Булачка

УИК-ЭНД С ДЕПУТАТОМ

Мамкин вернулся с работы в приподнятом настроении. Едва переступив порог, поцеловал в щёчку жену, что ту откровенно удивило, когда ещё такое было, а потом, хлопнув в ладоши, бодро сообщил:

– Нинуля, у нас гости! Из самой столицы! Однокурсник! Он сейчас–ого-о! Шишка! В парламенте восседает. Да ты его, конечно же, не раз по телевизору видела, только внимания не обращала. Человек с портфелем. Голова-а! Сам президент с ним здоровается. Фамилия–Бурчалкин. Как, она говорит тебе о чём?

Жена, держась за то место, куда её поцеловал муж, неуверенно повела головой:

– Нет, первый раз слышу.

– Ничего, ничего, всё поправимо-через часок, а, может, и того раньше, будешь иметь возможность познакомиться с ним лично. Бурчалкин пообещал заглянуть к нам, так сказать, на огонёк. Приехал в командировку и сразу мне звонок на работу: Мамкин, привет! Мамкин, какие у тебя проблемы? И так дальше. Обмозгуй, говорит, чем могу тебе помочь-сегодня буду, перед отъездом есть пару часиков, встретимся. Тут, говорит, тянут в рестораны со всех сторон, на пикники разные, но я всё же отбился: однокурсник на уик-энд пригласил, так что... извольте, господа. Мамкин ждёт. А? Ты вот что, Нинуля, пока я отвернусь в гастроном, кое-чего прихвачу, собери на стол и думай, чем тебе и мне, конечно же, может помочь Бурчалкин. Смотри, ничего не упусти. Не промахнись. Он человек слова. Ну, где деньги?.. Давай, давай, не скромничай... для такого дружеского уик-энда не жаль потратиться.

Нинуля, еле сдерживая волнение, суетливо извлекла из семейного тайничка деньги, отсчитала необходимую сумму, протянула мужу:

– Смотри же там, обязательно коньяк возьми. Который получше. А то, может, он водку не пьёт? А? Павлик, и деликатесов каких-нибудь прихвати. Всё же-из парламента... И не задерживайся. А то вдруг заявится гость, а я и не буду знать, о чём мне с ним говорить. Ещё не то ляпнешь...

– Не волнуйся, дорогая, всё будет проделано наилучшим образом!– Потёр ладонями Мамкин.– Куплю всё, что нужно! Да ты не волнуйся... Человек он свой, простецкий, хотя и чин большой имеет. С ним можешь обо всём, чего душе пожелается, балакать. И говори! Ну, смотри тут, а я побежал. И думай! Думай, что нам, Мамкиным, нужно ещё в этой жизни? А хочешь, он нас запросто в Минск перетянет? Без портфеля, конечно же, не оставит. Не такой он, Бурчалкин, чтобы лучших друзей забывать!

– Счастливо,– улыбнулась Нинуля и начала собирать на стол.

... За углом Мамкина дожидался Бурчалкин.

– Порядок!– переведя дыхание, вскинул большой палец Мамкин.–Разыграно всё, как по нотам. Побежали в гастроном. А потом-ко мне. Смотри же, веди себя пристойно... на уровне депутата. И обещай! И квартиру, и работу! Понял? Как и договаривались. По разработанному сценарию. Ну, а завтра, Бурчалкин, я у тебя буду гостем из столицы. Из парламента!

И собутыльники потопали в гастроном.

ГОНОРАР

Писатель Стёпкин получил очередной гонорар – за роман, который напечатал довольно солидный журнал. Денег получилось – полный дипломат. Стёпкин принёс госзнаки домой, устало шлепнулся в кресло, вытер носовым платком лоб.

– Фу-у, – вздохнул он, – чуть дотянул. Катюша, глянь, но сначала взвесь: килограммов пятнадцать, не менее. Во отхватил, а? В кассе, правда, не пересчитывал – к утру не управился бы с моими математическими способностями. Да и зачем? У нас же не обманывают. Писателей уважают. Ну, на бутылочку коньяку презентовал, не без этого. Когда у тебя радость, то и другим пусть хоть немножко веселее будет.

Жена была на седьмом небе. Увидела деньги – и у нее сначала отняло язык, она только и могла кивать головой, счастливо улыбаться: наконец-то заживем! Когда она видела еще столько денег? Где? Может только в кино. Или у Якубовича в «Поле чудес». Но это же – свои. Бери. Распределяй – куда их девать, какие дырки в семейном бюджете заштопать.

– Иваночка, мой родненький, умничек ты ясненький! – поцеловала в щеку. – Пусть тебе здоровьечка Бог даст. Можешь даже выпить сегодня сто граммов.

Степкин удовлетворенно крякнул.

Жена перевернула дипломат, пачки денег расплылись на журнальном столике. Еще определенное время, словно завороженная, она смотрела на них, а потом энергично подхватила мужа под руку:

– Обедать, обедать, обедать! Ты сегодня заработал!..

Не успели Степкины сесть за стол, как позвонил сын, передал привет от жены и внука, а потом, как бы между прочим, поинтересовался:

– Папа гонорар получил?

Поскольку в эту минуту папа наполнял в рюмку свои законные сто граммов, а мать разговаривала по телефону, то она, воровато оглядываясь на мужа, прошептала:

– Получил...

Вскоре вспомнила про родителей и дочь. Позвонила. Жива, значится, и здорова, в семье все хорошо... Тоже поинтересовалась гонораром. Пообещала приехать – навестить стариков.

Шумно сделалось вскоре в квартире Степкиных – дочь, сын, зять, невестка и внуки появились почти одновременно, как будто сговорились. Были даже поцелуи, чего раньше не замечалось. Потом все устроились за праздничным столом. Используя ситуацию, Степкин пропустил еще рюмочку. Жена даже прослезилась: «Бедненькие мои, как же вам без нашего папочки?»

Степкин молчал. Он пропустил еще сто граммов, на что жена также не среагировала, встал с места, попросил внимания.

– Денег я вам подброшу. Так и быть. Но! Сначала скажите, как называется мой роман, за который я получил гонорар?

Минута молчания. Пошла вторая...

– Ну?

– Папа, какая разница, как называется? – прижалась к его плечу дочь, нежно погладила последние завитушки на его голове. – Главное, ты – талант! Мы гордимся тобой!

Взрослые не пожалели аплодисментов.

– Спасибо! – поднял руку Степкин.– Спасибо. Приятно услышать, что вы мною гордитесь. Ну, а кто читал этот роман? – Он неторопливо обвел взглядом каждого, кто сидел за столом, и, видимо, пожалел, что вылез с этим глупым вопросом: если даже названия никто не знает, то где же там про то чтение заикаться. – Эх, гонорарные вы дети! – Степкин дернул носом.

Он выбрался из-за стола, взял на столике журналы с напечатанным романом, протянул по экземпляру сыну, невестке, дочке, зятю...

– Они прочитают, Иваночка, прочитают, – защебетала жена.–Тебе, может, еще рюмочку?

– Рюмочка подождет, – спокойно и уверенно посмотрел на жену Степкин: пусть почувствует, что сегодня он может сам покомандовать за этим столом не хуже, чем она. Потом направил взгляд в сторону двери. – А вам, уважаемые, вот что скажу: когда прочитаете роман – приходите. Через недельку не будет вас – опоздаете: у меня путевка в дом отдыха.

... Через три дня дети рассказывали Степкину содержание его нового романа.

КАРАСИ НА ПЕСКЕ

Все началось с письма от сына Михаила, который сообщал, что приедет не один, а с девушкой, будущей женой.

–Надо встречать...– сказал Леон Матрене.– Пригласим гостей, родственников и соседей, чтобы они, понятное дело, с Михайловой девчушкой познакомились, может, и свадьбу попросят. Готовиться надо. Погляди, сколько у нас сахара, Матрена. Хватит на это самое... Ну, сама знаешь... Тебе ли говорить... Водка в сельмаге больно уж дорогая... Одним словом, будем готовиться...

Как только в бочке прекратился процесс, Леон сказал сам себе: «Пора».

Утречком, когда деревня еще спала, Матрена на плоскодонке отвезла Леона на остров, а сама вернулась домой. Однако ж шило в мешке не спрячешь: сосед Понтик заметил, что Конопелька потянулся через огороды к озеру с немудреными и хорошо ему знакомыми приспособлениями. Понтик имел на Леона зуб, и поэтому даже очень возрадовался, подтянул штаны и сразу же взял направление к дому участкового, решительно постучал в окно. Вскоре в нем показалось заспанное лицо милиционера Кузовки.

– Ну, чего у тебя? – протирая глаза, лениво спросил тот.

– Ты вот спишь, дрыхнешь, а Леон уже на острове самогон тиснет. Штрапуй! Всех штрапуешь, а его что ... не видишь? Или может ты через одного штрапу даешь? Гляди, хоть ты мне и родственник, но могу и повыше заявить. Бумага есть. И ручка. За мной не заржавеет...

Участковый только вздохнул. Удовлетворенный Понтик вернулся домой, бодро почесал руки: вот так, Леонтий, теперь запоешь у меня Лазаря! Будешь знать, как лезть со своей простыней.

Леон тем временем приспособил аппарат, разложил огонек, и вскоре в трехлитровую банку со звоном упала первая капля...

Старик не сразу услышал плеск весел по воде. Насторожился – на берег надвигалась милицейская фуражка. Испугавшись, Леон сразу же бросил все и спрятался в зарослях, начал наблюдать, что ж делается возле его аппарата...

Участковый тем временем важно направился к очагу. Осмотрелся по сторонам.

– Леон, выходи! Твой агрегат, сразу узнал, – услышал старик требовательный голос Кузовки.– Не прячься. Будем акт составлять. От закона не спрячешься.

«Нет, смолы...– рассуждал Леон. – Этак меня не возьмешь. Еще неизвестно, кто кого...»

Кузовка походил-повздыхал возле агрегата, позвал еще раз Леона, а потом заметил, что огонек притух, перестало капать в банку. Непорядок. Как человек хозяйственный, он подбросил дровишек, и самодельный напиток снова побежал тоненьким ручейком.

«Что он хоть тут производит? Может, снять пробу?» – участковый подставил стакан, и когда нацедилось граммов сто, отломал от буханки хороший ломоть хлеба, достал в Леоновой торбочке сало, луковицу, глянул в ту сторону, где скорее всего спрятался самогонщик, и засмеялся:

– Сиди, Леон, мне и одному хорошо!

И вылил содержимое стакана в рот. Одним махом. Передернуло: первачок что надо! Хорошо закусил.

– Сиди, Леон, мне и одному тут нравится, – повторил Кузовка и снова подставил стакан.

Потом – второй раз, третий...

Когда Леон вскочил в лодку участкового, тот громко и красиво напевал: «А я лягу- прилягу...»

Старик добрался до берега, помчался в контору.

– Девчата, срочно позвонить надо, – попросил он разрешения, набрал 02 и аж заревел в трубку: – Алле! Милиция? Докладываю, значит, ситуацию... Участковый Кузовка... в Борках... на острове чимергес тиснет... Сам видел...

Все, кто был в конторе, удивленно переглянулись...

Кузовка спал, подложив под голову фуражку, когда приплыли на остров его коллеги.

... Леон и бывший участковый Кузовка часто сейчас вместе ловят карасей. Только никогда не сидят рядом. И еще: оба не любят поглядывать на остров. Леон – потому, что конфисковали его самогонный аппарат и вклеили штраф. А участковый – из- за того, что лишили милицейского мундира.

А караси прыгают на песке, как на сковородке. Приличные такие караси. И мужикам полезное занятие...

ПРОМАХНУЛСЯ

Тюлькина хлебом не корми, а дай куда-нибудь записаться. Ну, например, формируется туристическая группа – конечно же, за счет профсоюза или хорошего спонсора, – Тюлькин тут как тут:

– Запишите! Вы записали? Дайте убедиться на собственные глаза, поскольку кому и доверяю, то им, уважаемым, – Тюлькин напяливает на переносицу выпуклые очки, подносил к ним бумажку и, заметив свою фамилию, удовлетворенно улыбался.– Вот сейчас вижу. А куда, не подскажете, завтра будете записывать?

Получив информацию, Тюлькин появлялся в необходимое время как раз в том кабинете, где и надо было быть.

– Запишите! Я – Тюлькин! – перешагнув порог, заявлял он.

– Знаем, знаем, – раздраженно отвечали ему.

И записывали, поскольку не запиши – крику будет на весь белый свет. И на дефицитные товары (было и такое), и на гуманитарную помощь, и на культпоход в театр, и еще много куда.

В тот день тоже куда-то записывали. Куда - Тюлькин не знал.

– Запишите! Я – Тюлькин!

– Что, и вас записать? – удивилась активистка в очках на симпатичном личике.

– Обязательно, обязательно!

– Так вы же... – девушка поперхнулась, сняла очки, почему-то долго, не моргая, всматривалась в Тюлькина.

– Никаких «вы же»! Не запишете – буду жаловаться! Я–Тюлькин!

– Не могу я вас записать...

– Сможете! Вы, я вижу, новенькая?

– Да.

– Поэтому запомните фамилию.

– Запомнила: Тюлькин.

– Вот-вот!

Девушка встала, подошла к Тюлькину:

– Так вы же живой!

– Да, да, живой, и пока живой – должен везде побывать, всего попробовать. Записывайте, записывайте! Не будем портить отношений. Я вам тоже могу пригодиться...

– Я хотела сказать, что я только переписываю на чистовик...-девушка совсем, кажется, растерялась под напором Тюлькина. – Список составили без меня...

Тюлькин хитро улыбнулся, дотронулся до плеча девушки, прошептал:

– А вы, уважаемая, впишите. И всего делов-то. Нет такой бумаги, чтобы на ней не хватило места для моей персоны.

– Ну, как желаете! Запишу! – не выдержала девушка и решительно вывела на листке фамилию – Тюлькин.

– Спасибо, спасибо, вот и прекрасно, вот и хорошо, что нашел с вами общий язык, – Тюлькин помахал на прощание девушке ручкой.

... На следующий день был съезд творческого союза, делегатом которого являлся и Тюлькин. Председательствующий попросил почтить память тех, кого не стало за отчетный период, минутой молчания. Когда он назвал фамилию Тюлькина, а в списке она была последней, по залу прокатился шумок – делегаты оживились, начали искать глазами Тюлькина...

Тюлькин сидел и растерянно моргал глазами. Первый раз так промахнулся: не туда записался.

ЭХ, ЖЕНЩИНЫ, ЖЕНЩИНЫ!

Новогодний банкет был в самом разгаре, когда Сыроежкина, как всегда, вылезла вперед. Она окинула хитроватым взглядом всех, кто сидел за праздничным столом, и предложила:

– Внимание, товарищи! От имени женщин предлагаю каждому откровенно, не виляя хвостиком, признаться... да-да... кто изменял своей жене в уходящем году. И сколько раз.

Мужчины удивленно и растерянно переглянулись. Женщины застучали в ладошки – подбадривали своих рыцарей, чтобы те поскорее выкладывали все.

– Ну, с кого начнем? – стрекотала Сыроежкина. – Что, нету смелых?

Таких сначала не находилось.

– Мужики, что-то вас не слыхать!..

– Ну, Дон Жуаны, почему притихли?

– Попались! – издевались над сильным полом жены.

Первым набрался смелости Трушков:

– Я, например, не изменял. Спи спокойно и в новом году, Зинуля!– он приложил руку к сердцу и сел.

Почти то же самое сказали и все остальные. Кроме Белкина. Белкин же не спеша поднялся со своего места с бокалом в руке, немножко отпил шампанского, серьезно, не моргнув глазом, отчеканил:

– Что было, то было. Врать не буду. Прости, Галя. Изменял я. Были у меня женщины. Одну из них звали Лариской, другую Наташкой, третью Клавкой, четвертую Верочкой, пятую...

Все засмеялись.

– Ну и шутник ты, Белкин! – промокая влажность носовым платочком на глазах, перебила его Сыроежкина. – Так рассмешит не каждый!.. Артист. Тебе только Дедом Морозом быть! Галя, ну у тебя и муж!.. С ним, видать, никогда не скучно!

Белкин немного замялся. Он хотел продолжать, но Сыроежкину было уже не остановить. Он сел на место. «Вот и скажи им правду!– сокрушался Белкин.–Эх, женщины, женщины! Сбрешешь – поверят, а правду скажешь – никогда...»

ПРОЕХАЛ!..

«Гляньте вы, зашли в автобус и хоть бы хны...и едут безбилетниками... зайцами... даже на компостер не поглядывают... А я что – лысый? Только успеваю вытягивать из кармана билетики, только и щелкаю компостером, – рассуждал Рудькин, держась за поручень. – Нет, и я не лыком скроен. Или у меня копейка лишняя?»

Возвращался с работы Рудькин в приподнятом настроении, идея ездить бесплатно в общественном транспорте, что пришла к нему сегодня утром, согревала под одеждой, и он время от времени бросал короткие взгляды на тех, кто входил в салон. Мало кто вытягивал талончик на проезд. «Вот-вот, – рассуждал Рудькин, – и всегда так... Нет, и мы не лаптем борщ хлебаем. Смотришь, раза три проеду, и буханка хлеба будет. Или поллитровка молока. А это уже что-то значит...»

Как и водится в таких случаях, на линии появился контролер.

– Товарищи, подготовьте талончики для проверки, – потребовала женщина в черном беретике, окинув строгим взглядом салон.

«Буду держаться да последнего, – твердо решил Рудькин и достал на всякий случай талон, зажал в кулаке. – Если что – компостер рядом, успею... Женщина же далеко еще...»

Оставалось ехать неполных три остановки. Далековато. Рудькин почувствовал, что взмок лоб, труднее сделалось дышать, а пальцы на руке подрагивают. Он не сводил глаз с женщины-контролера, черный беретик которой был все ближе и ближе. Рудькин видел, как верткие парни вьюнами проскальзывали между пассажиров, прячась от контролера, ухитрялись проскочить, а большинство предъявляли проездные билеты...

«Все, успел!» – с облегчением вздохнул Рудькин и соскочил на асфальт, он отдышался, вытер взмокший лоб. Талон все еще был зажат в кулаке. Рудькин смял его и по привычке швырнул в урну для мусора...

ИМПОРТНЫЕ ТУФЛИ

Ложкины обедали, когда тявкнул звонок.

–Вася, поинтересуйся, кто там, – подтолкнула мужа супруга.

– Сейчас, – быстро среагировал и на звонок, и на требовательно-приказной взгляд Вася и заглянул в глазок: по очкам и шляпе узнал товарища по работе Сивчика и сразу вспомнил, что тот должен был, как и договаривались, принести ему импортные туфли. Хвалился Сивчик, что больно уж модная, симпатичная обувь, только ему немножко маловата – жмут туфли, поэтому, хочешь того или нет, приходится вот сбывать. Жалко, но что поделаешь - не любоваться же на обувь, ее носить надо, а, вишь, не получается. «Да и продавать лишь бы кому не хочется, – говорил Сивчик.–Это вот если бы кто из друзей взял, другое дело: долго вспоминать меня потом будут хорошим словом, а чужак сразу и забудет». Примерить импортную обувь первым согласился Ложкин.

И вот Сивчик стоит с коробкой перед дверью. Заходит, здоровается.

– Танюша, – зовет Ложкин жену. –Посмотри, что мой коллега по бригаде принес – импортные туфли. Я же забыл тебя предупредить. Ему малы, ну, а как они будут на моей ноге? – вскоре Ложкин топал по квартире в новеньких туфлях.–Самый раз. Как на меня сшиты. Ну так что, Танюша, возьмем?

– Конечно, любимый, – Танюша покрутила в руках туфли, удовлетворенно причмокнула языком.– Красивенькие – слов нету. Да и ноские, видать, будут, раз импортные... Надолго хватит. Цена тоже не сильно чтобы кусалась. Бери, бери, Василек, и не задумывайся. А товарищу своему спасибо скажи.

– Да, да... Вот я, пользуясь моментом, сразу и говорю: спасибо тебе, друг, за обувь. – Ложкин похлопал Сивчика по плечу.

– Да не за что, – промямлил Сивчик. – Не лишь бы для кого старался – для тебя, Вася.

Затолкав в карман деньги, Сивчик пожелал долго носить обувь и сразу исчез.

– Правда же, хорошенькие туфельки? – опять посмотрел на жену счастливый Ложкин, широко улыбнулся... И вдруг улыбка молниеносно исчезла с его лица. Перед ним стояла совсем другая жена – лицо надутое, красное, похожее на перезрелый помидор. И взгляд такой, будто бы Ложкин принес в день зарплаты всего несколько «зайчиков».

– Значит, обувь покупаешь? – затрясла головой Танюша. – И это в то время, когда в холодильнике ветер гуляет... когда у меня колготки все прохудились... когда... когда...

– Не понимаю... – передернул плечами Ложкин. – Ты же сама сказала: бери и не раздумывай, туфли очень хорошие... и цена не кусается.

– А что я при чужом человеке должна была говорить? Скажи мне, пень? Не могла же я отправить его за порог со своими туфлями. Чтобы он тогда про меня подумал? Да и про тебя, а? Эх, недотепа ты, Ложкин, а не мужчина. Зачем голову на плечах носишь? И голову ли?

Утром следующего дня Ложкин понес туфли бывшему однокласснику Птичкину, так как ему они очень... тиснули.

ПОЗДРАВИЛ!

Немножко не повезло капитану Берёзкину: ночью подразделение, которым он командовал, было поднято по тревоге, потом-марш, район учений, которые обещали затянуться не на одни сутки. Иной раз Берёзкин не волновался бы-впервые ли ему вместе с солдатами быть на тех учениях? Волновался же по одной причине - вот-вот его жена должна родить первенца. А здесь-тревога, и она, жена, осталась одна. Соседи, правда, пообещали присмотреть за женой, вызвать, если понадобится, «скорую помощь». Это немножко успокаивало офицера. А ещё командир полка прикомандировал временно к квартире капитана Берёзкина рядового Самардака, который только что выписался из госпиталя и набирался сил в казарме. В обязанности Самардака входило: сходить, если понадобится, в магазин за продуктами для жены командира, вынести мусор, пропылесосить, поинтересоваться, нужна ещё в чём помощь или нет. А поскольку раньше он жил на Украине, то однажды даже приготовил вкусный наваристый борщ и угостил им жену капитана Бёрёзкина.

Вскоре у капитана Берёзкина родился сын. Под окном роддома рядовой Самардак долго топтался с цветами, которых надёргал на клумбе в городке, поздравил молодую маму, а потом та – из окна третьего этажа – продиктовала ему содержание телеграммы, которую рядовой Самардак должен был отправить в Н-ский городок капитану Берёзкину.

Капитан Берёзкин получил телеграмму следующего содержания: «Милый любимый поздравляю тебя сыном целую обнимаю рядовой Самардак».

ВЕРНИТЕ БАРАБОЛЬКУ!

Что люблю, так это театр. Скажете, тоже театрал нашёлся в Бережках ! На карте сначала покажи, где живёшь, а тогда хвались. Оно правда: наши Бережки не на каждой карте отыщешь, но одно другому не помеха – театр же у нас есть, свой, самодеятельный, до народного ему ещё шагать да шагать, правда, но, случается, такой спектакль мужики да бабы состряпают, что и в самом Минске кое-кому икнётся. Тому же Раевскому. Таланты, одним словом, не перевелись, театралы - тоже, на «Мариях» не все зациклились. Так что если будете в наших Бережках или поблизости где – приходите на спектакль. Не пожалеете. Один только нюансик: закончил свою театральную карьеру тракторист Мишка Бараболька, артист характерный, хохмач ещё тот, но не беда – и остальные, так сказать, не лыком шиты, что-то умеют, хотя до Мишки им далековато. Недаром же ему – в знак признательности за верное служение местной сцене и с лёгкого словечка самого Барабольки! – присвоили земляки почётное звание «заслуженный артист Бережков!» Он первый и пока единственный при таком высоком чине. И, надо заметить, получил его не зря. Как это он ухитрился, спрашиваете? А-а, и вам интересно. Тогда расскажу. Спектакль назывался «Сватался жених к невесте». В главной роли, как вы догадались, Мишка Бараболька. Роль тем сложна, что молодого парня должен был играть Бараболька, которому – чтобы не ошибиться – годков так под пятьдесят. Но Мишка же всё может, любую роль осилит, тем более жениха – сам он эту школу в своёй насыщенной жизни прошёл блестяще: три раз клялся в верности и вечной любви женщинам. Опыт есть. Мастерства – не занимать: артист Мишка, как я уже сказал, от Бога. Правда, до этого спектакля был ещё не заслуженный, но... долго ли там оставалось?

Спектакль начался, как и ожидалось, в битком набитом клубе. Собрался народ не только из Бережков – со всех окрестных сёл прибыл стар и млад. Мест не всем хватило, но по такому случаю можно и постоять, не то чтобы! Да и не паны – от земли театралы, свои. Местное начальство немножко запоздало, но ему, как и в настоящем театре, приберегли шестой ряд впереди, а чтобы остальные видели, для кого предназначается он, тот ряд, застелили скатертью, поэтому и дураку понятно: не занимать! Дед Михей на всякий случай предупреждал каждого, кто косил глазами на скатерть:

– Ето, паночки, не под ваши штоники подложено. Загрязните. Располагайтесь, располагайтесь, кто где может. А в следующий раз и свою табуретку нелишне прихватить – для надёжности: шлёпнешься или нет на государственную лавку, а на своё – факт, сядешь. Имейте в виду. Спектакль смешной, про нас с вами, – я был официально приглашён на генеральную репетицию,– поэтому ожидается быть всегда, как сказал сам Мишка Бараболька, аншлаг. Располагайтесь. Садитесь. Ну, стойте, стойте... Кто рано встаёт, тому и Бог даёт. Да-да, вот и председатель пришёл. Начинай, Мишка, спектакль! Можно!

Сначала заиграла музыка, потом раздвинулся занавес, и на сцене все увидели доярку Верку Цыганку и молодую бухгалтерку Оленьку.

– Оденься, сваты приедут, а ты – как лахудра кака!..– строго сказала Оленьке Верка Цыганка.

Бухгалтерка промолчала, но послушалась – начала прихорашиваться перед зеркалом.

– На то и спектакль, – шепнул дед Михей своей Лёксе,– чтобы пальнуть по человеку, как из ружья, что на стене висит... Мишка сказывал... Тут, видишь, какая-нибудь задрипаная доярка Верка Цыганка может лахудрой или другим лишь бы каким словом назвать бухгалтерку, человека с дипломом. Театр – это тебе, Лёкса...

– Смотри! – ворсанула в бок старому жена.

Пока бухгалтерка Оленька прихорашивалась перед зеркалом, в дверь постучали. Входят сваты. Впереди чешет местный кузнец Сидоронок, немного поотстала от него арендаторка Маруся Бахтикова, а там уже и посыпались – из-за сватов не сразу и жениха увидишь. Видимо, по роли так. Мишка последний входит, немножко стесняется, глаза то под ноги себе, то на потолок направит.

– Вишь, сколько их на холяву припёрлось выпить,– шепнул Лёксе дед Михей.

– Добрым людям наш поклон! – сказал кузнец Сидоронок, и все, как по команде, склонили головы.

– Проходите, люди добрые! – сделала широкий жест рукой Верка Цыганка.

– В свою хату она бы хрена с два пригласила, – заметил дед Михей.– Что значит театр!.. На ходу человека другим делает. А?

Лёкса не ответила.

– Так, говорите, у вас девка заневестилась, – кузнец Сидоронок примерялся поставить лукошко, из которого большой грушей выпирала пробка от глечика, на стол, но Верка Цыганка немного даже, показалось, растерялась, а может и слова подзабыла, получилась неловкая пауза, и он не знал, примут их в этом доме или нет, поэтому лукошко ставить не решался.

– Да ставь, ставь кош на стол,– подсказал дед Михей.– Примут, примут, куда они денутся. Этой бухгалтерше и всамделе замуж пора. Ей бы только жениха помоложе. Однако Мишка – артист. Он любую окрутит.

Пока то да это, действие в спектакле разворачивалось, Мишка Бараболька сорвал даже первые аплодисменты: он прижал бухгалтершу Оленьку и вкусно поцеловал.

– Лидка, ты глянь, глянь! – крутнулся на лавке дед Михей.– Под эту марку и налабызается Мишка. Неужто в тексте есть целование? Не может быть. Да и на генеральной репетиции на этом месте не лобызались. Я бы запомнил... Нет-нет, это Мишка сам выдумал. На то и артист!

Лидка закраснелась, махнула рукой:

– Лишь бы дальше не пошло!..

– При таком темпе может и пойти,– засмеялся дед Михей.

– Смотри! – снова ткнула старому в бок Лёкса.

Стол на сцене был накрыт шикарно – даже картошечка дымилась, а в центре стоял тот глечик с водкой, вокруг его бутылка с таким же, видать, напитком. Сваты, жених, невеста и Верка Цыганка пьют, едят и болтают.

– Неужто воду хлещут или компот какой? – спросил у Лёксы дед Михей.

– Ты же всё знаешь, зачем у меня спрашиваешь? – отмахнулась Лёкса.

– Нет, нет, ты заметь: Мишка сам себе наливает и, лихо его матери, из одной и той же бутылки, – заблестело морщинистое – прошлогодней картошкой – лицо деда Михея. – На репетиции из глечика потягивал. Вот, вот, шестой раз прикладывается. Там где-то на дне капля какая и осталась. Разве же он воды столько мог бы выпить? Ни в жисть! Её столько не осилишь. Бутылка, конечно же, литровая. Антихрист, на виду у председателя наяривает... нет, чтобы и ему приподнести-предложить. Где там! Мишка не даст. Жадина. Сам добулькает. Закусывай, закусывай, Мишка, а то развезёт, холера!..

– Ну, так ты пойдёшь за меня замуж? – наконец-то Мишка Бараболька выпрямился, аперся о краешек стола. – Я к тебе обращаюсь, Ольга: пойдёшь или нет?

– Пойду,– немного растерянно проговорила бухгалтерша Оленька.

– Все слышали? – почему-то посмотрел не на сватов, а в зал Мишка Бараболька.– Все. Лидка, а ты слышала?

Лидка, председатель, дед Михей и все остальные удивлённо переглядываются между собой, пожимают плечами: ничего не поймут, да и почему он назвал артистку-бухгалтершу Оленькой, когда ещё раньше она была Наташкой – как в пьесе.

– Говорил же: закусывай! – первым сообразил, что произошло, дед Михей.–Непослушник!

Мишка Бараболька, пошатываясь,выдвинулся на авансцену:

– Лидка, ты всё слышала? Я женюсь! На учёной! Так и быть! Люди, земляки... спектакль спектаклем, мы его продолжим... без антракта дадим, не волнуйтесь, однако я женюсь по-настоящему. И вы засвидетельствуете это. А?

– Я... я ничего такого вам не обещала! – покраснела бухгалтерша, заморгала глазками. – Я думала... это же по пьесе так! – и она, спрятав лицо в ладонях, убежала со сцены.

Кто-то зааплодировал, и все – о, чудеса! – поддержали его. Кроме председателя. Тот встал, попросил тишины.

– Режиссёра! – строго потребовал председатель.

– Я! – белый, как свежий снег, выбежал на сцену режиссёр агроном Цыбулькин.

– Заменить жениха! Дублёр, или как у вас там, есть?

– Нет, нету, – часто заморгал глазками режиссёр агроном Цыбулькин.

– Как это меня заменить? – закивал непослушным пальцем Мишка.– Меня? Можно сказать, заслуженного... заменить? А вы театр Янки Купалы представляете без Станюты или Овсянникова? Нет. Правильно. А вот найдётся один дурак и скажет: заменить! Председатель, ты здесь не распоряжайся. Ты в искусстве – ноль. Без палочки. Запомни. Руководи посевной. Понятно? А будешь нести охинею, то я много о чём могу тебе напомнить. Могу, к примеру, рассказать всем зрителям, верным нашим патриотам, заядлым нашим театралам, как ты в городе коттедж соорудил под небеса из восемнадцати комнат. За чьи деньги? А-а, молчишь! Проглотил? А сыновьям машины приобрёл – за что? А мясо берёшь каждый день свеженькое, когда я, можно сказать, заслуженный артист Бережков, с хрустом поедаю солёное, от чего на сцене иной раз солёным – а каким же! – потом прёт... А выборы взять. За Дубко не голосовал...

– Замените его! – председатель притопнул ногой, вынес колесом грудь вперёд. –Немедленно!

Дед Михей посмотрел на председателя, улыбнулся:

– Нет, Мишку не заменишь. Он один у нас такой. Артист!

Первой дёрнула из клуба Лидка, за ней, втянув голову в плечи, почесал председатель.

– Спектакль продолжается! – сообщил Мишка Бараболька.

Но не там-то было: поплыл занавес, он отгородил его от зрителей... и на всю, кажется, оставшуюся жизнь. Только он не очень, видится мне, переживает: всё же стал заслуженным артистом Бережков после того спектакля. А такого, согласитесь, не каждый достичь может.

На спектаклях Мишка Бараболька сидит теперь рядом с дедом Михеем. Тот, бывает, заскучает на представлении и шепнёт заслуженному артисту:

– Взберись, Мишка, на сцену, отмочи чего... Потому как жизнь такая, что потешиться охота. Взберись, Мишка. Удружи.

А Мишка отмахивается, как когда-то Лёкса:

– Смотри!..

Собираемся днями, скажу вам по секрету, пойти делегацией просить председателя, чтобы всё же разрешил Мишке снова выйти на сцену, потому как в наших Бережках любят театр. А какой же это театр – ну, правда! – без заслуженного артиста?

Так и скажем председателю: «Заслуженных уважать надо! Верните Барабольку!»

ПОДФАРТИЛО

Повезло наконец-то инженеру Тиханчику: трудно вспомнить, сколько он уже играет в это «Спортлото», а только недавно отхватил кругленькую сумму. Жена, Капитолина, по случаю такого радостного события обвила, словно в молодые годы, мужа вокруг шеи, сладко чмокнула в щечку:

– Не оболтус ты у меня, Тиханчик! Пусть все видят! Я же, хоть и перца подсыпала тебе , когда ты покупал те карточки, но сама где-то в глубине души верила: подфартит когда-нибудь и нам, не все же – им! Молодчина! Твои деньги – ты ими и распоряжайся! У нас всегда, не мне тебе говорить, справедливость была и остается на первом плане. Решай, на что потратишь свои деньги. Вижу, задумался. Зря. Тогда я скажу: одеть тебя надо, Тиханчик. Обносился ты совсем. Обшарпался. На люди показаться стыдно. Купим, значит, тебе новое пальто, плащ, джемпер и обязательно ондатровую шапку. Ты все же при должности, не последний человек в своем конструкторском бюро. Ты на меня не гляди, Тиханчик. У меня все есть, кажется...

Пошли покупать. Тиханчик прихватил самую пузатую сумку, затолкал в карман несколько полиэтиленовых пакетов.

Людей в магазине – не подступиться. Толкаются, оскорбляют друг друга, где там с Тиханчиковым характером подобраться к товару, чтобы хоть одним глазом глянуть, что он из себя представляет, товар тот, по какой цене продается. Не чета ему Капитолина: проберется к любому товару, очереди для нее не существует, и сразу сообщает мужу:

– Плащ – залюбуешься! Чистый габардин! Брать?

– Что, как раз мой размер?

– Твоего не вижу...Ах, так это ж женский плащ! Но красивый. Глаз не оторвать.

Вскоре Капитолина выбирается с новой покупкой, передает мужу: держи! А сама снова ныряет в очередь. Не проходит и минуты, как слышен ее счастливый голос:

– А шапки, Тиханчик, ни пером описать, ни в сказке рассказать.

– Ондатровые?

– Гм, захотел так сразу! Из лебяжьего пуха. Что бы взять?

– Бери, если ондатровой нету, – пожимает плечами Тиханчик.

– Тиханчик, а, Тиханчик, подойди поближе, посмотри, какое шикарное пальто, – зовет Капитолина мужа. – Возьмем? Позднее днем с огнем не найдем. Да и учитывать надо – гиперинфляция. Воротник, нет, ты только глянь, из чего воротник! Натуральный песец.

– Это же женское, – моргает глазами Тиханчик.

– На тебя, дорогой, поищем еще. Найдем. Должны найти.

... Из магазина Тиханчик нес, аж пригнулся к земле, обновки для жены. Капитолина забегала вперед, стараясь заглянуть ему в глаза:

– Это ж надо так торговать! – щебетала она. – Неучи! Денег нет – для мужчин вещи выбрасывают, а когда есть – только для женщин. Никакого порядка в этой торговле.

Тиханчик, на ходу промокая носовым платком лицо, тянулся за женой и думал, что он очень счастливый человек: пусть еще кто выиграет для своей любимой жены столько вещей!

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Гости пробрались за столы. Сидят. Ждут. Молчат.

– Ну, где там наша именинница, уважаемая, несравненная Клавочка? – встал Павел Степанович, штатный тамада, окинул придирчивым взглядом стол, который был густо заставлен закуской и бутылками с лимонадом и минералкой, развел руками. – Что-то... кхи-кхи... кхе-кхе... ничего не вижу...

А Клавочка держала в руках две бутылки водки – по одной в каждой.

– Что ж, начинайте, гости мои дорогие, застолье, – нараспев подала она команду.– Лимонад на столе. Минералка. Наливайте. Ну, а кто хочет водки выпить за мое здоровье, пожелать мне такой же горькой, как и она, жизни, прошу поднять руки. Ну, ну, смелее, смелее, гости дорогие!

Гости сидели молча, боясь пошевелиться. Даже тамада. Он только разинул от услышанного рот.

– А я и знала, что вы все желаете мне только сладкой жизни! Спасибо вам, уважаемые! – на лице Клавочки засветилась улыбка, и вскоре она скрылась на кухне с двумя бутылками водки.

Кое-кто тяжело и горестно вздохнул, кто-то застучал в ладоши, а тамада все еще сидел с широко разинутым ртом...

ПРИЗ

Степчиха всегда бесилась, когда разговор заходил про Шурку – привлекательную одинокую женщину с многочисленными перстнями на пухленьких пальчиках и оригинальной золотой цепочкой на шее. Эти желтенькие изделия и портили ей, Степчихе, настроение.

– Вишь, вишь, идет как! Х-ха! Коза-а! – почти каждый день провожала она Шурочку, кривляясь. – Опять, опять сегодня новое платье напялила. И перстни новые нацепила-а! Подожди, подожди, нарвешься – оторвут с пальцами. А что ей! Выгуляется на работе – и круть-верть задом. Если был бы мужик, то покрутила бы. А то что ни день, то новые шмотки, с иголочки. Конечно, любовники стараются. Вон, вон иномарка подкатила прямо к подъезду. И поехала, и поехала... Тьфу!

Степчиха, проведя взглядом с балкона свою молодую соседку на работу, начинала готовить еду, топталась на кухне и думала, как бы ей насолить. «Под носом капитализм расцвел!» – не могла успокоиться она. А как ущипнуть Шурку – не могла додуматься. Но голова работала. Активно. Напряженно. Поэтому, как только Шурка вернулась с работы на той же иномарке, Степчиха сразу же кинулась к телефону и набрала «04»:

– Свищет газ! Жду! Иначе дом взлетит под облака! Будет, как там!..

Она назвала Шуркин адрес и широкая улыбка расплылась по ее лицу: а завтра «скорую помощь» вызову, потом объявления на столбах расклею, что Шурка вроде бы продает холодильник... Не будет у тебя спокойной жизни! Не дам!

Аварийная бригада прибыла довольно быстро. На звонок в дверь вышла Шурка, а Степчиха приоткрыла свою и навострила ухо.

– Вот вам наш приз – телевизор! – сказал усатый дядька и показал на своего коллегу, который держал приз. – Не удивляйтесь, не удивляйтесь – вы наш юбилейный, стотысячный клиент.

От услышанного Степчиха потеряла сознание и выкатилась на лестничную площадку...

ИГРА

– Ну, папочка, начали, – говорит сын и делает первый ход конем.–Только предупреждаю: будешь хитрить – пеняй на себя...

Папа делает ход в ответ: е-2 на е-4. И так далее: ход – сын, ход – отец. Наконец-то последний поднимает руки вверх, морщит лицо – сдается.

– Математика за тобой, – по-взрослому рассудительно говорит сын.– Когда следующую партию проиграешь, задание по языку выполнишь. Идет?

– Идет, – неохотно соглашается папа и занимает после двух коротких затяжек место за столом.

Ход – сын, ход – отец. Последний нервничает: чешет затылок, крутится на табуретке, время от времени выскакивает на кухню – курнуть.

– Предлагаю ничью, – смотрит отец на сына. – Согласен?

– Нет, папочка, ни за что, – стоит на своем сын. – Как это – ничью? Учительница же сразу раскусит. Да и сам где ты видел, чтобы одно и то же задание в тетрадке писалось разными почерками? Не пойдет так. Тут конкретно давай: ты или я. Думай, думай, папочка, может еще и выиграешь, – подбадривает сын.

Через два хода отец сдался. Он попросил секунданта – маму, чтобы подала ручник. Вытер мокрый лоб, отпил из стакана чаю.

– Так что у нас еще осталось?

Сын заглядывает в дневник.

– Рисование. Буратино выходит из дома, направляется в школу с азбукой – тема рисунка.

– Нет, нет, – протестует папа, решительно машет руками. – Я – пас! Я – пас! Математику, письмо еще сделаю, а вот по рисованию – ни в зуб ногой. Карандаша в руках не держал. Ты, Игорек, маму, маму... с ней сыграй...

– Она же секундант, – посмотрел сын в сторону мамы.

– Я, я побуду!

– Мама! – зовет сын. –Папа по рисованию – карандаш незаостренный. Садись.

Мама передает повязку секунданта папе, садится за шахматную доску.

Семейная игра продолжается...

КАК БРОСИТЬ КУРИТЬ

В беседке мужики забивали «козла». Савоська притопал к ним, поздоровался и радостно сообщил:

– Все, мужики, наконец-то осуществилось!

– Ты о чем это, Савоська? – глянул на него сосед Витькин, потому как не понял, похоже на то, что там у него «наконец-то осуществилось».

– Бросил курить! – с тем же пафосом сказал Савоська.

– Бросить-то оно можно, а вот как не курить? – снова послышался голос соседа Витькина. – Я тоже только что бросил... Насосался – и бросил. А?

– А я давно бросил, – подчеркнуто гордо признался Савоська. – И, самое главное, не тянет. Ни капли. Вот вы курите. Так? А мне хоть бы хны. Мне кажется, что вы отраву глотаете. Бр-р-р! Жутко-о!..

– Так ты что, в ухо укололся?

– Интересно! Научи, Савоська, и нас, как от отравы этой избавиться?

Савоська помялся для приличия, поупрямился, потом, когда установилась тишина, начал:

– Конечно, где-нибудь на диком западе мне бы за мой метод отвалили бы зелененькими, и немало...

– Вот, вот, и он, как все, –только бы ободрать мужика, как липку, – сказал кто-то недовольно.

– Но, но, товарищи! Я понимаю, где и как мы живем, поэтому зря не волнуйтесь – метод продаю вам бесплатно...

Кто-то зааплодировал. А сосед Витькин сказал:

– Да разве вы Савоську не знаете? Он свое отдаст. Последнее. Даром. Лишь бы другим было хорошо. Давай, давай, рассказывай!

– Запоминайте. Утром, как только проснулись, не думайте про сигарету. Думайте о чем-нибудь солнечном, светлом, ласковом... Представьте море... Лучше –Черное... оно ближе... и волны, волны навертываются на берег, трутся у ваших ног... а вам курить хочется. Правильно?

– Еще как!

– А вы: нет...нет...нет... Я не дурак, чтобы на море ехать за такие деньги и курить... Последнее предложение повторите несколько раз... Все, от первой сигареты вы избавились. Вам хочется выкурить вторую. На этот раз представьте лес... Лето... Жара... и везде вывески, которые напоминают, что тот, кто пришел к нам в лес со спичками и папиросами, будет оштрафован, независимо от того, пользовался он всем этим или нет. Шепчите: у меня забрали миллион, миллион, миллион... Штраф, штраф, штраф... и ко второй сигарете вы не притронулись, вам просто перехотелось.

– Еще как перехотелось!

– Здорово ты придумал, Савоська!

– Голова-а!

– Вот это метод так метод! Мне уже, можно сказать, курить не хочется, – возрадовался сосед Витькин. – Ну, ну, давай дальше лечи нас, Савоська! Интересно!

Здесь Савоська заметил свою жену. Та продиралась меж мужчин, расталкивая их, как снопы, и протянула Савоське хозяйственную сумку.

– Хватит анекдоты травить! Ими сыт не будешь! Держи сумку и шуруй в универсам – за едой. Да смотри мне: если опять замылишь себе на курево - их, сигареты, и жрать будешь. Как на прошлой неделе. Помнишь? Или, может, забыл? При такой дороговизне на все он еще и курить задумал! Смотри мне: карманы выверну, так что не рискуй!

Савоська стоял, будто бы в холодную воду опущенный. Мужчины сначала потеряли язык, а когда до них дошло, – громом ударил смех.

Оказывается, курить и в самом деле очень просто бросить – надо только иметь такую жену, как у Савоськи.

ЕГОРКА ОБЪЕГОРИЛ

Приезжаю в родную деревеньку. На лавке перед окнами своей хатки сидит тетка Дуня. Поздоровались. Хотел было идти дальше, но она, всполошившись, говорит:

– Погоди, Василь. Это ж помру скоро, то и рассказать не успею тебе про своего Егорку. Помнишь его, холеру? Это третий мой мужик был... Те первые чарку уважали, а Егорка – еще больше. Однако же и голову разумную имел, не головешку, хотя и пьяница.

Один раз меня так объегорил, что и людям совестилась рассказывать. Тебе расскажу. А то на тот свет унесу. Это ж самогон спрячу – непременно найдет! Весь огород перепорет вилами, перелопатит, сено-солому перетрясет... И налижется. А тут ищет, ищет, а найти не может. Так что тогда делает, паразит? Наливает в трехлитровую банку воду – как раз столько, сколько и самогону в ней заприметил. На стол поставил. Хлеба нарезал. Сала кусок положил. Огурчик. И в окно поглядывает, когда я из магазина возвращаться буду. Переступаю порог, а он лежит на диване и храпит, все равно как пьяный. Глянула я на стол – и обомлела, руками всплеснула: «А боже! Что б тебя, паразит, мухи покусали! Что б ты сдох! В корчи спрятала – и там нашел! Тьфу!» Быстренько за банку со стола, и перепрятала «самогон». А нет, чтобы попробовать, что в ней было, и на огороде ковыряюсь спокойно себе. А он корчи разбросал, они же перед самым порогом лежали, нашел самогон и почти весь выдул. Ну, и не обормот же Егорка, земелька ему пухом, черту...

Вот, хоть и причина была сегодня вспомнить его...

ПОДАЙТЕ МНЕ ЯКОВЛЕВА!

Маргарита Семеновна ковырялась на кухне у плиты, а Рыгор Павлович, ее муж, просматривал в зале на диване свежие газеты. Он что-то бормотал себе под нос, а когда автоматной очередью до него долетала новая порция горячих и раскаленных, слово угольки из камина, словечек с кухни, фыркал, отбрасывал голову, глубоко и горестно вздыхал, слегка постанывал.

– И сколько будет эта дружба продолжаться? – на этот раз Маргарита Семеновна вынырнула с кухни сама, вытаращила на мужа разъяренные глаза.–Ответь мне! Что дает тебе эта никому не нужная дружба? Никак понять не могу. Одни неприятности – и только...

– Хватит тебе, – старался урезонить жену Рыгор Павлович. – Человек как человек Яковлев, таким же воздухом дышит, как и мы.

– Ах, так! Ты, значит, за него! – совсем, кажется, выходила из себя жена. –Гляньте только, люди, кого я в доме держу! Чужого человека! Инородное тело! Нет, вы только поглядите, поглядите!..

– Поехала, – еще больше втиснулся в диван Рыгор Павлович и отгородился от жены газетой, но Маргарита Семеновна так рванула ее, что муж от неожиданности выпустил очки, которые держал вместе с газетой в руке, и стеклышки рассыпались по полу...

– Что, неприятно слушать? Но ты слушай, слушай, дорогой, может, хоть какая-то польза будет. Капля воды и та камень точит. Спрашиваю: когда положишь ты конец этой дружбе? Ты мужчина или баба в штанах? У тебя совесть, честь в конце концов есть?

– Есть, есть и совесть, и честь, – продолжал отбиваться Рыгор Павлович.

– Есть, говоришь? Что-то я не вижу. Вчера, значит, встречаю того Яковлева. На улице, где ж еще! Темно уже, все нормальные люди «Марию» смотрят, чай пьют у экранов, а он, как бездомный, болтается. Напарника ищет – такого же, как сам...

– Ну-ну... и что дальше?

– Вот и ну, вот и ну... Только о себе думаешь. Чтобы брюхо натоптать, на диване полежать... Поразит!

– Заладила: Яковлев, Яковлев...– поморщился Рыгор Павлович. – Не трогай ты его, пусть живет себе спокойно. Ну, приложил однажды руку... не сдержался. Мужик ведь. С кем не бывает? Да и не тебя же он в конце концов тронул...

– Хм, еще не хватало, чтобы меня! – Маргарита Семеновна приняла воинственный вид и, казалось, хоть сейчас готова была дать отпор любому агрессору. – Я ему, ироду, в один момент голову открутила бы! Ты только посмотри на него, гад такой, а! Все только и делает, чтобы людям напакостить, нервы попортить. Одна у него мысль, одна...

На кухне что-то закипело, забулькало, и уже оттуда доносился энергичный, звонкий, полный ненависти голос Маргариты Семеновны:

– Я это так не оставлю! Если муж тюха тюхой, то сама постою за честь семьи! Сама! Я покажу этому Яковлеву, где раки зимуют! Попомнит! Что делать остается, когда мужика в доме нету?

... Утром следующего дня Маргарита Семеновна привела четырехлетнего сыночка Юрочку в детский садик и потребовала: «Подайте мне сюда Яковлева!»

ПЕТУХ

Пригородный дизель-поезд монотонно отстукивал колесами, останавливался через каждые пять минут – высаживал и подбирал людей, а потом, слегка напрягшись, набирал скорость. Пассажиров в каждом вагоне было – что селедки в бочке: не каждому повезло даже удобно стоять.

Обычная в таком случае картина: одни дремлят, другие впили серьезные лица в детектив или в газету, третьи же, которым повезло или нет с местом, безразлично кидают взгляды на пробегающий за окном пейзаж. И вдруг: «Ку-ка-ре-ку-у!» Вагон грохнул от смеха. Петух внес такое оживление, что не передать. Потом «ку-ка-ре-ку-у!» повторилось. Смех был уже не такой дружный, как минуту или две назад, но все же был... Словно артист, отвечая на аплодисменты благодарных зрителей, петух продолжал развлекать людей, пока те наконец-то совсем не насладились его пением. А позднее и петух замолчал, и люди притихли. Снова – детективы, газеты, безразличные взгляды за окно, на соседа. Да вот что интересно: ну, а если бы петух закричал где-то на сельской улице? Пой себе, никто и глазом не моргнет. На городской же – интересно, откуда он здесь? В вагоне – тоже интересно. Всему, говорят, свое место. Так и с этим петухом получилось.

Возможно, я и не вспомнил бы обо всем этом, но очень уж интересным показался мне дедок, который вез крикуна в корзинке. Деревенский дедок. Он подсел где-то посреди дороги, и проехал всего две остановки.

– Это особенный петух, – кидал дедок короткие взгляды по сторонам.– Ему цены нету. Таким петухам памятники надобно ставить, а моя баба – да ну ее! – забей да забей. Вишь ты, что надумала сделать. Нет, Петя, тебя в обиду не дам. Ты меня выручил, и я тебя не обижу. Родина своих героев помнит. А это ж, братки, перебрал я надысь грешным делом, голова раскалывается на части, а баба фигу вместо похмелки подсовывает. Знаю, что есть. Злой, глаза бы мои ее не видели на то время. Я к ней и так, и этак, а она заупрямилась – хоть ты что ей делай. Помираю, можно сказать, а не понимает. Где ж бабе мужика понять? Ну! И медали, что на фронте заработал самым честным путем, не в зачет. Сижу на лавке во дворе, горюю. А тут, вижу, петух в палисаднике ковыряется... Заинтересовался я, наблюдаю... И – верите? – показалась крышка... Я еще больше заинтересовался. «Давай, давай, Петя, не тот ли это клад, который и для меня интерес имеет?»– подбадриваю. Так! Она, трехлитровая банка! Чудеса! От радости я подняться с лавки не могу – ноги отняло. Подбегаю все ж, помогаю петуху... он мне, как разумное существо, уступает: пожалуйста, дальше сам копай. И стоит рядышком, наблюдает за мной. Вытаскиваю. Фу-у! Вот тут я, благодаря петуху, и поправили без того никудышное свое здоровье. Так что, этот петух – герой. А баба: забей, в чугунок ему пора. Это кому? Петуху этому? А смолы ты не ела, старая? Ни за что. Пока сам живой - и петуха не дам в обиду. Вот и спасаю его, бедолагу. К дружку своему везу, пусть у него поживет... подальше от вражьего глаза... А жене скажу: так откуда ж я знаю, куда он, Петя, девался? Не видел, скажу. А Степан в обиду не даст. Он меня поймет. Продлим активную жизнь петуху. А то, вишь ты, в чугунок... Много чего вы хотите-желаете от нас, бабы! Скажи, Петя?

Петуха же, пока и вез его дедок, не было слышно: спал. Как все равно знал, что нет причин волноваться, мужчины выручат, как когда-то и он их...

АЛЛЕРГИЯ

В аллергическое отделение обратился больной – мужчина средних лет, немножко ожиревший, лицо в красных пятнах, вроде бы его кто раскрасил.

– Задыхаюсь, доктор, – пожаловался он.

– Это я вижу. Как и вижу, что у вас аллергия. Интересно, от чего она могла появиться?

– Сам не знаю. Водку не пью. Пиво тоже. Что вы, что вы! И близко не подношу... Одеколоном не пользуюсь. Сосед вон, Таранькин, от него задыхался. Цветы не нюхаю. А что ем? Да что теперь мы едим, известное дело: картошка и сало. Раньше у меня – вы отметьте, товарищ доктор – никогда ее, заразы, не было, аллергии этой. Сначала думал, на жену она... Так нет – половину отпустил на курорт, а болезнь эта еще больше прогрессировать начала.

– А когда жена на курорт поехала, вы чем занимались? – осторожно поинтересовался врач.

– Да нет, налево не ходил, – сразу почему-то начал оправдываться больной.

Доктор улыбнулся:

– Меня это, кстати, не касается. Чем вы занимались, что ели, пили, где были...

– А-а-а! – с облегчением вздохнул больной. – Отвечу, отвечу. Так, значит. Про еду я говорил, а пил квас, чай и телевизор смотрел. И все, кажется? Ну, там на работу сбегаю – дело известное: деньги же надо зарабатывать.

– Так, говорите, как жена уехала на курорт, сразу болезнь начала прогрессировать?

– Истинная правда!

– А вы «Санта-Барбару», «Просто Марию», «Дикую розу» смотрели вместе с женой?

– Нет, это исключительно ее фильмы. Я только футбол когда, новости... И еще там разные другие передачи уважаю, которые идут в перерыве между рекламой.

– Что ж, диагноз известен: у вас аллергия на рекламу. Эта болезнь не только к вам прицепилась - она расползается в последнее время еще быстрее, чем вирус гриппа. Видите, как жена уехала на курорт, вы начали больше сидеть перед телевизором...

– Это так, это правильно, – согласно закивал больной.

– Откуда и болезнь начала прогрессировать.

– Вот в чем дело, оказывается! – повеселел больной. – А я уже чего только не передумал! Вот спасибо вам, доктор, за диагноз. Так есть, говорите, можно все? И нюхать?

– Все делайте, что и раньше делали: ешьте, нюхайте, влюбляйтесь, а вот от просмотра передач пока воздержитесь. Полностью. А потом понемножку включайте, а как только на экране появится реклама – бегите подальше от него! Запомните: реклама – враг вашему здоровью! Имейте ввиду. Так что госпитализировать вас нет необходимости.

– Оно же и правда, доктор, терпеть я не могу рекламу, – счастливо улыбался больной. – А она, негодяйка, и довела. Чуть не до могилы. Но ничего, я от нее сейчас вылечусь быстро – вчера, когда реклама, может, весь час была, так я не выдержал и шарахнул стаканом по экрану. Так что нет телевизора. Пока на новый соберу-у-у! Боюсь только, что у жены может появиться аллергия, когда узнает, что стало с телевизором. На меня. Ну, так я пойду? Лечиться!

Доктор пожал бедолаге руку и пожелал быстрейшей поправки.

ЗАБАСТОВКА

Хмыкин поздно вернулся домой, шлепнулся в кресло и сказал торжественно-усталым голосом жене, которая вышла с кухни с перекинутым через плечо полотенцем:

– Бастуем, Маша!

– Да знаю, знаю, – без особой радости почему-то отреагировала жена, что немножко насторожило Хмыкина. – Сегодня, дорогой мой, будешь в сухомятку кушать - пока пешком дотопала с работы, так готовить уже ни сил, ни времени. И завтра, говоришь, ваши троллейбусники не выедут на маршруты?

– И завтра, и завтра, Маша! Бастовать так бастовать! «Наш паровоз вперед летит...» Представляешь, когда добьемся своего – больше за каких-то там министров получать будем, а? Игра стоит свеч.

– И ты снова, конечно, в своей диспетчерской весь день киснуть будешь? – подозрительно глянула на Хмыкина жена. – И на даче – все пропадает. Так?

– Помидоры, кабачки – потом, Маша. Это на закуску. А пока на первом плане – дела государственной важности, можно сказать. Бастуем! А штаб должен работать. Я выбран в штаб забастовки. Да-да!

– Сиди в штабе, беды той. Но завтра надо будет мне на час раньше встать, чтобы на работу не опоздать. Так что завтраком тебя я накормить не могу. Готовьте сами в своем штабе себе похлебку...

– Да как-нибудь..– зевнул Хмыкин. – Перебьемся. Жертвуем, так сказать, завтраком ради будущего...

Вдруг погас свет.

– Что еще за шуточки? – недовольно хмыкнул Хмыкин.

Света не было, может, с полчаса – и не только у Хмыкиных, – не светились окна во всех домах микрорайона. И Хмыкин не выдержал, зажег свечу, поднес к телефону, чтобы позвонить дежурным электрикам и подсыпать перца, но аппарат молчал.

– Да что б вам плохо было! – выругался Хмыкин и потопал к соседу Темкину.

Темкин открыл на стук дверь, поднес спичку к лицу Хмыкина, проворчал:

– А, это ты, забастовщик!

– Я. Позвонить дай. Футбол начинается, а они там что-то долго чухаются, электрики.

– Не работает телефон. Все, видимо, бастуют. Как и ты. Завтра радио слушать не будем. Зять мой сказал. Тоже собираются бастовать. А как же! Два диплома имеет, мозги полжизни сушил, не то, что ты, неуч, а зарабатывает восемьсот тысяч рублей, хотя и главным редактором работает. Порядочки-и! Кому и бастовать, так таким не талантам, как мой зять. Все у тебя?

– Ага, – оценив ситуацию, Хмыкин задумчиво почесал за ухом.– Спать пойду, коль такое дело.

Назавтра Хмыкин тоже вернулся поздно. Жена была уже в постели.

– Подвинься, – попросил он.

– Сегодня нельзя, – колючим голосом ответила жена. – Наша «Лига женщин» тоже объявила забастовку. Хватит пешком ходить и без «Тропиканки» сидеть.

– Да что б вам! ..– выругался Хмыкин и потянулся на диван.

КОМПРОМИСС

Рабочий Хопун своровал на заводе какую-то вещь. Примерно такую-ю-ю... В последнее время он часто так делает – тянет всё, что привлечёт глаз, и , по его прикидкам, тянет на приличную копейку. Потом в субботу и воскресенье, как порядочный , сидит на авторынке – торгует. Один раз что-то даже продал самому начальнику цеха. Тот сделал вид, что не узнал Хопуна.

Как всегда, Хопун дотащил ту вещь до забора, перебросил её на другую сторону, она ухнула так, будто бы упал с неба метеорит, а тогда перелез и сам.

– Вот и попался! – счастливо смотрел на Хопуна милиционер и улыбался, его же напарник держал руки на всякий случай наготове – чтобы ворюга не дал дёру.– Что же, пошли в отделение. Бери свою вещь и топай за нами.

– Теперь несите вы, – спокойно сказал Хопун. – Я своё пронёс.

Милиционеры переглянулись, и младший сержант кивнул рядовому:

– Неси, Мамонька.

Мамонька обхватил ту вещь руками, как будто клещи гвоздь, но и с места не сдвинул. Беспомощно глянул на младшего сержанта. Тот понял его с полуслова: они вдвоём обхватили вещь, но тоже не смогли поднять.

– Та-а-ак... Не понесёшь, значит?– снова посмотрел на Хопуна младший сержант.

– Не понесу. Я своё пронёс. Вам нужно – несите.

Милиционеры переглянулись.

– Хорошо, – сказал младший сержант, – давай пойдём на компромисс.

– Я всегда!..

– Ты неси свою вещь, куда и нёс, а мы пойдём, куда шли. Идёт?

– А как же! – улыбнулся Хопун, подхватил одной рукой ту вещь и потопал своей дорогой.

КАК ПАХОМ САМОГОН ПРЯТАЛ

Пахом произвёл на свет белый трёхлитровую банку самогона. Сделал-и испугался: а вдруг милиция? С чем чёрт не шутит. Тогда, понятное дело, не избежать неприятностей: и штраф влепят, и на работу сообщат. А там рады будут стараться-начнут принимать меры по полной программе.

Такого допустить нельзя!

Что же, что же придумать? Пахом и сам уже боялся смотреть на тот самогон. «Надо запрятать его так, чтобы никакая милиция никогда не нашла!» – твёрдо решил Пахом и начал действовать энергично, решительно. Спрятал самогон. Выглянул в коридор. Тихо. Никого. Нажал кнопку звонка, быстренько забежал в квартиру, строго спросил:

– Кто там?

И ответил сам себе:

– Милиция! Поступил сигнал, что у вас есть самогон. Откройте!

– Ищите! – разрешил сам себе Пахом и начал искать.

Нашёл. На антресолях.

– Что это?– спросил он сам у себя.

–Дистиллированная вода,– ответил.

– Разрешите попробовать?

– Разрешаю.

Пахом наполнил стакан и залпом выпил. Закусывал и думал: «Плохо спрятал. Совсем. Найдут, и говорить нечего. Сейчас, сейчас я так законопачу этот самогон, что пусть треснут милиционеры, но дудки найдут».

Пахом прятал самогон ещё несколько раз, нажимал кнопку звонка, спрашивал сам у себя, кто это, разрешал делать обыск и попробовать дистиллированной воды. Прятал в шкаф, под кровать, в диван, в мех с картошкой... и всякий раз находил. Совсем растерялся мужик. А когда уже не было чего прятать, в дверь и в самом деле позвонили.

– К... кто... та-а-ам?– икнул несколько раз подряд Пахом и поднял осоловевшие глаза на дверь.

– Милиция! Поступил сигнал, что у вас есть самогон! Открывайте! Да пошевеливайтесь!..

– Да пошли вы! На хутор бабочек ловить, и-и!.. – Пахом попробовал подняться, но не смог, и он, грозясь, помахал непослушным пальцем на дверь. – Сколько можно, спрашиваю? Сколько можно меня, честного труженика, тормошить? Я не понимаю! А? Я же вам открывал сегодня... дай память.. сем раз. Совесть иметь надо-о!..

ТЕЩА-ПОЭТЕССА

У самодеятельной поэтессы Потерухиной дочь живет в столице, а сама она – провинциалка: когда-то работала в районной газете, сейчас уже на пенсии. Живет одна. И то ли от скуки, то ли по велению души нырнула, словно в омут, в поэзию. Всосало. Даже книгу стихотворений издала.

В очередной приезд в столицу Потерухина набралась смелости прочитать свои стихи у памятника классику, где толкались литераторы на любой вкус. А после – вот счастье-то! – к ней подошел бородач, легонько взял поэтессу под локоть и отвел в сторону.

– Я могу помочь вам издать книжку стихотворений, – сказал уверенно и убедительно. – Слушайте меня внимательно и запоминайте. Я издаю ваши стихи, и вы возвращаете мне затраченные деньги. Известно, с наваром. Выступать вы, я заметил, умеете, аудиторией владеете, поэтому проблем больших с реализацией сборника не вижу. Я заключаю с вами договор. Приносите стихи. Чем быстрее, тем лучше. Вот адрес...

Книгу издали. Оставалось сбыть. Это оказалось не таким легким делом, хотя Потерухина крутилась, как белка в колесе. Общежития, электрички, площади, памятники - везде здесь можно было встретить поэтессу. Звучали стихи! Потерухина, понемногу собрав часть денег, относила их бородачу. А издатель чуть позже интересовался:

– Ну, как у нас идут дела?

– Так себе. Стараюсь. Осталось всего сто долларов...

– Даю вам, так и быть, еще три месяца. Действуйте.

Потерухина обрадовалась и приятной новостью похвалилась дома. Дочь и зять как раз ужинали. Услышав такую новость, у зятя выскользнула из рук чашечка с кофе, он широко раскрыл рот, а потом, придя в себя, переспросил:

– Так что ... и все эти три месяца вы будете жить у нас?

– Да. Буду. А где же?

– Сто, говорите, долларов еще надо собрать тому бородачу?

– Да, да: сто.

Зять ничего не ответил, а на следующий день раздобыл где-то необходимую сумму денег и вручил их теще-поэтессе: рассчитаться с издателем.

Сейчас она сидит у себя дома и пишет новую книжку.

ЮБИЛЕЙ

Петру Селивановичу исполнилось пятьдесят. Круглая дата. Юбилей. По этому случаю друзья-коллеги собрались вместе в актовом зале, чтобы поздравить своего руководителя. Звучали пламенные речи, вручались ценные подарки и красивые цветы. Брал слово даже сам министр. А потом, слегка крякнув, попросился поздравить юбиляра инженер Тиханчик, мягкий, интеллигентный с виду и в самом деле тихий человек, который раньше никогда на таких торжествах не подавал голоса. Он определенное время смотрел в зал, несколько раз поправил на носу очки, кряхтел и сопел, а лишь тогда, кинув короткий взгляд на юбиляра, сказал:

– Тут много говорилось самых разных слов. Слов хороших и красивых. А как же – юбилей... сами понимаете... ага. Надо. Руководитель же он наш, Петр Селиванович. Отец. Поэтому простите, что и я буду хвалить юбиляра. А чем я хуже других? Ко всему услышанному тут добавлю, что и мужчина он хороший... на высоте, как говорят. Орел. Тут вот сидит его половина, Генриетта Сергеевна... она подтвердит. Вижу, вижу: мои слова в яблочко. Так-так. За ним, нашим уважаемым Петром Селивановичем, бегают все наши женщины, а с некоторыми он даже заводит романы... Служебные, так сказать... Как в кино...

По залу прокатился шумок, люди повернули взгляды на жену юбиляра: и надо же такое ей услышать, бедненькой, от какого-то там инженера Тиханчика! Выбрал момент, поганец! А тот, не обращая ни на кого внимания, сыпал дальше:

– И когда ему бы, казалось, успевать везде? Работы много. Реконструкция. С планом запарка. Новые технологии внедряем. Однако – успевает. Молодчина. Моя жена, кстати, тоже призналась, что директор наш – настоящий мужчина. А жене своей я верю, она никогда не врет. Она меня, да-да, несколько раз Петькой назвала, хотя я – все вы хорошо знаете – по паспорту Егор. Так что, уважаемый Петр Селиванович, желаю вам и дальше пользоваться таким уважением у женщин...

И Тиханчик сел.

Сидел и юбиляр.

В большой, как показалось всем, луже.

БЕСПЛАТНО НЕ ЕЗДИМ

– Контролеры, контролеры идут! – прокатилось в пригородном поезде, и Тюлькин потянулся к сумке, которую незадолго до этого аккуратненько поставил на верхнюю полку. Стянул, развязал узелки.

– Пусть идут, – сказал он уверенно и постучал по сумке.– Бесплатно не привык ездить. На шее у государства не сижу.

А контролеры – люди шустрые – тут как тут.

– Ваш билетик! – выросла перед Тюлькиным женщина со сверкающим компостером в руке.

– А, простите, сколько стоит сейчас проезд до Тереховки? Как и раньше? – навострил уши Тюлькин.

– Шестьсот!

– Понятно! С меня – сто пятьдесят! – Тюлькин быстренько достал стаканчик и забулькал в него из бутылки.

– Что вы делаете, гражданин! – занервничала женщина-контролер.–Показывайте билет или платите штраф. Он, гляньте только, пить вздумал в общественном транспорте. Быстрее, быстрее!

– Готово! – и Тюлькин, улыбаясь, подал стаканчик контролеру.– Тютелька в тютельку.

– Я... я не пью! – зарделась женщина.

– А пить и нельзя, – серьезно ответил Тюлькин. – Она, эта водка, – не ваша, она – государственная. С этого времени – собственность дороги. Отнесите ее в кассу. Или на склад. Вместо тех денег, которые я должен был заплатить за проезд.

Женщина неловко пожала плечами, ничего не понимая, беспомощно посмотрела на пассажиров, ожидая от них сочувствия и понимания: что мне делать, скажите ,только с этим чудаком?

А Тюлькин продолжал держать стаканчик в вытянутой руке.

– Берите, берите! Не бойтесь, водка качественная. Сами же делаем. Знаем, что нам будут зарплату выдавать бутылками с крепкими напитками, то лишь бы что не выпускаем. А как же! Так что не волнуйтесь. Видите, сколько у меня тут бутылок? Аванс, аванс получил. Полмесяца буду ездить в общественном транспорте и платить разные штрафы...

Женщина-контролер сделала вид, что Тюлькин больше не существует вместе со своей водкой , и повернулась к старушке , которая держала на изготовке полвилка капусты.

– Я, детка, – пенсионерка, то с меня половинка... Пенсию задерживают... Берите, берите... Капуста хорошенькая... Своя...

Женщина с компостером начала вдруг терять сознание, и ее не было кому поддержать – руки пассажиров оказались заняты сосисками, сардельками, яйцами, подшипниками, гайками...

Бесплатно наши люди ездить не привыкли!

СЕАНС ЛЮБВИ

Рыжиков, как только вышел на пенсию по инвалидности, в городской квартире бывает редко – больше живет на даче. Развел кроликов, кур, что-то выращивает на грядках. В город наведывается только получить пенсию и узнать, живы ли его домашние. Живы. Работают и учатся.

И в тот день он, уставший и счастливый, приехал с полной сумкой, поставил за порогом:

– Ешьте!

А сам посидел немного перед телевизором на диване и уснул.

Под утро обнаружил, что рядом посапывает жена. Вскоре она зашевелилась, начала лапать Рыжикова руками, интимно, ласково. А губы шептали:

– Милый... любимый... как я ждала тебя!..

Рыжиков опомнился только, когда жена стянула с него рубашку, штаны, майку и трусы. Лежал он в чем мать родила. И вдруг жена вскочила с постели и помчалась с одеждой мужа в ванную:

– Вот когда я тебя поймала, грязнуля ты мой!

Рыжиков выругался, плюнул и натянул на себя одеяло.

КРУТЫЕ ПАРНИ

Жменькин, как только тяпнет горькой, вспоминает свою полесскую деревеньку Чемеровку. Так расчувствуется иной раз, что слеза большой горошиной выпорхнет из глаза. И тогда он представляет, как подруливает к родному дому на шикарной и престижной иномарке, посигналит, на пороге появляется мамаша, вытирает, торопясь, о фартук руки – торопится к нему, Жменькину, чтобы расцеловать.

– Неужели это ты, Колька? – вся сияет от счастья мамаша, спрашивает.

– А кто же! Хватит, что батька кобылам хвосты крутил! Я! Я, мамуля! – И Жменькин начнет выносить свое тело из салона престижной автомашины.– Купил. Ну, как колымага?

– То хорошая! – всплеснет руками мамаша. – То даже лучшая, чем у председательских сынов и дочек! Молодчина!

– Знай наших! – подморгнет Жменькин.

Эх, мечты, мечты! За что он, Жменькин, купит тот легковик? За общежитие уже полгода не платит – обещают, если не ликвидирует в ближайшее время задолженность, вытурить на улицу. Штаны протерлись – хоть бы на коленях, а то как раз на том месте, на котором сидишь. Туфли есть просят. Да и сам давно сытно не ел.

А подкатить к родительскому дому, чтобы земляки тоже глаза протерли и ахнули от удивления, ой, как хотелось! Особенно после очередных капель горькой.

– Жди, мамаша! – сказал сам себе Жменькин. – Еду! Заждалась ты, родная!

Легковых автомашин возле универмага стояло много, одна другой краше. Поскольку зевак тоже не меньше, вскоре Жменькин газовал по широкой улице, ловко обгоняя грузовики и разные там «Запорожцы».

– Еду! – ударил по баранке руками Жменькин, и от чувства, что наконец-то он порадует свою мамашу, вновь на бровь вскочила слеза. – На «Форде»! Встречай, мамаша!

Не успел Жменькин затянуть песню – настроение такое, что без нее никак!– как где-то вблизи заскрипели-засвистели тормоза, был слышен писк резины, треск... и он сообразил, что приехал. «Форд» стоял, как вкопанный. Заглох. А перед ним, подставив «глаз», застыл «Мерседес», из которого не спеша вылезли три парня - крутые, сразу смекнул Жменькин, – и направились к нему. Один из них молча, переминая на губах длинную, как карандаш, сигарету, протянул Жменькину ключи и безразлично, но твердо, непреклонно сказал:

– Держи. Ага. Через три дня на этом месте... Ты все понял, микроб? Не отремонтируешь тачку – твоя проблема.

Жменькин еще долго стоял на ватных ногах, даже почувствовал, что пошатывается, хотя ветра и не было. Крутые парни сели в «Форд», порулили, не оглядываясь, своей дорогой. Жменькин же сел в «Мерседес», тот легко завелся. Жменькин возрадовался: «Фару разбил... Подумаешь! И бок немножко помял. Было бы из чего сыр-бор начинать. Мелочи. Едет – и порядок... Ага, так я вам и отремонтирую. Ждите!»

Отьехав немножко от места аварии, Жменькин заметил, что крутых парней задержали гаишники. «Оперативно работают. Молодцы!» – похвалил он милиционеров, а сам свернул в переулок – отсюда ближе до Чемеровки.

Проспавшись, Жменькин долго лежал в мягкой маминой постели и думал, что делать ему с этим «Мерседесом».

ХВАТИЛО БЫ ШНУРА...

В квартире писателя Барханова поздно вечером зазвенел телефон.

– Если Шапкин – меня нету! – бешено замахал на аппарат писатель.– Опять, как и утром, стихами замордует! Слышишь, родная? Нету, нету!

Но Шапкин предусмотрел, что писатель Барханов может замахать руками на телефон и попросить жену, чтобы та сказала, что хозяина нету, поэтому подделал голос. Жена Барханова, ни о чем не догадываясь, позвала мужа, который уже забился на всякий случай куда-то в угол:

– Да не Шапкин. Подходи, подходи, не бойся.

Барханов аж присел, когда с ним заговорил Шапкин.

– Сегодня, после того, как читал вам те пятнадцать стихотворений утром, написал еще семь! – подчеркивая, что он не лишь бы кто, а самый что ни на есть передовик в поэтическом цеху, любого, даже профессионала, за пояс заткнет, затрубил Шапкин. – Слушаете, Юрьевич? « Косил сегодня я на лугу, полз жучок мне по пузу...»

– Погодите, – наконец Барханов пришел немного в себя.– Погодите... А сколько страниц занимают ваши стишки?

– Сколько? Сейчас, сейчас... Почти двадцать!

– Вы мне, пожалуйста, все сразу прочитайте, без антрактов и комментариев,– попросил Барханов. – Я их тогда лучше воспринимаю...

– Согласен! – кивнул где-то на другом конце провода неунывающий Шапкин и начал читать...

Барханов осторожно положил трубку возле аппарата и молча подсел к телевизору - как раз начинались «Новости», его любимая передача. Как, пожалуй, и у каждого нормального человека.

Через несколько минут он подошел к телефону, поднес к уху трубку. Шапкин все еще читал, и делал это он на удивление эмоционально, торжественно, вроде бы стоял на сцене перед большой аудиторией и та вдохновляла его.

В тот вечер у Барханова родилась идея: приобрести длинный шнур. Тогда и вовсе не страшно будет – пусть читают ему по телефону хоть и романы, от слушания которых он пока отбивается, но вот-вот, чувствует, не устоит, сломается – повергнут. Их, как и стихи, рассказы, пьесы, можно будет слушать тогда на кухне, перед телевизором, на балконе, в постели и даже в туалете. Везде. Хватило бы шнура!

ПЕРЕБРАЛ!..

Все чаще и чаще Петрунчик думал-гадал, как подкатиться к начальнику отдела Сидорчику. Надо. И неотложно. Причина на это была самая важная и злободневная: начал замечать подчиненный, что тот в последнее время смотрит на него волком, укусить готов. Поэтому Петрунчик чесал за ухом, рассуждая: «Что ж могло случиться? Какая муха его цапнула? Не иначе, они, нежелательные, замаячили на горизонте, то уже и начал сортировать людей... меня, значит, отбросил... на мусорку... Вишь, вишь, косится, вроде бы я ему фигу показал. Сожрать готов. И слопает, чего хорошего!»

Но как подкатиться к Сидорчику, как подточить контакты, Петрунчик не знал. Обручи, кажется, вот-вот на голове полопаются, а придумать что стоящее – ну никак! Хоть плач. Существует эта же чертова субординация, не скажешь, сдернув шляпу: «А вот он и я! Привет, старик! Как наше ничего?»

Нет, что ни говорите, а для такого важного визита необходима и важная причина. Петрунчик дергался, суетился, часто моргал глазами: «Думай, думай, Петрунчик! Иначе загремишь ты, чувствую, на биржу труда, вручат тебе метлу».

И он, кажется, додумался.

Как раз вчера Петрунчик случайно столкнулся на городской улице с шефом. Тот не шел, а плыл: шеф был под хорошим шафе. Где-то, видите, хорошенько клюнул, не иначе на холяву, и Петрунчик удовлетворенно потер ладонями: а что, если это использовать, а? А он и помнить не будет...

Утром Петрунчик осторожно постучал в дверь начальника отдела.

– Входите! – услышал он бархатный голос Сидорчика. – Входите, входите! Пожалуйста!

От такой вежливости Петрунчик аж растерялся. Он потоптался еще немного в пороге, не веря услышанному, и шагнул к столу Сидорчика, который светился, словно лампочка. Не скажешь, что вчера пил горькую. Но было же...

– Слушаю вас, товарищ Петрунчик, – шагнул навстречу и Сидорчик, крепко пожал подчиненному ладонь, что последнего удивило и впечатлило. – С чем, так сказать, ко мне? Что волнует? Что беспокоит? Слушаю!

– Я... я...– зашамкал ртом, как рыбина, выброшенная на берег, Петрунчик, – вам долг принес. Долг... это самое... так-так... копейка в копейку... ровно пятьдесят тысяч...

И Петрунчик положил на стол деньги одной бумажкой.

– Долг? Какой? – настороженно и удивленно посмотрел на подчиненного Сидорчик.-Прости, что-то не припомню...

– Вчера... ага... мне одолжили... может, не помните... всякое может быть... устали, может, на работе... Ага... Спасибо вам, Павел Евгеньевич,– затряс реденькой бородкой Петрунчик. – Вы меня и мою семью, может, от смерти спасли... На хлеб дали... Дети есть хотели... Есть хотели... дети...

– А я не помню.

– Было, было! – решительно замахал на Сидорчика Петрунчик.– Было! Вы такой человек, что и не признаетесь... Если бы... дети с голода... ага.

– Удивительно все это, – развел руками Сидорчик, скучно улыбнулся.–У меня же вроде бы и денег не было. Пить, товарищ Сидорчик, надо меньше. Что скажешь, Петрунчик? Хорош я был?

Петручик виновато, вроде бы это он вчера был пьян, опустил голову и кивнул.

– Вот и я так говорю, – согласился Сидорчик. – Бес попутал.– Он как-то слишком уж по-дружески мягко положил ему руку на плечо, выдохнул.– Оставляю я вас, Петрунчик. Вчера вот банкетик был... новую должность, так сказать, обмыли немножко. Перехожу в другое бюро, на другое предприятие. А когда... а когда тебе снова деньги потребуются, то заходи... займу. Тем более что отдаешь ты аккуратно, даже очень. Заходи, Петрунчик. Обращайся.

Петрунчик же стоял, вроде мячик проглотил, боясь пошевелиться. А глаза сверлили костюм Сидорчика, то место, где он спрятал последние его деньги.

«Эх, перебрал!» – наконец-то выдохнул Петрунчик и зашагал к двери.

МАНЕВР

Возле мамы с утра вертелся старший сын Костик. Он работает на заводе токарем, а зарплату задерживают.

– Мама, родненькая, деньги нужны,– виновато улыбнувшись, попросил он.–По возможности... Ты же знаешь, я даже курить бросил...

– Что с вами поделаешь?– мать потянулась за кошельком, отсчитала сыну несколько бумажек, тот взял, поблагодарил.

А потом наступила очередь дочери просить деньги.

– И мне... – опустила она голову и робко протянула руку. – Сколько можешь. На мороженое. И в театр, возможно, пойдём всем классом.

Вскоре и дочка получила деньги.

Сашка, самый младший, он ещё в садик ходит, тоже пожаловался шепелявым ртом, что и у него нету денег, а ему они сегодня очень нужны.

– Давай, давай и ему,– заступился за карапуза отец. – Человек растёт! Гражданин! Куда ни кинь-всюду деньги! А ты как хотела? Если Светка сама пойдёт в театр, то к ним тот сам приедет. Со сказкой.

– Ага,– подтвердил Сашка и дёрнул носом. Мать дала несколько бумажек и Сашке.

– Ну, а сейчас моя очередь,– протянул руку и отец.– Отсчитывай. Да побыстрее, побыстрее, а то на работу опаздываю.

Маме ничего не оставалось, как пожать плечами и отдать ему последние деньги.

– Вот сейчас полный порядок! – отец подморгнул детям, и все они дружно высыпали из квартиры – кто куда.

На следующий день дети вместе с отцом поздравили маму с днём рождения. И преподнесли ей подарок. За те деньги, которые выпросили у неё.

Мама прослезилась: подарок ей очень понравился.

ОБМЫЛИ

Тюлькин получил наследие – подворье со всеми постройками в родной деревушке.

– Нам засталася спадчина-а! – словами известной песни поделился он радостью и объяснил друзьям.–Тетка Маруся, пухом ей земелька, видите, не забыла про меня. Умирала, а помнила... Помнила, что есть у нее племяш Колька Тюлькин. Ну, и разве же я после всех этих подношений могу ее забыть, а? Нет, Колька не такой!

И он пустил скупую слезу, хлюпнул носом.

– Ничего, ничего, – потряс Тюлькина за плечо сосед и собутыльник Грибков.–Волноваться не надо, нет оснований. А вспомнить тетушку Марусю надо. И наследство заодно обмыть полагается...

– Да я!.. – Тюлькин сгреб рубашку на груди у себя, та даже треснула где-то на спине. – Да я последнюю копейку израсходую для такого!.. Не забуду тетушку Марусю! Никогда! А сейчас – за мной! В гастроном! Нам засталася спадчина-а-а-а!

После первой чарки Тюлькин вспомнил родное село, в котором давненько не был, и откровенно признался, что даже немножко запамятовал, какова она на лицо была, его щедрая родственница. Вроде бы полненькая? И седая, кажется? Или нет?

– А какая разница? – успокоил Тюлькина Грибков. – Главное, что она была хорошим человеком. Давайте и выпьем за тетку.

Выпили и на этот раз, а потом и завтра, и послезавтра. Тюлькин расщедрился – даже снял последние деньги со сберегательной книжки. «Ради такого события не жалко. Продам дом – и все вернется с избытком!» А когда Тюлькин выбрался наконец в деревню, чтобы хоть одним глазом удостовериться, что там осталось ему в наследство, то остолбенел: ни дома, ни сарая, ни баньки на месте не оказалось. Огород да сад. И лопата посреди участка торчит. Тюлькин поднял вой. Но в сельсовете его успокоили – показали завещание тетки Маруси, где черным по белому было написано: «Если племянник Колька Тюлькин не явится после моей смерти через месяц, чтобы оформить наследство, жертвую свое подворье колхозу. На дрова».

... Тюлькин видел, как из трубы колхозной котельной валил густой дым. И ему ничего не оставалось, как потянуться на автобусную остановку.

ПРОДОЛЖЕНИЯ НЕ БУДЕТ

У сельского гармониста Мишки есть привычка забывать гармонь на гулянке, куда его пригласили повеселить публику. Отыграет, как и подобает, Мишка старательно, хорошо выпьет и потопает домой, а гармонь будет лежать где-то на скамейке или кровати. Назавтра, чуть петух прогорланит, Мишка перешагнет порог той хаты, где еще на столах и не доедено, и не допито.

– Забыл гармонь, – скажет Мишка.

– Гармонь подождет, – скажет хозяин. – Садись поближе к столу, полечи голову.

– Это хорошо.

Полечив голову, Мишка растянет меха, и гармонь далеко слыхать, а на ее голос, глядишь, еще кое-кто придет. Постепенно набирается компания, и пир идет горой. Мишка опять возвращается домой без гармони. Назавтра все повторяется снова. И так может быть несколько дней подряд.

Недавно у Гришечки что-то отмечали. Играл, конечно же, Мишка. Было лето, поэтому темнело поздно, и вечеринка закончилась засветло. Многие видели, как Мишка возвращался домой на хорошем подпитии, а сзади, за спиной, веревкой была привязана гармонь. Что означало – завтра продолжения не будет. У Гришечки больше одного дня никогда не гуляют.

ВСЕ ЖЕ ОБМАНУЛ...

Соседа Филиппа навестил зять из военного городка – в авиации там служит, без спирта не приезжает. Андрею же очень хотелось похмелиться. И он приходит к соседу.

– Я вам там в палисадник пару мешков комбикорма перебросил, – обманул, не моргнув глазом, Андрей.

Сосед поверил – Андрей как раз имеет дело с комбикормом: на ферме телятником работает. Филипп угостил его, после искал-искал тот комбикорм – с ног сбился. Ну, где же ты его найдешь, когда им и не пахло?

«Обманул, негодяй!»– сердился Филипп.

Андрей же вечерком оправдывался:

– А я при чем? Надо было сразу забирать. Может, кто ноги пристроил?

А спирт стоит перед глазами. На следующий день снова приходит Андрей к Филиппу, кивает на палисадник:

– Там два мешка лежат, забирай.

– Опять обмануть решил? – насторожился Филипп. – Не выйдет. Показывай комбикорм.

– От же, люди, – вроде бы и обиделся за недоверие Андрей. – Не верят. Пошли, пошли покажу.

Филипп действительно увидел в палисаднике два мешка, даже пощупал их пальцами.

– На этот раз вижу, что комбикорм.

Снова угостил Андрея.

Однако же Андрей все равно обманул соседа – в мешках были обычные деревянные опилки с колхозной пилорамы.

ПИШИТЕ: ОДИН НЕДОСТАТОК

Васёк Никитчик любит рассказывать разные солдатские небылицы, которые, если верить, случались именно с ним. В противном случае-он где-то был поблизости.

– А про лопатку я не рассказывал? Нет? Г-гы. Приезжает проверка. Построили нас при всей амуниции. Под шнурок. Я на правом фланге. Первый. С меня и начинают. А я же, знаете, в сапёрах служил. Подходит подполковник, берёт мою сапёрную лопатку, крутит-вертит... придраться, разве ж не видно, решил. И на того капитана поглядывает, который блокнот подготовил что-то записывать. «Так,– говорит капитану подполковник,– у рядового Никитчика лопатка грязная, тупая, черенок треснул...» Насчитал, таким образом, пятнадцать недостатков. Тогда я беру свою лопатку у подполковника – дайте сюда! – и кидаю за кирпичный забор. Пишите, говорю, один недостаток: нет лопатки! Г-гы...

ПОЖАЛЕЛА

Бабка Маруся вышла на крыльцо. Был поздний вечер. С неба лило, как из ведра. К тому же холодный, пронизывающий ветер. Старушка подивилась, что делается вокруг, и сама себе громко сказала:

– И как в такую погоду воры крадут, бедняжки! Холодина же. Слякоть. Темень. Ай-яй-яй, горемычные, и пожалеть вас некому.

И тут из темноты к бабке шагнул довольно форматный силуэт в армейской плащ-накидке.

– Не бойся меня, бабуся, – сказал силуэт басом. – Мы уже вывели твою корову из сарая, но забирать не будем. Ты пожалела нас, а мы тебя. Спасибо, тетка, что хоть одна такая нашлась. Забирай, забирай корову. Пусть под дожем не мокнет.

Бабка Маруся как стояла, так и покатилась с крыльца на мокрую землю.

ВЗБУЧКА

В горпоселковой столовой выступал как-то писатель Писулькин из области – рассказывал о себе, делился творческими планами, читал смешные отрывки из произведений. Весело, одним словом, было. Женщины, а это ж они сидели во время обеденного перерыва за столиками в зале в беленьких халатиках, оживленно реагировали почти на каждое слово литератора, а когда тот начал рассказывать про Петра, прохиндея и пьяницу, смеялись да слез. Писателю оставалось только удивляться:«Вроде бы и смешного ничего не было, а они, хохотушки, вишь ты, от смеха умирают. А может, у меня что на одежде не так?» И он чуть заметно скользнул взглядом вниз: нет, там все так.

– Так вот, – продолжал говорить гость,– однажды приходит герой моего рассказа «Конченный Петрок» домой, а жена его и близко на порог не подпускает. Где, говорит, набрался, там и живи, обормот! Брысь! Бери свои вещи, забирай, пьянтос ты этакий! Чтобы глаза мои тебя больше не видели! И на крыльцо полетел заранее подготовленный чемоданчик. И дверь на крючок.

Женщины аж киснут от смеха. А мужчина, который сидит как раз посреди их в новеньком халатике, – впервые, видимо, по случаю встречи с писателем на его натянули накрахмаленную одежку, – дергается, краснеет и белеет, места себе не находит.

Писатель же продолжает:

– Куда ж податься герою моего рассказа «Конченный Петрок»? Вокзала в поселке нету. Есть только автокасса. На улице холодно, дело было почти осенью. Родственники и знакомые тоже Петру не открывают – тошнит у тех от его пьяного вида. Так что ж тогда делает наш герой? Не долго думая, он набрасывает на рога корове веревку и выводит ее из сарая...

Смех такой в зале, что и писателя не слышно. Когда женщины немного утихомирились, кто носовым платком, кто уголком халатика смахнули слезы на ресницах и щеках, писатель Писулькин в заключение сказал:

– Вижу, мой герой очень понравился. Спасибо. Скажу больше...

Но его перебила маленькая и худая женщина:

– Так интересно, куда ж он корову завел, Петрок ваш?

– А никуда. Попугал жену. Увидела она в окно, что потянулся он с буренкой, кинулась вслед, забыв обо всем на свете, вцепилась в хвост корове: не пущу-у! А Петрок свое талдычит: «Кыш отсюда! Тебе дом остается, кабанчик, куры, огород... А нам с Марьей и корова хорошо будет». Видит жена: дела принимает серьезный оборот, Марья с коровой кого хочешь примет, любого пьяницу, потому что сама такая – мимо рта не пронесет. Пропьют, конечно же, корову вместе, а тогда она под зад Петру: катись, ты мне больше не нужен такой... без коровы. Подумала жена, поколебалась да и уступила – пустила назад. Домой даже чемодан со шмотками мужа сама несла и с высоко поднятой головой вела корову.

Никогда еще в своей жизни не имел Писулькин такого успеха на встречах с читателями. Аплодисменты, слова благодарности, пожатие рук. Только один тот мужчина не досидел до конца - дал деру.

...Вечером Писулькин зашел в ту же столовую – поужинать. Женщина, которая стояла на раздаче, приветливо улыбнулась, как старому знакомому, и тихо, как бы стесняясь, спросила:

– Извините... Вы всегда так делаете?

Писулькин удивился, развел руками: не понимаю.

– Сначала разнюхаете все, а потом пишете и нам про нас читаете?

– Не понимаю, – теперь уже вслух удивился Писулькин. – А что, извините, случилось?

– Как что? Вы ж про нашего Петра написали. Про грузчика. Тютелька в тютельку. Чемодан тоже жена выкидывала за порог. И корову вел на веревке к другой женщине. Ее, кстати, тоже Марьей зовут. И пьяница она...

– Вот как! – искренне улыбнулся писатель. – Бывает, бывает... Совпадение... Должны понять... Так-так...

Сама же женщина и выручила совсем растерявшегося писателя:

– Хоть вы только сегодня к нам приехали... Когда могли успеть? Совпадение, видать, и в самом деле. Эти Петраки всюду есть. Однако за то, что ему хорошую взбучку отписали, я вам за это немножко побольше мясца подложу. Кушайте на здоровье. А за взбучку еще раз спасибо. Может, поумнеет, паразит? Я ж, товарищ писатель, жена того Петра, чтоб ему глаза повылазили, булькачу окаянному!

ОБЪЯСНИЛ

– Дедушка, мне сказала бабушка, что раньше сто рублей были очень большие деньги. Не то, что сейчас.

Дед с внуком идут по городской улице.

– Бабушка не врет.

– А я не представляю, какие это были деньги. Ты мне не объяснишь?

– Ну, на сто рублей раньше можно было купить почти тридцать... погоди... так, так... Нет, правильно: на сто рублей раньше можно было купить тридцать бутылок водки.

– А сколько это? Много?

– Конечно! То ж – сто рублей! Ого-о!

– Не понимаю.

– Мал еще. Тогда вот тебе второй пример. Запоминай. Или, внучек, за те деньги раньше можно было купить двести банок кильки в томате. Как? А?

– Дедушка, а почему – водка, а почему – кильки?

– Так и тогда же, внучек, товаров много было разных. Люди же не сидели, сложа руки, что-то делали. Горы товаров были. Горы. То разве все запомнишь?

КОТ

Холостяк Митькин поздно вечером вернулся домой. Собрал на стол скудный холостяцкий ужин, только было хотел приступить к трапезе, как у ног, виляя пушистым хвостом, начал тереться здоровый чёрный кот.

– Мяу-у,– попросил кот у Митькина чего-нибудь.

– Ишь, чего захотел! Сам с корки на корку перебиваюсь. О ценах слыхал?– ответил Митькин и отодвинул кота носком ботинка подальше от себя. – Брысь!

Кот послушно убрался. Полежал на холодном полу, жадно поглядывая на своего нового хозяина, потом всё же не выдержал, подошёл к столу.

– Мяу-у,– тихо выжал из себя кот.

Холостяк Митькин схватил кота за холку и швырнул в открытую форточку. Живое существо безропотно полетело с третьего этажа.

На следующий день Митькин пришёл домой тоже поздно. Решил доконать остатки холостяцкой пищи, уселся за стол.

– Мяу-у,– подошёл к ноге кот.

Митькин подумал: «Живой. Сейчас я тебе покажу, как объедать!»

И снова кот мелькнул хвостом в форточке.

Через неделю Митькин вернулся домой из командировки. Открыл дверь и на полу увидел кота. Почему-то Митькин на этот раз был рад его появлению. Даже улыбнулся ему. Только холостяк Митькин хотел было погладить существо, протянул руку, как кот, вильнув хвостом, сделал прыжок в форточку...

НАШЛИ ВЫХОД

Синичкин в последнее время сильно налег на чарку. Жена не могла никак поставить на путь праведный. Взбучки и другие методы перевоспитания не помогали. Что же делать? Как быть? Пропадает человек! Женщина пожаловалась родителям. Те посоветовали: надо купить автомашину. Глядишь, и поумнеет Синичкин. За руль же не сядешь после чарки. Синичкина ухватилась за идею, поданную родителями, тем более что те пообещали помочь деньгами. Денег наскребли всего на «Запорожец». Хоть так. На курсы Синичкины решили пойти вместе. Это ж хорошо, рассуждали, когда в семье два шофера. Мало ли что? Тем более что строили планы в перспективе приобрести иномарку и путешествовать по стране и даже зарубежью.

Получили водительские удостоверения. Купили «Запорожец». Назавтра Синичкин, как и планировалось, направился на работу в салоне «Запорожца». Жена, провожая его, помахала рукой и прослезилась:

– Наконец-то ты стал человеком, Синичкин!

С работы Синичкин задерживался. Казалось бы, раньше, чем всегда, должен быть дома, а его, бедолаги, нет. Жена начала волноваться. И когда зазвенел телефон, она ухватилась за трубку:

– Алле! Слушаю! Кто это?

Звонил муж. Он бодро просил жену, чтобы та срочно приехала за ним. И объяснил – почему:

– Тут, понимаешь, выпили понемножку. Ну, у Сидорчика день рождения у тещи. А за руль же, голубушка, в нетрезвом состоянии я сесть не могу. Приедь, забери меня вместе с «Запорожцем».

Синичкиной ничего не оставалось, как торопиться на выручку.

КИНО

Козюткины смотрят кино. По телеку. Кино про нашу с вами жизнь, в ролях-известные актёры, поэтому к экрану прилипли все-от старого до малого.

– А Крючков пил водку! – когда на экране мелькнул популярный актёр, заметила, хмыкнув, мать. –Все вы, мужики, одинаковые. Вам бы только глотать, вам бы только хлебать!..

Муж не оставил без внимания ее слова, отозвался тут же:

– Крючков, говоришь? А Шукшина сколько раз замужем была? Подсказать?

– То ж Шукшина, а не я, дура!– вздохнула, пожалев о прожитом, жена.–Между прочим, а ты не скажешь, сколько раз бегал в ЗАГС тот же Крючков?

– Ну, три...– ответил муж. – Для артиста – нормально.

– Так ему можно, а Шукшиной – нет?

– Мама, папа! – попросили дети. – Тише вы, ничего же не слышно!

Молчание продержалось недолго. Вскоре старшая дочь Козюткиных заметила:

– Крамаров, кстати, в Америке... Это он раньше снимался... Ему там глаза выпрямили.

Мать хмыкнула:

– Глаза? Ему извилины в голове надо было выпрямить. Это ж надо – сбежал один, а семью в Москве оставил. И как совести хватило на такое? Или возле его семейные всё время должны были с косами стоять, караулить?

Муж не поверил, сказал:

– Не может быть, чтобы семью бросил, не взял.

– Может! Может! От вас всего ждать приходится!– жена покраснела, стала похожа на перезрелый помидор. – Что, отвернулся, идиот? За вами глаз да глаз нужен! Больше в командировку не поедешь! И не мылься!

– Да при чём здесь я? Крамаров Савка сбежал... в своё время... дал дёру... а мне что-отвечать за него, так? Вон Мордюкова... Глянь на неё. Подивись. Тихонова Штирлицем обозвала.

– Она, кстати, его первая жена,– подсказала средняя дочь.

– Разве?– удивился отец.

– Ленка правду говорит! – вступилась за дочь мать.– Да и кто с ней уживётся? Какой дурак? Газеты читать надо. Там пишут. Как только в гостиницу в каком-нибудь городе зайдёт ваша Мордюкова, там весь обслуживающий персонал сразу в обморок падает: опять Мордюкова приехала. Замордует. Загоняет. То это ей не так, то другое...

Кино кончилось, идут новости, а Козюткины – от малого до старого – всё ещё сидят перед экраном телевизора и вспоминают, о чём же оно было.

РАДОСТЬ

Домой старик Зюлев вернулся как никогда радостный. Светился, как та лампочка. Быстренько сбросил плащик, повесил шляпу, а потом посмотрел на жену, которая вышла ему навстречу с кухни.

– Интересно, почему такой радостный? – опередил старик жену.

Жена откровенно призналась:

– Ты не ошибся.

–Угадай. Что, слабо?

– Попробую. Премию, может, ветеранам выдали, как участникам войны?

– А вот и нет! А вот и нет!

– Бумажник никак с деньгами нашел?

– Мелочи! Думай лучше, думай лучше!

Но жена, сколько не называла причины радости своего старичка Зюлева, никак не могла попасть, как говорится, в яблочко. Сдался сам старик:

– Мне сегодня место в троллейбусе уступили! Событие! Запомни этот день. Запиши где-нибудь... Будем праздновать. А ты – премию, бумажник... Позвони сыну, порадуй и его. Соседям скажи. Пусть и они порадуются!..

ЛЁКСА РАССКАЗАЛА...

Приехала Лёкса в город. После пенсии. Денег вроде бы много, а на ценник глянет - портится настроение: боже, сколько нулей! Примерялась к вещам, а надо и сапоги, и фуфайка, и чулки, и еще всякая всячина, однако же – нули, чтобы им муторно стало!..

Ничего не купила старая. Решила не торопиться и хорошенько подумать: нужны ей те вещи или пока можно потерпеть? Жалко, по правде говоря, денег.

Пока ходила по магазинчикам и городскому базару – проголодалась. Поинтересовалась, сколько стоит беляш. Ответили. Ого! У Лёксы глаза на лоб полезли. Но голод – не тетка. Старая махнула рукой и громко сказала:

– Давайте беляш! Как вспомню, сколько мой мужик пропивает, так и не дорого!

Походила, поприценивалась – опять есть захотелось. Остановилась у лотка с чебуреками. Один стоит?.. Ого! Но вспомнила Лекса, сколько пропивает ее муж, и попросила чебурек Хотя и жалко было денег.

Съела – как языком лизнула: было бы что там есть!

«Может, и мороженого взять?– подумала старая и долго глядела-дивилась, как люди им аппетитно лакомились.– Возьму. Пусть себе и восемьдесят тысяч стоит. Как вспомню, сколько мужик пропивает...»

И протянула продавщице деньги.

Будет что вспомнить бедной Лёксе...

ЕЗДИТЕ СТОЯ, СТАРИКИ!

Монолог студента

Ну, и что ты им скажешь, старикам?! Сегодня, далеко ходить не надо, дергает меня за плечо дедуля. В троллейбусе. Я сижу, как и подобает, слушаю музыку и еду к себе... в университет... на вторую пару. А он дергает. Поворачиваюсь. Что тебе, ископаемый двадцатого века, надобно, а? А он пальцем показывает на свою старушенцию... на такую, извините, ископаемую статую, как и сам: «Молодой человек, а не могли бы уступить место бабушке?» Слышали? Видели? А почему – я? Почему, спрашиваю, я? Крайнего нашли? Да разве я виноват, что у меня родители честные и я езжу в общественном транспорте на лекции? Вам, может, захочется завтра на «Опеле» проехать... Что, будете останавливать иномарку, карабкаться в салон легковой против воли хозяина? Нет? А тут, в троллейбусе, что – можно? Я, кстати, заплатил... как и подобает. Сам. Без протекции президента. Да и посмотрите вокруг, старики, разве я один, молодой, сижу? Все, все молодые сидят, поскольку они половчее, это и понятно, поэтому и захватили места, когда на конечной остановке штурмом брали троллейбус. Еще не хватало, чтобы вы и тут вперед вырвались. Х-хе!

Нет, я ничего не ответил обидного дедуле, отвернулся, в окошко гляжу, музыку слушаю. Еду. А он снова: «Молодой человек...» И на старушенцию показывает. На кого там смотреть? Шапка из норки, значительно старшей, чем сама, и морщины...вспаханное поле. «Не могли бы вы уступить?» Достал, блин! Ну, сказал же я тебе... разве по глазам не видишь, паук старый, что место занято. Да и кто сказал, что вы, старики, должны ездить сидя. Где записано? В какой Конституции? Может, вам еще и кровать в троллейбусе поставить? Да и так спите много... Пенсия... сон... сон... пенсия... А что вы еще видите, о чем судачите?!

А я так считаю: все старики, все пенсионеры должны ездить стоя! Так и только так. Поймите меня, будущего специалиста с высшим образованием. Когда сидишь, ну, что увидишь? Ничего. Шиш. Пшик. А вам, старикам, надо использовать каждую минуту, чтобы успеть жизнью надышаться, чтобы больше успеть увидеть, чтобы больше ухватить в этой жизни. А когда стоишь, когда за поручень держишься, то можно еще и шею вытянуть... чтобы увидеть, что где-то за окном троллейбуса кипит жизнь: кто-то кому-то дает по физиономии, где-то спит на травке пьяный, а рядом стоит его напарник с протянутой рукой и просит денег на операцию сыну, которого не видел и в глаза, а сейчас вот проехали забор, за которым что-то строят очень много лет... Или не то, что обещали? Или не коммунизьм? Простите, надо выговаривать без мягкого знака, да-да. А если бы сидели, то увидели б только плиты, которыми огорожена стройка. Так что дальше можно увидеть все, уважаемые ископаемые, только стоя. Стойке и не каркайте. А то проедете то, что строили.

А вон, посмотрите, навострите зрение: молодые обнимаются. Целуются? Всего?! Этим сегодня, видимо, и вас, стариков, не удивишь. Но если будете больше стоять в общественном транспорте, поверьте мне, и секс увидите... гарантирую... через окно троллейбуса. Что, что вы говорите – зачем в окно смотреть, когда все это есть здесь, в салоне? Где, где? Покажите! Пока сам не гляну на свои глаза – не поверю. На заднем сидении, говорите? А-а, идея: вот их, дедуля, и сгоните! Гляньте вы на них – разлеглись, и правда, столько места занимают, а старики стоят! Ну, блин, дают! Хотя погодите: если бы они, старики, сидели, никогда бы не увидели, что происходит у них за спиной.

Так что ездите и в самом деле стоя, старики! Больше увидите!

БУЛОЧКА

Муж вернулся домой после получки. С бутылкой водки. Жена у него совсем не пьёт. На столе был хороший ужин: котлеты, салат, селёдка... Муж наполнил стакан – почти до краёв – и залпом опорожнил его, а закусывать не стал. Даже не дотронулся до еды.

– Ты же закусывай, закусывай,– суетилась перед мужем жена.– Я же старалась, готовила. Вот котлеты... Вот селёдка...

Муж похвалил жену, снова наполнил стакан, снова выпил, крякнул, а к еде и не притронулся.

Жена снова показала рукой на котлеты, на салат, на селёдку...

Муж вылил в стакан всё, что оставалось в бутылке.

– Хоть булочкой закуси,– жена пододвинула булочку поближе к нему.

Муж отломал кусочек булочки, после того, как допил водку, проглотил его. И... посунулся на пол с табуретки. Но успел упрекнуть жену:

– Видишь, что твоя булочка наделала?!

МОДНИЦА

Кем работает у нас Петровна? Никогда не догадаетесь. Никогда. Посмотрите на нее, подивитесь – одевается всегда с шиком, с иголочки, даже, видимо, директриса Степановна завидует ей. Модница! А почему и нет? Я же и говорю, все на Петровне блестит-сверкает, а переодевается она, к слову заметить, по не- сколько раз на дню. И где только деньги берет, спросить бы? Кто спонсирует? Вроде бы и любовника не имеет. А берет же где-то! Веником их не наметешь особенно, шваброй не нашвабришь. Теперь, надеюсь, вы догадались, что Петровна – уборщица. Самая обыкновенная, самая рядовая. Хотя, право же, и не совсем: за ней закреплен кабинет директора, что не каждому доверят.

Как-то Петровна сделала уборку в кабинете директора и прихорашивается перед зеркалом. И тут кто-то постучал в дверь.

– Входите, пожалуйста! – вежливо пригласила Петровна.

В кабинет просунул голову чем-то взволнованный молодой рабочий Аленчик. Сначала удивился, что директриса и в самом деле так рано приходит на работу, в бригаде не врали, потому от неожиданности не сразу нашелся, что сказать:

– Мне на три дня надо... отвернуться. По семейным делам. Отпустите? Посоветовали к вам обратиться... да.

Петровна внимательно рассмотрела Аленчика, пожала плечами и разрешила:

– Если надо... то надо... что ж... лично я не против. Бывают же ситуации, когда необходимо... да-да... я понимаю...

– Бывают, – согласился Аленчик, поблагодарил за понимание и доброту... директрису и, отвесив поклон, исчез за дверями. И за проходной фабрики. На три дня. Как и разрешила ему уборщица Петровна.

Через три дня за прогулы Аленчик получил первый в своей жизни выговор, но с последним предупреждением, а Петровну обязали одевать на работе халат и посоветовали прихорашиваться перед зеркалом дома – чтобы никто не принимал ее больше за Степановну.

И, конечно же, дала Петровне нагоняй сама... директриса: знай свое место, модница!

ПРИЕХАЛИ МИЛИЦИОНЕРЫ...

Сонька заявила в райотдел милиции, что ее мужа напоила бабка Маруся – так отблагодарила она, мол, за то, что тот распахал несколько борозд картофеля. Просила принять меры, потому как муж совсем спивается. Приехали милиционеры, спрашивают у бабки Маруси:

– Самогон есть? Только честно!

– Так... оно ж... ага...– растерялась старая.

– Доставай сама, а то будем искать!

Бабка Маруся поставила на стол начатую трехлитровую банку.

– И это все, – сказала.

– Поверим. Ну, а сейчас давай аппарат.

– Так... я ж, деточки, сама уже не осилю производство, так... ага... соседа Тимку попросила, чтобы и для меня, когда сам гнал, заодно вытиснул. Он всегда выручает.

Милиционеры пошли к Тимке. Тот также не успел израсходовать самогон – выставил все банки-склянки. И еще аппарат.

–Эх, люди! – ругался Тимка. – Знаю, знаю, кто меня заложил. А больше и нет кому, как Леону: дрожжей ему не одолжил, так сейчас во мстит, паразит! Он, товарищи милиционеры, шепну вам, вчера пьяный был, сам видел. Где взял? Вопрос законный, потому как в магазине ничего выпить нету – уборочная. А?

У Леона милиционеры забрали аппарат и весь самогон.

– Когда бы знал, что такая штукенция получится, и сегодня бы напился, – вздохнул Леон. – А этот Пахом, должен сказать вам, гнилой человек, он один только и знал, что я выжал самогон. И донес, а? У меня с ним свои счеты. Давние. Ничего, ничего, разберемся. Так вот, товарищи милиционеры, должен сказать вам: вчера Пахом полдня воду носил – как в баню носят, а той у него нету. Что это значит?

У Пахома в большой бочке стояла брага – литров 200, не меньше.

– Брагу вылить, а бочку разломать! – приказал старший из милиционеров.

– Э-э, нет-нет, бочку не ломайте! – взмолился Пахом. – Меня же тогда всей деревней повесят. Раздерут! А как же! Когда какая у кого большая гулянка намечается, то ее, бочку, берут в аренду у Кондрата – за литр первача. Так что, товарищи милиционеры, поймите меня: что хотите делайте, любой штраф выдюжу-переживу, а емкость эту не троньте...

Бочку милиционеры оставили, пожалели – все же вещь хорошая, где сейчас такую найдешь, а штраф дали всем.

– Во наделала делов наша Сонька! – крутили головами сельчане, вздыхали-выдыхали, однако в глаза не высказывались: ей и так горе, когда муж пьяница.

ИГНАТ ОСТАЕТСЯ!

Переселили жителей деревни после чернобыльской аварии. Живут-обживаются люди на новом месте, не сразу и про Игната вспомнили: а где же он и в самом деле, потерялся старик, что-то не видать? Кинулись туда-сюда – нету. Председатель колхоза и парторг возвращаются назад в деревню, заходят в Игнатову хату, а дед, как ни в чем не бывало, сидит за столом в окружении полных и опустошенных бутылок, песню тянет о военном лихолетье. Глядит непослушными глазами на приехавшее начальство, пальцем машет:

– За мной приехали, значит? Нет, не поеду я. Тут родился, тут и помру. Да и разве же я дурак какой? Я же знаю, куда земляки самогон попрятали, то мне хватит пить его до конца жизни. Возвращайтесь. Игнат остается!

Через неделю за Игнатом снова приехали – на этот раз председатель сельсовета и парторг. Пугают деда:

– Умрешь же!.. Радиация очень высокая! Собирайся, сказали! Да и мы доложили выше, что вся деревня эвакуирована, а ты нас подводишь, Игнат. Если прознают наверху - худо будет. Нам. Не тебе. Так что давай!..

– Хе, нашли чем пугать – рацией,– заморгал глазами Игнат.– Нам же, слышьте, на войне в котелок с кашей таблетки подсыпали, чтобы к девкам не тянуло, так они, таблетки те, только через тридцать пять лет после войны начали действовать. А?

ПРО ЕВРОПУ

Заспорили как-то мужики, какая часть света больше. Один говорит, что Азия, второй называет Америку, а Платон – Европу. А чтобы глянуть в какой-нибудь учебник – не глянешь: кто из них, сельчан, держит все это? Учителя и ученики живут на центральной усадьбе, а в Залипьи – одни старики.

– Ты вот говоришь, Платон, что Европа больше,– переждав, пока угомонятся земляки, рассудительно заметил Иван Прилепа. – Неправду говоришь. Маленькая она. По тому сужу, что в войну напился я в поезде, а пока проспался – то всю Европу и проехали.

ВАЖНОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

Как-то у нас запрещали водителям подвозить в кабине пассажиров. Еще при Горбачеве. Знал, конечно, об этом и Сидоренок – водитель мясокомбината. А ему как раз командировка – в саму Москву: колбасы отвезти.

– Собирайся, – сказал Сидоренок жене. – По магазинам походишь, может, что из одежды купишь – там, в столице, выбор побогаче.

Поехали. Перед самой Москвой останавливает гаишник. Козырнул. Попросил документы, а затем строго спрашивает:

– А почему у вас в кабине пассажир?

– Так это ж жена!

– Разницы нету – жена или кто. Нельзя. Придется вас наказать.

– А елки ж палки! – развел руками Сидоренок. – Как Горбачев свою Раю катает по всему свету, так ни слова, а мне раз в жизни нельзя на этом вот скрипучем тарантасе свозить свою жену в Москву, Кремль показать!..

Милиционер заулыбался, вернул документы: езжайте, так и быть. Доказательство важное.

ЧЕЙ СОЛДАТ?

Васёк снова вспоминает армию.

– Генерал один у нас был... Грузин. Мужик, скажу вам, ну очень даже интересный. Балакает-уши растопыришь. С акцентом. С юмором.

Как-то собрал он всех командиров полков, по городку ходят, что-то заметят, остановятся, рассматривают, постоят-постоят, идут дальше. А тут прямо перед ними на дороге куча лежит... Не буду говорить, вы догадались – чего. И все, как по команде, остановились, смотрят на кучу. Внимательно. Заинтересованно. А генерал спрашивает:

– Чей солдат наделал?

Полковники и подполковники пожимают плечами, переглядываются: кто его знает, однако... не мой, кажись... нет, не мой... мой на такое не способен... Здесь командир полка, по территории которого идут, сообразил наконец-то, что если куча на его территории, то и солдат, получается, его.

– Мой...–сказал так, будто бы голову его уже положили на плаху. – Мой... Простите, не видел, когда он это самое... а то бы я ему!..

– Молодец! Какой молодец! Дай руку!– и генерал крепко пожал руку растерявшемуся полковнику.– Корошо солдат кормишь! Смотри, какой большой куча!

ХИТРЫЙ СВАТ

У Семена два свата, Петро и Рыгор. Живут они в соседней деревне, нет-нет да и заявятся к нему в гости. Семен, можно сказать, не пьющий, хоть и добру пропасть не даст, да и хитроват он, а еще больше – жаден. Что же до сватов Петра и Рыгора, то они мужики простецкие и чарку даже очень уважают.

– Садитесь, сваточки, к столу ближе, – приглашает Семен, режет хлеб, сало, огурчик и ставит на стол бутылку и две чарки. – Хорошо, что приехали. Ну, как там наши дети? Не ругаются? Мирно, говорите, живут. То и пусть. Давайте за это выпьем.

Семен наполняет две чарки, одну берет сам, другую подает Петру, они оба выпивают, а Рыгор наблюдает. Закусывают. Потом Семен снова наполняет две чарки. Одну берет сам, другую подает Рыгору.

– Ну, а сейчас давай, сваток, с тобой выпьем.

Выпивают. Полбутылки Семен, полбутылки Петро с Рыгором.

И всегда так.

АРТИСТ

Мирончик работает актером. Роли, правда, ему отводят не главные, но занят в спектаклях довольно часто. На афишах в перечне фамилий после «в спектакле также заняты» – фигурирует и он. Больше за всех гордится Елизавета, что ее зять не пастух-бездельник какой-нибудь там задрипанный, а – артист! Телевизор по этой причине не выключается – все надеется Елизавета зятька на экране увидеть в спектакле или в кинофильме, но что-то не видно. И еще у старой сложилось впечатление, что если ее зять артист, то, значит, все может сделать. Без проблем. Даже сараюшку. Уж в кино артисты эти чем только не занимаются. Поэтому, когда на очередные выходные зять навестил тещу, получил наряд:

– Сделай, зятек, сараюшку. Корову дают в колхозе, а ставить некуда.

– Как дважды два! – уверенно сказал Мирончик. – Тут делов тех! У нас, в театре, эти сараюшки вылетают из мастерской, как оладьи из печи. Не говоря уже про дворцы разные. Материал... строительный, имеется ввиду, мне. Плюс гвозди, молоток, топор, ножовку. И можете приводить свою корову, матушка, хоть завтра!

Мирончик вбил на огороде четыре кола, обтянул их рубероидом, на рубероиде надлежащими красками нарисовал бревна, на крышу набросал разного хлама, а под дверь приспособил старый шкаф.

– Принимай, матушка, работу! – широко улыбался зять.

– Вот спасибо тебе. А я и знала, что если артист, то он на все руки мастер. Соседи вон удивляются: где ты, Лизка, леса на сарай набрала столько много, вроде бы и не лежал у подворья? Так я им и скажу – где! Пусть сами догадаются.

По случаю постройки сарая Елизавета хорошо угостила зятя чаркой, а пока он ел-пил, привела корову с колхозной фермы, закрыла: пусть привыкает к новому месту. Она бы, может, и привыкла, но как раз в это время рядом с сараем по сельской улице гнали с пастбища стадо, корова услышала знакомое рыканье и кинулась к своим, неся на рогах и спине весь тот сарай...

Хорошо, что зять еще не успел в город уехать – пусть полюбуется, какой он сарай сотворил.

– Тьфу! – плюнула от досады Елизавета.

– А вот для кур самый раз был бы, – рассудительно сказал Мирончик и почесал за ухом гвоздем: это все, что осталось от сарая. – Материал, понимаете, слабоват... Для бутафорского сарая – да, подходит, а вот на большее – извините. Извините – не тянет. Это и корова доказала. Покупайте кур.

– А если куры взлетят, зятек, вдруг с твоим сараем, что тогда?.. – скучно улыбнулась Елизавета и взяла под руку зятя, повела с огорода...

НЕ ДОНЕС

Приехали в село артисты. На сцене людей развлекают, у тех аж слезы блестят на щеках. И председатель колхоза, обычно строгий и надутый, как индюк, на этот раз не прячется – промокает и промокает носовым платком влагу на лице, а живот трясется у него, как та боксерская груша от молодецких ударов.

В антракте председатель поманил к себе пальцем завклубом Мамоньку. Поделились впечатлениями. Спектакль, конечно же, нравится. Комедию все любят. Тем более сельскую.

– Это все хорошо, – сказал председатель. – А вот про цветы забыли. Артисты заслуживают, чтобы их им поднести. Надо организовать.

– Будут, будут цветы! – заверил Мамонька. – Это мы в момент! Проще простого! – и он позвал молодого киномеханика Кольку Терешку. – Где хочешь, там и доставай, но к концу спектакля чтобы цветы были!

– Нарву, – лениво пообещал киномеханик.

Он и нарвал целый сноп цветов – как унести. Под окном своей же хаты растут – проблемы большой не было. Несет Колька Терешка цветы, вдыхает приятный их запах, а навстречу как раз его любовь, дочь председателя Катька, она в городе учится, и вот приехала последним автобусом.

– Ой! – всплеснула руками Катька, зарделась вся. – Что это с тобой, Колька, случилось? Не узнаю. Правда. Ты и не ты. Первый раз меня встречаешь и с таким красивым букетом. Цветы... это мне?

– Ну, а кому же!– через силу улыбнулся Колька и протянул Катьке букет, за что получил коротенький поцелуй в щеку.

А в клубе закончился спектакль. Председатель, стоя на авансцене и сдерживая волнение, с угрозой поглядывал на Мамоньку, тот искал глазами киномеханика Кольку Терешку, представляя, что с ним он сделает, как только тот появится!..

Сейчас в деревне, если кто из мужиков пойдет за чем-нибудь и вернется с пустыми руками, женщины не забудут упрекнуть: «Тебя, ёлупень , посылать все одно, что Кольку-кинщика за букетом!»

НЕ ПОЖАРНЫЙ!

На курорт Примак ездил еще при Хрущеве, «в девках», как любит он говорить. Соберутся, бывает, деревенские мужики где на завалинке, просят Примака:

– Расскажи, Василий, как ты на курорт ездил.

– А что рассказывать? – Примак немного сопротивляется, а потом срывает с головы кепку, кладет ее на колено, прилизывает ладонью взъерошенные волосы.–Что было, то было. Ездил. Ага. Хорошо там. Деревья такие красивые растут... во забыл, как зовутся... но иголки такие длинные и не колются, холера.

– Ты нам не про иголки, – кто-нибудь с мужиков перебивает Примака. – Ты нам лучше про баб... Не одну, видать, там, а?..

Примак улыбается:

– Было... Врать не буду. Их там, мужики, любого калибру. Одна за мной увязалась – проходу не давала. А я за дерево спрятался, руками машу: кыш, кыш, не подходи, а то кричать буду. Где тут участковый? Может, заразу какую хочет передать с того курорта! И не дался. А она: «У меня же путевка горит!» А я что тебе – пожарный?

Мужчины дружно смеются. Может, десятый раз слушают они Примака, и каждый раз слезы на глазах...

С белорусского. Перевод автора.