала, кто со мной! И не представляла мужа ни на секунду! Наоборот, именно его, именно этого мужчину, хотела до безумия! И как только так получилось? А у него глаза огнем полыхнули! Слышал… И все понял. И обиделся. Но не ушел почему-то… Почему?

Не-ет, не выйду отсюда ни за что. Буду в ванной жить. Медленно разделась. Встала под душ. Включила воду. И поняла, что теперь всегда буду помнить Пашины ласки, потому что перед закрытыми глазами, словно кадры из фильма — его лицо надо мной, со складочкой между бровями, с бисеринками пота на лбу, его руки на моей груди, его совершенное тело, которое я успела и разглядеть, и запомнить…

Не знаю, сколько я стояла под теплыми струями, не понимая, что делать и как жить дальше. А когда в дверь постучали, подпрыгнула, больно ударившись о полочку для шампуней и услыхала:

— Эмма. Кажется, мы пирог забыли выключить.

— Что-о? Как?

Наспех заворачиваясь в полотенце, уже поняв, что запаха гари, обязательно уже окутавшего бы всю квартиру, нет, но еще не успев сформулировать правильную мысль, я рывком распахнула дверь и, оставляя мокрыми ногами следы на полу, понеслась к плите!

Он стоял у стола, уперевшись бедром в столешницу и сложив на голой груди руки. И улыбался. Пирог был цел и даже успел немного остыть.

Медленно разогнувшись, я с подозрением уставилась на Пашу.

— Ага. Обманул тебя. Иначе бы ты до утра сидела в ванной.

Что сказать? Что мне очень жаль? Стыдно. Попросить прощения? Ну, вроде как, не так уж я и виновата — не специально ведь. Еще не зная, что буду говорить, начала:

— Паша…

Но он перебил, спасая меня от необходимости говорить глупость — что-то другое я, наверное, не смогла бы из себя выдавить.

— Эмма, давай будем вести себя, как взрослые люди? А у взрослых людей заниматься сексом считается вполне нормальным, обычным даже делом. Тем более, что мы с тобой женаты. Поэтому не нужно сейчас истерить и придумывать себе наказание за то, что только что произошло.

— Мы женаты не по-настоящему, — я упрямо вздернула вверх подбородок.

— Да? А штампы в паспортах стоят вполне себе настоящие… Что мешает нам притвориться, что наш брак не фикция и попробовать?

— Что попробовать? — я не верила своим ушам — он говорит о том, чтобы нам жить вместе?

— Жить вместе, — ответил Павел теми же словами, которые крутились у меня в голове.

— А дети? А Кирилл?

— Между прочим, это он мне звонил, перед тем, как бабуля ваша зарулила. Он взрослый и все понимает. И судя по его поведению, совсем не против наших отношений.

— Он от тебя без ума, — я просто констатировала очевидный факт — Павел сумел произвести впечатление на моего сына.

— А ты?

Если словам его я могла сопротивляться, если тон вкрадчивый и ласковые нотки в низком мужском голосе я еще способна была не пропускать в собственное сознание, то физический контакт оставить меня равнодушной не мог. Я так и стояла возле плиты, уставившись на сковороду с недожаренными котлетами, когда Паша рывком оттолкнувшись от стола, вдруг оказался у меня за спиной. И вот уже я не вижу сковороду, хоть все также смотрю на нее! А вижу его руки, теперь, после того, как я узнала, насколько нежными они могут быть, волнующие меня еще больше, чем раньше. Руки, не пошло и нагло, а по-хозяйски правильно, обвившие мою талию. И неудержимые мурашки ползут по моей шее вниз от горячего шепота в мокрые волосы:

— Я знаю, что ты его все еще любишь. И мне больно от этого. Но я упрямый. Если уж что-то решил, добьюсь этого все равно.

— И что ты решил? — спрашиваю отчего-то тоже шепотом, желая, но не решаясь признаться, что уже давно начала понимать истину — любовь к погибшему мужу стала привычкой, данью памяти о счастливом времени, проведенном вместе. Она стала моим наказанием за то, что я жива, а он — нет. Она стала оправданием моему вечному одиночеству, которое пять лет выматывало душу. А теперь, когда появился он, когда в мою жизнь вошел Павел Логвинов, одиночество испарилось, исчезло, не оставив следа. Не по моему желанию, да, по воле этого мужчины. Но разве это важно? А на освободившемся в моем сердце месте робко и неуверенно, но упрямо и неотвратимо появилось новое чувство…

— Вы будете жить со мной…

38. Павел

Красивая, в платье, с подаренными мною цветами в руках — такую картинку сохранила память. Красивая, в постели — смущенная, возбужденная, льнущая ко мне — такой запомнило Эмму мое тело. Красивая, с мокрыми волосами, с кончиков которых вода капает на пол, с обнаженными плечами, закутанная в большое полотенце — на нее такую отзывалось мое сердце. К ней такой тянулся я весь, удовлетворенный, но не насытившийся.

— Вы будете жить со мной.

Я знал, что именно так и будет. Так должно быть, потому что… Не знаю, собственно, почему. Просто я эгоистично так хочу!

— В смысле… мы все?

— Нет. Только ты, — она обернулась, испуганная, словно я — монстр какой-то, и могу оставить детей без матери! — Естественно все! Как иначе?

— А Ан… Андрюша?

— А давай пацану имя поменяем? А что? Назовем… ну, например, Антоном? А?

Она так неподдельно удивлялась! Так верила каждому моему слову, что подшучивать над Эммой было для меня непередаваемым удовольствием!

— Как поменяем? Ты серьезно? И почему именно Антоном?

В голосе сомнение. В глазах удивление. А руки ложатся сверху на мои ладони и вовсе не для того, чтобы оттолкнуть. Наоборот едва заметно сжимают пальцы, словно нарочно, словно подталкивая меня к дальнейшим действиям.

— Ну ты же теперь будешь это имя бояться произнести при мне. Угадал?

Она кивнула. А потом заговорила, быстро и прерывисто, словно опасаясь передумать и замолчать.

— Я не хотела тебя обидеть. И совсем не думала о нем в тот… хм, в тот момент. И ни о ком другом не думала… Я не понимаю даже, как так… Прости меня…

И уже оборачиваясь и забрасывая руки мне на шею, а потом целуя куда-то в ключицу, добавила:

— Я согласна.

— Имя поменять?

— Нет. Жить с тобой.

— И я могу помогать тебе в воспитании детей?

— А ты хочешь?

— Ну-у, это, конечно, очень тяжелый труд. Но, так уж и быть, за умеренную плату… кстати, платить будешь наедине, чтобы дети не видели… так уж и быть, я согласен.

— О-о, да ты… да как тебе не стыдно!

Она задохнулась от возмущения, хлопнув раскрытой ладонью по моей груди. Пришлось усмирить, приподняв и усадив на столешницу стола и встав, конечно же, между ног.

— Мне даже сейчас не стыдно… Ни капельки.

— Паша, там темнеет уже. Детей пора домой звать.

Вроде бы и возражала, но как-то вяло, как-то с придыханием, и не препятствуя совершенно движению моей руки, скользнувшей по гладкой ножке вверх под полотенце. И мне даже показалось, что Эмма издала разочарованный вздох, когда соглашаясь с ней, я на полпути остановил свою руку и отступил назад.

— Ладно. Я скажу им, чтобы поднимались.

— А сам?

А хотя нет, не показалось — она на самом деле была разочарована! Неужели думает, что мне одного раза достаточно? Да я только во вкус вошёл, даже распробовать ее не успел! И очень рассчитывал на крепкий детский сон…

— Съезжу за вещами. И вернусь. Пустишь?

Она осторожно сползла со стола и вновь отвернулась к плите, но ответила достаточно громко для того, чтобы у меня не оставалось сомнений:

— Пущу.

***

… - Павел, уже уходишь? А что ж так быстро? — сидевшая рядом с Кириллом на скамье старая карга ехидно улыбалась. — Чаю-то Эммочка хоть налила?

— Налила, Вера Васильевна, налила, вы не переживайте.

— А что и на ужин не останешься?

— Почему же? Я за пижамой.

Сделав знак парню, внимательно слушавшему наш разговор, я оставил ошеломленную женщину переваривать услышанное и пошел к машине, слыша за спиной его шаги.

— Кирюха, — хотел по-взрослому сказать ему спасибо за помощь, но вдруг вспомнил, что он, во-первых, еще совсем пацан, а во-вторых, речь идет о его матери, а не какой-то там женщине в принципе. Поэтому сказал совершенно другое, но по делу. — У тебя, как у главного в вашем доме, потому как ты — мужик, должен спросить. Я хочу, чтобы вы со мной жили. Или я с вами. Ты как?

Он помолчал немного, то ли раздумывая, согласен ли, то ли подбирая слова, а потом ответил, заставляя меня уважать себя еще больше, чем раньше, и, наверное, навсегда скрепляя наши отношения:

— Мне главное, чтобы мама была счастлива…

Я пожал ему руку и со спокойной душой поехал за вещами, по дороге обдумывая необходимость в ближайшем будущем покупки дома. А что? Семья-то большая! Дети. Собаку всегда хотел завести… Совершенно опеределенно нужен большой дом!

Я отлично понимал, что гладко и просто не будет. У них — свой сложившийся уклад жизни, привычки, отношения. Но мне было радостно думать, что сегодня вечером я буду причастен к их домашним делам. Почему-то ясно представлялось мне, как дети и мы с Эммой сидим за столом, как я помогаю мыть посуду, как потом… гораздо позже укладываюсь спать рядом с нею.

И я, конечно, ревновал. Ее сбивчивые извинения только усилили мою ревность. Эмма говорила, что не думала о муже, получая удовольствие в постели со мной. Но в том-то все и дело, что непроизвольно, на подсознательном уровне, когда ей хорошо, она до сих пор вспоминала именно его! А я хотел, чтобы только меня! Чтобы мое имя шептала во время оргазма! Чтобы обо мне думала. Чтобы любила…

Выезжая со двора на проезжую часть, краем глаза успел заметить сворачивающую туда красную иномарку, очень похожую на ту, на которой ездил тот самый журналист, с которым Эмма недавно была в кафе. Но разглядеть в сумерках водителя я не смог, а на номера внимания в прошлый раз не обратил. Хотел было вернуться, но потом подумал, что это вполне может быть житель одного из домов, расположенных вокруг двора — в девятиэтажках на три подъезда живет немало народа! Да и вернуться я планировал уже минут через сорок. Но какое-то смутное предчувствие, какое-то слабое, но зудящее, мучительное ощущение приближения чего-то плохого, так и не оставляло в покое всю дорогу.

Не о том думал. Как мальчишка, рисовал в голове картинки будущей счастливой жизни рядом с запавшей в душу женщиной, в доме, где звучит детский смех, где я когда-нибудь стану нужным… А, наверное, думать нужно было о другом, о чем-то более приземленном. И уж тем более нельзя было забывать о том моем приступе… Ведь собирался же обратиться к специалисту. Но жизнь моя так стремительно менялась. И плохое отодвигалось, пряталось за границами хорошего, и казалось, что теперь-то все наладится, теперь-то ничего плохого случиться не может…

39. Эмма

Когда за Пашей закрылась дверь, я оделась, а потом быстро, словно за мной кто-то гнался, навела порядок в комнате Кирилла, стараясь не думать о предстоящем разговоре с Верой Васильевной. А в том, что разговор этот непременно состоится, я даже не сомневалась. Осудит? Да, даже если она, оставшись верной своим прежним высказываниям, одобрит и скажет так же, как говорила не раз, что мне нужен мужчина, что я еще молодая и так далее, все равно получилось очень некрасиво — она ведь буквально поймала нас на горяченьком! Мы с Андреем себе никогда не позволяли подобного! Да и вообще, я не могла вспомнить, чтобы с мужем мы когда-нибудь занимались любовью среди бела дня, в то время, когда в любой момент могут вернуться с улицы дети! А чтобы мой муж позволил себе закинуть меня на стол и втиснуться между бесстыже раскинутых ног! Я даже представить этого не могла! Он был хорошим любовником, всегда заботившимся о моем удовольствии, никогда не обижавшем меня ни в постели, ни… вообще, но, оказывается так бывает… Бывает — и звезды перед глазами, и фейерверки на потолке, и желание повторить еще раз… не раз!

С каким-то напряжением во всем теле, так, словно иду на расстрел, но иду по собственной воле, я решительно зашагала в зал, подошла к портрету мужа и осторожно сняла его со стены. Нет-нет, я ни в коем случае не собиралась выбрасывать его! Решила поставить пока в детской на шкафу — ведь Паше, наверное, неприятно будет находиться в этой комнате вместе с Андреем. Да и спать с другим мужчиной, зная, что вот тут, только руку к стене протяни, висит портрет Андрея, я не могла! Несла его перед собой, всматриваясь в родные глаза, как бы ища в них осуждение, обиду, непонимание. И не находя…

И куда только исчезли мои угрызения совести по поводу измены Андрею? Не было их сейчас. Наоборот, в мыслях была какая-то легкость, ожидание чего-то приятного и необычного.

А потом, в одно мгновение, будто почувствовав что-то, я вышла в прихожую, открыла дверь в подъезд и сразу услышала, как резко хлопнула входная дверь, впуская не вошедшего, а вбежавшего человека, и одновременно со звуком торопливых шагов по ступенькам, на секунду только, в дом ворвался громкий детский крик, тут же заглушенный притянутой доводчиком тяжелой дверью. Я не поняла сразу, кто именно это был. Да и на детской площадке вечерами всегда было очень много малышей. И вовсе не обязательно кричать должны были мои дети… Но сердце испуганно пропустило удар и, забыв об обуви, я понеслась навстречу тому, кто быстро несся наверх по ступенькам.

— Мама! Скорее! Там…

— Что? Кирилл… — рука почему-то потянулась к горлу, словно мне не хватало воздуха.

Он не мог отдышаться и явно был напуган. И я поняла сразу, что случилось что-то страшное.

— Там Андрею плохо.

Слова были сказаны. Я словно получила толчок в спину — побежала вниз по ступенькам, на ходу спрашивая спешащего следом сына:

— Скорую вызвали?

— Тетя Марьяна, которая Аленкина мама, звонила, когда я за тобой побежал.

К месту на детской площадке, где прямо на траве бился в судорогах мой мальчик, мне пришлось пробиваться через плотное кольцо напуганных детей, которых почему-то никто из взрослых не спешил уводить домой.

Вера Васильевна и Марьяна стояли на коленях возле Андрюши, и зачем-то держали его голову, повернув на бок. Маленькое тельце выгибалось, судорожно сжимались кулачки, лицо было красным, напряженным, с исказившимися губами, в уголках которых собралась пена. Я упала на колени рядом и, боясь навредить ему, стала осторожно щупать маленькое тельце — вдруг он упал, вдруг сломал себе что-то, вдруг он умирает! В тот момент я совсем не понимала, что об этом можно было спросить тех, кто был рядом! Где-то далеко, словно за закрытой дверью, я слышал испуганные возгласы, чье-то надрывное: "Где же эта скорая!" и детский горький плач. Обращаясь к Андрюше, словно он мог сейчас ее слышать, одно и то же монотонно повторяла Вера Васильевна: "Все будет хорошо. Все будет хорошо. Сейчас-сейчас приедет доктор. И все будет хорошо…"

— Эмма! У него, похоже, приступ эпилепсии! Я слышала, что нужно язык держать, чтобы не задохнулся, но челюсти не разжать, да и нечего засунуть между зубами, — в глазах Марьяны плескался страх, но она все также держала маленькое личико, подложив одну ладонь под голову, чтобы малыш не бился личиком о землю.

— О, Господи! Что же делать? — я растерялась и готова была разрыдаться, потому что на самом деле совершенно не знала, чем могу помочь. Сзади по моей спине шарила чья-то маленькая ладошка, словно успокаивая, словно поддерживая тем единственным, что было в ее силах — неосознанной детской лаской.

Вдалеке слышался тревожный звук сирены скорой, и кто-то из взрослых начал наконец растаскивать в стороны все еще толпящихся рядом с нами детей.

— Мам! Я скорую встречу! — прокричал Кирилл и побежал в сторону выхода со двора.

… Андрюша начал успокаиваться уже в машине, после двух уколов, сделанных фельдшером. Безвольно обмяк тряпочкой на моих руках, став в один момент бледным, как простыня. А я все время до самой больницы держала пальцы на тоненькой шейке, там, где бился пульс, и молилась только о том, чтобы мальчик выжил.

Он открыл глаза где-то через час. В палате мы находились вдвоем. Я держала ручку, с воткнутой в тонкую голубую венку иглой капельницы, и осторожно гладила темные прядки волос, думая почему-то совершенно о неуместном сейчас… о том, что Андрюше нужно сделать другую, более модную стрижку, о том, что нужно ему купить красивый крестик на цепочке… Доктор ушел, объяснив, что диагноз пока озвучить не берется, нужны исследования разные — МРТ, что-то еще, что можно будет сделать завтра утром, и, уверив, что состояние мальчика стабилизировалось и ухудшения не будет.

Андрюша открыл глаза и, увидев меня, заволновался, судорожно осматриваясь, будто бы ища что-то.

— Маленький мой, не волнуйся, все хорошо. Я с тобой. Мы скоро домой поедем.

Вторая ручонка, до этого спокойно лежащая вдоль тела на простыне, вдруг вцепилась в мою руку. Андрюша несколько раз открывал и закрывал рот, напрягаясь всем телом, и я, испугавшись, что вот-вот снова начнется приступ, поднялась со стула и шагнула к двери, чтобы позвать на помощь. Но меня остановил тихий шепот моего мальчика:

— Мама…

40. Павел

— Дядя Паша? — дверь мне открыл взъерошенный Кирилл, явно взволнованный или даже напуганный.

В квартире было тихо. Неужели Эмма укладывает детей спать? Только начало десятого! Кто летом спит в такое время?

— А где остальные? Ты один что ли? — я бросил спортивную сумку с вещами у входа и начал разуваться.

— Мама с Андреем в больнице. У него приступ случился. Скорая забрала. Бабушка с Полинкой пошли за тапками.

— Какими тапками? — едва успев разуться, я начал обуваться заново.

— Мама босая уехала. Я вещи собираю для них. Бабушка сказала, что именно нужно. Хотел на такси отвезти в больницу…

Он смотрел на меня с надеждой, да я, конечно, уже и сам собрался ехать туда.

— Что сложил? Давай тащи сюда, посмотрим.

Вместе с Кириллом перебрав вещи, добавив посуду (кто его знает, дают ее там или нет!), я собрался было ехать, приказав парню оставаться дома. На лестнице встретил Полинку с бабушкой.

— Дядя Паша! Дядя Паша! — Полинка тут же кинулась навстречу и повисла на моей штанине. — У нас тут такое случилось! Такое!

— Так, Полька, отстань от человека! Руки брысь! — Вера Васильевна выглядела усталой и расстроенной. — Кирилл, наверное, тебе рассказал…

— Да, — я кивнул на свою сумку, в которую переложил вещи для Эммы и Андрея, собранные Кириллом. — Мы с ним сюда сложили все. Я сейчас отвезу. Давайте тапки.

— Ой, да, кинулись собирать, а у Эммы резиновых, таких, чтобы для больницы подходили, и нету! Пришлось к себе бежать, у нее размер такой же… Ты ей передай, чтобы за детей не волновалась, я с ними ночевать буду, все будет в порядке.

… На то, чтобы найти их в больницах города (никто не догадался спросить, куда именно повезут), ушло почти два часа. Пожилая женщина, вклеивавшая на вахте анализы в карты пациентов, смотрела на меня недовольно:

— Есть такие. Недавно поступили. Но вообще-то, скоро полночь! Да, нет… Уже полночь, — взмах рукой направил меня к висящим на стене за моей спиной часам, на которых, действительно, было без нескольких минут, двенадцать. — Посещения запрещены в такое время.

— Они же только поступили. Без вещей, даже босиком! Я вещи отдам и уйду!

— Мужчина, вы плохо слышите? Мне что, охранника вызвать? Ходят тут всякие по ночам, с сумками подозрительными!

— Та-а-ак, — я чувствовал, как закипает внутри злость на эту непонятливую, злую бабу, но скрепя сердце все-таки нащупал в боковом кармане сумки бумажник и достал оттуда самый лучший пропуск во все двери — двухтысячную купюру. — Я должен их увидеть. Сумку могу вам показать — в ней ничего подозрительного нет.

Положенная на стол перед администратором купюра исчезла так молниеносно, что я даже не успел разглядеть, в каком направлении!

— Ладно, поднимайтесь на второй этаж, я сейчас на пост сестринский позвоню, предупрежу, чтобы пропустили. Уходить будете?

— Что?

— Ну, уходить назад? Или здесь останетесь?

Деньги, оказывается, творят чудеса!

… Она не спала. Стояла у окна в палате, обняв себя руками за плечи. Противно заскрипевшая дверь впустила в темную палату желтый свет из больничного коридора. Андрюшка спал на кровати, свернувшись калачиком, в одежде и неукрытый.

…И я, конечно, не разглядел в полутьме ее эмоций. Но каким-то чутьем, шестым чувством каким-то, я почувствовал радость, неудержимую, до слез…

Сумка с вещами легко соскользнула с плеча на пол ровно за секунду до того, как Эмма бросилась мне на шею. Я сначала не понимал, что она плачет. Просто обнимал, легонько поглаживая по спине. И только когда почувствовал влагу на своей футболке, чуть отодвинул ее в сторону и заглянул в лицо.

— Все так плохо? Жить будет?

— Нет-нет, ему сейчас ничего не угрожает… Вроде бы. Я от радости…

От радости? В смысле? В смысле…

— Потому что ты пришел…

— Так. Слезы прекращаем, — вытер большими пальцами мокрые дорожки на щеках. — Закрываем двери и ложимся спать.

— А у меня даже тапок нет. Ноги грязные… Как спать-то?

Молоденькая медсестричка, дежурившая в отделении, была настроена дружелюбно, несмотря на позднее время. Показала душевую, объяснила, что и где лежит. Оставив Эмму там одну, я вернулся в палату, пройдя по длинному больничному коридору, наполненному запахами лекарств, чьим-то храпом, тяжелыми вздохами и шепотом тех, кому не спалось.

Мальчик спал. Дышал тихо-тихо. Лунная дорожка заканчивалась ровно на его бледном личике. Отвернуть его к стене, чтобы свет не мешал? Проснется… Спит же! Значит, не мешает ему этот свет. Я присел на стоящий рядом стул. Андрей был такой маленький, несчастный. Я — взрослый мужик, а представить боюсь, что однажды моя мама (ведь ее старость не за горами!) умрет! А тут — совсем малыш, а видел такое…

И вдруг подумалось, что неспроста я таким окольным, непростым путём пришел к этому ребенку — у меня есть и силы, и деньги, и желание помочь ему забыть прошлое. Вычеркнуть из памяти все плохое, заместив только добрыми, светлыми воспоминаниями.

Задумавшись, я не заметил, что вернулась Эмма. Даже дверь, кажется, не скрипнула, открываясь. На мои плечи робко легли холодные руки.

— Паша, может быть, поедешь домой, зачем тебе здесь оставаться?

— Правда не понимаешь, зачем?

— Ну…

— Мне хорошо с тобой. И жаль Андрюшку. Хочу быть с вами рядом.

Чуть потеплевшие ладошки обвили шею, а мягкие нежные губы коснулись левого виска, чуть тронули бровь, и прежде чем опуститься вниз к моему рту, выдохнули:

— Я тоже хочу, чтобы ты остался. Мне хорошо с тобой…

41. Эмма

Мы сидели рядом на продавленной больничной кровати, прислонившись спинами к покрашенной масляной краской стене, и говорили, говорили, говорили… О детстве и учебе, о работе и детях, об увлечениях и родственниках. Его голос в тишине больничной палаты казался мне нереально красивым — бархатным, ласковым, глубоким. И порой я, словно зачарованная этим голосом, отвлекалась от темы и думала о том, как сильно мне хочется Пашу поцеловать. Но мы ведь в больнице! На соседней кровати Андрюша спит…

— О чем ты мечтаешь? Есть что-то такое, чего ты хотела, но до сих пор не смогла осуществить?

Я задумалась. Больше всего сейчас мне хотелось, чтобы Паша был со мной всегда. Словно девчонка-школьница, по уши влюбленная, я забыла о том, что еще пару дней назад даже думать себе не позволяла о новых отношениях с мужчиной! И до самой смерти хотела быть верной мужу… А сейчас слушала Павла, покрываясь мурашками от одной только легкой хрипотцы в его голосе и мечтала о том, чтобы он дотронулся, прикоснулся ко мне, обнял, прижал к себе… Но, усилием воли взяв себя в руки, заставила задуматься над его вопросом. И ответила честно:

— Пять лет назад, когда Андрей был жив, мы… я мечтала о дочке. Исполнилась мечта. Да только я не почувствовала в тот момент радости. Совсем. Потому что Андрея не стало. Первый год после его смерти помню смутно. Усталость свою вечную помню. Безразличие ко всему, даже к детям… Иногда, будто ото сна очнувшись, смотрела на них и думала — вот ради кого жить нужно! И не просто существовать кое-как, а ЖИТЬ… Но жить не хотелось. Полинка совсем маленькая была, ничего еще не понимала, конечно. А Кирилл… Очень переживал, ходил за мной хвостиком… Но не о том сейчас. О чем мечтаю? Просто жить мечтаю. С детьми. На море их свозить, Полинка там ни разу не была. Андрюшу хочу вылечить… Он сегодня, когда очнулся маму звал. Все дети, когда им плохо, маму зовут… Не знаю, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, заговорил — это хорошо. А с другой, приступ этот… Вдруг ему еще хуже будет?

— А давай его отвезем в какой-нибудь центр медицинский и полную диагностику всего организма сделаем?

Причина, по которой Я так прикипела душой к этому мальчику, была ясна и понятна. И она не только в том заключалась, что он мужа мне напоминал. Но и казалось мне, что потери наши, горе, пусть не общее, пусть одно с другим несравнимое, но и ему, ребенку этому несчастному, и мне с детьми, перековеркавшее судьбы, как-то подтолкнули меня к Андрюше. Но разве то, что только-только зарождалось между мной и Пашей, давало мне право все свои проблемы вешать на его шею? Разве он обязан тратить свое время, силы, деньги, в конце концов, на этого мальчика… на меня?

— Паш, а о чем мечтаешь ты? — ответ на этот вопрос мог показать совершенно точно, как Павел относится ко всей этой ситуации. Если, конечно, это все для него серьезно…

— Еще месяц назад я мечтал о новой машине. Бизнес хотел расширять, кредит брать большой, магазин в другом городе открывать… Сейчас все это таким мелким, ничтожным кажется… — он долго молчал, а я, чувствуя, что сейчас будет сказано самое важное, затаила дыхание и зачем-то сжала в кулаки руки. — Дом хочу большой. Чтобы в нем детские голоса звучали. Чтобы качели такие… огромные во дворе стояли. Чтобы игрушки разбросанные… И когда с работы возвращаюсь, чтобы ты меня возле двери встречала…

К последним его словам горло мое сдавило подступающими слезами так сильно, что, громко всхлипнув, я уткнулась лицом в Пашино плечо и заплакала снова, немного стыдясь, что за этот вечер уже второй раз вот так перед ним не могу сдержаться, но чувствуя странное облегчение, неудержимую радость и что-то еще. Что-то щемяще нежное, томительное, словно перышком легким щекочащее где-то под лопаткой.

— Дурочка… Ну чего ты ревешь? Я что-то не то сказал?

Он словно ждал какой-то реакции, какого-то первого движения от меня в его сторону. И когда это движение было мною совершено, тут же обнял за плечи, потянул к себе. И мне ничего не оставалось, как подчиниться. Мгновение… и вот уже я сижу у него на коленях, неловко, боком, стыдливо поправив (хорошо, что темно, и Паша ничего не видит!) все тот же коротенький халатик — спортивный костюм, привезенный им, надевать не стала, ночью в нем было бы слишком жарко. Но жарко мне все равно становится, как только до слуха доносится:

— Андрей поправится… я отвезу детей к своим родителям. А тебя заберу в свою квартиру. На неделю… Нет, лучше на две. Две мне точно должно хватить…

О чем именно он говорит, я, конечно, понимала. Но все равно спросила, затаив дыхание:

— Для чего?

— Любить тебя буду… так, чтобы никто не помешал… Долго. Целовать…

— Мы же… в больнице, — шептала зачем-то, уже подчиняясь рукам, приподнявшим и заставившим сесть по-другому, согнув ноги в коленях и раскинув по обе стороны от его бедер.

— Да плевать…

И мне ничего не оставалось делать, как только обнять ладонями Пашино лицо и, закрыв глаза, самой потянуться к его губам, сквозь тоненькую ткань трусов очень хорошо ощущая, как стремительно твердеет и без того немаленький бугор в его брюках.

В голове билось пульсом: "Нельзя! Кто-нибудь войдет!" Но горячие руки нетерпеливо поглаживающие ягодицы, но его язык в моем рту, но ощущение упершейся в самое чувствительное местечко мужской плоти, сводили на нет все мои опасения. Я сама не заметила, как начала легко потираться об него. Поняла это только тогда, когда Паша, крепко схватив меня за бедрабедра и удержал на месте.

— Не спеши…

Почему, интересно, его шепот возбуждает еще больше, чем поцелуи, дорожкой спускающиеся от губ по шее, еще ниже… И я забываю, где нахожусь, когда непонятным образом вдруг расстегнувшийся халат дает ему доступ к груди. Я забываю и только поэтому не успеваю сдержать тихий стон, который в тишине палаты кажется подобным грому.

— Тише… не шуми, — в темноте мне не видно его лица, но в голосе Павла слышится смех.

Ах, так! Сам меня провоцирует и при этом еще и смеется! Ну погоди же! И я легко делаю то, что, наверное, еще долго бы не посмела…

42. Павел

Я не мог не приехать. Потому что ей была нужна поддержка. Потому что, если бы вдруг мальчишке было совсем плохо, возможно, пришлось бы поднимать свои связи, давать деньги, находить каких-то врачей, в общем, решать вопросы, которые Эмме одной были бы не под силу. А еще потому, что меня к ней тянуло.

А ведь была! Была, что скрывать, подленькая мыслишка о том, что стоит только заполучить ее тело, переспать с нею, и пропадет это очарование, пропадет бешеное желание, горячей волной пробегающее по всему телу, которое появляется каждый раз в тот момент, когда касаюсь этой женщины!

Не прошло. Стало еще хуже! Потому что теперь я знал, какая она сладкая. Как легко отзывается на малейшую ласку. И не играет ни грамма…

И мне было, действительно, глубоко плевать и на место, и на время, и на чей-то громкий храп за стеной в соседней палате. Да, немного напрягал Андрюша, в процессе нашего разговора с Эммой, к моей радости, отвернувшийся к стене. Но не настолько, чтобы остановиться сейчас. Да и попробуй тут остановись, если стоит только чуть прикусить сосок, и она тихо и сладко стонет, чуть прогибаясь в спине, еще больше подставляя мне грудь. И это заводит так, что член готов буквально разорвать брюки. Чтобы немного отвлечься, чтобы еще чуть-чуть протянуть, наслаждаясь ее реакцией и своими эмоциями, отодвигаюсь и шепчу:

— Тише… не шуми…

По возмущенному вздоху понимаю, что зря, наверное, я так — сам ведь такого отклика от нее и добивался, самому хотелось, чтобы она сдержаться не могла. Но вместо ожидаемой обиды, вместо какого-либо гордого заявления или шутки, она вдруг склоняется к моему уху и выдыхает в него:

— Хочу тебя. Безумно хочу. Просто с ума схожу…

Этот шепот словно удар по затылку, словно неожиданно сильная отдача во время выстрела, бьет в самое темечко. Не врет. Действительно, хочет — трусики насквозь влажные… От прикосновения к ним, от легкого поглаживания по ткани, не позволяя себе пока отодвинуть ее и скользнуть внутрь, боясь сорваться и закончить все это быстро и грубо, она шипит, втягивая воздух сквозь плотно сжатые зубы. И я срываюсь, забываю обо всех своих запретах, о том, что шуметь ни в коем случае нельзя, и тянусь к ремню на брюках… И сталкиваюсь там с ее нетерпеливыми пальцами, которые самым наглым образом отталкивают мои руки!

И мне остается только поглаживать ее по спине и ждать, когда же закончится эта пытка — безумно долгий процесс расстегивания ремня, потом… еще более долгий — одной-единственной пуговицы на брюках… потом, перемежая влажными поцелуями куда-то в шею, за ухом, молнию вниз медленно-медленно, буквально по миллиметру… все! Больше не могу! Какого хрена не надел спортивные штаны! Идиот!

Убираю ее руки, расстегиваю до конца, вместе с Эммой привстаю, придерживая ее одной рукой за ягодицы, спускаю брюки вместе с трусами совсем немного, только чтобы выпустить на свободу член. И тяну ее к себе… обратно.

А когда ее ладонь плотно обхватывает мою плоть кольцом у самой головки, а большой палец круговыми движениями проводит по самому верху, растирая капельку смазки… я почти не слышу своего стона… в ушах только ее насмешливый шепот:

— Тише… не шуми…

— Иди… сюда, — прерывисто, хрипло, не узнавая собственного голоса, командую ей и тянусь туда, под тонкую ткань трусиков, где, я совершенно уверен в этом, она ждет моего прикосновения. И ласкаю, стараясь делать это легко, растирая ее собственную влагу. И она подрагивает, особенно в те моменты, когда мои пальцы обводят вокруг клитора… и все сильнее сжимает мой член, видимо, забыв о том, что собралась с ним делать.

И мне приходится самому слегка приподнять Эмму и, приставив головку ко входу, притянуть и опустить на себя. И замереть на несколько мгновений, наслаждаясь теснотой и жаром ее тела. И самому приподнимать ее и опускать на себя снова, с восторгом понимая, что она сейчас сосредоточена только на том, чтобы не стонать — судя по закушенному ребру ладони… И совершенно не слышит того, как тихонько, но настойчиво поскрипывает проклятая больничная койка…

Каким-то шестым чувством успеваю вовремя понять и закрыть ее рот поцелуем, губами ловя крик. Она вздрагивает в моих руках, обмякнув, но продолжая внутри все еще сдавливать мой пульсирующий в ответ член…

… - Эмма, я лягу вон на той кровати, возле окна, — элементарно боюсь уснуть рядом с нею, доверчиво приникшей сбоку, рассеянно поглаживающей мой живот.

— Да, конечно, — в ее голосе я отчетливо слышу разочарование и очень радуюсь этому. Заглядываю в ее глаза, пусть в темноте и не могу разглядеть в них ничего и говорю:

— Это — последняя ночь, когда мы будем спать раздельно. Поняла? Не хочу, чтобы утром нас здесь застукали. Да и тебе отдохнуть нужно.

— И тебе…

— Хм, ты считаешь, я выдохся?

— Наверное. Раз сбегаешь от меня.

Уже успев сделать движение, чтобы перелезть через нее, потому что я каким-то странным образом оказался у стенки, застываю, удивленный ее заявлением, а потом в целях наказания за несмешную шутку, аккуратно опускаюсь на нее сверху, придавливая всем телом, но основной вес все-таки держа на руках и упираюсь в ее бедро мгновенно твердеющим членом. Она тихонько охает и неожиданно спрашивает:

— Паш, как ты думаешь, это очень бессовестно вести себя вот так, как мы, у постели больного ребенка?

И по убитому голосу и по тону я понимаю, что она снова напридумывала себе что зря, и теперь будет изводиться этими мыслями до утра.

— Мы с ним. Ты рядом. Ты готова даже родных детей оставить, чтобы помочь ему. Просто вот в эти конкретные полчаса ты всё равно ему не была нужна — ребенок же спал! А мне была очень нужна… А если бы у меня от перевозбуждения… голова разболелась?

Она задумалась, переваривая мои слова. А я все-таки лег к ней обратно, решив дождаться, когда эта безумно совестливая женщина заснет, а потом уйти. И уже сквозь сон, услышал задумчивое:

— А почему голова?

43. Эмма

Вчера утром в магазине он был свежевыбрит. Всего сутки прошли, и вполне себе приличная щетина покрывает подбородок. Я осторожно веду пальцем по скуле, над верхней губой, очерчиваю линию подбородка… Рассматриваю мужественное, красивое лицо и прямо-таки уговариваю себя оставить его в покое, дать ему поспать еще немного, уйти на другую кровать. Вот в коридоре уже слышны чьи-то тихие разговоры. Вот чем-то звякнули на сестринском посту. Андрюша спит, тихонько посапывая, снова сбросив тонкое покрывальце к самым ногам. Павел тоже спит. В любую минуту может кто-нибудь войти… А я все никак не могу оторваться от него, разорвать физический контакт, убрать руку, даже во сне прижимающую к крепкому, мускулистому телу. И нет никакого волнения перед медицинскими процедурами, которые непременно ждут Андрюшу сегодня — обычно в больницах я всегда в напряжении, всегда с дрожащими от страха руками. И мне кажется, что это от Паши идет волна уверенности, спокойствия, понимания, что он все решит, он обо всем договорится. Он обязательно сделает так, чтобы все-все у нас было хорошо!

В голове каша, в теле приятная истома и легкая усталость в некоторых мышцах… И ни капли сожаления. Тяжело вздыхаю то ли от того, что все-таки встаю, отчаянно скрипя пружинами, то ли от осознания собственного морального падения — я бы даже сейчас не отказалась повторить то, что было ночью…

… Нас обследовали в больнице. Томограмма головного мозга показала наличие небольшой кисты между какими-то там долями мозга. Якобы эта киста в результате падения мальчика или по какой-то другой причине, как-то там надавила, пережала какую-то точку в головном мозге, и в результате случился приступ. От страха я почти ничего из сказанного врачом не запомнила. Но, судя по всему, мне была отведена более примитивная роль — успокаивать, держать за руку, вытирать слезы, одевать-раздевать. А с докторами везде разговаривал Павел. Он на некоторое время оставался в каждом кабинете, показав нам с Андрюшей на дверь. О чем-то там разговаривал с врачами, мило улыбался пациентам, ожидающим своей очереди и ему почему-то позволяли задержать доктора, пропускали вперед даже! Я удивлялась чудесам — как ему удается производить впечатление на людей так просто, не прилагая особых усилий?

Вообще, он смотрелся удивительно органично даже здесь, в больнице. В нем не было этой нашей извечной суетливости, неуверенности, страха что-то не то сказать врачу, не запомнить, пойти не в ту сторону, занять очередь не в тот кабинет и, конечно же, ужаса перед вынесенным приговором.

Андрюше в холле на первом этаже мною была куплена большая раскраска и карандаши, и мальчик спокойно рисовал, примостив книжку на коленях и склонившись черноволосой головой.

В итоге, Паша объяснил мне, что пока нужно следить за ростом этой кисты. Приезжать раз в месяц, принимать выписанные лекарства. Вполне возможно эта проблема пройдет сама собой. А вот если все-таки рост будет… Тогда, возможно, будет предложена операция. Что интересно, анализы крови у Андрюша были в норме. И по внешнему его виду сказать о том, что вчера с ним случился приступ, было сложно.

— Игорь Ивановоч считает, что это новообразование спровоцировано тем же событием, которое заставляет мальчика молчать, — Павел специально при Андрюше не говорил о смерти матери, но мне было ясно, что он имел в виду. — Но молчит он вовсе не потому, что это как-то обусловлено физически. В общем, это — чисто психология. Нам прямой путь к Веронике.

— Да, мы к ней уже однажды ездили. Договорились на следующей неделе еще встретиться.

— Нет. Так не пойдет. Я позвоню ей. Будем возить через день — нечего кота за хвост тянуть!

При этих его словах Андрюша вдруг поднял голову, изумленно посмотрел на Павла и засмеялся. И вместе с ним совершенно ни к месту, засмеялись и мы тоже, потому что это было неожиданно и удивительно — мальчику с нами хорошо, он ничего не боится, он спокоен даже в больнице, значит, все обязательно будет с ним хорошо…

Нам разрешили ехать домой. Выдали список рекомендаций. По пути Павел завез Андрюшу в магазин игрушек, аргументируя тем, что ребенку нужны положительные эмоции после пережитого.

Я наблюдала, как мальчик с загоревшимися от радости глазенками впервые вкладывает свою ладошку в руку этому удивительному мужчине, с легкостью нашедшему подход к каждому члену моей семьи и идет вслед за ним между стеллажами со всевозможными игрушками.

Он интересно выбирал. Не бегал в нерешительности от одной полки к другой, как это всегда делала Полинка, а медленно шел, всматриваясь и ничего не трогая. Постоял возле конструктора, удерживая заскучавшего в этом месте Павла рядом с собой.

А потом взял две небольшие коробки с заводными собаками — белым пуделем с розовым бантом и бульдогом с косточкой в зубах. Потом, уже возвращаясь ко мне, возле самой кассы, вытащил из коробочки со всякой мелочовкой кубик Рубика и поставил в корзину к Павлу.

— Это все? Ты уверен? Можешь взять еще что-то. Конструктор, например. И зачем тебе две собаки?

Мальчик молчал. Стоял, опустив голову, будто его ругают.

— Эмма у нас глупенькая, — выкладывая игрушки на кассе вдруг засмеялся Паша. — Это — Андрюше, а это — Полине, ну а вот это, чтобы Кирюха мозг развивал.

Обо всех позаботился! Не знаю, как мне удалось сдержать слезы… А дома, когда расплываясь в улыбке, настоящей, широченной, на всю мордашку, Андрюша вручал пуделя радостно пищащей Полине, я все-таки плакала, украдкой вытирая глаза рукавом, чтобы не увидела Вера Васильевна. Свекровь хлопотала на кухне, расспрашивала, вздыхала и качала головой, переживая за Андрюшу, как за родного. И ни слова не говорила о Паше…

А он уехал. Донеся свою сумку с нашими вещами до квартиры, все время разговаривая по телефону, Павел шепнул мне, прикрыв рукой трубку, что ему пора. Ничего не обещал, не спрашивал ни о чем, не предлагал… даже не поцеловал на прощание! Просто, поставив сумку, быстро побежал вниз по ступенькам, возмущаясь чем-то и распекая какого-то Сергея на все лады. И это меня немного задело. Хоть я и ругала себя — пол-дня с нами провел, а у него, между прочим, бизнес, работа, проблемы какие-то. А в сердце — тревога, вдруг больше не приедет?

— Ты покушай и иди отдыхай! Я за детьми присмотрю. И знаешь что, Эммочка, мы дома погуляем. Без тебя на улицу не пойдем. Чтобы снова с Андрюшей такого не случилось. Боится наш мальчик мужиков чужих, точно тебе говорю! Но вот ведь странно, на Павла он реагирует хорошо… А на вчерашнего заезжего молодца почему-то вот так… Ну, мало ли. Может быть, мужик этот кого-то нашему мальчику напомнил…

Поначалу я, занятая своими мыслями, просто пила заваренный Верой Васильевной чай, но потом стала вслушиваться и понимать, о чем идет речь. Андрюша вчера испугался кого-то?

— А что за мужчина? Он к вам подходил?

— Мы с Марьяной на скамейке сидели, она мне рецепт лимонного пирога с манкой рассказывала. Там все так просто делается, а получается во-от такой корж…

— Вера Васильевна, рецепт потом. Что за мужчина был? Чего он хотел? — мне почему-то казалось важным выяснить все про этого мужика.

— Он подошел к нам. А сам как-то очень уж внимательно на площадку с детьми посматривал. Я еще подумала, что это из семнадцатого дома жилец новый, из семьи, которая в квартиру Горбуновых вселилась. Представляешь? Три года Людмила продавала халупу свою, все никак продать не могла. Да это и не удивительно, там ремонт капитальный делать нужно, трубы не меняли сто лет, котел газовый накрылся…

— Вера Васильевна! — это была ее излюбленная привычка, много-много говорить, рассказать все на свете, а к сути так и не приблизиться.

— А? А-а, к чему это я?

— Мужчина к вам подходил на площадке, — пришлось подсказать, потому что смотрела она так, будто совершенно не помнит о разговоре.

— Та-ак, мужчи-ина. Ах, точно! Он подошел и спрашивает: "Никто квартиру не сдает? Непременно с удобствами? И чтобы детей маленьких поблизости — ни сверху, ни снизу, ни сбоку не было". Марьяна еще удивилась. Говорит ему: "А что вы против детей имеете?" А он отвечает: "Шумят они. Плачут. А мне работать нужно". Мол, писатель он, книги пишет. А для этого тишина нужна, спокойствие. А Марьяна ему: "А почему это вы думаете, что все дети шумные и плаксивые? Вот, например, моя Аленка — спокойная девочка, а Андрюша Веры Васильевны, вообще, ангел, а не ребенок!" А Андрюша наш, видимо, услышал свое имя. И вот я смотрю на него, а он смотрит на мужчину этого… И вдруг глазки у мальчишечки закатываются так страшно под лобик… И он как-то вот… вверх, к волосам ручку стал заводить. Потом упал на землю…

— А куда мужик делся? Что-то я никого чужого не запомнила на площадке, когда прибежала.

— Ох, Эммочка, я так испугалась! Ты даже не представляешь! Я даже очки свои на площадке забыла! А ты про мужика этого! Не знаю. Ушел, наверное.

44. Павел

Утром, пока я был в больнице, по новому магазину появилась проблема, а так как он находится в 40 км от города, а решать, естественно, нужно на месте, пришлось метнуться сразу, как только привез домой Эмму и Андрея. Уже в пути, договорив с Сергеем, хорошим знакомым, которого планировал там поставить управляющим, бросил трубку на сиденье и только тогда вспомнил, что мало того, что ничего Эмме не объяснил, так еще и не попрощался… А вдруг вернуться сегодня не получится?

Но нужно было сосредоточиться на работе. И выбросить, наконец, мысли о женщине из головы, хоть это и было трудно… Очень трудно. Так и подмывало, набрать ее и поговорить хотя бы так, по телефону. Только стоило подумать о мобиле, как она тут же отзывалась громким входящим. Естественно, надеяться на то, что это Эмма сама звонит, не приходилось.

Вернулся назад только к девяти вечера, так и не решив до конца вопрос. Несмотря на это, в каком-то радостном предвкушении встречи на несколько минут забежал в магазин за фруктами и конфетами. Подъехал к знакомому дому, с трудом лавируя в заставленном тачками дворе. Приткнулся на самом выезде. Только заглушив мотор, заметил красную тачку хлыща-журналюги, которая стояла у входа в подъезд! "Та-а-к! — протянул мысленно. — На полдня отлучиться нельзя! Он уже здесь! Сука! "

Я пытался напомнить себе, что этот… нехороший человек просто пишет статью о приемных детях, но раздражение грозило перерасти в жажду крови! И я даже подумал о том, что, может быть, лучше мне сейчас уехать — иначе ведь вполне могу потерять контроль над собой и… да мало ли! Самое страшное, что и убить ведь могу! Но именно в этот момент, когда я уже повернул ключ, заводя, из подъезда вышла Эмма, а этот засранец выскочил навстречу, поцеловал ей руку, заглядывая в глаза, и повел в машину! И она пошла!

Вцепившись в руль, я пытался глубоко дышать, чтобы максимально успокоиться. Неужели после того, что у нас с ней вчера было, Эмма уедет с ним? Снова в кафе? Или на этот раз в бар?

Но его машина с места не трогалась. Я посекундно смотрел на часы. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать пять! Что они там, сука, делают?

И пусть я понимал, что возле подъезда, под фонарем, в машине хлыща ничего предосудительного произойти не могло, но тем не менее терпение подходило к концу. Меня обуревала такая бешеная ревность, что казалось, будто внутри все кипит, даже в висках пульсировало и нервно дергалось левое веко! И в тот момент, когда на панели моей машины электронные часы показали 9.30, я, словно пробка из бутылки шампанского, вылетел наружу. Несся к ним и думал только об одном — держать себя в руках! Не убить этого идиота, отирающегося возле моей женщины.

Естественно, вежливо стучаться в окошко, не стал. Просто открыл дверь со стороны водителя. Просто за шкирку вытащил его на улицу. Осторожно прижал к боку машины и почти ласково, особо выделив обращение, спросил:

— Что ты, сука, делаешь рядом с моей женщиной?

Он, похоже, от страха, все никак не мог въехать, что происходит, и блеял что-то типа "отпусти", " не надо".

— Повторяю вопрос: что ты, сука, делаешь возле моей бабы?

— Она тебе разве не рассказывала? — испуганно выдавил из себя, нервным движением головы смахивая с глаз длинную челку. — У нее спроси!

Эмма успела вылезти из машины, оббежать вокруг и теперь тащила меня за рукав толстовки, что было совершенно бесполезно сейчас, что-то говорила, что я даже не пытался разобрать.

— Герой! Все на бабу свалил! С нею я разберусь, не ссы! Но сначала ТЫ мне ответь, как мужик. Мужик ты или нет?

— Я статью пишу. О приемных семьях. Фотки привез. Могу показать.

— Фотки? А чего по электронке не скинул?

По тому, как ослабла хватка Эммы на моей руке, я понял, что эта мысль ей, похоже, в голову не приходила, и такой способ доставки информации никто здесь даже не рассматривал как возможный!

— Я хотел посоветоваться с Эммой, какие в газету поставить. И статью привез, чтобы она прочла…

Звучало неуверенно и неубедительно. Во всяком случае для меня.

— Двадцать первый век, бля! Все это можно было сделать дистанционно! А не мозолить людям глаза. Стоп! Ты и вчера сюда приезжал? Я тачку твою видел часов в… восемь вечера! Точно!

— Нет-нет! Вчера я не приезжал! Вчера я в редакции до поздней ночи просидел, верстал другую статью!

— Короче, слушай сюда! Я разбираться не буду, зачем ты здесь отираешься! Еще раз увижу, ноги вырву!

Я, конечно, очень хотел и мог бы высказаться по-другому. Да и съездить ему по харе не мешало бы. Только этот хлыщик выглядел таким напуганным, что казалось, того и гляди, в штаны наложит. Не быканул, и даже не пытался сбросить мои руки с ворота своей рубахи. Трясся весь, испариной покрылся… Ну как такую размазню бить? Я даже успокоился немного, видя его быстрые кивки в ответ на мое последнее требование.

И когда он прыгнул в машину, не взглянув на Эмму, потерянно кутающуюся в джинсовую куртку, я набрал побольше воздуха и почти спокойный повернулся к ней.

Столько всего собирался сказать, сидя в машине и наблюдая. Столько обидных и резких слов придумал. Но она в желтом свете фонаря была такая красивая с распущенными по плечам кудрявыми волосами, что я невольно замер, залюбовался ею, забыв на минуту все свои обиды и претензии.

— Ты ревнивый, — констатировала факт она и сделала маленький шажок мне навстречу.

— Да, — скрывать не имело смысла и врать тоже.

— Мне нужно тебя бояться? — и еще один шаг.

Если бы я знал! В своем нормальном состоянии я бы никогда не поднял руку на женщину. Но в тот момент, когда приходил в ярость, когда перед глазами внезапно появлялась кровавая пелена, я, наверное, был способен на что угодно, потому что практически не понимал, что делаю! Рассказать ей? Я не удивлюсь, если она видеть меня не захочет. Но, с другой стороны, я привез к ней в дом сумку со своими вещами, значит, ясно дал понять, что наши отношения не на одну ночь. Я скучал вдали от нее. Мне нравились ее дети. И каждый раз будущую встречу с ними всеми я ощущал, как приближение какого-то праздника, как некое радостное событие. Она имела право знать, какое чудовище впускает в свой дом. И, видимо, женское чутье, интуиция, подсказали ей, какой именно задать мне вопрос. Она попала в точку! А мне ничего не оставалось, как только сказать Эмме правду…

— Я очень опасен. И это не шутка.

45. Эмма

Мне хотелось сказать: "Если ТЫ опасен, то я, вообще, маньячка!" Что за глупости такие? Он, человек, рядом с которым невольно ощущаешь себя защищенной, внимательный, понимающий, любящий детей, замечательный сын, хм… нежный любовник. Последнее определение, царапнув мысли, отдалось потоком жара, хлынувшим в самый низ живота. Но я не поддалась на провокацию своего тела и не стала развивать мысль дальше.

Паша сел на скамейку, уперся локтями в колени и начал рассказывать:

— Я же боксом занимался в юности, тогда это и началось. Стоило мне выйти из себя, получить хорошенько по… куда-нибудь, так, чтобы искры из глаз, и словно лампочка отключалась — нет, я сознание не терял, просто переставал понимать, что я делаю. Такое ощущение, будто вспышкой яркой слепит. Но, что интересно, по противнику никогда не промахивался. На ринге это, в принципе, было очень выгодное умение — ни боли не чувствуешь, ни страха, тело будто само без участия органов чувств и даже, в какой-то степери, мозга, делает свое дело. И делает, надо сказать, неплохо. За пределами ринга до определенного момента подобного со мной не происходило. Два только скоро я стал замечать, что иногда выхожу из себя не только в бою. Ходил к врачам, пил какие-то таблетки. Из бокса ушел. Занялся бизнесом. Вроде успокоился, перестал сам себя бояться. Но однажды домой возвращался вечером. Увидел драку. Несколько парней одного били. Вмешался. Когда пришел в себя, оказалось, что я их всех нехило отделал, а один так вообще инвалидом стал… За это год отсидел.

Он замолчал. Я задумалась. Получается, он боится, что однажды во время такой вот вспышки ярости ударит меня?

— А с женой ты почему развелся?

— Я уже говорил… Она хотела детей. Выяснилось, что я их иметь не могу. И нет. Жену я не бил, если ты об этом хотела спросить.

Она ушла просто потому, что Паша бесплоден? Бросила такого мужчину… Хотя в какой-то момент жизни, наверное, самым важным для любой женщины становится именно ребенок, материнский инстинкт рано или поздно просыпается в каждой из нас… Но ведь можно было в интернате взять — столько малышей без родителей растут или ЭКО сделать! Но свои мысли ему я озвучивать не стала. Все-таки осуждать эту женщину я никакого права не имела. Для меня главное, что ее он не бил.

— Паш, — я села рядом, мечтая дотронуться, обнять его, дико желая успокоить, взять за руку и повести домой, где, надеясь, что он все-таки приедет, я весь вечер готовила, а потом несколько раз разогревала ужин, где, наверное, уже хотели спать дети… Но не решалась прикоснуться, потому что видела насколько важен для него этот разговор. Напряженные плечи, каменное лицо, желваки на скулах, весь его внешний вид говорил о том, что сейчас решается судьба… Наша судьба. — С чего ты взял, что можешь ударить меня?

— Помнишь, ты мне дала пощечину? — я кивнула, от стыда не имея сил ответить. — Вот тогда у меня тоже в глазах потемнело. Я поэтому так и свалил по-быстрому. И сегодня, когда вас с этим… козлом увидел, тоже психанул сильно.

— Я больше никогда… Честное слово!

— Просто я боюсь, что это мое состояние может начать прогрессировать. Вдруг приревную тебя к кому-нибудь и убью обоих?

— Я не дам повода.

— Ты можешь не расценить свои действия, как повод. Вот как сегодня… А я могу и не выслушать. Я очень этого боюсь. Я не хочу, чтобы вот такая бомба замедленного действия находилась рядом с детьми. И тебе боюсь причинить боль.

Я понимала, к чему он ведет. И с упавшим сердцем приготовилась услышать, что сейчас Паша скажет, что ему лучше не жить с нами, заберет свои вещи, уже разложенные Верой Васильевной в моем шкафу на отдельной полке, и уедет… Мне хотелось его переубедить, но я не могла придумать, что сказать.

Он встал. Достал из кармана брюк ключи, покрутил на пальце. Вот сейчас скажет, что ему лучше уехать…

— Мне, наверное…

— Я…

Получилось неловко. Впервые с ним рядом мне было некомфортно и как-то горько на душе…

— Говори первая!

— Я ужин приготовила. Конечно, поздно уже… Но, может быть, ты поднимешься к нам?

— Я не знаю, стоит ли это все продолжать.

И тут я разозлилась! Вот просто вдруг где-то внутри меня будто что-то взорвалось — я вскочила со скамьи тоже, шагнула ближе и, стараясь не повышать голос, чтобы жителей наших домов не перебудить, заговорила отрывисто и быстро, так, будто выплевывала слова:

— Зачем тогда вообще ездил сюда? Зачем приучил к себе? Заставил привыкнуть? Мне Полинка с утра до поздней ночи о тебе твердит: "Дядя Паша, дядя Паша!" Кирилл тобой восхищается! А со мной зачем… Я только-только вспоминать начала, что такое жить по-настоящему, что такое любить живого человека…

Решив, что сказала все, я развернулась и шагнула в сторону подъезда. Внутри бурлила и клокотала обида и злость, а к глазам подступали слезы. Но успела сделать всего пару шагов. Догнал. Обнял сзади. Уткнулся лицом в волосы и прошептал:

— Повтори то, что ты сейчас сказала!

— Зачем ездил сюда?

— Не это…

Жаркий шепот, твердые мышцы на груди, к которым прижималась моя спина, руки кольцом сжимающие, оглаживающие талию, бедра, останавливающиеся под грудью… Это все было так ново для меня, а особенно моя странная реакция — до сих пор я никогда вот так моментально, от одного прикосновения не загоралась страстью. Мне вообще такие врыжения раньше казались преувеличением, глупыми женскими выдумками — что такое "безумная страсть"? Как так "потеряла голову от желания"? Да, я испытывала сексуальное желание к Андрею, но не всегда и не сразу! Для того, чтобы оно возникло меня еще целовать, ласкать было нужно. А тут… просто смотреть на Пашу порой было чревато возбуждением! Может, дело в том, что он сам такой — эмоциональный, страстный, чувтвенный? Или просто мы подходим друг другу в физическом плане? Он настаивал:

— Повтори!

А я уже с трудом могла вспомнить, о чем говорила только что.

— Ты нравишься моим детям…

Я тоже шептала, потому что мне не хватало воздуха, потому что сердце стучало где-то в горле, потому что внезапно ослабли ноги, и только Пашины руки удерживали и не давали упасть.

— Ты издеваешься надо мной?

— Я люблю тебя.

46. Павел

Это было несправедливо. Я давно уже сам хотел сказать ей эти слова. И неправильно, чтобы женщина говорила их первой! Но слышать их… от Эммы слышать было странно. Я вроде бы и рад был, так рад, что не мог отпустить ее — прижал к себе, поймав уже у самой двери. Но в то же время подумалось, что я должен был рассказать ей обо всем раньше. Получается, просто не оставил выбора! Влюбил в себя, а теперь в кусты?

Как же быть? На что решиться? Позволить себе быть рядом с нею, рядом с детьми? Или сначала к врачу сходить? Вылечиться? Или, если не вылечиться, то хотя бы разобраться, что со мной не так? Обычно я легко находил выход из любой ситуации, но сейчас не получалось… И ее близость с ума сводила! Я с удивлением и даже недоверием прислушался к собственным ощущениям — ни на грамм не уменьшилась моя страсть! Безумно хотел… И вот так, спиной к своему телу прижимая, рисовал в уме совершенно неприличные картинки, которые здесь, возле подъезда можно было бы даже назвать развратными…

— Паша, — она развернулась, обняла за талию, положила голову на плечо. — Я не боюсь тебя. Ты никогда меня не ударишь! Не говори так больше! И мы вместе с тобой к врачу сходим, хочешь?

Ну не мог я, как бы ни хотел, как бы ни убеждал сам себя, не мог отказаться от её нежности, от её близости, от нее… Не знал, что сказать. Стоял, прижав к себе удивительную женщину, сокровище, так неожиданно попавшее мне в руки. И когда открылась дверь подъезда, и высунулась чубатая голова Кира, я даже не подумал разорвать наши объятия — пусть видит, пусть знает, как обстоят дела!

— Ну идите уже домой! Сколько можно здесь стоять? Там дети без мамы спать отказываются ложиться!

Она дернулась, готовая бежать — укладывать, успокаивать — в своем репертуаре. Но я задержал.

— Кир, две минуты продержись!

— Окей, дядь Паш!

Остановил. Развернул ее к свету, чтобы видеть реакцию, и сказал:

— Эмма, хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя. И хочу, чтобы у нас все по-настоящему было. Но боюсь навредить, сделать больно… Я сам себя боюсь. Но я не играл с вами, не шутил. И согласен лечиться, к любым врачам пойти, если это будет нужно, если я буду нужен вам…

И она ответила, перевернув мой мир с ног на голову:

— Ты нужен мне. Нам нужен. Пойдем домой…

Я вовсе не ощущал, что идти в ее квартирку, значит для меня идти домой, но, наверное, истину говорят, что дом там, где люди, которых ты любишь. Поэтому шел, держа ее за руку, ловя ее смущенные, но и счастливые взгляды!

На лестничной площадке не выдержал — притянул к себе! Прижал, обхватив за талию, намереваясь получить пару поцелуев перед тем, как зайти в квартиру. И уже почти коснулся ее губ своими, когда на мой рот легла ее ладонь.

— Нет!

— Почему? Один поцелуй!

Она замялась, но все-таки сказала:

— Потому что я потом сосредоточиться долго не смогу. А мне детей укладывать.

— Я тебе помогу.

Она посмотрела с сомнением, но кивнула, соглашаясь:

— Хорошо, — я сразу же потянулся к ее губам, но ладошка снова легла на то же место, не позволяя. — В смысле, хорошо, что поможешь, но целоваться не будем — мы же на площадке, тут соседи увидеть могут!

Из-за двери из ее квартиры вдруг раздался детский крик, Эмма испуганно рванулась из моих рук, и я, конечно же, побежал следом.

… Да-а, я знал, что с детьми трудно, но что от них столько проблем даже не догадывался! В зале у окна была отодвинута штора, а внизу прямо на светлом паласе лежали два цветочных горшка. Ну как лежали? Частями… Рядом с ними — кучи земли, листья, кусочки розовых цветов… Эмма замерла на входе и медленно обводила взглядом место происшествия.

Полинка, на ходу начиная безутешно рыдать, уже неслась к ней. Андрюша застыл, стоя на стуле у окна — точно на месте преступления. Его личико скривилось и было ясно, что вот-вот польются слезы.

— Мам, что случилось? Я на минуту в ванну зашел! Только разделся — грохот! Ё-моё! Полька! — из-за наших спин показался Кирилл с мокрой головой и в одних трусах.

— Мама, я не винова-а-та! — девчонка уже уткнулась в колени Эммы и, как мне казалось, с наслаждением размазывала сопли и слезы о материну кофту. — Это… это Андрюшка!

Кирилл, громко усмехнувшись, снова скрылся в ванной. А я, сложив руки на груди, с интересом наблюдал за тем, как Эмма поступит в этой щекотливой ситуации. Ведь понятно же, что мальчика расстраивать не захочет — он и без этого стресса вчера в больнице с приступом был. С другой стороны, не ясно еще, кто виноват на самом деле. Ну и без наказания нельзя оставить — чтобы неповадно в другой раз было.

Хотя что там ждать от Эммы! Вон уже слезы на глазах! Я был абсолютно уверен, что ей не цветы жаль…

— Бедненькие, вы испугались, наверное! — подхватив Полинку, тут же обнявшую мать за шею, Эмма бросилась к Андрюше. Обняла и его. Прижала к себе прямо так, не сняв со стула. — Ничего, Андрюшенька, ничего страшного! Все уберем, все сложим на место! Ты только не расстраивайся!

Со стороны я очень хорошо рассмотрел и запомнил тот момент, когда мальчик, стоявший с опущенными вдоль тела руками, вдруг поднял их и обвил женскую талию, а потом по своей воле, не по чьему-то желанию, вжался личиком ей куда-то в область груди. И Эмма, конечно, почувствовала его отклик тоже — заворковала, успокаивая, лаская детей. Заулыбалась, поверх их макушек встретившись со мной глазами.

И я понимал её — разве есть что-то более важное в этом мире, чем здоровье и спокойствие детей? А цветы… цветы мы другие купим. Но сходив в кухню за веником и совком, я нарочно строгим голосом сказал:

— Ругать вас никто не будет, конечно! Ведь нечаянно же получилось? Но убирать будем вместе. Согласны?

И мне, наверное, послышалось… Возможно просто эхо полинкиного согласия таким вот образом отразилось от стен, но все-таки… и со стороны Андрюши донеслось тихое и несмелое, неожиданное и такое важное "да"!

47. Эмма

В этот вечер все вокруг казалось другим. Не таким, как всегда. И разбитые цветочные горшки нисколько не расстроили, хоть я и любила своих зеленых питомцев. И пусть даже один из них — редкую азалию спасти, наверное, не удастся. Просто дети ждали меня, просто выглядывали в окошко, надеясь высмотреть во дворе… И что значат какие-то там цветы, если две милые мордашки прижимаются к моей груди и расстроенно сопят?

Изподтишка наблюдала за детьми и Пашей. Пока вновь разогревала для него ужин (мы с детьми уже поели), то и дело подходила к дверям и заглядывала в комнату, туда, где мужчина спокойно и обстоятельно объяснял, как мести, как из совка ссыпать мусор в выданное мною ведро. Малышня поочередно пробовала, растирая землю по паласу. Я не вмешивалась, хоть так и подмывало сделать все самой.

— Дядя Паша, — дочка прибежала с "Золотым ключиком" в кухню, стоило ему только занять то самое место за столом и начать есть, и я сразу поняла, что именно сейчас она попросит. — Дядя Паша, а можно, ВЫ нам сегодня почитаете?

— Полина, дядя Паша ужина… — я успела только начать.

— Давненько я не читал эту книгу! Конечно, пошли!

…Полинка и Андрей лежали на одной кровати и слушали сказку. Паша читал. И получалось это у него очень интересно — он то повышал, то понижал голос, то смеялся, когда это делали персонажи из книги, то делал вид, что плачет. Такой мужественный, такой большой и сильный, а вдруг так замечательно читает детские книжки! Меня тянуло к ним, как магнитом! Хотелось встать у дверного проема и смотреть… Хотелось устроиться рядом, положить голову ему на колени и слушать… И я с трудом гнала себя заниматься другими делами.

С волнением, все усиливающимся к ночи, я ждала, когда заснут дети. Смущалась, встречаясь с Пашей взглядом. И ведь у нас с ним все уже случилось! А все равно с особым трепетом я ждала того момента, когда мы, наконец-то, останемся вдвоем. Поэтому и придумывала себе какие-то совершенно ненужные дела, пока он был в ванной.

И когда он вышел оттуда, с обнаженной грудью, на ходу вытираясь моим полотенцем, я чуть не выронила кружку Кирилла, которую несла из спальни сына в кухню. В моем доме этот красивый, мощный мужик с волосатой грудью смотрелся непривычно и очень притягательно. А капельки влаги на бицепсах манили, так и требуя проследить их путь.

— Эмма, уже очень поздно, — тихонько приговорил он, делая шаг ко мне.

— Да, — выдохнула я, не понимая, куда пристроить злополучную кружку, занимающую мои руки. Дыхание перехватило, а бесстыжий взгляд зашарил по его телу.

— Тебе не кажется, что нам тоже пора спать? — он шагнул еще ближе, вешая полотенце на плечо.

— Ка-кажется, — с трудом вытолкнула я из себя, не понимая, почему мое сердце бьется, как сумасшедшее, почему подрагивают руки, почему я не могу поднять взгляд и посмотреть в его глаза!

Паша протянул руку и вместо того, чтобы вложить в неё свою ладонь, я почему-то протянула ему злополучную кружку. Разжала пальцы. И тут же зажмурилась, ожидая грохота! Но его не последовало. Тихий смешок мне на ухо, крепкая рука на талии, увлекающая в зал, где я уже успела застелить свежим бельем свой диван, где приготовила две подушки вместо привычной одной…

И мне очень хочется смотреть на него… потому что он — красивый, потому что нравится, потому что моего интереса Паша все равно не увидит — в комнате темно, только фонарь возле подъезда освещает пространство, да и то — только левую часть комнаты, ту, где телевизор. Но я иду, не открывая глаз и молча, боясь разрушить неверным движением или словом непередаваемое ощущение приближающегося счастья.

Он останавливает и отпускает меня. И я стою, судя по ощущениям, в середине комнаты. Все также, с закрытыми глазами, слышу, как Павел закрывает дверь, как щелкает замок на ручке. А потом чувствую его руки на молнии своего халата. Неторопливо, как будто делает что-то обыденное, привычное, как будто только я сейчас трясусь, как осиновый листок, а ему все равно, Паша медленно тянет бегунок вниз. А потом проводит ладонями по моим плечам, и тоненькая ткань, послушная его воле, падает на пол.

Я знаю, что он видит. Я никогда не переоценивала себя — обычная женщина, в меру худая, но не идеальная, с растяжками на животе, оставшимися после рождения Полинки. Ну, растяжки эти, предположим, на речке он мог гораздо лучше разглядеть, чем в полутемной комнате. А вот грудь… Мои руки непроизвольно дергаются, чтобы прикрыть, чтобы не показывать этому идеально сложенному мужчине мою не такую уж и упругую, и вовсе не задорно стоячую, как у молодых девчонок, грудь… Но он успевает раньше.

Я распахиваю глаза и вижу себя, стоящую ровно на краю световой границы, повернутую к окну, а значит, очень хорошо освещенную! И его… на коленях передо мной! И мое непроизвольное "ах!" вырывается ровно в тот момент, когда он втягивает в рот сосок, а горячая ладонь ложится на мою ягодицу. И очень скоро я перестаю понимать, что именно мне нравится больше — его губы и язык на моей груди или эта совершенно бессовестная рука, которая мнет и гладит, сжимает и оттягивает в сторону… легко касаясь нежной кожи между…

Переступив с ноги на ногу, я чувствую влагу между ног! А ведь он еще даже не коснулся там! А что если… я ведь так мало знаю его… А вдруг он неспроста так настойчиво трогает меня сзади? Мне становится страшно — подобного я никогда раньше не пробовала и была не уверена, что хочу испытать. И в тот момент, когда один его палец касается отверстия, я вся сжимаюсь и кладу руки на его плечи, чтобы оттолкнуть.

— Эмма, — шепчет он, касаясь губами груди. — Я ничего не сделаю против твоей воли. Доверься мне.

И подчиняясь Пашиным рукам, я ложусь на диван. Эти ласковые, умелые руки раздвигают мои ноги, согнув в коленях, а потом он, видимо недовольный таким моим положением, легко, будто я совсем ничего не вешу, за бедра подтягивает меня к краю дивана! И, затаив дыхание, я со стыдом и страхом, но и возбуждением тоже, смотрю, как он вновь становится на колени на пол и устраивается между моих ног!

Ощутимо дергаюсь, когда кончик языка касается ровно того места, которое изнывает от желания, от ожидания прикосновения! И очень скоро забываю обо всем на свете — о детях в соседних комнатах, о своих глупых страхах, о завтрашнем дне… Меня больше не пугают пальцы, ласкающие, кажется, везде. Трогающие все, до чего могут добраться, массирующие, осторожно проникающие внутрь, гладящие, пощипывающие… Наоборот, я с ума схожу от этих пальцев… И, разгоряченная, расслабленная, даже кажется, подставляюсь ему, потому что чувство приятной наполненности, а вовсе не ожидаемой мною боли, дарит его палец внутри, там, где всегда для меня было слишком…

И я очень быстро подхожу к краю! Слишком быстро… Но стоит только непроизвольно вцепиться в его волосы и легко потянуть вверх, как Паша дает мне то, что нужно больше всего сейчас — врывается твердой плотью, заполнив до отказа. И первый стонет в мой открытый в немом крикет рот…

… - Дом. Не хочу квартиру!

— Но дом — это очень дорого, — несмело возражаю я. И поверить не могу, что это он для нас хочет купить! С нами жить хочет! — Хотя, если продать мою квартиру…

В душе я вовсе не желаю ее продавать, потому что это — дом моих детей, тот, где Кирилл жил с отцом, который подарен матерью Андрея. Я не знаю, имею ли я моральное право продавать… Но с другой стороны, мне хочется внести свой вклад, раз уж речь идет об общем доме. И в очередной раз я поражаюсь этому мужчине, когда он говорит:

— Эмма, эта квартира останется. Если вдруг что-то пойдет не так. Если вдруг я… накосячу. Тебе всегда будет куда вернуться.

Размышления над его словами мгновенно покидают мою голову в тот момент, когда, вывернувшись из-под меня, Павел склоняется над моим лицом и говорит:

— Слушай! Я вспомнил… Я ведь так и не поцеловал тебя. Нужно это исправить!

И я с готовностью сама тянусь к его губам…

48. Эмма

Трудно сказать, спала ли я этой ночью… Мы разговаривали, строили общие планы, мечтали, а потом в какой-то момент замолкали и начинали целоваться. Или Пашина рука накрывала мою грудь. Или я проводила пальцем по кубикам на его животе, которые так нравились мне. И все начиналось заново… И что удивительно, каждый раз я получала удовольствие. Кроме… да, кажется, в последний раз я заснула в тот момент, когда… О, нет! Не может быть… Так я думала на грани сна и яви. А проснулась от того, что над ухом быстро шептала Полинка:

— Мама-мама-мама, мы гулять хотим…

— Гулять, — я повторила вслед за ней, с трудом села на кровати, закутываясь в одеяло — знала, что под ним нет ничего, кроме цепочки с крестиком!

Полинка, достигнув поставленной цели, тут же убежала, на ходу что-то крича Андрюше. Я осторожно отодвинула одеяло, придирчиво осмотрела свое тело, как будто за ночь оно могло существенно измениться, но ничего особенного, кроме небольшого синяка на груди, не нашла. Закрыла глаза, прокручивая перед мысленным взором события прошедшей ночи и, накрывшись с головой, вновь упала на подушку. Только теперь на ту, где спал Паша.

В моей постели одуряюще приятно пахло им. Его туалетной водой, кремом для бритья, которым пользовался перед тем, как лечь. Почему-то подумалось, что нужно обязательно сказать ему о том, как сильно мне нравится его щетина, чтобы в следующий раз не брился вечером. Представив себе наш "следующий раз", я неудержимо покраснела. Интересно, а где он? Уехал? Иначе бы дети от него не отстали. Покопавшись в памяти, до предела заполненной всякими неприличными, но очень приятными картинками и ощущениями, я заставила себя сесть, а потом стащить с кресла аккуратно сложенный халат, который вчера, вроде бы, так и остался на полу перед тем, как… С трудом переборола в себе желание вновь упасть на диван и прижаться к его подушке.

Так, стоп! Гулять дети хотят! И есть, наверное, тоже! И вообще… На часах — без четверти двенадцать! Мама дорогая! Я не помнила, чтобы когда-то спала так долго!

Кирилл, по всей вероятности, ушел на работу, оставив после себя в комнате легкий беспорядок и неаккуратно застеленную кровать — впрочем, как всегда… А вот в детской комнате был полнейший хаос — все игрушки разбросаны, кровати не застелены, а малышня прямо на полу рисовала красками в одном из моих новых альбомов! В другой бы день Полинке досталось, но сегодня я была до ужаса расслаблена, зацелована и отлюблена по полной программе — мне было все равно, какие там листы раскрашиваются детьми…

— Полина, Андрюша, вы есть хотите?

— Дядя Паша нас покормил супом перед тем, как уехать! — доложила Полинка.

— А… А он на работу поехал? — спросила я, в тайне надеясь, что эта егоза сумела расспросить его и вызнать правду.

— Нет.

— А куда?

— Он сказал, что это — секрет! И просил тебе не говорить! И обещал нам с Андрюшкой за это привезти мороженое!

Секрет? Интере-есно! Как узнать? Выспросить у дочки? А может… потерпеть все-таки?

— А когда он вернется?

— Скоро.

— Что еще сказал?

— Сказал, чтобы мы ни за что на свете не ходили на улицу и к тебе в комнату. Мы долго терпели. Но потом захотели гулять. Правда, Андрюха?

— Да, — шепотом ответил мальчик, не отрываясь от своего занятия.

Я замерла возле двери, не зная, как быть, радоваться и хвалить его за то, что отвечает или сделать вид, что это — в порядке вещей, что так и должно быть? И в другой раз, я бы, наверное, смогла не заострить внимания. Только сегодня, переполненная эмоциями, сдержаться не могла. Поэтому, игнорируя легкую боль во всех мышцах, встала на колени между одетыми в пижаму малышами, прижала к себе две головенки — темную и светлую, и поцеловала в макушки.

Как же прекрасна жизнь! Дети со мной! Относительно здоровы и счастливы! Отпуск еще не закончился! На улице солнышко светит! А еще… у меня есть Паша…

Неторопливо мылась в душе, потом, мурлыча себе под нос что-то там о хорошем настроении, варила себе кофе, потом неспеша пила его, бездумно глядя в окно.

На подоконнике валялся телефон. Нехотя протянула руку — мало ли, вдруг кто-то звонил? В пропущенных значился только один номер, но целых три вызова от него! Говорить сейчас с Антоном не хотелось — так неудобно вчера получилось! Но извиниться-то было нужно! А сегодняшнее хорошее настроение мне ничто испортить не могло! Поэтому быстренько прочла на компьютере статью, которую Антон вечером передал мне на флешке и посмотрела фотографии. От увиденной красоты настроение у меня улучшилось еще больше, поэтому Антона набрала с радостью.

— Антон? Добрый день!

— Эмма? Добрый! Спасибо, что перезвонила! Я хотел извиниться за вчерашнее…

— Ой, Антон, тебе-то за что извиняться? Это я извиниться хотела…

— Так ты же за поступки чужого мужика не в ответе! С чего это он вдруг себя твоим мужем вообразил? У вас же брак фиктивный!

— Э-э, ну как тебе сказать…

Что сказать, я не знала. С одной стороны, вроде бы и не обязана была докладывать об изменениях в моей личной жизни малознакомому человеку, а уж тем более рассказывать о взаимоотношениях с другим мужчиной. Но с другой, в тот наш с Антоном поход в кафе мы очень доверительно беседовали и теперь было как-то неудобно грубо прервать общение. К тому же получалось, что я его обманывала, когда говорила о том, что с Пашей меня ничего не связывает!

— Эмма, тебе не показалось вчера, что мужик этот не совсем адекватен? Чего он на меня набросился? Такое чувство, что считает тебя своей собственностью! Просто… Если проблемы какие-то, ты знай, что можешь ко мне обратиться, у меня есть очень серьезные связи!

— Да не нужно это, правда! У меня все хорошо, — мне хотелось сказать ему, что Паша — нормальный, что он просто ревновал, и что уж говорить, ревность его вчера была мне даже приятна! Да только я вспомнила о том, что сам Павел говорил о себе… И задумалась.

— Эмма? Как детишки? Что с Андрюшей? Не заговорил он?

Я была рада тому, что Антон перевел тему, поэтому и выложила радостную новость:

— Ты знаешь, да! Начинает потихоньку! Сегодня вот ответил, когда я спросила. Пока только коротенькие слова, но все равно уже прогресс!

Он почему-то замолчал. И я, внезапно вспомнив, причину, по которой ему звонила, продолжила:

— Антон, я статью прочла — все замечательно, очень понравилась. А фотографии — вообще супер! Спасибо тебе огромное! Как теперь флешку вернуть?

Он помедлил, прежде, чем ответить:

— А ты подъехать и привезти ее не сможешь?

Подъехать… Ну конечно! Он же просто с Пашей не хочет встречаться! Боится!

— А если завтра? — сегодня-то нужно с детьми погулять, Пашин сюрприз дождаться, покушать что-нибудь вкусное приготовить на ужин — столько приятных дел, нет никакого желания прерывать их поездкой на встречу с Антоном.

— Ну-у, давай завтра! Я тебе адрес скину сообщением. Это недалеко от твоего дома, всего минут пятнадцать езды.

49. Павел

— Мам, как ты смотришь на то, чтобы дети Эммы остались у вас с отцом на ночь?

Мама быстро взглянула на меня и снова опустила взгляд в кастрюлю с бульоном, с которого ложкой на длинной ручке снимала пену.

Странное дело, проснувшись утром, я с трудом заставил себя встать — и то, только потому, что из детской слышались громкие звуки прыжков с кровати. Усмирил и покормил детей, полюбовался безмятежно спящей Эммой, запретив себе даже подходить к постели, чтобы соблазна не было, привел себя в порядок, благо бритву и остальные принадлежности уже по-хозяйски выставил на полочке в ванной. А потом нашел брошенный на кресло телефон и увидел два пропущенных от Сергея. И только тогда вспомнил о вчерашних проблемах с новым магазином! Пришлось решать. Звонить Сергею. Звонить юристу. Звонить хозяину того здания, которое обещали нам сдать, но никак не сдавали. Уже на пороге на вопрос Полинки ответил, что еду за сюрпризом для них всех, что и планировал изначально, просил запереть за мною двери и не выдавать маме секрета. За что хитрая девчонка потребовала плату в виде мороженого.

А теперь вот, кое-как разгребя проблемы, решил, раз уж все равно уехал, воспользоваться возможностью и освободить Эмму (и себя) на вечер (и, главное, ночь) от мелких!

— Сынок, дети для нас не проблема, тем более, что они — уже не младенцы. Конечно, привози. Но раз уж ты заговорил сам, первый… насколько у вас с Эммой серьезно?

— Что, любопытство замучило?

Она не обиделась, присела напротив за стол, подвинула ко мне тарелку с блинами и улыбнулась:

— Замучило. Еще как! Хорошая женщина, привлекательная, выдержанная, и на тебя таким влюбленным взглядом смотрела. Не нахалка, и не из-за денег твоих… И детишки замечательные!

— Мам, и как, скажи мне, ты это все успела за один только вечер разглядеть?

— Ты знаешь, сынок, я готова принять любую твою женщину, но что-то после Риты, ты не спешил приводить к нам кого-то…поэтому и думаю, что… Любишь ее?

Мы с мамой всегда были близки, хоть я уже давно не ребенок, чтобы советоваться и докладывать ей о своих успехах и неудачах. Мама никогда не лезла в мою личную жизнь, так же, как и отец. Никогда не давала ненужных советов. Только сегодня я приехал к ней не потому лишь, чтобы попросить присмотреть за детьми. Да и не одобрения Эммы с ее стороны искал. Впрочем, я и сам не знал, что именно мне было нужно — вроде бы все складывалось так, как мне хотелось, и с Эммой, и с ее детьми, и на работе, несмотря на небольшие проблемы, все шло своим чередом и вполне удачно. А мне было несвойственно томиться в предчувствиях, переживать о том, что сделано, а что нет. Вставал вопрос, зачем же я явился в дом родителей, если хотел сюрприз, если, доделав дела, душой рвался в дом Эммы?

— Люблю.

— А она?

— Не знаю. Возможно.

Мама долго молчала, а потом подошла, положила руки мне на плечи, погладила по голове, как когда-то в детстве.

— Боишься сорваться? Так это же на ринге было, ну в драке там… Дома, в семейной жизни, ты же никогда… Или ты стал чувствовать себя хуже? — она, конечно, знала меня очень хорошо, может быть, даже лучше, чем я сам — встревожилась, нервно сжала пальцы. — Может, Веронике позвонить? Пусть найдет специалиста?

— Мам, я сам не знаю. Просто как-то отвык, чтобы все так гладко шло… Так и чувствую подвох, так и кажется, что что-то случится. Не в Эмме подвох, а… в принципе, в общем. А специалист… Я, пожалуй, сам Нике позвоню.

…Я уже почти доехал. В маленьком цветочном магазинчике купил букет. В продуктовом рядом с поворотом в ее двор — кучу мороженого, пару бутылок спиртного — на выбор, все-таки планировал романтический вечер, фрукты. А когда садился в машину, увидела Эмму, которая, не заметив меня, промчалась мимо на своей букашке.

Та-ак, интересненько! И не говорила, что куда-то собирается! А я? Я-то сам говорил ей? Просто — приехал. Просто — уехал. Ни куда, ни зачем, ни — когда вернусь… Сам-то неправильно себя веду! Не по-семейному… Так думал, но, пристроившись сзади, ехал за ней. Из любопытства? Из желания побыстрее очутиться рядом? Или что-то паталогическое, что-то навязчиво-ревнивое мучило и терзало душу?

Говорят, больные люди — ну, там, сумасшедшие, алкоголики, наркоманы — не признают себя ненормальными. И когда всем вокруг уже ясно, что с человеком проблема, что лечить нужно, они сопротивляются и не верят в это. Я признавал, что веду себя неправильно, что внутри меня бурлят неадекватные эмоции — Эмма имеет полное право ехать туда, куда пожелает и не докладывать мне о цели. А вот я не имею права преследовать, не имею права следить! Понимал. Признавал. И ехал за нею.

А может… Может позвонить? Потянулся к телефону, валявшемуся на пассажирском сиденье — бросил еще когда в магазин выходил. Два пропущенных от нее! Позвонить? Ну, мне-то, предположим, за рулем говорить по телефону вполне удобно, но ей… Кто его знает, какой она там водитель! Да еще и, судя по движению внутри салона, плохо различимому, но явно имеющемуся, она едет с детьми. Посомневавшись, все же набрал. Она ответила почти сразу:

— Паша? Слушай… Я тут за рулем. Долго не могу разговаривать. В общем, такое дело. Должна тебе сказать… Мне понадобилось…

Она мялась, никак не решаясь. А я чувствовал себя последней сволочью за то, что все-таки жду ответа, и никак не говорю, что она вовсе не должна отчитываться передо мною!

— Эмма, ты — свободный человек, ты не обязана…

— Нет, Паша! Я обещала не давать повода, поэтому и звоню. Предупредить хочу, мало ли, как получится… Короче, я Антону флешку везу. Собиралась завтра. Но мне все равно в магазин нужно, за продуктами. Ты не ругайся, пожалуйста. Я просто отдам ее. И со мной тут дети, если что…

"Если что", это в смысле, чтобы я не ревновал, не думал, что она к нему на свидание отправилась! Да, дело, с тобой, Пашка, совсем худо, если женщина боится с другим мужиком заговорить без присутствия третьих лиц!

— Эмма… прижмись к обочине.

Она тут же отключилась и свернула вправо. Я тоже припарковался и вылез из машины. Мои эмоции были странными, я понимал отлично, что так быстро сменяться они не должны были бы. Но почему-то полное одобрение ее слов и ее поступков, понимание собственной неправильности, моментально сменилось раздражением, злостью и ревностью, стоило только увидеть, что она принарядилась, накрасилась и распустила волосы, отправляясь на встречу с этим… мудаком!

Она быстро пошла навстречу. И, наверное, судя по радостной улыбке на лице, бросилась бы в мои объятия. Но успела заметить мое состояние. Заметить и понять.

— Паша…

И остановилась на тротуаре, не дойдя всего пары шагов.

50. Эмма

И вовсе не желание навсегда избавиться от необходимости иметь дело с Антоном руководило мною, когда через несколько часов после нашего с ним разговора, я сама позвонила ему снова. Глупо, наверное, да только заглянув в морозилку, я не нашла ни курицы захудалой, ни вырезки, ни даже фарша! За всеми последними жизненными потрясениями мне было как-то не до пополнения запасов! Осмотрела все закрома. Написала внушительный список. Подумала, что это все нужно покупать срочно — дело-то к вечеру идет! Ну и решила, раз уж все равно выезжать придется, отдать флешку, чтобы отделаться от мучающего мою совесть дела. Чтобы уже не думать об этом, да и еще о том, что Паше как-то нужно сказать…

А сказать было нужно. Я обещала. И не то чтобы я так щепетильно к собственным обещаниям относилась, не то чтобы была таким уж "человеком слова". Просто врать именно ему не хотелось. Начинать отношения с обмана не хотелось. А еще это был, пусть даже не очень приятный, но все-таки вполне серьезный повод позвонить! А услышать Пашин голос мне хотелось безумно… Да только он трубку не взял.

Нарядилась (мало ли, вдруг вернусь из магазина, а Паша уже приедет!), накрасилась, оставила волосы распущенными, что делала редко — хотелось быть в его глазах красивой, чтобы не пожалел о том, что предлагал вчера…

Полинка громко подпевала песне, звучащей по радио, и даже пританцовывала на своем сиденье. Андрюша с интересом рассматривал витрины — мне было хорошо их видно в зеркало заднего вида. На душе — радостное предвкушение, желание улыбаться и петь вслед за дочкой! А еще волнение приятное, легкое — знала, чувствовала, что приедет он, дела доделает и приедет…

Я уже почти добралась. Точнее, именно где-то здесь я бы и припарковалась, когда мне позвонил Паша. Я не ожидала звонка, поэтому никак не могла подобрать слов, чтобы сказать ему, что собираюсь сейчас делать. Кроме того, глазами все время искала место, куда бы можно было приткнуть машину. И что интересно, нашла его ровно в тот момент, когда он сказал мне: "Прижмись к обочине"! И остановилась точно возле крыльца здания редакции, где работал Антон! То есть, там, где и было нужно!

А теперь вот стояла и смотрела на Пашу. И понимала, чувствовала то самое, о чем он мне сам вчера говорил — да, он опасен. Неспроста руки в кулаки сжаты! Неспроста на скулах играют желваки! А губы превратились в тонкую линию… Взгляд… Боже мой! Мне вдруг стало страшно, хотя я ведь ничего такого…

— Паша, — начала я оправдываться, а потом вдруг подумала, что так ведь нельзя! Что всем он хорош — красавец, детей любит, зарабатывает, в постели… лучше не думать сейчас об этом… да только как жить с ним таким? Как жить вместе, если он все время вот так психовать будет? А если… не зря же сам этого боится! Вдруг сейчас ударит меня? Просто у него может помутиться рассудок — вон как глаза молнии мечут! А удар-то поставлен! Боксер в недавнем прошлом… А если… если ребенка ударит? Не по злобе своей, а вспылив, вдруг, неожиданно? Может быть, он был прав, когда говорил, что ему к врачу нужно, прежде чем семью создавать?

Я сделала маленький робкий шаг назад. А он шагнул ко мне. И как-то вдруг, разом, очутился буквально в нескольких сантиметрах — не рядом, а вокруг, надо мной, оказалось, заслонил от меня целый мир! Моя голова сама вжалась в плечи, и я не знала, что мне делать — говорить или лучше не провоцировать и молчать! И именно в этот момент на крыльце рядом с нами появился Антон…

Что происходило дальше, я запомнила плохо. Спустя час, сидя в коридоре здания полиции, и ожидая, когда на такси за Полинкой приедет Вера Васильевна (мне разрешили отвезти самой на своей машине, но находясь в таком состоянии, когда руки трясутся, а голова совсем не соображает, я элементарно боялась это делать), и с удивлением смотрела на сидящего рядом Андрюшу.

Я не знаю, как получилось так, что в тот момент, когда Паша прижал Антона за шею к стене здания, мальчик вдруг оказался не в машине, а возле нас! Только он с диким криком, с воем, с плачем, кинулся к мужчинам! И неожиданно для меня вцепился в Антона! Мне сначала показалось, что он спасает, что пытается оторвать парня от Паши, занесшего кулак. И тот факт, что он бил его, ногами, маленькими кулачками, даже зубами хватал за отталкивающие руки, я поняла и осмыслила только сейчас! А еще… Андрюша дико кричал! И в его непрерывном "А-а-а-а!" Мне порой слышалось: "ма-а-а-а-ма-а-а!"

Полиция приехала очень быстро. Павел успел только несколько раз заехать Антону по лицу. Но удары, видимо, были неслабыми — лицо его распухло и посинело на глазах, он плевался кровью и зубами, стонал и даже, кажется, плакал. Когда нас увозили, Антон садился в машину скорой помощи. Андрюшу я с трудом оттащила и держала вырывающееся, напряженное тельце на руках всю дорогу сюда в участок, всерьез опасаясь нового приступа.

Молодой полицейский, предложивший сесть за руль в мою машину и довезти нас, по пути пытался добиться от меня, что же все-таки произошло, но я, находясь под впечатлением от случившегося, и даже, наверное, в шоке, ничего вразумительного сказать не могла.

Пашу в наручниках отвели в какой-то кабинет. Нас предупредили о том, что допросят тоже, только позже — ищут педагога, так как детей можно опрашивать только в его присутствии. И как я ни объясняла, что мальчик не разговаривает, меня никто слушать не стал — разбрелись по кабинетам, оставив меня с детьми в коридоре.

Мы сидели на железных стульях, прикрепленных к стене и молчали. Полинка, видимо, чувствуя общее напряжение, молча рисовала ручкой в моей записной книжке, а Андрюша смотрел в одну точку на стене. Чуть дальше, рядом с комнатой, где за стеклом сидел дежурный, то и дело отвечая на звонки, были и другие люди, за которыми я, сама того не желая, наблюдала. На таких же железных стульях у кабинки дежурного примостилась пара очень пьяных алкашей, которых участковый привел и хотел определить в обезьянник. Дежурный не позволял — говорил, что им впору бы в вытрезвитель.

Я слушала все это, отмечала про себя, но в голове крутилась только одна мысль — что все-таки произошло? И если поведение Паши я еще могла себе объяснить, то что делал Андрюша, зачем он бил Антона, которого видел в первый раз в жизни? Этого я не понимала! Проявление агрессии такое? А может быть, мальчик страдает каким-нибудь психическим расстройством? Как и Павел…

— Андрюша, — позвала его тихонько, так, чтобы сотрудники полиции не слышали. — Зачем ты дядю бил?

Он, до этого сидевший безучасно, после моего вопроса занервничал — личико скривилось, глазки покраснели, а в уголках появились слезы. И мне стало жаль его. Подняла подмышки, усадила к себе на колени, прижала головенку к груди. И он заплакал, затрясся всем телом, судорожно цепляясь за мое платье.

— Маленький мой, зачем? Не нужно было так! А если бы он тебя ударил? А если бы дядя Паша ударил?

— Мама, — вдруг сказала Полинка, продолжая рисовать какие-то каракули и даже не глядя в мою сторону. — Этот дядя бил Андрюшину маму. Он брал ее за горло. И она умерла.

— Что-о? Откуда ты… — я задохнулась! Я не могла даже представить себе, что Полинка сейчас говорит правду!

— Мне Андрей сам рассказал. Он давно уже разговаривает. Еще когда из больницы приехал. Только со взрослыми боится. И шепотом…

Она говорила так спокойно, будто ничего тут такого страшного нет! Будто речь сейчас идет не о чьей-то смерти, а о страшной сказке, о которой ребенку точно известно, что все вымышлено, все неправда!

И когда нас пригласили в кабинет к следователю, у меня самой было гораздо больше вопросов, чем ответов.

51. Павел

Я был уверен, что моя свобода висит на волоске. Ясно же — что бы ни случилось, всегда виноват тот, кто недавно вышел из тюрьмы! Когда ехал в участок, был уверен, что меня никто ни о чем и спрашивать не будет, просто закроют и все. Но усталый, немного помятый майор, явно сидевший на суточном дежурстве, примерно моего возраста, спрашивал, записывал и даже пытался вникнуть в мой рассказ.

— То есть вы избили гражданина Крамского потому, что приревновали к своей жене?

Фамилия какая-то… знакомая… Крамской? Как у…

— Так? — не дал закончить мысль майор.

— Да. Приревновал, — и был даже рад, что этот поганый журналист появился так вовремя — лучше его, чем Эмму! Впрочем, я не знал наверняка, смог бы ее ударить. Я все понимал тогда. Я говорил себе там на улице то, с чем был умом абсолютно согласен: "Пашка, она ничего такого не сделала, чтобы ты срывался сейчас — предупредила, позвонила, на улице с детьми отдала бы ему флешку и уехала к тебе! Успокойся!" Но при этом… она была очень красивой. Она была еще лучше сейчас, чем всегда до этого — и платье, и прическа, и подведенные глаза… И разве это плохо, когда ТВОЯ женщина выглядит замечательно? Разве это плохо, когда тебе завидуют другие мужики? Но упрямая мысль, что она такая не для меня, что она для другого старалась, ужом вилась в моей голове, и я, все понимая, ничего с собой поделать не мог!

— А какие отношения связывают вашу жену и Крамского? Они — коллеги? Или может, живут рядом? Или встречались?

— Насколько я знаю, он пишет статью о приемных семьях.

— А у вас такая семья?

— Ну да.

— Судя по штампу в вашем паспорте, вы женаты недавно?

— Да, недавно.

— А Крамского как давно знаете?

— Вообще не знаю его. Видел несколько раз. Он крутился возле Эммы. В ресторан ее приглашал. Якобы чтобы статью обсудить. Но сами подумайте, статья-то о приемной семье, так ее в семье-то и нужно обсуждать, со всеми членами, так сказать! Почему он нас всех вместе, с детьми, не позвал, а только ее одну? Опять же… несколько раз я видел его машину возле дома, где… мы живем, — рассказывал и сам понимал, что всего-то пару дней живу в этой самой семье, о которой так уверенно говорю, и журналист этот Эмму знает примерно столько же, сколько и я.

Майор спрашивал что-то еще, я отвечал. И когда он уже позвал помощника, встав из-за стола и выглянув в коридор, я понял, что разговор окончен и напрягся в ожидании "приговора".

— Слушай, Павел… — он вдруг перешел на ты, запнулся, а потом заглянул в свои записи и добавил. — Алексеевич, тут дело такое. По-хорошему я бы тебя отпустил сейчас — заявы от пострадавшего нет… пока нет, и неизвестно еще, будет ли она. Но ты же, наверное, понимаешь, что именно этого человека трогать было никак нельзя… с твоим-то прошлым!

— А что это… — начал я и, наконец, вспомнил, что это за чувак такой — фамилия-то как у нашего мэра! — Это сынок его что ли? Бля-ядь…

— Ну ты даешь! Че не знал? Офигеть! — майор потянулся к сигаретам, сделал знак вошедшему дежурному, и последний вновь закрыл дверь, только заглянув к нам. — Теперь понимаешь меня? Отпустить не могу. Никак. Начальство сразу, еще до допроса сказало — закрыть. Но заявы-то пока нет. Трое суток посидишь. Не будет заявы, отпущу и все. Иначе получится, что задержали и отпустили — мер не приняли, дебош в общественном месте остался безнаказанным. Правда, мой следак поехал уже к пострадавшему, вполне возможно, что и заяву он накатает. Адвоката-то ищи на всякий случай.

— Позвонить дашь? — мне тоже было не до официоза, поэтому и ответил в его стиле.

— Сейчас дежурному скажу, отдаст тебе твою мобилу ненадолго. Здесь поговоришь. Слушай, а мальчишка твой чего так вел себя странно? Еле отцепили его от Крамского!

Вот этого я не помнил. Совершенно. Нет, смутно что-то такое представлял себе. Вроде бы, видел Андрюху рядом и испуганное лицо Эммы. Бил журналиста, сквозь кровавую пелену собственной ярости с трудом рассматривая все вокруг, а сам думал: "Только бы не Эмму!" Я по пути в участок начал в себя приходить… Пожал плечами в ответ на вопрос майора.

Не знаю, может быть, майор сам по себе был нормальным мужиком, а может, просто проникся моей ситуацией, только протянув мне мой телефон, он даже пошел к двери, явно собираясь дать мне возможность поговорить без свидетелей. И, что уж совсем поразило меня (предыдущий опыт сформировал очень негативное представление о сотрудниках нашей полиции в целом), уже из коридора спросил:

— Могу жену на пару минут к тебе пустить. Хочешь?

Из трубки доносился голос моего юриста, с которым уже давно работал, и который мог бы посоветовать специалиста в данном вопросе, а я завис, не понимая, хочу ли сейчас видеть Эмму. Хотел, да. Очень хотел. Но вслед за вспышкой гнева и ревности, вслед за необъяснимым моим сумасшествием, пришел стыд. Наконец-то включилась нормальная мужская совесть, которая подсказывала, что я опасен для этой женщины, что я опасен для любой семьи в принципе, и для Эммы в частности. Зачем ей такая проблема, как я? Зачем ей жить в постоянном страхе — вдруг снова что-то мне в голову взбредет, вдруг опять что-то не понравится, перемкнет меня, и я все-таки ее ударю? Ей спокойно жить нужно, детей растить…

— Нет. Не нужно. Спасибо…

52. Эмма

Очень боялась навредить Паше, поэтому не знала, стоит ли говорить всю правду. А еще не знала, можно ли рассказывать о том, что узнала от Полинки — все-таки она — ребенок, могла и насочинять. А обвинение-то серьезное!

Красивый, достаточно молодой мужчина в помятой форменной рубашке, явно высокого чина, судя по командам, которые раздавал направо-налево, усадил нас с Андрюшей и молодую девушку, представившуюся педагогом, за стол напротив себя.

— Эмма Сергеевна, расскажите нам, что по-вашему произошло у здания редакции сегодня в… 17.45?

— Антон… — начала я.

— В смысле, Антон Владимирович Крамской?

— Ну-у, наверное. Я не знаю его фамилии, — в голове мелькнуло: "Как у мэра". — Так вот, Антон писал статью о приемных семьях. А я вот… в смысле мы с Пашей, решили взять себе мальчика. Андрюшу. Антон предложил написать о нас. Написал. Привез мне прочитать, фотографии себе на память скинуть. Паше это не понравилось, он сказал, что Антон мог бы и по электронке это сделать, а не крутиться возле меня.

— Это сегодня было?

— Нет вчера. Они немного повздорили, Антон уехал. А флешка у меня осталась. Сегодня я решила ее отдать. Позвонила. Мы договорились, что я завезу ему на работу.

— Вы понимали, что вашему мужу не нравится, что вы общаетесь с Крамским?

— Да. Понимала.

— Зачем тогда провоцировали?

— Я не… Я думала, что отдам и все… Позвонила Паше, предупредила его. И на улице же, среди людей. Дети в машине сидели… — я всматривалась в бесстрастное лицо сотрудника полиции и не могла понять, неужели, действительно, дала повод? — Я не подумала даже, что он так воспримет!

— А если бы подумали?

— Не стала бы отдавать. Придумала бы что-нибудь. Попросила кого-то из знакомых…

— Так. Ладно. Перейдем к вашему мальчику… — на ребенка он смотрел совсем не так, как на меня, ласково, с участием. — Меня зовут Сергей Николаевич. А тебя как, парень?

Андрюша молчал.

— Сергей Николаевич, — начала вместо него я. — Понимаете… Андрюша не разговаривает. Но я бы не хотела при нем рассказывать, почему. Он, вообще, наверное, ничем вам не сможет помочь. А почему он Антона… бил, я не знаю. Андрюша — он добрый, ласковый, он никогда агрессии не проявлял.

— Вы не волнуйтесь так, Эмма Сергеевна! Мальчику ничего не угрожает. Я просто хочу разобраться. Понять, что же все-таки случилось. И вы знаете, Антон Крамской, он очень… специфичный молодой человек… Золотая молодежь, которая сама себе многое позволяет… с помощью родителей, конечно.

Меня осенило! Крамской — действительно, фамилия мэра нашего города! "Золотая молодежь" — сын его что ли? Я прямо физически ощутила, как опустились мои плечи — такие люди так просто не спустят это дело! А Паша уже в тюрьме сидел… И решилась! Может быть, этот Сергей Николаевич просто посмеется надо мной. Пусть! Зато попробую и сделаю все, что могу! Посмотрела на девушку-педагога:

— Вы не могли бы с Андрюшей в коридоре побыть немного? Пожалуйста! Можно, Сергей Николаевич?

Он кивнул, с интересом разглядывая меня.

— Могу, — улыбнулась она в ответ и обратилась к ребенку. — Давай ручонку!

Как только дверь за ними закрылась, я начала, спотыкаясь почти на каждом слове:

— Сергей Николаевич, я тут кое-что узнала… Но понимаете, я очень боюсь, что это могут быть необоснованные обвинения. Я бы не хотела возводить напраслину…

— Вы говорите, как есть, я разберусь. Записывать пока ничего не буду.

Я кивнула и продолжила уже увереннее:

— Мне показалось сначала, что Антон мною заинтересовался. Да, я понимала, что он намного моложе, но по взглядам… по настойчивости его… то за руку возьмет, то погладит… Я решила, что он ко мне неравнодушен. А тут у нас с Пашей отношения начинались. Да и Антон… ну, в общем, не в моем он вкусе. Но потом… — я замолчала, вдруг вспомнив, что Паша вчера говорил Антону о том, что видел его машину в нашем дворе в тот вечер, когда у Андрюши был приступ! — Он, Антон в смысле, приехал к нам во двор, когда дети играли на площадке с бабушкой. И у Андрея, когда мальчик увидел его, случился приступ. Я, конечно, не уверена на сто процентов, что из-за Антона это произошло, но во дворе он был, а наша бабушка, мать моего погибшего первого мужа, сказала, что приступ случился потому, что ребенок испугался какого-то мужчины. А сегодня моя дочка, Полинка, сказала, будто бы Андрюша ей рассказывает, что Антон душил его настоящую мать! Вы только не подумайте! Мои дети — нормальные! Они сами такого придумать не могли! Но что если… что если это все правда? Тогда понятно, почему мальчик бил Антона!

Сергей Николаевич рисовал на листке бумаги кружочки и квадратики, переплетая их между собой узором из цветов, и задумчиво посматривал на меня. А когда я замолчала, отложил карандаш, сложил руки в замок на столе и сказал:

— Фамилия вашего мальчика случайно не Смирнов? Андрей Смирнов…

— Д-да, — ответила я, чувствуя, как замирает в страшном предчувствии сердце.

— Его мать — Смирнова Любовь, полгода назад умерла, по официальной версии — повесилась, оставив предсмертную записку. Ребенок находился в этот момент в квартире. Крамской проходил по этому делу в качестве свидетеля — он встречался со Смирновой.

— Андрюша его сын? — задохнулась я от ужаса.

— Нет. Во всяком случае, нам об этом ничего не известно. На теле Смирновой, насколько я знаю, были следы побоев. Но это дело вел мой подчиненный… другой следователь. Мне нужно поднять документы. Просто если все обстоит именно так, как вы говорите… Нам с вами нужно решить, стоит ли копать дальше. Вполне вероятно, дети ошиблись, а отец Крамского нам этого не простит.

В двери постучали и после разрешения в кабинет заглянул дежурный.

— Товарищ майор, там Владимир Крамской приехал. Поговорить хочет с вами. Приглашать?

— А вот и тяжелая артиллерия! Эмма, вы сидите и молчите! Я буду говорить с ним сам. Отвечаете четко и по делу на мои вопросы. На его выпады не реагируете. Наша первостепенная цель — не дать ему возможность раскрутить дело вашего мужа. Вы согласны?

— Да, конечно.

53. Эмма

Мне хотелось пить. И было страшно. У человека, вошедшего в кабинет, яростно сверкали глаза. И если сам он был представителен и по-мужски интересен, несмотря на возраст, то аура его… Она давила, она заставляла меня нервно сглатывать отсутствующую во рту слюну. Несмотря на позднее время, Владимир Крамской был в деловом костюме, выглажен и выбрит, и от него удушливо пахло резкой туалетной водой. Он протянул руку Сергею Николаевичу, и тот ее пожал. На меня мэр только покосился, но не сказал ни слова.

— Здравствуй, майор!

— Добрый вечер, Владимир Семенович!

— Ну, какой же он добрый, если в нашем городе не в подворотне где-нибудь, а буквально в центре, человека запросто избивают чуть ли не до смерти? Какой же он добрый, я вас спрашиваю? — Крамской "завелся" буквально сполоборота, и от страха по моим рукам поползли мурашки, майор же внешне был спокоен и даже улыбался краешком губ, или, может, это мне так казалось.

— Присядьте, Владимир Семенович! Чаю? Кофе? Сейчас мы все решим, не волнуйтесь.

— Я надеюсь, вы задержали этого… этого ублюдка? Я узнал, что он — бывший боксер! Сейчас владеет несколькими магазинчиками в нашем городе. А я этого так не оставлю! У моего сына челюсть сломана, представляешь, майор?

— Владимир Семенович, здесь у меня сидит жена Павла Логвинова. И, судя по словам его самого, ваш сын проявлял интерес к Эмме Сергеевне, как к женщине. Логвинов объяснял Антону Владимировичу, что ему не стоит к ней подходить, потому что она — замужем. Но ваш сын был настойчив, продолжал звонить и предлагать встретиться. Логвинов приревновал.

— Что это меняет, майор? А вы, уважаемая, должны были сразу сказать, что у вас муж имеется, и не крутить хвостом перед всеми подряд!

Я задохнулась от обиды и возмущения, но подняв глаза, столкнулась с успокаивающим взглядом Сергея Николаевича, который отрицательно мотнул головой. Я промолчала.

— Владимир Семенович, ваш сын отлично знал, что Эмма Сергеевна замужем. Ведь знал, Эмма?

— Да.

— Антон говорит, что у них брак фиктивный, — показывая свою осведомленность, сказал Крамской. — И заключен только для того, чтобы взять из детдома ребенка!

Сказав это, Крамской почему-то покраснел и, вскочив со стула, на котором успел просидеть всего пару минут, стал ходить взад-вперед по кабинету.

— Это он вам со сломанной челюстью сказал? — спокойно спросил следователь.

Мэр остановился, задохнулся, удивленно посмотрел на майора:

— Я сейчас не понял… Вы не доверяете моим словам? — потом повернулся ко мне. — Уважаемая, у вас с Логвиновым фиктивный брак?

Майор кивнул, давая мне разрешение ответить, а я готова была заплакать — не от страха уже, нет! Просто соврать я не могла, как ни старалась себя заставить…

— Не знаю, как объяснить… В начале он, действительно, был фиктивным. Я хотела усыновить мальчика, потому что… Потому что полюбила, пожалела его. Паша согласился жениться на мне для этого. Но потом… Нет. Брак у нас не фиктивный. Хотя Антон, наверное, думает по-другому…

— А зачем же вы морочили моему парню голову? Почему не сказали сразу, что у вас отношения с вашим… хм, мужем? Вы, получается, сами виноваты! Поражаюсь современным дамочкам! Или может, вы выбрать не могли — оба небедные, оба к вам проявляют интерес? Вот так у нас получается, майор, бабы развлекаются, а мужики травмы получают!

Меня словно грязью облили — нервно сжались в кулаки руки, по щекам, как ни пыталась сдержаться, потекли слезы. И я проклинала себя за слабость, за неумение сдержаться, но ничего поделать не могла.

— Владимир Семенович, — вкрадчиво сказал майор. — Раз уж сын рассказал вам, каковы у Логвиновых отношения, то вы, наверное, в курсе, что мальчик Эммы Сергеевны, тот, которого она усыновила с мужем, носит фамилию Смирнов. Его мать — Любовь Смирнова, недавно умерла… покончила с собой.

Крамской быстро взял себя в руки, но даже я успела заметить, как испуганно и с пониманием сверкнули его глаза! Даже я поняла — он отлично знает, о чем идет речь… о ком идет речь!

— И что вы хотите сейчас мне сказать? — выдавил он из себя.

— Я разъясняю вам обстоятельства произошедшего всего лишь. А вы делайте выводы сами.

Крамской прошелся туда-назад еще раз и уже совершенно другим тоном сказал, а если точнее, попросил:

— Сергей Николаевич, я хотел бы с вами наедине поговорить.

— Хорошо, Владимир Семенович. Эмма Сергеевна, дайте свой телефон дежурному и можете ехать домой. Я вам позвоню.

Он не звонил три дня. По поводу Павла в полиции говорили, что он сидит на сутках. Во встрече с ним мне было отказано. Утро мое начиналось с бессмысленной поездки в участок. Потоптавшись там и услыхав очередной отказ, я отправлялась домой безо всякого результата. Следователь позвонил мне только к вечеру третьего дня. Сказал, что Павел отпущен домой, что заявление Крамской забрал, и дело не получит дальнейшего хода. Я осмелилась спросить о деле Любови Смирновой. На что с тяжелым вздохом Сергей Николаевич сказал, будто бы показания пятилетнего мальчика, который к тому же не говорит, просто не сыграют никакой роли, особенно при том, что у мэра, естественно, имеются связи, что дело это уже прикрыто и начинать его заново просто не дадут.