Булатов курган

1

Нюська стояла посреди конторы, вызывающе поглядывая на склонившегося над столом Горбылева. Она ждала, что вот сейчас председатель поднимет голову, закричит на нее, затопает ногами, как это было в прошлый раз, когда она отказалась бросить звено и пойти подвозить к трактору воду.

Но Горбылев молчал. Брови его хмурились, глаза безучастно блуждали по разложенным бумагам. Казалось, он был далеко. Только иногда бросал взгляд на маленькую, щуплую Нюську.

«Пигалица, — размышлял Горбылев. — Плюнь и утонет, а туда же, бунтовать… Вот взять бы да пробрать… Тогда бы позабыла, как ерундой заниматься». Молчал, не решался. Нрав у Нюськи горячий, язык ядовитый. Начнет чистить, только держись, не остановишь. Возьмет еще и прибаутку прилепит, как это было на отчетно-выборном собрании. Все высказывались правильно, критиковали в меру, как положено. А она, только лишь зашел разговор, мало, дескать, председатель советуется с людьми, многие вопросы решает сам, без участия правления, вдруг шагнула к президиуму, подбоченилась, тряхнула головой и, точно на гулянке, притоптывая ногами, пропела:

Грохнули аплодисменты, по рядам прошел смешок, а на Горбылева словно глыба обрушилась. Он даже подскочил. Подвела девка, да еще при ком, при районном начальстве!.. С тех пор побаивался он затрагивать Нюську. Чего доброго, еще выбросит какую-нибудь ерунду, позора не оберешься. Вот сейчас и ломал он голову: с чего бы начать разговор?

В конторе было тихо. Терехова уехала в город. Не заглядывали сюда и колхозники. Шла прополка капусты. Люди с утра до вечера находились в поле. Только в углу на табуретке одиноко сидел старик Цыплаков. Одет он был не по сезону: в черненом, с вывернутыми бортами полушубке, в серых, с загнутыми носами валенках. «Может, так надо по-баптистски?» — поглядывая на него, думала Нюська.

Денис Прохорович сидел смирненько, сложив на коленях руки. Еще не потерявшие живого блеска глаза его останавливались то на Горбылеве, то на Нюське. Он добродушно улыбался в бороду, словно хотел сказать: «Ну что же вы молчите, начинайте, а я послушаю…»

— Сидит, как сыч, — недовольно прошептала Нюська. — Любопытен больно.

Ей вспомнилось, как прошлый год, когда она поднимала на Высоком поле пары, трактор вдруг зачихал и заглох. Напевая песенку, она начала прочищать фильтры. Позади послышались неторопливые шаги. Обернулась — перед ней стоял Цыплаков.

— Вижу, сестрица, душа песни просит, — участливым голосом проговорил он.

— Чего же плакать мне? Чай, не в поле обсевок. Эх!.. — Она топнула ногой и, озорно играя глазами, пропела:

Старик еще больше заулыбался, закивал учтиво головой.

— Даровал тебя, сестрица, бог голосом. Хочешь петь — приходи к нам на собрание, там ох и голоса подбираются.

— Ты что, дед, монахиней меня хочешь сделать? Я жизнь люблю…

— Верить тебя никто не заставит, — настаивал Цыплаков. — У нас не принуждают. Просто приди так, послушай, может, понравится.

— Нет, дед, не понравится. Ищи других, а мне пахать надо!

2

Горбылев, точно очнувшись от глубокого сна, потер лицо ладонями, закурил. Пелена табачного дыма, качаясь в воздухе, потянулась к Нюське, окутала ее голову и, вытянувшись в сизоватую прозрачную ленту, извиваясь, ныряла в открытое окно. Нюська недовольно морщилась, отгоняла от себя дым руками. «Чего тянет?.. — мысленно возмущалась она. — В молчанку, что ли, задумал играть?..» Ей не терпелось скорей закончить неприятный разговор, по которому ее вызвали в контору. Дома ждало много дел. Мать она отпустила в гости в другую деревню, отец помощник был плохой. С утра до ночи где-то бродит. Прибежит, перекусит наскоро, и снова нет его.

Горбылев зевнул, потрогал усы.

— Ты что это, Нюсь, ерунду удумала? — Голос его прозвучал мягко, дружелюбно.

Нюське даже показалось, что Горбылев вызвал ее не ругать, а поговорить по душам. От неожиданности она застенчиво опустила голову, и те слова, которые собралась еще по дороге высказать ему, сразу вылетели из памяти.

— Говори. Что же молчишь?

— Нечего.

— Как же так?

— Очень просто, телята язык отжевали, — сорвалось у Нюськи. Румянец разлился по щекам. Она застеснялась своего неумело брошенного слова.

— Жаль! — покачал головой Горбылев. — Я думал, придешь расскажешь, что нового…

Она наконец подняла голову, вопросительно взглянула в лицо.

— Что рассказывать, Егор Потапович? Ты и так все знаешь.

— Возможно, и не все! — В глазах его блеснул недобрый огонек.

Нюська насторожилась.

— Ты, если не изменяет память, комсомолка?

— Ну и что из этого?

— Как же так что? Разве не знаешь, комсомолка должна пример показывать, а ты ерундой занимаешься!..

Нюська заупрямилась, кольнула его черными зрачками.

— Разве я не показываю?

— Я и говорю, показываешь. Только дурной пример. Глядя на тебя, и другие не захотят в поле ходить.

— Правильно сделают. Черт на попа не работник.

— Вижу, востра на язык. Только думаешь ли ты, что мелешь? — У Горбылева задергалась левая щека.

— А что мне думать? Я не мужнина жена. У меня не семеро на лавках. Обеспечена не сеном да водицей, а зерном-пшеницей!

— Чтоб твой язык колом стал! — Горбылев, сердито скрипнув стулом, вышел из-за стола.

— Вижу, не по сердцу мои слова. А нам ой как нравится! Кругом машины работают, а мы, бабенки, спину гнем; да еще и помалкивать заставляют.

Горбылев поморщился. «Пустит какую-нибудь новую припевку, и пойдет она гулять по бригадам. Ей что, а ты ходи красней!» А Нюська наседала:

— Всюду только и говорят о комплексной механизации. А у нас и слушать об этом не хотят. За обиду считают. Ты бы хотя спросил свою Ниловну, как вашей капусткой надрываемся.

— Разошлась, как перегретый самовар. Смотри не распаяйся, — пытался остановить ее Горбылев.

— Так и знай! На работу больше не пойду, пока не дашь трактор. Я на нем одна на ста гектарах управлюсь.

— Вон чего хочешь! Знаешь ли ты, какой урон своим сумасбродством приносишь колхозу?

— Вали с больного на здорового. Благо, есть на кого…

— Хватит! — властно крикнул Горбылев. — Мы собрались не митинговать… Иди домой и хорошенько подумай, а завтра — в поле. Не то… Не пришлось бы потом жалеть…

Нюська в упор посмотрела на председателя и, кривя лицо в злой усмешке, с расстановкой произнесла:

— Грозилась овца волка съесть, да зубы подвели! — И, взмахнув руками, она кинулась к двери.

— Ну и лиха! — покачал вслед головой Горбылев. — Откуда у нее все это берется?

— Не само по себе… — хитро прищурив глаза, отозвался из угла Цыплаков.

— Нет, до меня никак не доходит, — продолжал возмущаться Горбылев. — Все чего-то роют. Кто их только толкает на эту ерунду?

— Догадка, Егор Потапович, нужна.

— Дога-а-дка-а?.. При чем тут догадка?

— Вспомни разговор о капусте.

Брови Горбылева поползли вверх.

— Неужели Земнов?

— Кроме некому.

— Не может быть! Да и зачем ему народ баламутить?

— Стало быть, есть зачем. — Улыбка по-прежнему не сходила с лица старика.

— Н-да-а! — рассеянно протянул Горбылев. — Говоришь, есть зачем?

— Место председательское не дает покоя.

Горбылев стиснул зубы так, что на скулах забегали желваки. Припомнилась ссора с Земновым, когда они ехали на двуколке осматривать поля. Злоба захлестнула Горбылева, захотелось подойти, распахнуть дверь и броситься бежать. Но вместо этого он остановился у раскрытого окна. Улица была залита яркими потоками солнца. У реки клубились молодые вётлы, за оврагом на лужайке нежной зеленью отливала трава. Ветерок доносил тонкий запах цветов. Горбылев тяжело дышал и думал: а не послать ли всё куда подальше?.. Что ему в этом председательском месте?

3

В кабинет больше никто не входил. Алешин поднялся из-за обитого зеленым сукном стола и, разминая отекшие от долгого сидения ноги, зашагал по ковровой дорожке. Вот уже около недели он знакомился с аппаратом райкома, с руководителями местных организаций. Каждый из них приносил с собой пухлый портфель или толстую папку, набитую деловыми бумагами. Прежде чем начать разговор, на стол вытаскивались различные справки, отчеты, сметы. В ушах звучали скучные, ничего не говорящие слова: «лимиты», «центнеры», «тонны», «гектары».

— Цифры и цифры, — думал вслух Алешин. — А где же люди?..

Он распахнул балконную дверь. В кабинет ворвался разноголосый весенний шум. Алешина потянуло в поле, к людям. Он облокотился на перила. Перед ним во всю свою ширь распахнулась площадь. По краям кое-где курчавились кусты акаций, в центре и по бокам тянулось к солнцу несколько молодых тополей. Здесь, вероятно, когда-то пытались заложить городской парк, но так и не довели дело до конца.

Площадь пересекали тропинки. Для более удобного прохода штакетник в нескольких местах кто-то выломал. К площади стекались улицы. Почти все они начинались приземистыми каменными строениями, которые остались еще со времен купечества. В них размещались магазины, столовая, парикмахерская. У телеграфных столбов стояли на привязи лошади, подъезжали и уезжали грузовики, суетились люди.

Против райкомовского здания, словно в насмешку, стоял недостроенный Дом культуры: низкий, неуклюжий, с двумя уродливыми колоннами у входа, с непомерно широкими, приплюснутыми окнами. Такие здания Алешин видел и в других районах. Все они почему-то остались недостроенными. «Попался бы мне сейчас этот архитектор, — подумал он. — Трудно пришлось бы ему!..»

От площади — спуск к Оке. За ней, на обрывистом берегу, окруженный толстой кирпичной стеной, монастырь. Его купола, казалось, устремились в бесконечную синеву. Алешину чудилось, будто это сказочный корабль плыл ему навстречу из далекого прошлого. Ему стало не по себе. Вспомнился большой город, кабинет, где он долгие годы работал заведующим отделом обкома. Парк перед окном. Светлая, уютная квартира с удобствами. И вот — в районе. Он и раньше приезжал сюда в командировку, но ничего худого не замечал. Сейчас Алешин словно впервые увидел этот захолустный городок, с его убогими постройками. «Вот у кого надо учиться строить», — все еще не отрывая взгляда от монастыря, размышлял он.

Ход его раздумий прервал стук тяжелых шагов в приемной. Дверь распахнулась, у порога застыл широкоплечий, коренастый человек с крупным скуластым лицом.

— К вам можно? — глуховатым голосом спросил он.

Алешин зашел в кабинет, предложил:

— Проходите, садитесь.

Гость не спеша приблизился к столу, подал руку.

— Горбылев. Председатель колхоза «Волна». Может, слыхали?

— Как же, слыхал! Рассказывайте, как живете?

— Пока не жалуемся. Пашем, сеем. А как же, иначе нельзя. Люди у нас хорошие. Труд любят. Правда, есть и такие, кстати сказать, члены партии, которые мешают делу, стараются подорвать авторитет. В частности, бывший председатель Земнов…

Горбылев смолк, ожидая, что ему на это скажет секретарь райкома. А он думал о чем-то своем, вертел в руке карандаш.

«Невозмутим, — отметил Горбылев. — Щептев, наверное, не утерпел бы».

— А может быть, он справедлив в чем-то? — не то утверждая, не то спрашивая, прервал молчание Алешин. И на самом деле в чем-либо ошибаетесь?..

— Все мы по земле ходим. Лошадь на четырех ногах, и та спотыкается, — глухо произнес Горбылев. И тут же поспешил добавить: — Критиковал он как-то на собрании, хаил меня, будто я плохой хозяин, а сам весной взял да и скормил семена кукурузы. Хватились сеять, а нечем. Хотели судить, да так как-то прошло.

В кабинете стало тихо. Казалось, каждый из них выжидал, что скажет другой. Алешин достал из стола карту района, стал ее рассматривать, выписывая себе что-то в блокнот. Горбылев настороженно следил за ним. Время тянулось медленно. Горбылева наконец стало раздражать такое спокойствие в новом секретаре. Он встал.

— Я прошу вас, товарищ Алешин, разобраться. — Чтобы скрыть свое внутреннее раздражение, крепко ладонью стиснул спинку стула. — Так дальше нельзя. Ерунда на постном масле получается.

— Вы умолчали о главном. О чем у вас спор?

Горбылев поежился.

— Как видите, кукурузу скормил, вместо нее в севооборот ввел свеклу. Ну, и по плану должны распахивать многолетние травы, а он размахал суходол, — после некоторого молчания заговорил он, настороженно следя за секретарем райкома. — Это же колхоз так можно разорить. Говорили, доказывали ему — не помогло. Ну, понятно, за самовольство спасибо ему не сказали. Так нет же, этого мало. Стал на всю округу трубить: пары, мол, пусть пускают. Земле отдых нужен, а о том, что на них можно вырастить горох, ему не докажешь. На каждом шагу старается подорвать авторитет… — Уловив отсутствующий взгляд секретаря, Горбылев умолк.

— Ну, а вы проверили на жизни, что Земнов неправ? — обратился он к Горбылеву. — Чем вы можете доказать, что все его предложения разорят колхоз?

Горбылев пожал плечами.

— Дело и так ясное.

— Ясное, да не совсем. Ну что ж! — Алешин приподнялся, давая этим понять, что разговор закончен. — Заеду, разберусь. Только мне сначала кое-где еще надо побывать.

4

Кусая удила, Вороной ходко шел по избитой булыжной мостовой. Он обходил налитые дождем лужи, сторонился встречных машин. Горбылев погонял его. Он еще и еще раз мысленно сравнивал двух секретарей райкома. Щептев — порывистый, рубил с плеча, точно дрова колол, дела решал одним махом. Да и людей он любил смелых, сметливых, решительных, а главное — к Егору Потаповичу он относился хорошо. Доверял, считал его умным, умелым хозяином. Вспомнился случай с начала его председательствования в «Волне». У людей не было ни хлеба, ни денег. На работу шли неохотно. Горбылев решил заинтересовать их. А чем, если в кассе нет ни рубля? Тогда и пришла мысль что-то продать. Посоветовался с отдельными членами правления. Подобрали двенадцать коров и отвели их на базар. Тут и пошло дело. Специальное бюро собрали. Многие предлагали Егора Потаповича исключить из партии, отдать под суд. Перетрусил тогда он. И вдруг выступил Щептев.

— Преступление сделал Горбылев, согласен, — сказал он. — Исключим его из партии, посадим. А что дальше? Дело выиграет? Нет! — Он махнул рукой, будто отрубил. — Смелое решение, за то и хвалю. Этими деньгами народ заставил шевелиться.

Да мало ли какие случаи были. Вот за это и ценил его Горбылев.

Алешин ему на первый взгляд показался другим: сдержанный, слов на ветер не бросает. Такой, прежде чем решить какой-нибудь вопрос, сначала, наверное, семь раз отмерит, потом уже отрежет.

— С ним надо осторожнее, — рассуждал вслух Горбылев. — Лисьи ухватки-то… Щептев бы не стал в жданки играть, а рубанул бы, и дело с концом. Поди же, не усидел на месте…

Вороной остановился у конюшни и, помахивая хвостом, нетерпеливо ожидал, что скажет ему хозяин. Но тот все еще в раздумье сидел на телеге…

5

— Невесело, видать, живешь, молодец? — послышался голос от дороги. — Вон как обстругался, хоть в гроб клади. А она-то, толстомясая, ходит ощеряется. Благо, бригадир холостой.

Горбылев оглянулся: у колодца, облокотись о сруб, стояла Мавра.

«И что пристала, язва? — поморщился он. — Ходу не дает…»

За обедом Горбылев уткнулся в тарелку, хмурился.

— Дудкин тебя спрашивал, — первой нарушила молчание Марья Ниловна. — Какие-то бумаги приносил.

— Ты муку у него брала? — поднял голову Горбылев.

— Какую муку?

— Весной как-то просила. Будто свинью нечем кормить.

— Да он что, взбесился? — Марья Ниловна подошла к печке, обернулась. — Стану я с такой крысой дело иметь!

— Вот негодяй! Хотел, чтобы я списал три мешка.

Разговор оборвался. Горбылев ел нехотя, брезгливо морщился.

— Ты бы не ходила к нему, — не поднимая головы, сказал он тихо.

— К Дудкину-то? На что он мне нужен, — отозвалась Марья Ниловна.

— Будто не догадываешься, о ком говорю?

Она сразу поняла, кого имел в виду муж, покраснела.

— Каждая бабенка старается в глаза ткнуть, — обиженно продолжал Горбылев.

Марья Ниловна подошла к столу, уставилась на мужа.

— С кем встречаться, спрашивать ни у кого не собираюсь. — В голосе ее прозвучал вызов.

Горбылев оттолкнул тарелку, начал закуривать. Спички не горели, ломались.

«Да он никак ревнует?» — удивилась Марья Ниловна. Ей было до слез обидно: как мог поверить сплетне Егор?

За столько лет совместной жизни с мужем Марье Ниловне не приходило в голову даже подумать о ком-то другом. А ведь в ее жизни с Горбылевым было немало и горького и сладкого. Нередко в их отношениях и сквозил холодок, но все это проходило как-то незамеченным. Каждый считал, что так и положено. Ни он, ни она друг за другом не следили. Когда заводили разговор об их доверчивости, то они лишь посмеивались. Ревность, мол, ерунда на постном масле, пережиток.

— Рассуждаете так, пока нет повода, а то посмотрели бы на эту ерунду, — говорили им.

И вот повод нашелся. Пусть он и не отвечал действительности, а все перевернулось в семье.

Марья Ниловна взглянула на сгорбленного у окна мужа и выкрикнула первые попавшиеся слова:

— Творила бы починил в погребе. Лед растает.

Горбылев вздрогнул, словно от удара, обернулся.

— Подождет.

Он подошел к вешалке, снял пиджак. Одна пуговица висела на нитке. Горбылев рванул ее, бросил на стол. Пуговица подпрыгнула, упала на пол и покатилась.

— Пришьешь вечером.

— Не барин, сам пришьешь, — выпалила Марья Ниловна. — Работаю не меньше твоего.

Горбылев впервые видел ее такой.

— Говорить разучилась!

— С тобой все забудешь! — теряя самообладание, в упор выкрикнула она. — Я не раба твоя. Ты… ты…

Она не находила слов, чтобы выразить рвавшееся наружу возмущение. А он слушал ее, стиснув зубы, с налившимися кровью глазами. Правая рука его вдруг сжалась в кулак. Марья Ниловна затихла, прикусив губу. Сердце ее вмиг замерло.

— Молчи, сво-о-олочь!.. — с хрипом вырвалось у Горбылева.

Он с размаху ударил дверью и поспешно пошел от дома.

Марья Ниловна стояла посредине избы не в состоянии что-либо сообразить: случилось что-то непоправимое. Наконец она шагнула к столу. Под каблуком что-то треснуло. «Пуговица», — машинально отметила она. Зачем-то притронулась к тарелке, вероятно, хотела убрать ее и тут же, как ужаленная, отдернула руку.

1

Солнце еще не взошло, а Варвара уже стучала в двери то одной, то другой избы.

В окнах показывались знакомые лица. Женщины недовольно щурились.

На пороге соседней избы остановилась Палашка Бадейкина, затеребила концы выцветшего платка.

— Не выспалась? — весело спросила Варвара.

— Я-то таковская, — зевая, ответила Палашка. — Вот молодухам на утренней заре не даешь поспать с мужиками.

— Пусть потерпят до осени, тогда никто не потревожит.

— Завидки, вижу, берут, — не унималась Бадейкина, — вот и колобродишь ни свет ни заря. Вышла бы замуж, угомонилась.

— Вырастет жених — выйду, — показала ряд белых зубов Варвара. — А то он еще в пеленках…

На работу шли они лугом, по росистой траве. Впереди всех с Палашкой и Надей шагала Варвара. Она оглядывалась по сторонам, чему-то загадочно улыбалась. Вчера к ней приходил Кондрат. Пусть ночь прошла бессонной, но мир ей показался невыразимо светлым и волнующим. Небо на востоке наливалось ярким румянцем. Воздух был напоен зеленью и растревоженной землей. Варвара дышала глубоко, точно хотела в себя вобрать всю свежесть летнего утра.

В поле замелькали тяпки. Впереди всех синело платье Варвары. Вот она дошла до конца борозды, оглянулась и крикнула:

— Эй, Авдотья, ты что отстала? На своем огороде за тобой не угонишься, а тут на других надеешься? — В словах ее прозвучали ядовитые нотки. Кивнув в сторону Бадейкиной, Варвара добавила: — Да я и не заметила… Вот, оказывается, скоро Палашка кончит свой рядок и за твой возьмется. Ей только что сорок стукнуло. Ей можно. А ты, Авдотья, пожить уже успела, недавно за двадцать пять перевалило. Наработалась, уморилась…

Подоткнув за пояс подол юбки, Авдотья начала догонять подруг. Варвара не унималась. Взглянув на тонкую фигуру Нади, опередившую почти всех, она улыбнулась.

— Я и забыла, Надя Земнова за тебя сделает. Ей все под силу: она взрослая, скоро ей семнадцать стукнет, десятилетку кончила. Конечно, ей легче, Авдотья, чем тебе. Она худенькая, поворотливая, ты женщина в теле.

Когда Авдотья сравнялась с другими, Варвара больше ее не тревожила.

От реки к посадкам с двухметровкой через плечо, пошатываясь, поднимался Лавруха.

— Смотри, Палашка! — крикнула Варвара. — Твой-то никак с именин возвращается.

— Ну его к черту! — огрызнулась Бадейкина. — У него каждый день праздник…

Лавруха остановился у крайнего рядка, оперся о двухметровку.

— Не завидую твоему будущему мужу, Надежда, — насмешливо заговорил он. — Ну что это за работа? Ворочаешь тяпкой еле-еле… Разве поживей двигаться сил нет? Если ты и до любви такая охотница, как до дела… Слышишь?

Надя видела, как покраснела, ниже пригнулась к земле Палашка.

Бадейкин, прищурив глаза, покачал головой.

— Н-да-а! Недолго продержится муж возле такой жены. В первую ночь после свадьбы удерет к другой, попроворней.

— Привяжи язык, Осипыч! — строго посмотрела на него Варвара. — Она тебе в дочери под стать, а ты мелешь черт те что!..

— Хе, в дочки! — ухмыльнулся он. — Ты бы видела, как такие детки по берегу по ночам в обнимку ходят. — Бадейкин многозначительно посмотрел на Надю.

Надя выпрямилась, бросила на Бадейкина гневный взгляд.

— Что ты разошелся? Хотя бы жены посовестился. Женщины гнут спину, а он стоит себе языком чешет.

— Такого жеребца в воз запрячь надо, — поддержала ее Авдотья, — да палкой по ребрам погнать, чтобы не ел зря колхозный хлеб.

— Люди из сил выбиваются, а ты зубы скалить, — зашумели женщины. — Стыд потерял!

— Молчите, бабы! — пригрозил Бадейкин. — А то, глядишь, и…

— А ну-ка поворачивай оглобли! — не дав ему договорить, вдруг подскочила к нему Палашка, замахиваясь тяпкой.

— Да ты что? — попятился Лавруха. — Очумела…

— Убирайся, пока жив, пьяная морда!

— Похлеще его! — закричали женщины.

— Не робей, Палашка, поучи, как жить на свете.

Бадейкин нехотя отошел в сторону, облокотился на двухметровку, закурил.

Время клонилось к обеду, когда капуста была окучена. Домой возвращались не торопясь. Оставив далеко позади подруг, впереди всех шли Варвара и Надя.

2

У избы Варвара увидела Кондрата. Он нес из сада огромное бревно. К нему подбежала Надя.

— Папа, что ты делаешь? Надсадишься так, подожди, помогу.

— Не мешай, Надюша. Иди лучше обед готовь.

Варвара догнала Кондрата у калитки.

— Напрасно такие кряжи таскаешь.

Кондрат опустил бревно на землю. Варваре показалось, будто он застыдился своей силы.

— Таскал и потяжелее, — стряхнув с плеча крошки коры, довольно усмехнулся Кондрат.

Варвара поправила выбившуюся из-под платка прядь волос и, как показалось Кондрату, насмешливо прищурилась. Ему это не понравилось. Он обиженно крякнул, взялся за топор. Под ударами бревно загудело, посыпалась щепа.

Варвара засмотрелась на его работу. Она видела, как глубоко вонзается острие топора в дерево, как отлетает щепа за щепой, оставляя за собой гладкую, словно выстроганную рубанком, поверхность.

Кондрат был доволен, что Варвара не уходила, глядела на работу. Чувство обиды к ней прошло так же быстро, как и возникло. Ему хотелось, чтобы она сказала что-нибудь теплое, ласковое.

Он бросил топор, присел рядом.

Варвара знала, на что пойдет это бревно, но все же спросила:

— На матицу?

Он не ответил, а только согласно кивнул.

К избе подошли женщины, расселись на валявшихся бревнах, начали утирать потные лица.

— Что же отстаете? — улыбнулась Варвара.

— За тобой нешто угонишься?..

— Жара-то какая…

Появились плотники.

— Где же Федора потеряли? — спросил Кондрат.

— Не пошел. Грыжа, говорит, схватила.

— Лежит?

— Как бы не так! Бочку мастерит. Звали, звали — ни в какую.

— Хотя бы сообща пробрали, может, помогло бы…

— Да что толку! Тут и мы, и Петька Ладиков с Архипычем старались втолковать. Уперся — ни с места…

Кондрат не раз думал, как ему привлечь к делу Федора Цыплакова. Мастер — цены нет, а вот, поди ты, не заставишь.

— Ну-ка, бабоньки, посторонись! — попросили плотники. И, поплевав на руки, застучали топорами.

— Вы уж постарайтесь, чтобы изба стала не хуже новой, — пошутила Варвара, подбирая в охапку щепу. — Коли молодить, так по-настоящему, чтобы еще лет сорок простояла. Да не забудьте перебрать и другую половину.

— Зачем тебе две избы-то?

— Не хочу жить бобылкой. Замуж собираюсь.

— Кто же твой суженый-ряженый?

— А хоть кто! Вот посватает Федор, назло всем за него выйду. Благо, у него с Маврой нелады.

Плотники дружно засмеялись.

Набрав щепок, Варвара пошла во двор.

Из-за угла соседней избы вывернулась Палашка. Дождавшись, пока Варвара скрылась в калитке, она бухнула:

— Ей до чужого не привыкать. Она на это дело жадная! Намедни обратила и моего мужика. До зари продержала. Насилу домой увела.

Кондрат в сердцах всадил в бревно топор, направился к дому. Лицо его потемнело, плечи опустились. Ему припомнился разговор с Лаврухой у реки, когда тот хвастался связью с Варварой, его бесконечное приставание к ней.

— Плохая, стало быть, ты жена, коли мужик к другой бабе бегает, — хихикнул кто-то из плотников.

— Да вас, кобелей, удержишь разве?! — не унималась Палашка. — Все что-то ищете…

Варвара хотела было вернуться и взглянуть ей в глаза, крикнуть, что она лжет, да не могла. Она, не выпуская из рук щепы, ткнулась головой в жерди, отделяющие коровий закуток. Она ни о чем не думала. В голове сверлило: бежать, чтобы никто не нашел ее, чтобы не слышать людских толков…

3

Варвара не помнила, как оказалась в саду. У яблони, схватившись одной рукой за грудь, остановилась. Облокотись о жерди, по другую сторону изгороди стоял Кондрат. Вопросительным взглядом он уставился на нее.

— Неужели это правда, Варя? — тихо, почти шепотом проговорил он. — А я-то верил тебе.

В груди у Варвары словно что вспыхнуло. Она резко опустила руку и дерзко взглянула ему в глаза.

— Пойди спроси у Палашки. Она лучше знает. — Она повернула к реке. Платок на ее голове сбился.

У яра, откуда начинался спуск к воде, Варвара оглянулась. Она еще раз хотела увидеть Кондрата, может, даже зло посмеяться над его доверчивостью, но у изгороди уже никого не было.

— Поверил все же… — Варвара беспомощно опустилась на землю, плечи ее затряслись.

4

После обеда по поручению Горбылева Наде пришлось побывать в соседней бригаде.

Домой она возвращалась лесом. Тропинка петляла между деревьями. Под их шатрами дрожали, подпрыгивали солнечные зайчики.

Было жарко и душно.

Над головой в куще ветвей перекликались птицы. В множестве звуков Надя уловила воркованье старой горлицы. Песенка ее показалась грустной, трогательной. Голубка будто изнывала от зноя. И вдруг в тихую однотонную мелодию вплелись развеселые, звучные напевки иволги: «фау-лиу, фау-лиу…» Они как бы влили новую струю в обычную, дремотную жизнь чащ.

На душе у Нади стало легко и весело. Она сорвала попавшийся на пути ландыш, заулыбалась. Цветок ей показался необыкновенным. Из лайковой, нежно-зеленой обертки листьев, окрапленных душистой влагой, слезинками свисали бело-яркие кувшинки.

«Ландыш клонит жемчуг крупных белых слез», — пришли в голову чьи-то строки. Но чьи? Никак не могла припомнить.

Незаметно она пересекла чащу леса, вышла на небольшую, густо заросшую травой поляну.

Посредине поляны, около огромной мохнатой ели, горделиво возвышалась березка. Рядом с темной хвоей березка особо выделялась своим ярко-зеленым нарядом. Подставляя солнцу длинные, гибкие ветви, она, казалось, спрашивала: «Ну как я, хороша?» Надя погладила холодный гладкий ствол.

— Здравствуй, ровесница!..

Березка точно услышала, зашелестела листвой, коснулась ее головы и плеч.

«Неужели и я так выросла? — подумала Надя. — Кажется, совсем недавно она походила на былинку».

Вспомнились прогулки с отцом по лесу. На этой полянке Надя спутала пчел с шершнями. Отец весело смеялся и, подхватив ее на руки, унес в лес. Прижимаясь к нему, девочка закрывала глаза и затихала. Хорошее было время! Тогда же здесь она увидела и эту березку. Гибкое деревце, словно к матери, тянуло свои тонкие ветки.

— Запомни, дочка, это твоя ровесница, — сказал отец. — Посадил ее вот такой, с мизинец, когда ты только что родилась. Их две было… Они росли в чаще и могли бы погибнуть.

— А где же еще одна? — спросила Надя.

— Смотри, белка, — не ответив на вопрос, вдруг проговорил отец и указал пальцем на ель.

Забыв о березках, девочка стала следить за шустрым зверьком, который с легкостью пушинки перескакивал с ветки на ветку.

Только потом Надя узнала, что та, другая березка была посажена на могиле матери. «Почему тогда мне об этом не сказал отец?»

— Сестричка моя милая! — вздохнула она и, поцеловав березку, направилась в чащу леса. В душу закралась какая-то непонятная тревога. «Всегда так, как приду сюда, начну вспоминать».

Дорогу пересекал овраг. Здесь у края его были обнаружены пчелы. Вот пень от той липы, которую подпилил отец, чтобы взять рой.

Надя толкнула пень ногой. С боков посыпалась гниль. «Стало быть, прошло немало времени». Она невольно вспомнила отца — того, вчерашнего — напористого, сильного, молодого, и сегодняшнего — угрюмого, поседевшего. «Что с ним? Какой червь забрался в душу и точит? — Ей до боли в груди стало жаль отца. — Может, в чем-нибудь и я виновата?»

По крутому склону Надя спустилась в овраг. Топкое днище его заросло осокой. На середине между белесых с прозеленью стеблей пробивался ручеек. Вода в нем была прозрачная, чистая. Надя зачерпнула воду пригоршней, поднесла к горячим губам, потянула. Зубы заломило от холода.

— Ключевая, самая ядреная! — прошептала Надя и выплеснула из пригоршни воду в ручей. Падая, вода блеснула на солнце, зазвенела, как серебро.

Подминая ногами гибкие листья осоки, Надя пересекла овраг и только начала подниматься по склону, как ее слух уловил чьи-то тяжелые шаги. Хрустнул валежник, затрещал кустарник. «Кому здесь быть? — забеспокоилась Надя. — Не зверь ли какой?» И тут увидела Петра в выпущенной рубахе, с топором в руках. Из-под кепки выбивался рыжий клок волос. Парень озирался по сторонам, что-то выслеживал.

— Ты что, вчерашний день потерял? — крикнула Надя.

Петр от неожиданности вздрогнул, выронил топор.

— Ну и труслив же ты!.. — засмеялась Надя, поднимаясь из оврага.

Увидев ее, парень смущенно заулыбался.

— Неожиданность медведя валит. — Он схватил топор, попробовал его на пальце, будто от падения острие могло затупиться. — Сам читал. В Сибири это было. Женщина несла мешок с травой для коровы. На опушке леса наскочила на косолапого. Он не заметил ее. Тихо, стало быть, шла. Что делать? Смерти не миновать. Она возьми да и стукни мешком зверя по спине. А он вместо того, чтобы броситься на нее, даже и не рявкнул: свалился как подкошенный.

— Ну ладно, оправдался, — успокоила его Надя и уже серьезно спросила: — Что ищешь-то?

— Жерди рубил. Посевы от выгона надо отгородить. А то нет-нет да и забежит рогатая. Все межи пооттопали.

— Что же ты один?

— Витька отпросился на день. А Костя захандрил. Как переехали в город родители, совсем руки опустил.

Надя молчала. После перевода доктора Пыжова в районную больницу Костю как подменили: ходит насупленный, встреч избегает. Надя понимала, что парень скучает по родным.

— Его надо проучить, — горячился Петр. — Видишь ли, и эта и та работа не по нему. Он думал, в колхозе только цветочки собирают да молочко попивают.

— Хватит тебе, — осекла его Надя. — Рад стараться.

— А что? Я говорю правду, — сказал Петр. А сам подумал: «Словом, о нем не перечь — глаза выдерет».

Лес расступился. Впереди показалось ржаное поле. Потянуло медвяным запахом.

— Рожь цветет, — проговорила Надя.

Петр не ответил. Он засмотрелся, как ветерок шевелил колосья, гнал по простору мелкие волны. И парню чудилось: будто он идет не по полю, а по берегу большого озера.

— Торфом удобряли, потому и рожь тучная, — сказал о своем парень, — тут и зерна и соломы уйма будет.

— Все бы поля так удобрили. Вот здорово было бы! — проговорила Надя, прислушиваясь к звону ветра в колосьях и захлебывающейся песне жаворонка.

— Отец твой советует вычистить муринский пруд, — оживился парень. — Там, говорит, илу много. Попутно и плотину построим, карпов разведем.

— Хозяин, я вижу, ты хороший, — вдруг заключила Надя, когда миновали ржаное поле и вышли на плес. — Но я перегоню тебя.

— Похвальбушка ты, Надька! Не ожидал от тебя!.. — покачал он головой. А ну-кась, давай попробуем!

Надя палкой начертила на песке линию, скомандовала:

— Становись!

Бежать решили до крутояра, который подходил к деревне. До него, по их расчетам, было метров сто пятьдесят — двести. Стали по правилам — на колено, плечо к плечу.

— Раз… два… три… — отсчитал Петр и рванулся вперед.

Надя бежала рядом. Он сразу почувствовал, что дело имеет с серьезным противником.

Крутояр был уже близко, как вдруг Надя обо что-то споткнулась и с размаху упала на песок.

— Ой, нога! — крикнула она. — Сломала!

Петр бросился к ней, поднял. Но она снова грузно опустилась на землю, сморщилась от боли. Парень расшнуровал ботинок и стал медленно снимать. «Эх и ножки, как точеные!» — Конопатое лицо его залилось румянцем.

Надя это заметила, отдернула ногу.

— Уходи! Я сама.

— Ничего ты не сделаешь. У тебя растяжение сухожилия или вывих, — с видом знатока определил он. И, сбросив с себя рубаху, оторвал от нее лоскут.

— Что ты делаешь? — удивилась Надя.

— Тугое бинтование и покой. Вот и весь рецепт. Со мной это было.

Петр туго перевязал ногу, бросил остатки рубахи в сторону, предложил:

— А ну пойдем.

Надя с его помощью поднялась с земли, но идти не смогла.

Тогда Петр сунул брошенный ботинок в карман и, подхватив ее на руки, шагнул к крутояру. Ощутив ее упругие, литые груди, он еще крепче прижимал ее к себе, готовый раздавить в своих объятиях. Она показалась ему необыкновенно легкой и близкой.

— Пусти! — заупрямилась Надя и легонько оттолкнула парня, но, ощутив нестерпимую боль в ноге, ослабла, плотнее прижалась к нему. Сквозь майку слышались частые удары сердца.

Надя очень близко увидела его глаза. Они ей, как никогда, показались большими и ясными.

— Тяжело, а тащишь, — нарочито строго сказала Надя. — Смотри, не надорвись.

— Пожалеешь меня, когда вылечишься, а сейчас терпи.

У сада их встретил Костя. Увидев замотанную тряпкой Надину ногу, он всполошился.

— Чего мне не покричал, я бы бинт принес.

— А ты сам не догадался? — усмехнулся Петр.

— Да я сейчас, мигом. Мне отец с десяток их оставил. — И он через сад заспешил к своему дому.

— Помог бы лучше, — упрекнула его Надя.

Но Костя не услышал ее слов.

— Ну и вредный ты, — тихонько стукнула она по плечу Петра. — Зачем ты с ним так?..

— Жаль мне тебя, — с сожалением вздохнул Петр.

— Что так?

— Не жилец он у нас. Утечет, как весенний ручеек, и не увидишь.

Надя промолчала.

1

Дорога тонула в буйных хлебах. Вдали на покатый холм вползали овсы. Добравшись до самой вершины, они широкой волной накатывались оттуда на ржаное поле. Озими переливались то аспидно-зелеными, то до седины сизыми, то золотисто-багряными тонами, а на западе, где расстилались клевера, густел сиреневый цвет.

Еще недавно солнце слепило белым огнем, а сейчас начинало краснеть, как бы созревало, наливалось соками земли. Вокруг ни души. Только где-то в чисто подметенном небе перезванивались неугомонные жаворонки.

Сбоку в открытые стекла машины врывался ветерок, разбрасывая на высоком открытом лбу секретаря райкома прядки темно-русых волос.

Алешин втягивал щедро напоенный зеленями воздух. Сердце тревожно щемило. Здесь ему придется провести не один год, а может, и остаться навсегда. «Жил, как удельный князь, а теперь за него расхлебывай, — подумал он о своем предшественнике Щептеве. — А нужно бы так: запорол дело — исправь его, а потом катись на все четыре стороны».

«Видать, Щептеву пара, — косясь на него, подумал шофер. — Возить их — тоска смертная…»

Из сини неба в ржаной омут камнем упал жаворонок. Окунувшись в прохладную зелень, он, трепеща крохотными серыми крылышками, снова взмыл ввысь. На землю, как горох, посыпались звонкие переливчатые трели. Угрюмое лицо секретаря дрогнуло в улыбке.

— Ну и силен! — обрадованно воскликнул шофер.

Алешин не отозвался.

— У нас много чудес, — повернул к нему голову шофер. — Поживете — увидите. Места здесь хоть куда! И леса в достатке, и реки имеются. Зверья разного и рыбы уйма.

Алешин нехотя разжал губы.

— Не рыбачить приехал.

— Понятно… — поддержал его шофер. — А все же приятней работать в хорошем месте… Ну и земля благодарная. Потрудись только — большой прибавкой отплатит.

— Вы, как вижу, патриот своего края? Что ж, это приятно. — Секретарь не отрывал взгляда от дороги.

— Что ни говорите, родина. Тут неподалеку моя деревушка. Школу там кончил, до армии в колхозе работал. Там и стариков своих похоронил. Разве все это забудешь?

— Так вот, Дмитрий Поликарпович… Не ошибаюсь?..

— Вы правы, Дмитрий Поликарпович Чебрецов. Трава такая есть — чебрец. Духмяная…

— Приходилось встречать… Вы, конечно, хорошо знаете свой район?

— А как же!.. Не один раз исколесил его.

— Теперь, наверное, придется чаще колесить…

Выщербленным гребнем затемнела гряда леса. У опушки, как два сказочных великана, стояли дубы. Они точно встретились только что на пересменке, протянули один к другому ветви-руки, образуя зеленую арку. Кора на толстых стволах потрескалась. От выпирающих из земли узловатых корней поднимался белесый мох — признак, что великаны эти стоят на земле не одну сотню лет и успели поседеть. Вокруг в уважительной позе, будто внуки и правнуки перед дедами-ведунами, застыли дубы-подростки. За ними светлел березняк, а дальше мрачно торчал частокол ельника.

Проскользнув арку, машина покатилась по облитой солнцем поляне. Алешин повернулся к Чебрецову.

— Давайте, Дмитрий Поликарпович, перекурим. Место больно приметное.

Машина дернулась и, пробежав несколько метров, замерла. Алешин ступил на примятую, запыленную придорожную траву. В стороне хороводились березки. Тонкие ветви их нежились в потоках лучей, на зубчатых листьях играли солнечные зайчики. Казалось, деревца улыбались своей пушистой кроной. Из травы золотистыми звездочками вспыхивали бесчисленные головки ромашек. Алешин сорвал одну, поднес к губам, подул. Белые атласные лепестки затрепетали. Желтоватая пыльца припудрила кончик носа. Алешин сейчас был похож вовсе не на секретаря райкома, а на простого деревенского подростка.

Тягостное настроение отступило прочь. Теперь его сложившаяся судьба ему казалась не настолько уж и неудачной, как только что рисовалось. Где-то в потайных уголках души возрождалось давно забытое чувство.

— Полежим пяток минут, Дмитрий Поликарпович, — крикнул он шоферу и, не выпуская из рук ромашки, опустился на траву, вздохнул всей грудью. — Ох!.. Воздух тут, как родниковая вода. Дыши — не надышишься!..

Чебрецов выключил мотор, растянулся по соседству с секретарем, стал искать в памяти, лежал ли он когда вот так с Щептевым. И не мог припомнить. И тут он почувствовал особое уважение к этому, еще совсем мало знакомому человеку.

— Вижу, ромашки по душе пришлись, — отметил шофер.

— Они просто о многом напомнили. Я тоже, Дмитрий Поликарпович, родился в деревне. Бывало, с ребятами и по лыки ходил, и за прутьями. Плетки мастерил, корзины плел… Случалось, устанешь, растянешься вот так на лугу, а над тобой ромашки головками кивают, словно говорят: «Не уходи, полежи еще чуток». Хорошо было!.. Вот сейчас на меня и повеяло детством. Думал когда-то, так и не расстанусь с этим. Вдруг отцу захотелось в город перебраться. Долго я тосковал о своем лесе, речке. Часто снились луга, вот так же заросшие ромашками. Зарок дал: окончить академию и вернуться работать в деревню. Да вышло по-другому. Послали в областное управление сельского хозяйства. Я было на попятную, а мне: «Пренебрегаете доверием?!» Работал там несколько лет: составлял справки, разные отчеты, письма писал на месте, сочинял севообороты. Потом в обком партии перевели, заведовать отделом. Тут я семью завел, квартиру получил отдельную: газ, ванна, лифт, уборная теплая… Забывать стал деревню, страшиться ее начал. Такое с каждым может случиться.

Алешин взглянул на Чебрецова. Рябоватое лицо его было строгим, сосредоточенным. У секретаря райкома появилось желание довериться ему, рассказать о себе еще больше, поделиться сокровенными думами, но воздержался, а только спросил:

— А почему вы, Дмитрий Поликарпович, ушли из деревни?

— Так получилось, Павел Степанович, — не сразу ответил Чебрецов. — После армии приехал поработать в Москву. Это было моей давнишней мечтой. Был я тогда молодой, неженатый. Устроился на легковую машину. Возил начальника строительного треста. Хозяин мой, правда, ездил не часто, только с работы да на работу. А так больше в конторе отсиживался. Вроде и делать нечего. Учиться было начал в школе рабочей молодежи. А потом, как попривыкли ко мне, машина перешла на откуп жене начальника. Она и на рынок, и в ателье, и к подругам, и в гости. Целый день в разъезде, частенько и вечер прихватывала. Занятия пропускать начал. Терпенье наконец лопнуло. Как-то летом ехали мы с дачи…

2

…В сиреневых сумерках сливались вершины сосен. На телеграфных столбах растворялись зеленые изоляторы, по сторонам шоссе стирались тропинки. Чебрецов из последних сил жал на акселератор. «Только бы проскочить переезд, — думал он. — Тогда успею». Машина ревела, как выпущенная ракета. От фар на асфальте плясал сноп света.

В зеркало Чебрецов видел жену начальника. Полуразвалясь на заднем сиденье, она то и дело поглядывала на часы.

— Ой, опоздаю! — вздохнула она. — Придет с работы, а дома и обеда нет.

Чебрецов молчал.

Замелькал огнями станционный поселок. Позади на стыках рельс грохотал товарный поезд. «Не успею!» — беспокойно билось в голове Чебрецова. У переезда часовыми застыли шлагбаумы. Еще одна-две минуты, и они останутся позади. И вдруг на середину дороги метнулась высокая фигура мужчины. Чебрецов рванул на себя ручной тормоз, изо всех сил нажал на педаль. Машина взвизгнула и, шипя скатами, поползла по асфальту. Разомлевшая фигура дамы оторвалась от заднего сиденья. Чебрецов совсем рядом почуял ее горячее дыхание.

— Ты что, очумел? — едва прошептала она.

Чебрецов высунулся в раскрытое окно, крикнул:

— Жизнь, что ли, надоела?

— С матерью плохо! — задыхаясь от волнения, частил незнакомец. — Сердечный приступ. В больницу надо.

— Вызовите «Скорую помощь», — посоветовала жена начальника. — Поехали!..

Шлагбаум резко качнулся, поплыл книзу. Содрогая землю, на станцию влетел товарный поезд.

— Дождался! — сердито бросила жена начальника. — Теперь жди…

— Может, товарищ, поможешь? — с надеждой в голосе проговорил незнакомец. — Пока «Скорую помощь» дождешься, боюсь не случилось бы что…

— Хозяйка машины я! — не дав выговорить слова шоферу, крикнула дама. — У меня не менее важное дело.

Лицо Чебрецова стало чужим. Он вышел из кабины, тяжело шагнул к задней дверце.

— А ну-ка потрудитесь выйти!..

— Да как ты, нахал, смеешь?! — взвизгнула она. — Я буду жаловаться!..

На шум начал собираться народ.

— Не задерживайтесь! — кричали из толпы.

— Ишь, избаловалась. Пешком потопаешь — полезно.

— Поторопитесь, не то опоздаете к электричке, — сухо бросил Чебрецов.

Дама, схватив сумочку, выскочила из машины и заторопилась к станции.

— А ну, прибавь пару! — сыпались из толпы вслед ей насмешки.

— Садитесь, — обратился Чебрецов к незнакомцу, звучно захлопнув за собой дверцу кабины.

Толпа расступилась. Набрав скорость, машина скрылась в переулке…

Наутро за всю дорогу до конторы начальник треста не промолвил ни одного слова. Поставив в сторону машину, Чебрецов поднялся в приемную. Секретарь, увидев его, протянула напечатанный на машинке лист бумаги.

— Подпишите, товарищ шофер, что ознакомились.

Чебрецов, пробежав глазами строки, расчеркнулся. Это был приказ о его увольнении…

3

— Вот так-то было, Павел Степанович. Может, я неправ? — Чебрецов достал папироску, закурил. Глаза его неподвижно уставились в бесконечную даль неба. Воспоминание не на шутку взволновало его.

Молчал и Алешин. На грудь его упала пчела, отвлекла внимание от рассказчика. Он с любопытством стал рассматривать насекомое. Мохнатое брюшко у него быстро пульсировало, будто натрудилось в дальней дороге. Корзиночки на задних лапках были полны перги. Секретарь протянул руку, хотел тронуть пчелу пальцем. Но она, раскрыв слюдяные крылышки, улетела.

«Устала, а я отдохнуть не дал», — упрекнул он себя и тут же, словно сквозь сон, услышал голос шофера:

— Ну, как у нас заведено, за приказом поступило распоряжение выселить меня из общежития. Стал ходить по организациям. Работы полно, а жилья нет. Помыкался да и махнул к себе в деревню. А тут тоска меня начала глодать. Приду домой — тишина, пустота. Стариков своих еще перед армией похоронил. Избенка вся скособочилась, сгорбилась. Вот-вот упадет. Крыша, как решето. Пойдет дождь — деваться некуда. Нужно бы поставить новую, а в кармане ни гроша. Пошел в правление за помощью. Там, оказывается, положение не лучше моего. Подался снова в город. Поступил, как видите, шофером в райком. Женился…

В лесу стало душно. Деревья словно оцепенели. Дурманяще пахла трава. Клонило ко сну.

Птицы умолкли. На прозрачной верхушке сосны, изможденный зноем, вздремнул красноголовый дятел. Глядя на него, закрыл глаза и Алешин. Грезилось ему, что с мальчишками бродит он по лугу, рвет в букет ромашки. Вокруг жужжат пчелы, стараясь усесться на маленькие солнышки-головки.

— Полдень, — проговорил Чебрецов, давая этим понять, что время зря тратить не следует.

Алешин, очнувшись, поднялся и, срывая ромашки, пошел от дороги. В березняке возле молоденькой рябинки остановился, провел по ее гладкому зеленоватому стволу ладонью, взглянул на кудрявую крону.

— Посмотреть бы на тебя осенью, с красными гроздьями!..

Тихонько тряхнул деревце. Из-под ног испуганно выпорхнула маленькая, с буровато-оливковыми перышками птичка. Она заскакала по рябине, заплакала: «Тси-а, тси-а, тси-а!..»

«Гнездо лесного конька чуть не растоптал». — Не трогаясь с места, Алешин стал всматриваться в траву. В небольшом углублении почти у самых ног заметил шесть голеньких птенчиков. Они непомерно широко раскрывали маленькие оранжевые клювики, издавали напоминающие писк звуки. Птичка кружилась около человека, чуть ли не задевая его крылышками.

Получше замаскировав травой гнездо, Алешин отошел от рябины.

— Не бойся, глупая, не трону! — проворчал он, будто самочка конька и на самом деле могла понять значение его слов.

4

Машина, вздрагивая на ухабах и выпиравших из земли корнях, мчалась по затененной деревьями дороге. Мелколесье сменилось сосняком и зубчатым ельником. Порой попадались осины, белели кое-где стволы берез, реже встречались дубы… Все это — и деревья, и настоянный хвоей воздух, и букет ромашек на коленях — вызвало у Алешина необычайный прилив сил. «Ничего, — размышлял он, — отстроим когда-нибудь новые деревни, чтобы в каждой из них жить было не хуже, чем в городе. Да куда там город! Разве в нем такую красоту увидишь?»

На его лице нет-нет да вспыхивал румянец.

«Хороший, видать, человек, — в свою очередь, мысленно рассуждал Чебрецов, все больше приглядываясь к секретарю. — Про себя рассказал… Природу любит. Не то что Щептев. Тому всегда было недосуг. А в машине, как индюк, насупится, слова не окажет».

Машина выскочила из лесу и покатила по гладкому проселку. За поворотом показались люди. Они сошли на обочину дороги, остановились. Алешин различил сгорбленного старика и двух уже немолодых женщин.

— Спросите, куда идут, — сказал Алешин. — Если по пути, подвезем.

Пешеходы охотно сели в машину.

— Думал, и не досмыгаю, — вздохнул старик. — Ревматизма проклятая замучила…

— Свет не без добрых людей, — поддержали его женщины.

— Лечиться надо, старина, — обернулся Алешин.

— Больница далече. Ходить невмоготу. Вон сосед мой, молодой, по целым ночам бродит, от чириев лечь не может, и Прасковью, почтаршу нашу, с зимы скрючило, и не идут. Доктора редко застанешь… А нас уж и в самый раз на свалку.

— Рановато еще, поживи. Вот поправим дела в колхозах, построим больницы, и помирать не захочется.

— Видно, отжил свое. Пусть молодняк порадуется.

Замелькали дома, запылила деревенская улица.

— Вот мы и приехали, — заметил старик. — Дай бог вам здоровья. Может, зайдете чайку с медком выпить?

— Торопимся, старина, дела.

— Ну как знаете.

Когда пассажиры вышли из машины, Алешин повернулся к Чебрецову.

— Как вы смотрите, Дмитрий Поликарпович, если создать бригаду врачей и двинуть в деревню? Нельзя оставлять людей без надзора.

— Хороша задумка. Да нужна специально оборудованная машина, инструмент. А где взять?

— Найдем. Только все это временно. Пора кончать говорильню да по-настоящему позаботиться о быте. Вместе с новыми домами в каждом колхозе надо строить больницы. А парикмахерские и прачечные разве будут лишними? — Алешин задумался. Ему уже рисовались новые колхозные поселки с кирпичными домами под шифером, с тенистыми улицами.

— Н-да, мечта, мечта! Все это, конечно, будет. А пока, Дмитрий Поликарпович, подбросьте меня до «Волны» и возвращайтесь в город, передайте заведующему райздравотделом мою записку. Пусть двух врачей командируют в эту деревню. Подвезите их туда, а обратно по пути захватим.

Под колеса текло и текло избитое полотно дороги. Мелькали перелески, поля. Позади оставались деревня за деревней. Чебрецов только успевал сообщать их названия. Солнце по-прежнему раскаленной жаровней висело над землей. Пашни изнывали от зноя. Легкой молочной дымкой курились в низинах речушки и небольшие озерца. Над ними кувыркались, гоняясь друг за другом, чибисы.

— Хорошо вы придумали, — обратился к нему Чебрецов. — Каждый бы так делал…

— Вы это о чем?! — не поняв шофера, обернулся секретарь.

— Насчет врачей… Щептев на людей больше через ветровое стекло смотрел. Бывало, подкатит к конторе и приказывает: «Сигналь!..» Выйдет председатель, он и давай его костить: то не так, это не так. А спроси его: был ли там? С чужих слов брал. Как-то после паводка приехали в «Волну». На этот раз вылез наш секретарь из машины, в контору пошел. А я, вижу такое дело, на ферму подался. Помещение, вам скажу, допотопное, вот-вот рухнет. В щели сквозит, зимой забивается снегом, а осенью дожди захлестывают. Коровы согнулись, дрожат, а в кормушках пусто. Женщины обезручели, воду из оврага таскают. Плачут. Сердце у меня зашлось. «Придет, — говорю, — секретарь, поможет…» Успокоил кое-как. Возвращаюсь к конторе, а Щептев уже в машине. Горбылева накачивает. Это председателя. «Договорились, значит, по две с половиной тысячи литров с каждой… Пусть под этим обязательством все животноводы подпишутся. Сегодня в область телеграмму отстукаю». А коровы — дай бог взять семьсот — восемьсот килограммов. Это знал и Щептев, но не мог же он о таком надое рапортовать в область. Внутри у меня все перевернулось. «Не секретарь ты, — думаю, — а очковтиратель». Всю дорогу он о чем-то думал, морщился. У райкома буркнул: до завтра, мол, свободен. Поставил я в гараж машину, а на душе нет покоя, кипит все. Домой к сыну даже не тянет. Тут я и решил начистоту потолковать со своим секретарем. Захожу в кабинет и говорю: «Сколько же мы будем обманывать сами себя?..» Человек он был крутого нрава. Поставил на меня глаза и как гаркнет: «Кто тебе дал право вмешиваться в дела секретаря райкома?! Ты шофер и знай свое дело!..» А я ему: «Шофер, это правда, но я еще и коммунист!» И пошел выкладывать все, что наболело у меня за эти годы. «Не нравится, — кричит, — ищи другое место. А мне такой шофер не нужен!» Каждый день ждал распоряжения об увольнении, да, видно, не успел он его написать — конференция подоспела…

Чебрецов умолк. По сторонам замелькал низкорослый ивняк. В буйной заросли осоки нет-нет да и вспыхнут красные стволы ольхи. Через открытые стекла в кабину повеяло влажной прохладой. Дорога пошла торфяниками, стала упругой, как резина. Алешин, склонив на грудь голову, закрыл глаза. Свежий, наполненный благоуханиями воздух сморил его.

— Откуда, Павел Степанович, берутся такие индюки? — после долгих раздумий проронил Чебрецов.

— Какие? — очнувшись от дремы, непонимающе взглянул секретарь.

— Да как Щептев или тот же начальник треста… Вот у меня сын растет: простой, озорной парнишка. Впрочем, как и все. Такими же, конечно, были и эти вельможи. А вот, поди ты, теперь им сам черт не сват.

Припомнив разговор на лугу, Алешин усмехнулся.

— Положение, Дмитрий Поликарпович, некоторых недальновидных людей портит. Таких бы надо почаще вниз спускать, подышать свежим воздухом, тогда и не стало бы, как вы говорите, индюков. Только, к сожалению, этот рецепт редко еще применяется.

Перемахнув горбатый мостик через речушку, машина выкатилась на пригорок. Открылось село. Над серыми крышами рассыпанных изб и сараев облаками клубились густо-зеленые громады ветел. В стороне, за оврагом, у белого старинного здания больницы темнели елки.

Высадив Алешина у колхозной конторы, Чебрецов развернул машину и запылил к районному центру.

5

Обратно Дмитрий Поликарпович вернулся в полночь. Деревня спала. По пустынной улице бродила чуткая тишина. В небе тлели звезды. При их бледном свете деревья казались непомерно большими. На завалинке крайней избы Чебрецов увидел небольшую группу колхозников. Они, очевидно, только что вернулись с ферм и полей. Голоса их звучали взволнованно. Там же сидел и Алешин. В верхний карманчик пиджака его был заткнут сорванный по дороге букетик ромашек.

Чтобы не мешать разговору, шофер пристроился у края завалинки, рядом с какой-то женщиной, сидевшей к нему спиной. Она наклонилась в сторону секретаря райкома и, казалось, ловила каждое его слово.

— Походил я, посмотрел, — медленно рассуждал Алешин, — и понял: не по-крестьянски живете вы. Яровые подгорели, картошка заросла сорняками. Только, видать, в этой бригаде люди по-серьезному относятся к земле. Но у вас же их еще пять!..

Из-за гребня Булатова кургана показалась луна. Бледным серебристым светом она обрызгала угол избы, лица людей.

— Земля у нас гиблая, — заметила соседка шофера.

— Не вам мне говорить. Земля всегда ценила любовь к ней и за это щедро расплачивалась.

«Верно говоришь!» — хотелось крикнуть Чебрецову на всю улицу, чтобы все поняли правду простых слов.

Люди молчали, словно прислушиваясь к своему дыханию и въедливому писку комаров.

— Людей у нас маловато! — будто сбросив тяжелый груз, вздохнула соседка.

— Маловато людей? — переспросил Алешин.

— Маловато, конечно.

— Совсем их нет, — поддержал мужской голос.

Чебрецов заглянул через плечо соседки и увидел парторга Ивина.

— В животноводстве еще так-сяк, а в полеводстве одни старики, — продолжал он. — Возьмите вторую бригаду. Там только и работают: четыре старика и с десяток баб да еще ученики летом малость помогают.

— Нам бы маленько надо людей в колхоз вернуть, — заговорил кто-то с другой стороны завалинки. — Вон сколько их околачивается по лесхозам да по карьерам!

— Кто же их вам вернет? — спросил Алешин.

— А власти на что?

— Тут одной власти маловато. Заинтересовать надо.

— Винить нам некого, — снова заговорил парторг. — Распустился народ. Колхозным добром не стал дорожить.

— Очевидно, всех в этом обвинять нельзя?

— Про всех нельзя. А добрая половина только и печется о своей усадьбе.

— Секрет тут в другом, Афанасий Иванович. Людям жить надо. А вы, как парторг, что сделали для этого? — Алешин обернулся к парторгу, очевидно, хотел сказать еще что-то и увидел Чебрецова. — Приехал, Дмитрии Поликарпович? Вот и хорошо. Ваше мнение здесь не лишнее. Помогай нам разобраться.

1

Дожди не выпадали около двух недель. Воздух был сух. Казалось, чиркни спичкой — и вспыхнет.

За поворотом дороги едва заметно качалась низкорослая рожь. Порыжели пригорки, поблекла листва на ветлах. Только у перекрестка, точно бросая вызов, ярко зеленел столетний ветвистый дуб. К нему сиротливо жались поникшие березки.

Забот прибавилось. Варвара и Горбылева поднимались с рассветом, будили людей и уводили их на поле. Таскали с реки воду. Хотя звенья считались свекловодческими, но они не отказывались и от других дел: пропалывали картошку, подкармливали лен. В засушливые дни они до вечера работали на капустнике, рыхлили почву, поливали.

Капуста набирала силу, курчавилась, завиваясь в тугие нежно-зеленые кочаны. Внизу, подобно лопухам, раскидывались широкие сочные листья. Они будто нарочно прикрывали от жгучих лучей обезвоженную землю. Наде Земновой и Нюське Бадейкиной порой хотелось подползти под их тенистый шатер и, закрыв глаза, лежать там, пока от реки не повеет прохладой.

Поливать осталось немного. Время клонилось к обеду. Женщины разошлись по домам: покормить детишек, подоить корову. Завершить дело до конца вызвались Надя и Нюська. Наливая жижу в бочку, установленную на низенькую четырехколесную тележку, они изредка бросали взгляды на реку, на купающихся ребятишек.

Надя вылила еще несколько черпаков пахучей, соломистого цвета жидкости, приостановилась.

— Ну и пекло!.. — Она запрокинула голову.

Небо было бледным, накаленным солнцем. Только иногда из-за гребня леса проплывали легкие, как пушинки, облачка.

— Ты что, ай дрыхнешь на ходу? — сердито дернула ее за платье Нюська.

— Засмотрелась.

Надя снова взялась за черпак. Бочка быстро наполнилась до краев.

— Хватит, разошлась, — остановила ее Нюська. — Поехали, а то у меня хлеб перестоит в печке. На отца понадеялась. А он засвистал, только держи.

Подняв с земли кружок, она опустила в бочку.

Маленькие колесики тележки под тяжестью пискнули, покатились по шероховатой земле. Бочка закачалась, застучал о края кружок.

У капустного поля Надя бросила веревку. Едва переведя дыхание, устало опустила руки. Лицо ее от натуги покраснело. На лбу выступили капельки пота.

— Ой, не могу. Так сдохнуть можно.

— Замучилась? — участливо спросила Нюська, обхватив ее за талию. — У-у-у, ты как и не девка. Никакого запаса!..

— На что он? — Надя вырвалась из объятия. — Не в мясе толк.

— Дурочка, женихи будут больше любить.

— А как же ты?.. Худущая не меньше меня.

Нюська рассмеялась.

— Ой, уморила! Ты никому уж не проговорись, а то любить не будут.

Надя нахмурилась.

— Атомный век, а мы бочки на себе таскаем.

— Иди к Горбылю, он поможет твоему горю.

— Как бы не так! Его и колом не прошибешь.

Жижу они разливали лейками в лунки, которые были вырыты под каждым растением.

Капустник лежал на склоне, идущем к Оке. Чем ниже Нюська и Надя спускались к реке, тем яснее вырисовывалась песчаная отмель. В стороне, у обрыва, покачивались на мелких волнах лодки.

— Эх, покататься бы с часочек!

— Ну и что? — Нюська с любопытством взглянула на подругу.

— Ничего! Отдохнули бы…

От реки потянул свежий ветерок, он умыл разгоряченные лица.

— Вон твой охламон ошивается. Крикни. Пусть поможет, — посоветовала Нюська.

У края капустного поля с книгой сидел Костя Пыжов.

— Нужен он здесь, как же! — вспыхнула Надя.

— Ну да, говори мне! Чего же он ребятам не помогает?

— Иди, спроси его.

— Эх, девка, зря остаешься в колхозе! Поступила бы в институт.

— Не хочу. Дороже буду стоить, — усмехнулась Надя. — Теперь за одного неученого двух ученых дают.

— Вот чудачка! — не поняла шутки Бадейкина. — Я бы пошла.

— Кто держит? Дорога всем открыта.

— У меня только семилетка. Да позабыла много. А мать куда денешь? Отец-то видишь какой: сегодня пьян, завтра рьян…

— Учиться и дома можно. Поработаю годок, потом в академию, на заочное. Агрономия меня интересует. Буду овощи выращивать, повышать плодородие почвы. Отец говорит, землю истощили, насытить ее — не один год надо…

— Правда, можно и в поле работать, и учиться. Я машины люблю. Увижу трактор, сердце разрывается. Разве это кому понять?

2

Отдаленный глухой взрыв потряс воздух. Казалось, и ветла, и рожь за поворотом дороги, и даже горделивый дуб у перекрестка — все насторожилось в ожидании неведомого. Солнце скрылось. Река потемнела, посуровела.

Первой спохватилась Надя.

— Смотри-ка, дождь будет!

— А у меня белье на улице. Понадеялась на отца, а он… Труды пропадут. — Нюська бросила лейку, побежала к деревне.

Надя видела, как по дороге кто-то быстро промчался на лошади. С поля спешили люди. Только Костя по-прежнему сидел неподвижно, уставился в книгу. После ссоры они не встречались. «Интересно, что он там читает? Вот так бывало и в школе: уткнется — не столкнешь».

Опорожнив бочку, она подхватила обе лейки, пошла вдоль капустных рядов. Туча наступала. Она заполнила небо. Лиловый сумрак окутал землю.

Внезапный порыв ветра сорвал с головы косынку, понес над капустным полем. Надя догнала Нюську и побежала к сараю. Ливень настигал ее. Ровный шум его нарастал. Упали первые капли.

Ворота оказались закрытыми на замок. Надя прижалась к бревенчатой стене спиной. Небо ослепительно вспыхнуло. Над головой что-то хрястнуло, словно обрушилась крыша. Воздух наполнился ровным и сильным гулом ливня.

— Вот это дождь!

Надя обернулась. Неподалеку стоял Костя. Только теперь она заметила на нем голубую майку, которая оттеняла ровный коричневый загар рук и шеи. Узкие серые брюки, как всегда, были отутюжены. Ветер разбросал по лбу завитушки волос. Под мышкой он держал книгу. С одного плеча его свисало полотенце.

— Купался? — спросила Надя.

— Угу! Вода, как парное молоко. — Костя боком придвинулся.

Надя взглянула на свои испачканные руки, покраснела.

— Зачем тратишь время? Шел бы ты под дождь.

— Непривычно. Сначала покажи пример.

Надя не нашлась, что ответить. Она смотрела, как крупные капли дождя ударялись о землю, дробились, обрызгивая ноги, платье.

— Что молчишь? — спросил Костя, окинув ее взглядом.

Надя смутилась еще больше, стала прятать за спину испачканные руки.

— Так лучше.

— Все сердишься?

— Разве тебе не все равно? — отрезала она.

— Зря… Сама подумай, мог ли я вмешиваться в колхозные дела?

— Ты же комсомолец. На учете здесь.

— Ну и что?

— Значит, мог. Скажу больше, обязан.

Костя подставил ладонь под струю ливня. Вода журчала, брызгалась.

— Смотри, как в этих мельчайших капельках отражен мир.

«Хитрит, — подумала Надя. — Разговор мой не по душе».

Седые полосы ливня клонили к земле непокорные стебли ржи, с шумом ударялись о крышу, о листья придорожных ветел. «Успела Нюська или нет? — забеспокоилась она. — Замочит белье — лишняя работа».

— Если обидел — извини! Я не хотел тебе сделать больно, — тихо проговорил Костя.

— Не в том дело… Да уж ладно! — Надя махнула рукой: мол, поймет ли он.

— Ну, тогда дай пять! — Костя крепко пожал ее руку. — Мир, значит?

— Выходит, так. Что читаешь?

— «Памятник крестоносцу». Художник там такой. Стефан Десмонт, влюбился в одну циркачку. Олух.

— Льет и льет, конца нет. Надо идти. Дел уйма.

— Что ты, простудишься! — Костя схватил ее за руку.

— Ничего, закаляться надо.

Он, не выпуская ее руки, смотрел на мутную дождевую завесу.

— Подожди еще немного. Сколько времени не видались…

— Кто же виноват?

Костя молчал. Надя заметила, что в разговоре с ним она чувствовала непонятное напряжение. Словно шла над пропастью по узкой шаткой перекладине. И странно было то, что раньше она этого не ощущала.

Дождь отбубнил свое. С реки налетел хилый, проснувшийся ветерок, затормошил мокрые листья, ветлы. Надя вышла из-под навеса. Гроза была уже далеко, у самого края земли. Там, на лобастых взгорках, грудами лежали иссиня-аспидные тучи. Временами они вспыхивали огнем. Гулко рокотал гром.

У перекрестка дорог стоял расщепленный молнией старый ветвистый дуб. Около него робко жались друг к другу умытые дождем березы. Листья на них были яркие, свежие, словно только что их обрызгали краской и она еще не успела обсохнуть и потускнеть. По низинам хлопотали ручьи.

— Стихия! — взволнованно проговорил Костя… — Впрочем, Надя, до вечера. Помнишь ветлу у плеса? После заката солнца жду. — Подобрав брюки, он запрыгал по грядам картофельного поля.

3

Надя надела светлое платье. Платье лежало складно, охватывало тонкую талию и клешем расходилось книзу.

Мысленно представляла Надя, как встретит ее Костя, что скажет. Вспомнилась их последняя размолвка, когда он отказался помочь завернуть к деревне коров. «Может, он по-своему прав?» — пыталась оправдать его Надя. И тут в ее ушах, словно в насмешку, прозвучали слова Петра: «Утечет, как весенний ручеек, и не увидишь как».

Проулком Надя спустилась к реке. Ветер донес едва уловимые звуки гармони. «Петька скучает, — решила она. — Знать, кого-то поджидает, уж не Нюську ли?» И ощутила, как сердце ее царапнула ревность. Парень начинал ей нравиться все больше и больше. Она нередко думала о нем, сравнивала его с Костей.

«К чему все это?» — отмахнулась от навязчивых мыслей Надя и стала прислушиваться к мелодии. Звуки то замирали, то оживали и трепетно летели над притихшими садами, рассказывая о какой-то гордой девчонке. Наде казалось, что песня эта сложена про нее. И она мысленно начала подпевать.

Солнце торопилось, пламенели верхушки ветел. Дорогу пересекали непомерно длинные тени.

У реки было безлюдно. Над водой качался жидкий туман. В зарослях, устраиваясь на ночлег, пискнула камышовка.

От ладиковского дома снова послышались жалобные звуки гармони. Невольно защемило сердце. «Где же Костя? Неужели спит? — размышляла Надя. — Не может быть…»

Мысли нарушил Нюськин голос:

— Кытя, кытя, кытя!..

«Взбалмошная! Овец распустила. Попробуй теперь собери».

Заплакал ребенок, завозились грачи на ветле и примолкли. На другом конце деревни залаяла собака. В зарослях защелкал соловей.

До ветлы оставалось несколько шагов. Надя остановилась, сдерживая дыхание. «Заметит или нет?» Ей захотелось, как в детстве, подкрасться сзади, закрыть ладошками глаза, пусть угадает, кто это сделал.

Навстречу Наде шел человек. «Костя!» — обрадовалась она и машинально стала одергивать складки на платье. С ней поравнялся Ребров. Согнувшись, он нес мешок. На плечи старика свисала трава.

— Что же одна?

— Так, дядя Игнат, лучше.

— Не боишься водяного? Смотри, сцапает. — Конюх хитро покашлял. — До молодых девок охоч он.

— Не суеверная я, дедушка Игнат.

— Ну гуляй, коли так!

У ветлы Кости не оказалось. Надя прислонилась плечом к толстому стволу, стала смотреть за реку. Было темно. Воде, казалось, не было конца. «Не пришел. Может, что случилось? Как поступить? А если заметят, скажут, ждет… Как не хорошо!»

Из мрака выползали черные тени. Припадая к земле, они наступали, близились. Надю охватил страх. Она зажмурилась и так стояла долго, стараясь ни о чем не думать. Вокруг тишина. Не шелохнулся куст, не плескалась в реке вода. Только слышалось, как заливался соловей, да порой доносилась грустная мелодия гармони.

«Может, прошло?» — Надя открыла глаза. Тени снова зашевелились, поползли. «Что с ним случилось? Чего я стою?» Она поспешно пошла вдоль берега. Сквозь гущу садов мерцающими звездами просвечивались огни. Где-то там дом Кости. Пересекла ивняк, стала подниматься к проулку. Через дорогу кралась кошка. Надя махнула рукой. Кошка, сверкнув глазами, стрельнула к кустам. Над крышами домов в глубине улицы темнели смутные очертания лозин. Сердце тревожно стучало. Надя остановилась. До ее слуха из-за амбара доносился приглушенный говор. Ее потянуло туда. Бесшумно ступая, она приблизилась к амбару, подошла к углу.

Из тополевой заросли вспорхнула перепуганная шорохом шагов птица и камнем упала за забор.

— Ты, Коська, не очень-то!.. Иль потерял что под юбкой? — узнала Надя голос Нюськи.

В ответ негромко, но смущенно засмеялся парень и тихо заговорил. Надя даже приподнялась на цыпочки, чтобы лучше слышать.

— Ты, Нюсь, не сердись. Я просто так, любя…

Под ногой у кого-то из них хрустнул сучок, и снова послышался насмешливый Нюськин голос:

— Какой ты, уже объясняешься в любви? Думаешь, тебе так и верят?

— Говорю об этом тебе только первой. Вот мои доказательства. — В тишине отчетливо прозвучал поцелуй.

— Иди ты к черту, охламон несчастный. Не на ту напал…

Надя как помешанная метнулась от амбара. Натыкаясь на кусты, она бежала, не отдавая себе отчета. Слезы катились по ее щекам. Грудь ломило. Хотелось кричать, но голоса не было. Кому бы сказать?! Кто бы мог понять ее?! Но кругом никого не было. В домах гасли огни. Затих на улице говор. Хрупкую тишину ночи ломали жалобные звуки гармони.

1

Работа не клеилась. Терехова то недобирала костяшку, то, наоборот, захватывала лишнюю. Счет путался. Приходилось сбрасывать и начинать заново. Она никак не могла отвлечься от своих дум. Кажется, рядом на этой скамье все еще сидит Кондрат. На коленях его лежит стопка потрепанных трудовых книжек в синих бумажных переплетах. Он огрызком карандаша проставляет в них цифры и складывает на свободный край стола. Пусть он и молчалив, а Татьяне Васильевне с ним хорошо. Солнце и то, кажется, светит ярче. Земнов ушел, и ясный день для нее потускнел, будто прикрылся туманом.

Счеты лежат в стороне. Какое сейчас дело до них Тереховой? Чем она виновата, что за свои тридцать пять лет жизни не встретила человека, который оценил бы ее? Разве она хуже других? Татьяна Васильевна достала зеркальце, заглянула. На нее смотрели широко открытые глаза: немного грустные, немного усталые. Пухлые щеки наливал свежий румянец. Полные груди распирали тонкую батистовую кофточку.

— Ну чем плоха? — подмигнула она. Подмигнула ей и та, что была в зеркальце.

Но на сердце не стало легче. Кому бы высказать свою горечь? А поймет ли кто? Возьмет да еще подымет на смех. Неотвязно преследовал мотив песни:

Да и кто тебя отдаст? Сиди, Татьяна Васильевна, щелкай счетами, готовь председателю сводки, составляй ведомости… А что дальше? Неужели так до конца без радости, без ласки? Припомнилось, как она вот так же полюбила одного человека. Ей тогда едва минуло семнадцать. Человек этот был из приезжих, почти вдвое старше ее. Много говорил красивых слов, а уехал — не простился даже. Татьяне больше не хотелось жить. Поймали ее в омуте, откачали. С тех пор пошло не так, как надо.

— Это кого же вы отпеваете? — послышался голос.

Терехова закрыла ладонью зеркальце, вскочила. Перед ней, улыбаясь, стоял секретарь райкома.

— Просто к языку прилипла… Такая неотвязная песня.

— Думаю, не хоронят ли кого в «Волне»? Народ ваш что делает?

Татьяна Васильевна достала сводку, начала рассказывать о распашке картошки, о культивации паров, о подготовке к сенокосу…

Алешин с любопытством смотрел на ее рассыпанные по плечам темные волосы, на полное, еще совсем свежее лицо. «Учет у нее, видать, налажен. Любую цифру можно узнать, — думал он. — Но почему у нее так тяжело на душе? Спросить, может? Какая помощь нужна? Стоит ли? Бывает у каждого такое, не выскажешь».

— Хотелось бы ознакомиться с вашими планами, — заговорил он.

— Егор Потапович сердится, когда показываю их.

Секретарь поднял брови.

— Что так?

— Хвалиться, говорит, нечем. — Терехова порылась в папках, подала несколько исписанных листов бумаги и стала следить за Алешиным. «Недоволен, морщит лоб. Лучше б не давать. Сказать, нет у меня…»

— Невелик урожай запланировали, — постучал карандашом по столу Алешин.

— Земля у нас такая: глина, подзол, обогатить нечем. Удобрений не хватает. Раньше зерна мы получали до ста пудов с гектара, а в прошлом году едва до тридцати пяти дотянули.

— Считаете, что все зависит от земли?

— Трудно сказать, я не агроном, говорят так. Только, мне кажется, люди здесь тоже виноваты. При желании и удобрение можно достать. Болот у нас много, торфу хоть отбавляй. Зимой заборьевская бригада, правда, начала возить, а у нее трактор отобрали. Побоялись, надорвут, не на чем будет весной работать.

Алешин заметил, как ожили ее глаза. «Небезразличный человек к общему делу».

Он взглянул на часы, поднялся.

— Что же сюда никто не заходит?

— На собрании все. И мне туда надо. Хотите, провожу? Клуба-то нет у нас, в сарае решили пристроиться. Все равно пустует.

Вместе они вышли на улицу.

2

Алешин незаметно пробрался в угол сарая. Людей было полно. Одни сидели на сколоченных наспех скамьях, другие примостились на чураках, третьи просто опустились на корточки, прислонясь спинами к бревенчатым стенам.

Хотя ворота и были раскрыты, но в сарае стояла духота. В нос шибал острый запах крепчайшей махорки, потных тел и грибной сырости, отдающей от прогнивших бревен и подопревшей на крыше соломы.

В глубине сарая, на невысоком помосте, покрытый красной сатиновой скатертью, стоял стол. За ним на длинной скамье пристроился президиум. В центре сидели Ивин и Горбылев. У края помоста, размахивая руками, о чем-то горячо говорила уже немолодая женщина. Платок ее сполз на худые, острые плечи, по спине болталась темная коса.

— Скажи, чем ты помог нашей ферме? — обратилась она к Горбылеву. — Ничем. Что бы ты делал весной, если бы мы не собрали корма скоту, а позднее не стравили семена кукурузы? Ходил бы и составлял акты о стихийном бедствии? За это не судят. Поэтому ты и не подписался под решением, с которым я приходила к тебе. Видишь, обошлись, хотя за это человек и пострадал: выговор дали да от прокуратуры едва-едва отвязался. Скажи, а сделал ли ты что сейчас, чтобы будущей зимой скот снова не попал в беду? Нет. Ничего не сделал. Когда шел сев, ты в бригаду нашу и носа не показывал. Обиженным ходил.

«Заведующая фермой Жбанова», — догадался Алешин.

— Мы сделали все, что приказывала партия, — перебил ее Ивин.

— Слыхали уже! — крикнула Жбанова. Глаза ее гневно блеснули. — Теперь не перечь! — Она снова обернулась к Горбылеву. — Не тебя ли, Егор Потапович, просили убрать пьяницу Бадейкина? А ты послушал нас? Интересно, что тебя связывает с ним? Человек ты порядочный, а жулика поддерживаешь. Новую должность ему придумал — учетчик! А на лях он нам нужен, этот учетчик? Нам и Татьяна Васильевна подсчитывает хорошо. В поле бы его, чай, не на сносях ходит!..

В сарае зашумели, засмеялись.

— Вот шпарит, ну и Настя! — раздались голоса.

— Разве неправда? — спросила она.

— Правильно, крой в самую маковку!

— Вот точная баба, ничего не упустила! — восторгался кто-то.

— Ерунда, — запротестовал Горбылев. — На словах только, а не на деле. Сколько толкую о двукратной дойке, а она хоть бы что! Вот тебе и точная.

— Пустое ты говоришь, — обернулась Жбанова. — Не подходит нам это дело. Да и условий нет. В «Приливе» какие отгрохали лагеря, а у нас скотный двор валится! У меня Малька по двадцать литров дает. Если ее с утра до вечера недоенной по оврагам да кустам гонять, она и половину молока не донесет.

— Знаю твою Мальку получше тебя.

— Если бы не Надя Земнова, может, и не знал бы!

Горбылев заерзал на скамье. Широкие ноздри его раздувались, как у загнанной лошади. Над утолщенной переносицей багровой полосой вспухла вена. Но он спокойно заметил:

— Пора бы и другому дать высказаться.

— Молчать и дома могу. Нечего тогда собирать, коли правды боишься!

Жбанову на помосте сменила Горбылева. «Жена председателя!» — удивился Алешин. Это становилось интересным.

— Зря горло рвешь, Егор! — обратилась она к мужу. — Правду говорят люди. Я больше скажу, скучный ты стал. Только и долдонишь: «Я выполняю приказ партии, я солдат партии». Тебе еще под стать Афанасий Иванович. А знаете ли вы, что такое партия? Нет, не знаете. Кричите, да и только. Партия — это я, Настя, Варвара, дедушка Ребров… Это все мы. Вот ты и выполняй нашу волю, чтобы каждый жил в достатке и государству давал…

Второй раз Алешин в колхозе, и не просто проездом, а основательно изучал его. Встречался с людьми, выслушивал жалобы. Узнал: председатель в обращении груб, не считается с мнением других. Особенно врезался в память Петр Ладиков. Ранней весной Земнов попросил его повторно пробороновать озимые. Только он сделал несколько кругов, пришел председатель.

— Ты позавчера это сделал? — остановил он трактор.

— Повторить треба, — усмехнулся парень. — Бригадир просил.

— Не бригадир здесь хозяин! — отрезал Горбылев. — Ишь, рассамовольничались…

— Тут только и посамовольничать, — простодушно продолжал улыбаться Петр. — Инициатива, дядя Егор, дело проверенное. На полтора процента лишку дает.

— Вот высчитаю с тебя за горючее да износ машины, тогда не станешь ерундой заниматься.

— Так дело-то, дядь Егор, верное, — уже серьезно стал доказывать тракторист. — В «Приливе» третий год боронят. В газете областной писали.

— Ну и ступай в «Прилив», а у меня не самовольничай! — Глаза Горбылева налились гневом. — Понял меня или тебе лишь бы побольше трудодней сорвать?

— Эх, вы! — обиженно покачал головой Петр. — В таком случае бесплатно поработаю. Ручаюсь головой, рожь обломная будет.

— Ну все! — оборвал его Горбылев.

Второй случай Алешину рассказал Ребров. Встретились они совсем случайно. Секретарь райкома объезжал колхозные угодья. Решил закурить, а спичек не оказалось ни у него, ни у шофера. Тут они увидели: из небольшого лесочка к небу тянется столбик дыма. Подъехали, на поляне паслись лошади, а у костра одиноко сидел старик. Познакомились. Поговорили о хозяйстве. Ребров поделился с ним своей обидой.

— Видишь, конюх я. Ну и в пчелином деле кое-что кумекаю. Пасеку мне доверили. Сами знаете, май стоял холодный. Травы не росли. Пустыми оказались и рамки в ульях. А тут детка еды просит. Подкормить бы сахаром. Пошел к председателю, просил-просил, и зря. «Что ж это, — говорит, — за ерунда твои пчелы, если надо их сахаром кормить?» Пришлось самому покупать. Не погибать им. — Он доверительно прищурил светлые хитроватые глаза. — Сколько ему толковал, сад будет приносить большие доходы. Ни в какую. А так, ничего не скажешь, мужик он чуткий, вроде с головой. Ну а у нас-то, у колхозников, что, головы для шапки только приделаны? Поди, некоторые старики и молодежь перещеголяют. А куда там? Попробуй дай ему совет, сразу как бы под хвост вожжа попадет, аж вспенится весь. Ты, как районный секретарь, расправь ему эту вожжу. А то, не дай бог, телегу совсем скособочит…

…Как только Марья Ниловна кончила говорить, Алешин вышел из уголка и направился в президиум.

3

Люди ожили, по рядам пошел шепоток. Навстречу секретарю райкома поднялся Ивин, протянул руку. Зашаркали скамейкой и остальные члены президиума, уступая место гостю. На лице Горбылева не дрогнул ни один мускул, точно оно окаменело.

Когда шум стих, Горбылев обратился к собранию:

— Давайте с вами, товарищи, поговорим сейчас начистоту. — Голос его звучал размеренно, четко. Лицо казалось спокойным. Но спокойствие это было чисто внешним.

Алешин подумал, что вот он сейчас начнет заискивать, плакаться, вспоминать, как было трудно зимой, когда колхоз остался без кормов, без денег… Навалится на Земнова, который мешал своими сумасбродными предложениями, начнется потасовка. В крайнем случае постарается увести собрание в сторону. Ему казалось, Горбылев не из тех людей, которые могут смело выйти к народу и лицом к лицу выслушать горькую правду.

— Вы мне доверили хозяйство, — между тем, глядя в глаза собравшимся, продолжал Горбылев. — Довольны ли вы моей работой?

Помолчал, точно ожидая ответа.

В сарае стало тихо. Только слышалось, как ветер шевелил на крыше солому. В сарай влетела ласточка. Бесшумно скользнула у стыка стропил и исчезла. Там, у самого гребешка, очевидно, было ее гнездо. Алешин как ни искал его глазами, так и не нашел: то ли оно было искусно замаскировано, то ли мешал сумрак.

— Знаю, среди вас есть и такие, которые ропщут, что я неправильно руковожу. Так ли это? — Горбылев снова остановился.

Из гнезда сорвалась ласточка, заметалась по сараю. Запищали птенцы. Алешин с недоумением стал наблюдать за птицей. «Неужели чует врага?» Он повернул голову в сторону от президиума: по краю стены кралась пестрая кошка. Кто-то бросил в нее комок земли, но не попал. Испугавшись, кошка нырнула под застреху. Ласточка, сделав еще несколько облетов, скрылась в гнезде. Сразу затих писк. Только слышался голос Горбылева.

— Прошу вас высказаться при секретаре райкома, — указал он жестом на Алешина. — В чем мои промахи?

Снова стало тихо. Люди молча следили за президиумом.

— Что же, товарищи, в рот воды набрали? — подбадривал их Горбылев. — Ну, кто наберется смелости первым сказать слово?

Но люди по-прежнему молчали.

Алешин чутьем уловил причину настороженности.

«Неужели боятся?» — подумал он. Окинул взглядом собравшихся, хотел заглянуть хоть одному в глаза, но не смог. Люди опускали головы или отворачивались. И тут понял: выступать никто не собирается. Не хотят, вероятно, давать в обиду Горбылева.

— Коли так, скажу два слова, — раздался в тишине голос.

Перед Алешиным выросла крупная фигура Земнова. Скуластое лицо его было чисто выбрито. Пряди черных густых волос спадали на лоб.

— Земнов, бригадир наш, — зашептал Ивин.

Алешин много слышал о нем и от Плахова, и от Петра, и от Реброва. Все, кроме Ивина и Горбылева, отзывались о нем лестно.

— О своей работе, Егор Потапович, — начал он, — ты уже слышал много. Есть над чем подумать. Хочу остановиться на хозяйстве. На наших резервах, на которые мы должны обратить особое внимание. Для того и собрались.

— Завел волынку, — раздался недружелюбный голос.

Кондрат достал записную книжку, вычитал из нее несколько цифр, стал их объяснять. Слова с языка сходили медленно, казалось, будто он стоит где-то один и думает вслух. Алешин заметил, как внимательно слушали его люди.

— Говоришь, как лапти плетешь, — снова вырвался тот же голос.

Алешин увидел долговязого человека. Он старался спрятаться за спину коренастого старика. Еще не выцветшие черные глаза его живо блестели, в бороде струилась хитроватая усмешка. Будто он хотел сказать: «Давай, давай, говори, хотя это нам давно все известно». Встретясь взглядом с Горбылевым, старик подмигнул: мол, держись, парень, не подведем!

— Какой урожай мы получили в прошлом году? Позорный. В среднем с гектара собрали по шесть центнеров зерна, а льна — около двух. Можем ли мы с такими успехами поднять хозяйство? Нет, конечно. Мы сейчас наши поля засеяли отборными семенами. Почву, хотя и со скрипом, удобрили. Это к тебе относится, Егор Потапович. Так-то… Что нам нужно сделать, чтобы удвоить или утроить урожай? Правда, для зерновых мои слова опоздали.

— Загадки, — покачал головой сивобородый старичок. Алешин узнал в нем Реброва.

Земнов улыбнулся и начал рассказывать, что люди его бригады наметили провести на своих полях за лето, как думают без потерь убрать урожай.

— Это могут сделать в любой бригаде. Если будем вовремя сеять, удобрять почву, не оставлять урожай под снегом, то и колхоз наш через три-четыре года будет в числе лучших. Хотя в этом ничего нового нет. Так-то…

Алешин поразился тишине, которая установилась в сарае. Ему припомнился приезд Варвары Кравцовой в город, разговор в кабинете секретаря обкома. «За такого, пожалуй, стоило бороться», — неожиданно для себя заключил он.

— Тебе, Егор Потапович, и тебе, Афанасий Иванович, — обратился к президиуму Земнов, — не по сердцу пришлись несколько острые высказывания наших товарищей. А меня это обрадовало. Почему? В людях, я бы сказал, заговорило хорошее чувство, чувство настоящего хозяина, которого, кстати сказать, нет у вас. Так-то…

Последние слова его заглушили аплодисменты. Ивин прислонил к щеке руку, словно заслонился от удара. Горбылев, тараща глаза, усердно дергал усы.

4

Алешин выступать отказался. Он молча с Горбылевым вышел из сарая. Вечерело. Длинные тени ветел ложились на пыльную дорогу. В неподвижном воздухе далеко разносилось протяжное мычание коров и обычное заунывное: «выч, выч, выч». Бабы и ребятишки зазывали ко дворам отбившихся овец.

— Посидим, — предложил Алешин, кивнув на лежащее у сарая бревно.

Горбылев покорно сел, положил на колени руки.

— Рассказывай, Егор Потапович, как дальше жить будем? — спросил его Алешин.

Горбылев опустил голову.

— Так-так… — вздохнул секретарь. — Народ тобой недоволен. У тебя как получается: один вершить хочешь, все должно делаться только по-твоему. А кто с советом сунется — либо осмеешь, либо прикрикнешь, как сегодня на Жбанову. Люди тебя сторониться стали. Скажу тебе из моего опыта: руководитель не должен поворачиваться к массе спиной.

— Окунитесь с головой в такое хозяйство, не только людей — себя забудете.

— Трудно, слов нет, но я посоветовал бы серьезно подумать. Перестраиваться надо.

Горбылев ожесточенно тер переносицу. Один ус у него был смят и топорщился.

— Чего ты от меня хочешь? — начал он, с каждым словом повышая голос. — Чтобы я только советы выслушивал да по чужой указке действовал? На это разве руководитель нужен? Мне впору указания партии выполнять. Не будь этих липовых наставников да советчиков, которые толкутся между ног, может, ерунды бы такой не получилось. Колхоз вывел бы в передовые.

— Скажу другое, Егор Потапович. Не будь наставников, были бы вы сейчас без скота! — Алешин поднялся с бревна. — Теперь они стояли друг перед другом, лицом к лицу. — А насчет партии тебе хорошо сказала жена. Мне нечего добавить. — Он достал спичечный коробок, покрутил его в толстых потрескавшихся пальцах. — Смотри, Егор Потапович, не изменишь своего взгляда, добра не жди. Велика у народа отдача. Поглядят, потерпят, а станешь дальше на свой лад крутить, других за пеньку считать — в один миг из председателей вверх тормашками полетишь. И никто тебе не поможет.

— Ладно, учту. Спасибо за совет! — с деланной учтивостью проговорил Горбылев. — А теперь до свидания. По делам тороплюсь.

Хотя им нужно было идти по деревне в одном направлении, Горбылев, не приглашая Алешина, пошел один. На улице было уже темно. Над курганом тлела алая полоска зари. В домах зажигались лампы.

Перейдя на другую сторону, Горбылев пошел возле самых окон.

Алешин понял: поездка в «Волну» прошла даром.

5

Секретаря райкома окликнул Ивин.

— Как с ночлегом, Павел Степанович?

Алешин пожал плечами.

— Как видите, пока не имею.

— Тогда пошли ко мне. Холостикую сейчас. Жена уехала в город к сыну. Одному скучища смертная.

Ивин согрел самовар, наварил яиц, поставил на стол крупно порезанные квадратики сала, открыл консервы. Все это у него получалось ловко, безо всякой суеты.

«Видать, хлебосол, — мысленно отметил Алешин. — Семью любит…»

— Вот вроде и все, — сказал хозяин. — Чем богаты, тем и рады.

Он присел на табуретку, разлил по стаканам чай.

— Угощайтесь, Павел Степанович. Все это у меня, правда, по-походному. Так бывало на фронте. Выпадет час-другой затишье. Соберемся в кружок, выложим, что у кого есть, и пируем. О-о-о, забыл!

Ивин вскочил с табуретки, открыл шкаф и вытащил оттуда нераспечатанную бутылку водки.

— Может, с устатку желаете по маленькой? День был трудный, полезно.

— Не употребляю, — отмахнулся Алешин. — Ни дед, ни отец у меня это не пили, и я решил не нарушать их традицию. Ни к чему.

— Как знаете. Я хотел как лучше, — смущенно отозвался Ивин.

Алешин, сидя у распахнутого окна, неторопливо потягивал из блюдца исходящий паром чай. По длинной, уходящей в сумерки улице, как по реке, тек с полей запах прогретых солнцем клеверов, зацветающего укропа и созревающих огурцов.

— Вы, Павел Степанович, на Горбылева не держите обиду, что не пригласил на ночлег, — стараясь сгладить неловкость, заговорил парторг. — В доме у него кутерьма, не везет человеку.

— Что так? — обернулся от окна Алешин.

— С женой воюет. Вы же слышали, как на собрании его строчила.

— Ничего лишнего она не сказала. И вам и Горбылеву к этому стоило бы прислушаться.

Против дома на дороге остановился трактор. Из кабины вылез нескладный, долговязый парень.

— Ты что? — крикнул в окно Ивин.

— Хвощ на свекле появился. Говорят, кислотность почвы повышена. Пропасть могут всходы. Завтра решили субботник устроить, известковать будем.

— Смотрите, не пожгите корешки! — предупредил парторг.

— Мы осторожно. Бригадир покажет, как надо.

— Я что? Я не против.

— А председатель как?

— Поговорю с ним. Мешать, думаю, не станет.

Гул мотора заполнил улицу. Парень вскочил в кабину.

— Это комсорг наш, Петр Ладиков, — пояснил Ивин, когда трактор растворился в сумерках. — Лихая голова. — И тут же предложил: — Пойдем, Павел Степанович, на крыльцо. Вечер больно хорош.

Они присели на ступеньках. Помолчали. Дышалось легко. На душе было спокойно. Воздух остывал. Ветерок сдувал с земли жар и сушь. В домах с открытыми окнами ужинали люди. Они также остывали от дневных забот и труда.

На деревне прострекотал и вдруг заглох трактор.

— Не тянет, опять плохое горючее завезли, — заметил Ивин. — Петр ему спасибо не скажет.

— Кому? — поинтересовался Алешин.

— Дудкину, кладовщику нашему. Дудкин — это прозвище его. А по-правильному — Тихон Цыплаков. Он с отцом и братом больше шабашит, чем своим делом занимается.

Над курганом зажглась бледная, подсвеченная зарей луна. Темными зубчатыми стенами вздыбились у дороги ветлы, бросили до самого крыльца такие же зазубренные тени. Воздух заполнился теплым ленивым туманом, всплесками реки, шелестом листвы, однообразным пиликаньем кузнечиков.

— Бывало так на фронте, — после долгого молчания проговорил Ивин. — Примолкнет стрельба, становится тихо, спокойно. У ручьев соловьи заливаются. Забываешь, что и смерть где-то рядом бродит. Отходчиво человеческое сердце.

«Любит, видать, прихвастнуть о своих военных подвигах», — отметил Алешин. А вслух спросил:

— Потому и ссорится Горбылев с женой, что правду говорит ему?

— Началось с этого. А потом нашлись люди, подлили в огонь масла. Будто не верна ему Ниловна. Только это неправда…

— Убедить надо.

— Не тот человек. Упрется в одну точку — не свернешь.

Совсем близко раздался протяжный переливчатый звук. Какое-то мгновение он дрожал в неподвижном воздухе и оборвался. «Что это?» — насторожился Алешин. Но тут же догадался: гармонист проверял лады. Вот он снова перебрал их ловкими пальцами, точно рассыпал по дороге горсть монет. Гармонь хрипло вздохнула и запела, расплескалась, затосковала. На сердце стало грустно и немного жаль себя, жаль товарища.

— Это Петр, — сообщил Ивин. — Уже успел и трактор привести в порядок, и людей предупредить о субботнике. Вот парень! Может, послушаем? Ох и играет, стервец!..

Алешин прислушался. Голоса взметнулись, завихрились, как водоворот.

— Девчат созывает, — продолжал пояснять парторг. — Посмотрите, сейчас прибегут.

В конце улицы мягко хлопнула калитка. Белая, едва заметная фигурка замелькала в тени деревьев и скрылась. Через минуту в другом конце ей отозвалась вторая калитка. Потом сразу две. А вот и не сосчитать — началась настоящая перекличка калиток. Девушки в светлых платьях перебегали от избы к избе, собирались группами и шли на звуки гармони.

«Они напоминают мотыльков, слетающихся к огню», — подумал Алешин.

А гармонь не унималась, сыпала и сыпала. Ее поддержал высокий, позванивающий девичий голосок. Он даже не запел, а скорее заговорил, будто играя словами:

— Это Надя, дочка бригадира нашего. Огонь девка! Десять классов кончила. В колхозе осталась, — прислушиваясь к песне, рассказывал Ивин. — С Петром у них вроде любовь начинается. До него-то она с докторским сынком дружила, да что-то не поладила. Видать, и с этим поссорились. Ретивые оба, беда… Вот она сейчас и задаст ему перцу…

Девчата одним духом со смехом проговорили:

Петр не обиделся, вдруг затянул баском и неожиданно повел легкую, протяжную, переливающуюся мелодию.

Гармонь поддержал высокий, чистый, как родниковая вода, голос. Подхватила Надя. Сперва голоса звучали раздельно, но были так близки друг от друга, словно шли рядом. Потом они как-то сразу слились, потерялись. Родилась новая, сильная, красивая, как сама молодость, песня. Вширь и вдоль поплыла она, поднималась к мерцанию звезд и, казалось, владела всей округой.

Алешин слушал, и только сейчас он понял, чего ему недоставало долгие годы там, в городе, среди кипы бумаг, решений, постановлений. Ему, потомственному хлеборобу, не хватало настоящей жизни. Вот такой грустной и веселой, какую он только что услышал.

Звучала песня, звучало вокруг. Смолкла песня, и замерло все. Дома, деревья, далекое немое небо, казалось, прислушиваясь, ждали чего-то еще, такого же дивного и неповторимого.

— Вот так всегда, — нарушил молчание Ивин. — Запоет, окаянная девка, и душу разбередит. Ей что!.. А тут все в памяти переберешь, все вспомнишь. Это и хорошо, да не спокойно.

Нахлынувшие чувства мешали Алешину говорить. Ивин понял это и не стал больше докучать ему разговорами, а просто подытожил свою мысль:

— Так вот, Павел Степанович, хорошо и неспокойно. А как это душу очищает!

Колеблясь и всплескивая, как затихающие волны, замерли, растворились в лунном свете голоса и звуки гармошки. Но песня, казалось, не смолкла, она еще звучала, жила в дуновении ветра, в шелесте трав, в трепетании листвы.

Ивин неслышно встал и, точно боясь кого-то вспугнуть, тихонько ушел в сени. За дверью послышался глубокий вздох, шарканье шагов.

Стыл воздух, ночь набирала силу. Тускло белели обрызганные росой изгороди и крыши домов. Трава казалась посеребренной.

«Скоро рассвет, — подумал Алешин. — Он придет по-летнему внезапно, сразу оборвет мглу…»

Упала звезда, словно кто высек длинную искру. Там, где она потухла, Алешин увидел между верхушками тополей голубую, нежную полоску зари.

Это же, очевидно, заметили и девчата. Парами стали расходиться по домам, далеко по деревне разнося гулкие шаги.

А гармонь пела. Когда вдали захлопали калитки, она встала и пошла, но не домой, а за деревню. Повела Надю и Петра туда, где уже маком зацветала заря.

Дул ветерок, сыпались росы, колыхалась остистая рожь. И все это щемило сердце.

Деревня спала тихо, спокойно, ветлы не шелестели листвой. За курганом, словно по ледяной горке, скользила луна. Только где-то во ржи трепетала, звенела песня. Надя и Петр пели в два сильных молодых голоса. И Алешину чудилось, будто сама земля встречала солнце песней.

6

Изба оказалась запертой.

«Куда это ее носит? — подосадовал Горбылев на жену. — Когда ни приди, все замок». Он отыскал в условленном месте ключ, открыл дверь.

В избе было душно и глухо. В уголках стекол тонкой синеватой паутинкой наплывали сумерки. Горбылев сидел у стола просто так, ни о чем не думая. Он, казалось, забыл и о словах Алешина, и о шумном собрании, и о жене.

С пастбища возвращалось стадо. Пестрый поток заполнил улицу. Запахло поднятой копытами пылью и парным молоком.

Горбылев загнал корову, бросил клок травы возившейся в закутке свинье и, оставив открытой избу, пошел к конторе. На пригорке он остановился. От реки неторопливо шли Марья Ниловна и Кондрат. Они о чем-то спорили, смеялись. Горбылев хотел рвануться к ним, накричать, а может, броситься и с кулаками, но вместо этого круто повернул от конторы и пошел к полю.

Стемнело. Все затихло вокруг: и полевой шум, и птичий гомон. Река потонула в тумане. В такую пору Горбылев любил когда-то пройтись со своей Машей, помечтать вслух о жизни, рассказать о чем-либо сам, послушать ее.

В небе вычастили звезды, зыбким светом озарили лужайку, похрустывающих траву лошадей, густой кустарник у оврага. На пути Горбылева, как привидение, выросла неуклюжая фигура человека в шапке-ушанке, тулупе.

— Кто тут бродит по ночам? — строго прозвучал хрипловатый голос.

«Конюх», — узнал Горбылев и свернул к деревне. Ребров преградил ему дорогу.

— О, Потапыч! Думал, чужой кто. Садись, подымим!..

— Прочь! — скорее прошептал, чем крикнул, Горбылев.

Старик посторонился, долго провожал его недоумевающим взглядом.

Над головой Горбылев увидел Венеру, яркую, трепетную. Другие звезды перед ней тускнели, отдалялись. Эту звезду когда-то Егор и Маша считали своей. По ней они гадали о будущем, при ней встречались за околицей и расставались. Горбылев остановился и погрозил звезде.

— У-у-у, проклятая!..

Горяча себя думами, он и не заметил, как добрался до деревни, зашел в избу.

На столе поблескивал умолкший самовар, стояли стакан и чашка. «Неужели был здесь?» — мысленно спросил себя Горбылев.

— Где ты пропадал? — проговорила Марья Ниловна. — Ждала, ждала…

— Кого ждала? — брови его сошлись.

— Чего ты кричишь?

— А что же мне молчать?

Горбылев подошел к печке, выставил еще утром приготовленную на сале картошку, склонился над жаровней.

Прислонясь к печке, скрестив под грудью руки, Марья Ниловна с чувством сожаления смотрела, как он медленно ест, будто совершая важное дело. Под висками его двигались желваки, уши дергались, казалось, он весь поглощен едой. Даже рубашка слегка шевелилась на широкой спине. Ее раздражало сопение мужа. Почему она раньше не замечала этого?

— Чай еще горячий, пей, — сказала она, чтобы не молчать.

— Иди ты!.. — Он бросил ложку так, что она отскочила от стола, разбила стакан.

— Ты что, взбесился?

С поднятым кулаком Горбылев пошел к жене.

— У-у-у, шкура!

Он приблизился к ней вплотную. Марья Ниловна стояла посреди избы, не трогаясь с места. Она хорошо видела его глаза: рыжие, словно в них бушевал пожар.

— Что воюешь?

— Не прикидывайся!.. — Горбылев схватил кепку, выбежал на улицу.

В окно Марья Ниловна видела, как он спустился с пригорка и, сутулясь, зашагал к реке. Ей показалось странным, что она об этом нисколько не пожалела.

1

Кондрат был в поле, когда над деревней черным столбом взвился дым. Он поднимался все выше и выше, образуя зловещее облако. Раз, другой, третий ударили по буферу. Над дышащей жаром землей поплыли тревожные звуки.

— Пожар!

Кондрат вскочил на Буланого. Прижав уши, мерин рванулся к деревне в галоп. Сбоку, разинув пасть, мчался Полкан. После истории с овцой Кондрат редко оставлял его дома.

Перескочив овраг, Кондрат влетел в деревню. По улице полз едкий смрад. Сад стоял в плывущем белом дыму. В сердце словно вонзили иглу. Изгородь возле дома была повалена. Через нее с ведрами, баграми, топорами бежали люди. Стоял невообразимый шум.

От избы до реки образовалась живая цепь. Из рук в руки передавали наполненные водою ведра. Мужики подхватывали их, выплескивали в пламя. Огненные языки, словно змеи, извиваясь, ползли по стенам, упрямо пробирались к крыше, плясали на подоконниках. Трещало сухое дерево, далеко отбрасывая искры. От жары в окнах лопались стекла.

Двора уже не было. Вместо него лежала груда обгорелых бревен. Сбоку Кондрат увидел березку. Ствол ее почернел, потрескался. Из расщелин на землю стекал сок. Задымленные листья трещали, готовые вот-вот вспыхнуть.

На крышах соседних домов с ведрами дежурили женщины. Порывы ветра бросали к их ногам лохматые молнии, на них обрушивались потоки воды и песка.

Когда Земнов пробился к дому, огонь уже полз по крыше, цеплялся своими хищными щупальцами за верхушку присада.

У самой дороги в беспорядке валялись вещи. Казалось, дом был весь вывернут наизнанку.

— Пожарную машину! — скомандовал Кондрат.

— Закрыта в сарае, — робко ответил кто-то…

— Найти Федора! Немедленно! Полдеревни спалим!

— Нет его, с Маврой в город уехал, — отозвался голос.

Дверь избы распахнулась. На крыльцо вместе с клубами дыма выскочил Петр. На плече он нес ружье, патронташ. В одной руке держал волчью шкуру, в другой — мешок.

— Там порох, взорвешься! — чужим голосом крикнул Кондрат.

Петр метнулся к вещам. Отбросив багор, Кондрат снова вскочил на Буланого, помчался по деревне.

С поля прибежала Надя. Она кинулась к вещам, узкие плечи ее затряслись.

К ней подошел Ребров.

— Не надрывайся, девонька! В жизни и не такое бывает… — Он тер ладони, сощурил глаза на пожар. Со стороны можно было подумать, что старик греется.

— От чего началось? — вытирая косынкой потное лицо, спросила Варвара.

— Кто знает… Вспыхнул сначала двор, и пошло…

Стороной, трусливо озираясь, прошел никем не замеченный Бадейкин.

Из-за пригорка вырвался красный грузовик с мотопомпой. У проулка развернулся. Длинная брезентовая кишка потянулась к горящей избе. Заработал мотор. Плотная струя воды ударила по пламени. Огонь зашипел, задымил. Вода хлестала по стенам, крыше. Пожар, словно многоголовый змей, метался, приседал. Наконец, будто схваченный за горло, стал затихать. Раздался треск. К небу взметнулись тучи искр и пепла. Остро запахло гарью.

— Крыша рухнула! — закричали в толпе.

— Потолок тоже!

Все увидели березу. Она, как свеча, горела ровным беловатым пламенем.

Кондрат схватил багор, зацепился им за верхний венец избы, дернул. Бревно шумно ударилось о землю. С другой стороны подбежали Петр и Ребров. Они, как и Кондрат, начали растаскивать дом. К ним подоспело еще несколько человек. Сруб уменьшался. Бревна чадили. Варвара, схватив шланг, обдавала их упругой струей. Они потрескивали, шипели.

Без шапки, в одной рубашке прибежал Горбылев.

— Что за ерунда? — крикнул он еще издали. Глаза его беспокойно бегали.

— Свадьбу играем! Разве не видишь? — за всех ответила Варвара.

— Кто же это так?

— Прокурор скажет…

Кондрат подошел к Наде, положил ей на дрожащее плечо руку, заглянул в набухшие от слез глаза.

— Успокойся, дочка. Жизнь, она, как полынь, — и сладкая и горькая…

Надя прижалась к отцу, как маленькая, затихла.

На пожарище от обожженной липы упала костлявая тень. Вечерело. С пастбища возвращалось стадо. Вслед ему из-за леса высунулась черная зловещая туча. С опаской поглядывая на нее, Надя прогнала корову в сад. Там увидела кур. Одни, ища нашеста, бродили возле сгоревшего двора, другие, свесив хвосты, уселись на яблоню. На самую верхушку взлетел петух, шумно захлопал крыльями, заголосил.

— Бездомные вы мои! — Надя прислонилась лбом к шероховатому стволу яблони, затряслась.

— Не плачь! — услышала она позади голос Кости.

Надя резко повернулась.

— Куда пришел и зачем? — сухо спросила она и, взглянув на него, направилась к дороге.

У потухших развалин еще толпились люди. Старики вспоминали о пожарах, какие им приходилось видеть на своем веку. Парни молча слушали их. Петр стоял у вещей, заполняя ведра и кадки разной мелочью. Увидев Надю, он сочувственно кивнул на тучу.

— Дождь скоро… Давай перенесем к нам!

— Романыч пойдет ко мне, — вмешался Ребров. — Пусть занимает любую половину.

— У тебя, пожалуй, будет сподручней. Спасибо, — отозвался Земнов.

Туча черной овчиной накрыла деревню.

Полкан обежал пожарище. Всюду пахло гарью. Присел у дороги и, подняв морду, завыл. Ему отозвались другие собаки. Люди закрывали окна, запирали двери.

Небо на мгновение осветилось. Началась гроза.

2

Стало тихо. После дождя даже притомился и задремал ветер. Кондрат не спал. Он сидел за столом, отяжелевший, разбитый. Кто поднял на него руку? Кому он сделал столько зла, что тот так жестоко отомстил? Разве мало страдал он за свои сорок лет? Мальчиком потерял отца. Вместе с несчастьем в семью пришли недостатки. Пришлось уйти в пастухи. Позднее работал в кузнице, плотничал, крыл крыши. Многому научила его жизнь. А сколько Кондрат пережил, когда узнал об измене Варвары!.. А внезапная смерть жены, которая оставила на руках новорожденную Надю! А фронт, бесконечные тревоги за судьбу брошенной дочери, ранение и снова фронт. Разве они прошли мимолетно? Вернулся с войны, думал отдохнуть, да не тут-то было, пришлось восстанавливать разрушенное фашистами хозяйство. Сколько минуло бессонных ночей! Сколько передумано дум!..

Во сне всхлипнула Надя. Кондрат подошел к ней, поправил одеяло. Она, как и в детстве, спала, подложив под щеку ладонь, посапывала носом. Кондрату вдруг показалось, что дочь совсем еще ребенок. Захотелось взять ее, прижать к себе.

«Нередко случается, человеческую жизнь ломают, и то никто не плачет», — пронеслось в его сознании. И тут же поймал себя на мысли, что повторил чужие слова. Кто говорил их, он никак не мог припомнить.

Кондрат подошел к окну. В блеске молнии он увидел черное крыло тучи. «Опять дождь. Вот хлеба пойдут!»

Вороненый край неба прорезала ослепительная молния, вырвав из мрака силуэт обожженной липы и груду черных развалин. Вслед сначала несмело, словно пробуя силы, прокатился гром, потом он загрохотал грозно, властно. Зашумела листва на деревьях, чиркнули по стеклу мягкими ветвями молодые яблони. Это напомнило почему-то берег Оки, гибкую молодую ветлу, которая упиралась, когда ее пытался сломать Бадейкин.

Молния теперь сверкала, как зарница, почти непрерывно. В ее свете Кондрат различал, как в саду ветер трепал листья яблонь. Тревожно качала ветвями обожженная липа. «Как бы не сломал верхушку! — забеспокоился Кондрат. — Совсем зачахнет».

Вспомнив снова о молодой ветле, он посмотрел на Надю. И ощутил, как тихо-тихо, но с какой-то затаенной болью защемило сердце. Кондратом стало овладевать то чувство, которое он уже дважды испытал и которого особенно боялся. Откуда оно пришло к нему?

Он прижался к стеклу. Теперь молния полосовала небо уже реже. Шумел ровный летний дождь, под которым, знал Кондрат, прямо на глазах тянутся вверх хлеба, лопушатся овощи, темнеет, набирает сок густая ботва свеклы. На какое-то мгновение он забыл о своих думах, о том чувстве, которое так страшило его. Перед глазами поплыли поля, усеянные цветами луга, пастбища. Будто с ним ничего не случилось.

Гроза проходила. Тучи лениво ползли за горизонт. Гром, как недовольный дед-ворчун, гремел где-то за рекой. Дождь стал тише, а вскоре и совсем выдохся. Прислушиваясь к ровному дыханию дочери, Кондрат бросил на пол полушубок, не раздеваясь прилег. И только что закрыл глаза, как снова защемило сердце. Вот какова людская благодарность за все его труды! Как жить дальше? Неужели продолжать подниматься чуть свет, улыбаться односельчанам? Уговаривать их заботиться о самих же себе? Зачем все это ему? Может, лучше уехать в город, уйти? Чтобы избавиться от назойливых мыслей, он встал, вышел на крыльцо. От бессонницы болела голова, знобило.

3

В эту ночь не спал и Костя Пыжов. Он собирался навсегда покинуть деревню. О своем отъезде не сказал никому. Решил, что так лучше: исчез, и все, будто его и не было вовсе. Ругал себя за попытку наладить отношения с Надей. Думал, в беде по-другому отнесется к нему. В ушах все еще звучали ее резкие слова.

«Может, так и надо?» — неожиданно для себя подумал Костя. Все равно между ними не было никаких чувств. Просто так, игра. Он и не мог полюбить ее. Об этом ему не раз говорила мать. Ему нужна девушка совсем иная, своего круга.

От таких раздумий на душе у Кости не стало спокойней. В сердце росла, клокотала обида. Надина гордость задела за живое.

Закрыв чемодан, он взглянул на часы. Время подвигалось к двенадцати, до поезда оставалось несколько часов. Загасив лампу, Костя на цыпочках, чтобы не шуметь, вышел из дома. Ветер по пустынной улице гнал упругие белесые волны дождя. Они хлестали в лицо, попадали за воротник, струйками стекали по спине. Под ногами скользила, чавкала грязь.

За деревней ветер усилился. Он срывал шляпу, застилал дождем глаза. Но Костя не останавливался. Сердце сжималось предчувствием какой-то неизбежной беды. Что завтра скажут о нем, когда узнают о его исчезновении? И Костя, словно наяву, увидел улыбающегося Виктора. Он рассказывает комсомольцам о кладе, который ищет уже давно и наконец находит. Ясно представил Петра, склонившегося над новой деталью сеялки, Надю… Кто-то сообщает о ночном побеге Кости Пыжова, и все смеются. Громче всех смеется Надя. Косте почудилось, будто сквозь шум дождя он слышит ее звонкий голос. Чтобы избавиться от него, он прибавил шагу.

4

Откинув край неба, выглянула заря. Вырисовался остов обожженной липы, неуклюжий скелет печки с высокой трубой и груды почерневших бревен. Эту картину еще дополнял силуэт огромной собаки. Насторожив уши, она сидела по другую сторону пожарища. Кондрат сошел с крыльца, крикнул:

— Полкан, дружище! Иди сюда!

Собака метнулась мимо обгорелых бревен, с размаху положила на грудь хозяину лапы, стараясь лизнуть в лицо.

— Ну, ну, дурашка! Хватит, хватит… — погладил Кондрат ее мокрую голову.

Полкан будто бы понял, о чем сказал хозяин, прижался к его ногам, завилял хвостом, заглядывая в глаза.

— Ну, говори, как жить будем?

Полкан, взвизгнув, поставил уши торчком.

Застучала щеколда в соседней избе. На крыльцо в ватнике и сапогах вышла Варвара. Увидев Земнова, она сказала:

— Не горюй, Кондрат, как-нибудь вывернемся.

Он молча подошел к сломанным воротам, отнес их в сторону, к штабелям леса, начал таскать остатки обгорелых бревен, почерневшие доски, жерди…

Варвара, не дождавшись ответа, взяла с крыльца ведро, пошла к колодцу.

У штабеля бревен Кондрат увидел: воротами он разорил муравейник. Обитатели его карабкались по развалинам, хватались за свои личинки.

— И вас сделал бездомными, — покачал головой Кондрат. — Придется теперь помогать…

Он осторожно приподнял ворота, подсунул под муравейник лопату, отнес в сад.

Муравьи засновали вокруг, будто проверяя, удачно ли подобрано место. Затем вернулись к развалинам, начали нырять в испещренную ходами и выходами землю, перетаскивая оставшиеся личинки, запасы еды, строительные материалы. На новом месте они устраивались прочно и надолго.

Кондрат присел на бревно и долго следил за их суетней. Муравьи, будто по уговору, тяжелые предметы тащили по двое и по трое.

«Трудно им, — подумал Кондрат. — А вот никто не растерялся. А я?.. Но муравьев много! Кто поможет мне, когда будет тяжело?..»

Ветер, казалось, с трудом проталкивал за лес тяжелые тучи. Восточная сторона их раздвигалась все шире, обнажая догорающие звезды.

— Тебе и ночь нипочем! — услышал Кондрат голос Реброва.

— Так уж кто-то постарался, чтобы не спал.

В руках старик держал топор.

— Ну-ка, помогу тебе. — Он начал обухом отбивать от стропил должики. Кондрат стаскивал их в кучу.

Утро разгорелось. К пожарищу собирались люди. Отряхивая почерневшие от гари ладони, к ним подошел Кондрат, похудевший, небритый.

— Придется вам поискать другого бригадира, — сказал он. — Сами видите, какой от меня прок.

— Не слепые! — перебил его кто-то.

— Не убивайся особо, выручим из беды, — отозвалось несколько голосов.

— Слова бросать — не бревно тесать, — заметил Ребров.

— Нам и это не привыкать.

— Каждый согласится помочь.

— Спасибо на добром слове. Хлопот у каждого своих хватает. — Голос Кондрата звучал негромко. Привычной властности и суховатости в нем не было.

— В обед поможем.

— Можно и спать попозднее ложиться. А из бригадиров не уходи, нужен ты нам.

— Не осилить мне стройки, колготное дело. — Кондрат вспомнил о своих ночных думах, о муравейнике. Ему стало неловко перед этими людьми. Он не находил слов, чтобы им что-то сказать. Его выручил Ребров.

— Пора, Романыч, подкрепиться. Молодая хозяйка ждет. Старуха-то в город уехала.

Надя подала на стол полную сковородку жареной картошки. Душистый пар растекался по избе.

Старик шумно дул в ложку, обжигался.

Кондрат ел нехотя, тайком наблюдая за дочерью. Ему показалось, что лицо ее за ночь побледнело. В глазах затаилась тревога.

— Ты что казанской сиротой прикидываешься? — заметил ей Ребров. — Бери стул, ложка есть…

— Я уже позавтракала.

— То-то! А не обманываешь?

— Нет, правда! — улыбнулась Надя.

— Ну, коли так, неси добавки.

Надя подошла к печке, положила в тарелку молочной пшенной каши, подала на стол. Взгляд ее встретился со взглядом отца, спокойным, ласковым.

— Как же дальше-то, папа? — Голос ее дрогнул.

— Все будет хорошо, дочка. Отстроим новый дом. Заживем на славу…

Надя несмело улыбнулась, отошла к печке, загремела самоварной трубой.

После завтрака Кондрат уехал в город. Вернулся он только на третий день, перед вечером. К пожарищу подкатил на машине, груженной досками, тесом.

— Подарок тебе, — он подал Наде сверток. — Пожарные получил. Да и ссуду выхлопотал. Теперь только поворачивайся.

От домов и деревьев потянулись длинные тени. На нашесте усаживались куры, на ветлах смолкал птичий гомон. Кондрат пожалел, что так быстро кончился день, а он сделал еще очень мало. С топорами в руках подошли пожилые колхозники, Петр привел комсомольцев.

— Учли, Романыч, твое положение, — поторопился с новостями кузнец. — Пока бригадирить не будешь.

— Тоже обрадовал! — проворчал Чернояров. — Бадейкиным заменили. Горбыль настоял. Мол, человек опытный, не подведет.

— Знаем, как не подведет!..

— Ну теперь уже поздно толковать. За дело пора.

— Показывай, какой дом хочешь строить, хозяин?

Кондрат усмехнулся:

— Хозяин… без угла и крыши…

1

До сенокоса дом подвели под крышу, наскоро отстроили и сарай. Теперь Кондрат работал один. Люди с рассвета уходили на косьбу, домой возвращались затемно, усталые. Самое трудное осталось позади. Кондрат настилал полы, делал рамы. Ему помогала Надя. Заходил сюда и Ребров. Он готовил Доски на потолок, сбивал двери.

Однажды пришел Горбылев.

— А ну, хвались новым жильем. — Голос его звучал примирительно, будто между ними ничего и не было.

Он осмотрел обе половины, хлопал ладонью по стенам, ощупывал наличники.

— Что ж, — заключил он, когда осмотр был закончен. — Это тебе не ерунда на постном масле. Только на что тебе, бобылю, такие хоромы большие?

— У меня дочь — невеста!

Надя опустила глаза, затеребила пальцами стружку.

— Скоро кончать будешь?

— Смотри, печи надо класть, окна стеклить, камней для фундамента под печку нет. Может, дашь машину раза два на карьер съездить?

— Сенокос сейчас, занята. — Черты лица Горбылева заострились.

В голосе его Кондрат уловил упрямые потки, но решил не сдаваться.

— Тогда на денек лошадь придется взять.

Ребров, отложив фуганок, прислушался к разговору. Нахмуренные брови Кондрата и недобрый блеск глаз не ускользнули от его внимания.

— Это еще как сказать, — с достоинством проговорил Горбылев. — Если разрешу — возьмешь, а если нет…

— А почему?

— Что ты для колхоза сделал? Ерунду. А людей от дела сколько отрывал?

— Слово, Потапыч, не воробей, вылетит — не поймаешь, — заметил старик. — Сказать — не бревно тесать.

— Вот именно, — поддержала Надя. — От бревна спина болит, от слова — сердце.

Кондрат отошел к верстаку, взялся за рубанок. Стружки колечками посыпались на пол. Лицо его стало бледным, плечи опустились.

«Понятно. Горбылев хочет, чтобы я ушел, не мешал ему». И снова, как в ночь после пожара, им овладело знакомое чувство. Только теперь Кондрат понял, откуда оно пришло к нему, преследовало его в каждой неудаче. «Уйти? А что скажут люди? Варвара?.. Хватит, я сыт по горло. Пусть повоюют другие».

Кондрат не слышал, о чем говорил Ребров, не заметил, как ушла Надя.

2

— Нехорошо ты делаешь, Потапыч, — недовольно проворчал Ребров. — У человека беда, а ты…

— Ерунда все. При чем тут я?

— Зря нос дерешь, отобьют. — Старик пошарил спички, закурил. — Со мной тоже такой грех случился.

— Чем тебе было зазнаваться? — ухмыльнулся Горбылев. — Рваными штанами?

— Э-э, брат! Жизнь прожить — не поле перейти… Случилось это со мной еще до войны. О тебе тогда мы и слыхом не слыхали. Был я в то время не то чтоб начальником, а всего-навсего звеньевым, как твоя Ниловна. Работаю себе год, другой, третий… Стараюсь. Если в соседних колхозах в среднем по двести центнеров снимают, то у нас по триста. Они только к тремстам подбираются, а мы уже за четвертую сотню перевалили. И так дошли до шестисот с гектара. Тут, знаешь, говорить да писать о нашем звене стали. Портрет мой в газете напечатали.

Ребров сощурил глаз, что-то припоминая. Горбылев закурил, искоса взглянул на Земнова. Склонясь над верстаком, он водил по доске фуганком, устилал пол стружками. Лицо его не выражало ни согласия, ни протеста, ни удивления. Оно будто окаменело. Глаза тоже окаменели, потеряли живой блеск.

— Ну да, — спохватился старик. — Писать нам стали с разных концов: так, мол, и так, поделитесь опытом. Мы, известное дело, помогали тем, кто отставал от нас, а сами учились у тех, кто впереди шел. А женщины какие у меня в звене были — золото! — Он вздохнул, прикрыл глаза.

— А потом? — довольно ухмыльнулся Егор Потапович.

— Потом пошли неприятности. Послали меня на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Мне бы радоваться да еще больше стараться, а я вот так же, как ты, стал зазнайством прибаливать. Помню, в тот день, когда провожали меня в Москву, я на радостях хватил лишний стакан. Мало того, решил еще речь произнести. Сам понимаешь, что может сказать человек, изрядно выпивший. «Товарищи, — говорю, — таких, как Игнат Ребров, в стране раз-два и обчелся. Их, — говорю, — сама Москва знает…» Возле вагона народ столпился, земляки смеются. Старуха моя со стыда залилась краской. А мне казалось, что народ одобряет мои слова, а жена нагордиться не может знаменитым мужем. Когда публика немного притихла, я возьми да брякни: «Имейте в виду, из Москвы не поездом, а на премиальном легковике прикачу. Если такого, — говорю, — не будет, наплюйте в глаза».

Старик шевельнул бровями, поморщился.

— Приехал на выставку, вижу: с нашими результатами еще рановато в передовой ряд соваться. Похвалить-то меня похвалили, но машины не дали. Про бахвальство и я помнил, а люди еще больше. Как только вернулся из Москвы, начали посмеиваться. Тащишься, бывало, на какой-нибудь кобыленке, а кто-нибудь нет-нет да и кольнет: «Смотри-ка, как на легковике жмет, кустики мелькают». Неприятно было, а виноват сам. Надо бы насмешки признать, вполне заслужил их, а я стал злиться. И на кого? На бабенок, которые в звене работали. Придирался ни к чему, покрикивал. Они, правда, долго терпели, молчали, а потом взяли да и пошли в правление: «Не будем, — говорят, — с Ребровым работать». Их уговаривать, упрашивать, а они себе: не будем, и все тут. Правленцы бились, бились, а потом видят, ничего не выходит, взяли да и того меня… — Он сделал такое движение рукой, словно смахнул что-то неприятное.

Горбылев коснулся усов, спросил:

— А дальше?

— Слухай. Не для бахвальства, а для дела говорю. Отступили от меня люди. Тяжело было, сказать невозможно. Как только, бывало, заговорят про успехи какого-либо звена, у меня внутри все переворачивается. В правление тоже перестал заглядывать. Так месяца три тянулось. Жена и та за меня вся высохла. Когда немного пришел в себя, на хозяйственном дворе немного работал, а тут война. Теперь, спасибо Романычу, конюхом стал. Разумеешь? Может пригодиться… — Горькая усмешка скривила обветренные губы старика.

Горбылев по-прежнему пускал дымок. На лице его играла злая ухмылка.

— Болтаешь ерунду на постном масле. «Пригодиться», — передразнил он старика. — Ну а что тут может пригодиться?

— Эх, — покачал головой конюх, — забубенная твоя головушка. Хватишь ты со своим упрямством горя.

— За меня не волнуйся.

Старик забрал обструганные Кондратом доски, направился в избу.

Горбылев так и остался сидеть на бревне.

3

Кондрат не помнил, как миновал деревню, пересек поле. Плечи его опустились. Лицо стало землистым, посерело. «Все ясно, — размышлял он. — Не нужен я колхозу. Видишь ли, народу спать не даю».

В сухом, прожаренном солнцем воздухе с новой силой зазвучали крикливые слова Горбылева: «Что ты для колхоза сделал? Ерунду. А людей от деда сколько отрывал!» Кондрат будто только сейчас понял смысл этих слов. «Выходит, я бездельник? Чужой труд присваиваю? — спросил он себя. — Крепенько путает, не выскочишь!..»

По небу ползло серое, грязное облако. Оно наплыло на солнце и, словно глыбой, придавило землю.

Кондрат пересек ручей и оказался в небольшом селе, прижавшемся к лесу неподалеку от Заборья. На окраине у ларька толпились люди. Не отвечая на приветствия, Кондрат протиснулся к прилавку, сунул в карман поллитра водки, вышел на крыльцо и тут столкнулся с Цыплаковыми. За поясами у них торчали топоры. Федор и Тихон держали по небольшой сумке, вероятно, с инструментами. На плече Дениса Прохоровича, поблескивая острыми зубьями, лежала пила.

— О-о-о! Какими судьбами? — В бороде старика заструилась хитрая усмешка. Кивнув на оттопыренный карман брюк, он посочувствовал: — Понимаю, это тоже не лишнее, когда на душе кошки скребут.

— А вы что, все на стороне заколпачиваете? — сказал Кондрат. — Шли бы в колхоз, там тоже плотники нужны.

— Я думал, сейчас пойдем на лужок да посидим за маленькой, а ты… — Денис Прохорович огорченно махнул рукой.

Кондрат промолчал. Ему внезапно с особой четкостью припомнился майский вечер, ребятишки, гонявшиеся за жуками. Повозка, на которой, вытянувшись, лежал отец. А позади со скрученными назад руками шел Денис Цыплаков. В ушах прозвучал крик матери: «Убили!..»

— Ну как? — словно сквозь сон, услышал Кондрат голос старика. — Сейчас возьмем еще одну, закуски побольше и гульнем.

— Ни к чему это! — Земнов спустился с крыльца и направился к лесу. Отойдя шагов двадцать, он машинально обернулся. Старик стоял на крыльце и косо поглядывал ему вслед. «Ищет лазейку, — подумал Кондрат. — В друзья напрашивается. Серый волк с овцой не дружит». От этих мыслей даже заломило в груди. Но, вспомнив про бутылку, он заторопился.

У опушки леса Земнов вытащил из кармана поллитровку, взболтнул ее и прямо из горлышка потянул водку. Едкая, дурно пахнущая жидкость обожгла глотку, перехватило дыхание. Оторвавшись от бутылки, Кондрат открытым ртом хватал воздух. И тут ему показалось, что сквозь прозрачную, прохладную влагу на него смотрят насмешливые глаза Цыплакова.

— Ждешь? Радуешься? Ну нет, по-твоему не будет, — проговорил вслух Кондрат и, размахнувшись, ударил бутылку о ствол осины. Осколки, сверкнув на солнце, брызнули, обсыпав вокруг траву. Перепуганная шумом, скользнула в валежник ящерица, умолк в кустах иван-чая кузнечик, только жучки не обратили внимания на буйство человека, по-прежнему сновали по траве.

4

Ветки деревьев хлестали по лицу, острые кусты дернины царапали руки, цеплялись за одежду. Кондрат ничего не замечал. Шел и шел. Весь он был поглощен мыслью: как быть дальше? Неужели это конец? Он знал только одно: к прежнему не вернется. «Не выдержал ты, Кондрат. Смалодушничал! Не довел до конца своего дела, ради которого страдал!..»

Сердце билось гулко. Кондрат все прибавлял шагу, будто хотел уйти от тяжелых дум. Споткнувшись о корень, он опустился на пень, обхватил ладонями голову.

В лесу было тихо. Утомленные зноем, на ветках дремали птицы. Лишь иногда издалека, нарушая полдневный сон, доносился стук дятла. И от этого лесная тишина казалась еще более глубокой.

Кондрат завидовал тем, кого давно уже ничто не тревожило. Только над их могильными холмами, кланяясь в пояс, шептались травы. Уйти бы отсюда! Сгинуть, чтобы никогда не возвращаться. Припомнилось, как его уговаривали фронтовые друзья поехать в город, устроиться на завод и зажить… «Ты заслужил это, гвардеец Земнов!» Другие звали на юг, к морю. Там тоже земля. Но его тянуло в родное Заборье, к Оке, к своим людям. О них он думал, когда сидел в блиндажах, шел в разведку… Может, благодаря этому и остался живым? И вдруг бросить, уйти! Неизвестно куда… Нет, так не будет! Тогда какой же выход?

Странное ощущение охватило Кондрата. Почудилось, что здесь он не один, за ним кто-то следит. Не шевелясь, он отвел от земли взгляд. Лес был прошит солнечными лучами. Слева кустился орешник. За ним светлел березняк. Тонкие высокие деревца напоминали ему девушек в белых платьях, собравшихся в веселый хоровод. Справа пушистыми зелеными шарами рассыпались молодые елочки.

Сердце замерло. Из темной хвои в упор смотрели большие продолговатые глаза, окруженные длинными ресницами. Они, конечно, принадлежали не человеку, но трудно было сказать, чем отличались от человеческих. Пожалуй, они напоминали глаза спящего, будто бы видели они сквозь дрему. Над ними из-за веток выделялись острые, беловатые на концах костяные отростки. Затем показались похожие на большой цветок с тонкими ресничками внутри и заросшие шерстью уши. На ухе Кондрат разглядел ущербину — след картечи. Вслед появилась и вся голова зверя с черным носом и широким лбом. Ниже из кустов поднялась, будто выточенная из какого-то драгоценного темного дерева, согнутая нога и осторожно застыла в воздухе.

«Так это крестник Пояркова! — удивился Кондрат. — Цел еще? Ну, живи, живи…» Он никогда не видел лося так близко. Ему захотелось протянуть руку, погладить его между рогов, ласково потрепать ладонью по длинной шее.

Человек и зверь, будто зачарованные, следили друг за другом.

Откуда-то пронесся порыв ветра. Затрепетала хвоя на елках, зашумели, залопотали листья на молодых березках. Лес загудел, зарокотал.

Всполошилась, забила тревогу сойка. Висевшая в воздухе нога лося со стуком опустилась на землю. Легко, как птица, взметнулось в кустах стройное тело — и исчезло. Только сквозь ропот леса слышалось, как под крепкими копытами трещал сухой валежник да шумел кустарник.

— Ну и труслив, — улыбнулся Кондрат. — Я же тебе, дурень, добра желаю…

И тут неизвестно откуда пришло решение. Может, этому помог лось, а может, оно результат последних бессонных ночей. Пусть, откуда бы оно ни пришло, а завтра он пойдет в город, в союз охотников. Наде об этом пока не скажет.

1

Ромашкой и чертополохом веяло от распаренной солнцем травы и копен. Свежим и пряным настоем сена тянуло, казалось, даже от клубившейся над лугом тучи. Только люди не замечали этого, торопились до дождя уложить стог.

Вот уже который день они приходили на луг: косили, разбивали ряды, сушили траву, копнили, стоговали. Под конец все устали, натрудили руки. Последний стог кособочился, раздавался в ширину. Сколько ни бились, дело не ладилось.

— Да не лотоши ты, Авдотья! — крикнула Варвара. — Бери поменьше, чтобы обратно не сыпалось.

— Не учи ученого, — огрызнулась та, — не первый день замужем…

На стог один за другим взлетали навильники. Метальщики, стоявшие наверху, едва успевали перехватывать граблями.

— А ну держи, Гавриловна!

— Хватай скорее, Надя! — то и дело слышались команды подавальщиков.

Жбанова и Надя приминали сено босыми ногами. В рот забивалась горьковатая пыль. Она оседала на потные лица, растекаясь грязными ручейками. За воротники попадала труха, прилипала к телу, кололась.

— Насть, а Насть, опять в сторону смотрит, — крикнула наверх Варвара. — Дунет ветерком — сама с ним наземь полетишь.

Жбанова остановилась, вытерла косынкой лицо.

— Ты скоро заменишь меня, дядя Игнат? — обратилась она к Реброву. — Моченьки нет. Тут в самую пору мужику управляться.

— Плох из меня мужик. — Опершись на вилы, старик посмотрел наверх. — Укатали, видно, сивку. Где уж мне! — Он подхватил навильник, сказал: — Бери, Гавриловна, уложи его на самый край.

— Ишь хитрый-митрий! — крикнула Нюська. — Поглубже пашет да шире косой машет. Труда не жалеет, вот и богатеет.

— Разбогател, ничего не скажешь! — Лицо конюха скривилось в улыбке. — Лапти снимаем, босиком шагаем.

Кравцова, не отрываясь от дела, подбадривала:

— Ну, девки, нажмем…

— Чего же не поднажать? — охотно согласился Ребров, показывая глазами на тучу. — Вон как замолаживает. До дождя управиться надо, не то все пойдет прахом.

— К чему все эти мытарства? — сбив на затылок платок, вдруг закричала Авдотья.

— Ну, закудахтала! — обрезала ее Варвара. — Живот, что ли, надорвала?

— Разве неправда? Мужиков в деревне уйма, а дела коснулось — в кусты! — воткнув в землю вилы, вспыхнула Нюська. — Замыкали одних бабенок. В каждый след толкают.

— Что ты говоришь такое? — ехидно улыбнулась Авдотья. — Они все заняты важными делами.

— А ты думала? — снова подхватила Нюська. — Кто кладовщик, кто весовщик, кто пчеловод, а кто садовод, кто сторож, кто мельник, а кто просто бездельник.

— Кто пьяница, кто несмышленыш, а кто лентяй — ручки в брючки, — с той же ехидцей добавила Авдотья.

— Затараторили, сороки. Плотник, да не работник, — передразнил Ребров. — Сами тоже не ахти как разломились. Больше лясы точите…

Варвара не перебивала. В бригаде кроме старика Реброва сенокосом только и занимались женщины.

— К черту!.. — закричала Авдотья и, положив на плечо вилы, шагнула к подводам. — Своего дела невпроворот, а тут с луга по неделям не выбираешься. Поехали, бабы!

— А что, на самом деле, нам больше всех нужно?! — поддержали остальные и, прихватив с собой вилы и грабли, двинулись к повозкам.

Наверху остались Надя и Жбанова, да у стога моргал покрасневшими веками Ребров.

— Одумайтесь, бабы!.. — рванулась за толпой Варвара.

— Тебе больше всех надо, ты и стогуй!

— Она же за старшую, перед Бадейкиным выслуживается! — не унимались женщины.

Из-за стога, где стояли подводы, вышел Алешин. В одной руке он держал соломенную шляпу, в другой — метелку из луговых трав.

— Вы что развозились? Хотите добро сгноить? — прозвучал его голос.

Все остановились.

— Откуда тебя еще черти вынесли? — злобно выкрикнула Авдотья.

— Своих указчиков хоть отбавляй, — пробормотала Нюська.

Алешин сделал вид, что не расслышал их слов, отошел в сторону и, надев шляпу, начал мять папиросу.

— Угости, Степаныч, городской, — попросил Ребров. — От самосаду душит.

— Надо, дед, отвыкать, коли душить начало. Здоровье дороже табака.

— Да лях с ним, со здоровьем этим. Больно мы нужны кому! — Старик закашлялся. — Мужику такой табак не под стать, легок больно.

— От сена подальше, куряки! — заметила Нюська.

— Замечание правильное, — согласился секретарь.

Он посмотрел на тучу, заслоняющую над лугом солнце, потом на стоящих женщин, спросил:

— А чего вы ждете? Пока сено дождем намочит?

— Тебе что за печаль? — выступила вперед Авдотья. — Сено наше, что хотим с ним, то и делаем!..

— Авдотья, обуздай язык! — одернула ее сверху со стога Жбанова. — О нас тревожится человек.

— Больно нужны мы ему. Он скорее печется за себя. Сделаем дело, и его похвалят.

Отстранив Авдотью, в круг вошла Нюська, широко раскинула руки, озорно выкрикнула:

— Расступись, народ. Дайте вилы секретарю райкома. Разве не видите, пособлять пришел?..

— Могу и помочь! — Алешин начал засучивать рукава. — Только чур не отставать.

— Цыплят по осени считают, — дерзко ответила Авдотья. Она взяла увесистый навильник, бросила его на стог.

— Держись, молодец, посмотрим, почем сотня гребешков! — подхватила Нюська.

Алешин поплевал на ладони, всадил вилы в первую попавшуюся копну, увесистый навильник поднял над головой.

— Бросай на меня! — крикнула Жбанова и подхватила сено граблями.

Алешин дернул за черенок. Вилы выскользнули из рук, ударились о землю, отвалился один рожок.

— Это тебе не бумажки писать, тут думать надо! — не унималась Авдотья.

— Ничего, попервости бывает! — услышал он позади себя голос Варвары. — Возьмите мои. Они поудобнее.

— Ничего, пусть привыкает! — насмешливо бросила Авдотья. — Это пользительно.

— Придержала бы язык-то! — строго сказала Варвара. — Мелют черт те что, разбору никакого нет. — Она обратилась к Алешину: — Вы, Павел Степанович, не горячитесь, спешкой не возьмете. Во всяком деле терпенье нужно. Набирайте навильник не с рывка, а плавно, вот так. — Варвара, приподняв от земли вверх рожками вилы, начала нанизывать на них сено. Ее примеру последовал и секретарь.

— Так, так хорошо! Теперь подавай на стог.

Он бросил навильник упругим, молодцеватым движением. Его подхватила Надя. Труха посыпалась ему за воротник. Потемневшая от пота рубаха прилипла к лопаткам. Тело покалывало, зудело. «Ввязался, теперь отдувайся…» — недовольно подумал он.

— Пойдет дело! — заметил Ребров.

— Почему бы и не пойти?.. — отозвалась Варвара, наблюдая, как старательно набирал секретарь очередной навильник. — Учись, учись, Павел Степанович, в жизни все пригодится.

К стогу на двуколке подъехал Горбылев.

— Силы пробуешь, Павел Степанович? — весело спросил он, разнуздывая жеребца. — Давай, давай, полезно. А то сидишь в кабинете, вот и ерунда получается.

— Не вредно и тебе позаняться этим, — отозвался секретарь райкома. — Иди-ка, покажи личным примером, как надо работать.

— Он у нас благородной крови. Руки испортит! — подхватила Нюська.

Горбылев вспыхнул, но промолчал. Варвара с укоризной взглянула на Нюську. Но та не сдавалась.

— Вот и вилы запасные есть.

— Ну, размахнись рука! — Стараясь казаться веселым, Горбылев шагнул к копне.

Навильник, другой, третий… Пот тонкими струйками пополз по лицу, шее. Ко лбу свалившимися клочьями прилипли волосы, усы опустились, намокли. Со стороны казалось, что он таял, как снежный ком, подгоняемый солнцем, которое иногда выглядывало из-за туч.

Наконец силы Горбылева иссякли. Воткнув в землю вилы, рукавом рубахи он стал вытирать мокрое лицо, искоса поглядывая на работающих. Взгляд его задержался на Варваре, которая ловко орудовала вилами.

«Как это все у нее получается! — подумал Горбылев. — С такой не пропадешь».

Ему вдруг сделалось душно. Беспокойно забилось сердце. Он даже прижал его ладонями, страшась, что могут заметить волнение. Кравцова точно догадалась, отвернулась к стогу, подхватила на лету падающее сено.

— Это тебе не по полям расхаживать ручки в брючки да людей подгонять, — нарушила строй его мыслей Нюська. — Спасибо секретарю райкома, а то бы и не увидели, на что ты гож.

Алешин набрал поувесистей навильник, поспешно бросил метальщикам и снова вонзил вилы в копну. Нюська старалась сравняться с ним. Колхозницы наперебой отправляли на стог навильники.

Туча почернела и, казалось, совсем опустилась над лугом, вот-вот толкнется в вершину стога и рассыпется в прах, роняя и на разгоряченных людей, и на шуршащее сено потоки воды.

Алешину показалось, будто черенок его вил укоротился. Это странное ощущение не проходило до тех пор, пока к стогу не подставили лестницу. Взобравшись на нее, Варвара принимала навильники и подавала сено метальщикам.

Работа уже подходила к концу, когда по лужайке пронесся порыв ветра. Забились, задрожали сухие травинки.

— Вершим, бабы, а то внутрь зальет, — крикнула Варвара. — Подай-ка, дядя Игнат, навильничек в середину!

Ребров бросился с вилами к остаткам сена.

— Еще, дядя Игнат! — сквозь шум ветра доносилось с лестницы. И уже совсем издалека, словно откуда-то с нависшего неба, долетело:

— Жерди подавай, а то сорвет ветром.

На вершине стога, скручивая лыками концы березовых жердей, топтались Жбанова и Надя. Снизу они выглядели такими неправдоподобно маленькими, что казалось, вот-вот унесет их ветром. Вот приняли веревку, начали по ней спускаться, упираясь босыми ногами в топорщащееся сено.

— Вот это да! — осматривая стог, удивилась Надя. — Как из камня вырубили.

— Чего ему быть плохим? — поддержала Варвара. — Люди-то какие складывали!

Почувствовала, что на нее кто-то смотрит, обернулась. Горбылев оценивающе оглядывал ее ноги, талию. «Покупает, что ли?» — с негодованием подумала она и зашла за стог.

Дождь так и не пошел. Вихрь, как отбившегося от стаи гуся, загнал тучу за лес. Выглянуло солнце.

— Напугал только. А то до сих пор возились бы.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — улыбнулась Варвара, обернулась к Алешину. — Спасибо тебе, Павел Степанович, не явись ты, не сладить бы мне с женщинами.

— Из спасиба шубы не шьют, — усмехнулся Горбылев и многозначительно подмигнул ей.

Варвара, не поняв намека, отошла к кустам, склонилась над жбаном. Ее примеру последовали и остальные.

Горбылев пить не стал.

— Дай-ка хватить вашей ключевой, — попросил секретарь райкома. Он долго цедил из узкого горлышка тепловатую, пахнущую мокрым деревом воду, а когда наконец напился, почувствовал усталость. Алешин лег в запряженную телегу на душистое сено, ощутил, как по мышцам и суставам растекалась тупая боль.

Вокруг него, свесив босые ноги, расселись женщины. Телега быстро покатилась по выкошенному лугу, мимо стогов, мягко подпрыгивая на бугорках. Позади, тяжело дыша, бежала другая лошадь.

Когда выехали на дорогу, Алешин приподнялся, отыскал взглядом крайний стог. Он казался выше и стройнее остальных. У него было такое чувство, будто там, в лугах, он оставил что-то очень важное.

2

Покрутившись над лесом, туча обогнула реку и теперь, будто напившись в ней, разбухшая, тяжело надвигалась на деревню. Порыв ветра поднял облако пыли. Перед домом Кравцовой ощетинилось сено, качнулась городьба палисадника.

Варвара выскочила из дома, поспешно схватив грабли, начала таскать сено в сарай. Ветер рвал охапки из рук, гонял по двору клочья сухой травы.

Из-за городьбы выбежала Надя. Она хватала охапку за охапкой. На плечи сползла косынка. По спине билась коса.

Земнов только что вернулся из города, укладывал на чердаке привезенный еще с вечера Надей клевер. На тревожные голоса женщин он вышел во двор с вилами в руках. Увидев тучу, вмиг перепрыгнул изгородь, крикнул:

— Копните! Надя, загребай от дороги в валки! — всадив тройчатку в первую попавшуюся копну, поднял ее над головой.

В сарае он столкнулся с Варварой. Та попятилась, чтобы Кондрат не задел ее вилами. Он изловчился, метнул охапку через слегу. Но неудачно дернул вилы. Сено свалилось обратно, накрыв его вместе с Варварой.

Может, минуту, может, две они стояли прижатые друг к другу.

— Так и сарай завалишь! — почему-то совсем тихо сказала она.

— Первый блин комом, — ответил Кондрат, сбросил с себя сено и пошел к выходу.

Женщины едва успевали сгребать, а Кондрат захватывал копенку за копенкой и относил в сарай. Казалось, они забыли про тучу, про усталость и про плотный, захолодивший ветер. Сухо шуршало сено, разгоряченно дышали люди.

— Не задерживай, Варя, — покрикивал Кондрат. — Подгребай, Надя, чище, а то жених будет рябой.

Работа подходила к концу. Варвара все чаще поглядывала на тучу, которая дыбилась за верхушками ветел. В деревне потемнело, раскаленным обручем над крышами прокатилась вспышка молнии. И в то же мгновение послышался треск, будто кто разорвал огромный лист железа. Запрыгали капли дождя, дорога сделалась рябой.

Косые потоки ливня хлестали по шее, по рукам. Мокрое платье Варвары туго охватывало фигуру. Она порывисто дышала, на щеках проступал румянец.

В сарай вошел Кондрат.

— С тебя магарыч, соседка! — шутливо сказал он.

— Разбогатеешь, волков бить не станешь, — в тон ответила она.

Ей снова представилось: они рядом, прижатые друг к другу и прикрытые сеном. Она чувствовала тепло его широкой груди, громкие, немного учащенные удары сердца: тук, тук, тук.

Боясь встретить его взгляд, Варвара смотрела в сторону леса, который тускло проступал сквозь сетку дождя. У Коньшиной над обрывом высилась колхозная баня. По другую сторону оврага, словно часовые в плащ-палатках, стояли копны сена. Над лугами куда-то к самым дальним стогам прокатился гром. И потому, что он быстро заглох, точно зарывшись в мягкое сено, все решили: ливню конец.

— Земля так и впитывает влагу, — наконец первая заговорила Надя.

— Духота, пить даже захотелось! — откликнулась Варвара и облизала припухшие губы.

Надя украдкой взглянула на нее и ничего не ответила.

— Тебя бы надо под дождь, — вдруг проговорил Кондрат.

— А может, вместе пойдем? Веселее будет, — лукаво сверкнула она глазами.

Кондрат, ничего не ответив, шагнул во двор.

Туча отступила за лес, таща за собой дымящийся хвост ливня. Край неба посветлел. Над вершиной расщепленного молнией дуба пролегла чистая, глубокая полоска. Она делалась все шире и шире. Брызнуло солнце и засверкало в рассеянных по дороге лужах, в капельках на листве деревьев.

— На что рассердился отец? — шепотом спросила Надя.

— Чужая душа — потемки, — неопределенно ответила Варвара и, потупя глаза, поправила косынку.

1

На опушке леса Кондрат увидел волка. Он был серо-зеленоватой окраски, с черной полосой на спине. Широколобая голова с прямыми ушами и поджарость живота — все это придавало ему особо свирепое выражение.

— О, матерый! Вот мы с тобой и встретились! — проговорил Кондрат.

Этого волка он приметил давно. Еще несколько лет назад всадил в него заряд картечи. Позднее поставил на след капкан — оказались слабыми пружины. Хищник ушел, оставив клок кожи от лапы. И после Кондрат ходил на матерого много раз, но зверь был хитер и осторожен. Прошлой осенью он задрал двухлетнего жеребенка. По чернотропу на него устроили облаву. Охотники убили трех переярок, а матерый с волчицей и с прибылыми щенками ушли. В это лето он снова натворил дел: зарезал пять колхозных овец, двух телят и вырвал у коровы вымя. «Теперь ты от меня не уйдешь!» — пригрозил Кондрат.

Скрываясь за толстыми стволами берез, он не выпускал из виду волка. Сделав несколько прыжков, зверь остановился. Его чуткое ухо ловило малейшие лесные шорохи. В траве у ельника пробежал по земле и засвистел рябчик. В осиннике по кочкам бродили тетерева. Хищник на них не обращал внимания. Он хорошо знал: не допустят до себя осторожные птицы.

Кондрат бесшумно достал патроны с картечью, зарядил ружье. Стрелять не стал. Слишком далеко. Начал подбираться ближе к матерому, переходя от дерева к дереву.

Легкий порыв ветра донес блеяние овец и мычание коров. Где-то близко было стадо. Волк, задрав морду, сделал еще несколько прыжков и снова насторожился. Казалось, он весь превратился в слух. Притаился и Кондрат.

От деревни ясно послышался рев теленка. Зверь затоптался, щелкнул зубами, зарычал. Шерсть на его спине поднялась дыбом.

«Ишь ты! Говядины захотел! — сдерживая волнение, подумал Кондрат. — Погоди немного, угощу!»

Волк, задрав лобастую голову, сорвался с места, прыжками пошел прямо на него. Сделав так шагов двести, стрелой метнулся к оврагу, очевидно почуяв человека. Кондрат вскинул ружье, почти не целясь, нажал оба спусковых крючка. По лесу раскатисто прогремел дуплет. Ввысь взвилась и, словно обезумев от испуга, закричала сойка. С дерева на голову посыпались пожелтевшие листья березы. Шарахнулся в заросли, исчез зверь.

Пробираясь кустарником, Кондрат спустился в овраг. Сквозь густую, как лес, осоку поблескивала вода. На дне валялись намокшие коряги. Слева от себя он заметил дорожку примятой травы. Кондрат пошел по ней, всматриваясь в каждый стебелек. Внимание его привлекли капли свежей крови.

«Попался все-таки, разбойник! — улыбнулся он. — Думаешь, уйдешь? Нет, брат, шалишь!..»

Тропинка вела в узкое отрожье. У входа в отрожье темнела лужица крови. Трава кругом была помята. Здесь зверь отдыхал, зализывая рану. Следы все рассказали охотнику. Вот царапина на стволе молодого дубка. Вероятно, хищник задел больным местом за сучок и, остервенев от боли, набросился на дерево. Немного дальше, у ивняка, волк снова отдыхал. Силы, очевидно, покидали его.

Кровавый след из отрожья повел Кондрата через поляну в лес. Вывел к токовищу и, пройдя краем рощицы, снова спустился в овраг, в заросли.

— Должно, здесь… — решил Кондрат. — Дальше идти некуда.

Он обошел ивняк. Следов не оказалось.

2

Силы оставили волка. Но когда ветер донес запах человека, он задрал морду, ощетинился. Кондрат еще раз обогнул овраг.

Раненый хищник глубоко забрался в заросли, притих. Кондрат снова стал делать круг, втыкая в землю красные флажки. Потом начал пробираться к логову. Шел осторожно, оглядываясь по сторонам. Наконец в самой гуще заметил зверя. Волк поднялся, будто пьяный, шатаясь, пошел на человека. Кондрат нажал на курок. Осечка. Он мигом перезарядил ружье, но стрелять не стал. Матерый лежал на траве, вытянув ноги. Вокруг покраснела осока.

— Долго ты меня водил за нос, а смерти не миновал, — торжествовал Кондрат, подходя к убитому зверю.

Волк вздрогнул. Кондрат отскочил в сторону, поднял ружье, но тут же опустил, пожалел шкуру. Подойдя к затихшему хищнику сбоку, Кондрат ударил прикладом по голове. Пнул ногой, зверь не шевелился. Взял за ноги, выволок на поляну.

Одолела усталость. Отвязав патронташ и рюкзак, он прилег на траву под березой. Тело его наливалось тяжелой, но приятной истомой. Он задремал.

Волка передернули легкие судороги. Из окровавленной пасти вылетело хриплое, отрывистое рычание. Кондрат открыл глаза. Зверь поднимался. Шерсть на загривке стояла дыбом, из пасти текла красная слюна. Глаза горели яростью. Кондрат попятился к березе. Ружье лежало возле хищника.

Матерый встал, прихрамывая на одну ногу, шаткой походкой двинулся на охотника. Кондрат выхватил из-за голенища нож, приготовился к схватке. Волк споткнулся о пень, упал. Уронив голову на вытянутые лапы, он шумно выдохнул воздух и притих. Кондрат долго стоял у дерева, не решаясь подойти к зверю.

Шкуру с волка снял только к вечеру. Затолкав ее в рюкзак, пошел от оврага.

Темнело. Тонкой кисеей колебался туман. Наступала росистая летняя ночь, с таинственными шорохами, писком комаров…

На деревне заиграла гармонь. В прозрачном вечернем воздухе далеко разносились ее звонкие переливы. Высоко поднялся девичий голос, затрепетал и оборвался. Его подхватил мужской голос. Кондрат знал, что пауза заполнена пляской: парень выкидывает коленце, вьюном носится вокруг девушки. «Эх, частушки, частушки, все можно рассказать и показать — и насмешку, и огрехи в работе, и любовь, столь же робкую, как и горячую».

Когда-то и он в молодости объяснялся через частушки со своей Варварой. Но это только поначалу, потом нашлись слова.

Песня смолкла. Слышалось только, как над головой, качаясь, шумели сосны. Они никогда не молчали: и в тихую погоду летом, и в морозный зимний день — всегда шумели, будто рассказывали о чем-то большом, пели о неведомом, шептали о своих тайнах, которые хранили целую вечность.

Кондрату правился их шепот. Он будил в нем самое сокровенное. Размышление нарушил взлет ночной птицы. «Козодой за ночными жуками охотится», — отметил он. Минуту спустя над ним невидимо пролетела выпь, прокричав свое «кехе-а-а-ое». В стороне ей отозвалась другая. Так кричит она обычно перед отлетом. Кондрат с грустью подумал, что скоро наступит осень. И вдруг ненужной, даже глупой показалась ему эта одинокая жизнь. Его потянуло домой, к Наде, запросто, по душам поговорить с ней.

Между деревьями приветливо замигал, засветился огонек. Кондрат обрадовался ему, как дорогой находке.

3

Варвара наполнила водой чайник, поставила в костер. Подбросила дров. Сразу потемнело, словно наплыло облако. По хворосту побежали зеленоватые жучки. Их становилось все больше и больше. От яркого света она зажмурилась и так сидела не двигаясь. У оврага в ивняке шарил ветер. Далеко за лесом играла гармонь. Она заливалась то залихватски весело, то грустно и нежно, заманивая девчат.

Невесело стало на душе у Варвары. Теплый ветер, поющая гармонь и это темное небо над головой — все напоминало о чем-то давно пережитом, чему уже не суждено повториться.

У ног покачивались иван-да-марья. Чуть поодаль, склонив к земле золотистые чашечки, задремали лютики. «Будто неживые, и ветром их не трогает…» Варвара повернула голову. На тонких ножках весело закивали ей головками шаловливые ромашки. Было время, когда, бродя по лугу, она рвала эти цветы и, обрывая лепестки, гадала: любит или не любит ее Кондрат?

Варвара смахнула непрошеную слезу. Все, кажется, шло хорошо. И надо было Палашке болтнуть о ночном приходе к ней Бадейкина, плеснуть в костер масла! А Кондрат, как он мог такое подумать?.. Не случись такого, может, и жизнь повернула по-другому. Не отстранился бы он от людей. Порой она боится его. Хмурый, молчаливый, словно в душе он носит черные думы.

Со стороны леса послышался шорох. Она всмотрелась в темноту. Сплошной стеной чернел лес. «Должно, зверек пробежал или пролетела какая птица». Варвара подбросила в костер сухую ветку можжевельника. Хвоя затрещала, застреляла огнистыми стрелами. Ветерок наскочил на пламя, начал трепать. Снова подумала о Кондрате. «Говорят, он с Ниловной связался. Неужели правда?» Заломило грудь, по телу расплылось острое раздражение. «Ревную, а к чему?.. Егор все же ее бросил. Может, слухи не напрасные?»

В чайнике залопотала вода. Варвара палкой достала его из костра, бросила заварку.

— Поужинаю и спать… — старалась она отвлечь себя от невеселых дум. Развязала узелок, приготовила хлеб, очистила яйцо.

Шорох повторился. Варвара отошла от костра, прислушалась. Шум больше не прекращался. Он походил на шлепанье по траве.

«Кого-то несет…» — с трепетом подумала она.

Шаги слышались близко. Варвара ясно уже видела силуэт человека. В темноте он казался непомерно высоким. Из-за спины чернели стволы ружья.

— Принимай, хозяйка, гостя! — громко сказал он, выходя на свет костра.

— Да это никак ты, Кондрат! — В ее голосе прозвучали радостные нотки.

— Ого!.. Никак попал на соседку!..

— От тебя и в лесу не скроешься!

— Значит, судьба встретиться. — Кондрат поставил у костра ружье, положил рюкзак и отвязал патронташ.

— Дома не сидится тебе, — заметила Варвара, усаживаясь у костра.

— Мой дом теперь лес!

— Одичал совсем! Что с человеком может стать?..

Кондрат снял куртку, разостлал ее у костра, прилег. Варвара стыдливо одернула платье. Повыше черного голенища сапога мелькнуло золотистое округлое колено.

— Может, Кондрат, домой пойдем?

— Кто тебя ждет там?

Варвара налила в кружку чаю, бросила несколько кусков сахару и начала размешивать палочкой.

— Тогда давай повечерим да и отдыхать.

Она пододвинула к нему еду.

— Так дело не пойдет, — запротестовал Кондрат. Из кармана куртки он достал замотанный в газету сверток, пододвинул к Варваре нарезанное квадратиками сало и толстые ломти хлеба.

— Угощайся!

— Ты, оказывается, с запасом ходишь?

— Фронтовая привычка. Идешь на день — запасайся на неделю.

Варвара не сводила с него глаз. «Как это получается? — думала она. — Живет с тобой рядом много лет человек, работает, переживает трудности и вдруг узнаешь, что он, оказывается, совсем другой, а не такой, каким его считали».

— Косить, значит, пришла? — перебил он ее размышления. — И много еще дела?

— Только и успела пройти два ряда. В лесничестве задержалась, — сощурив глаза, Варвара взглянула на него. Она-то знала, какой он косарь. Под стать ему во всей округе не найдется. Взмахи широкие, ряды получались густые, как копны. Их порой было трудно разбивать.

— Что так далеко отвели? — поинтересовался он.

— И за это спасибо, желающих много, а лугов нет…

От оврага потянул ветерок. Сильней затрещали дрова в костре. Огонь, словно рыжий злой кот при встрече с заклятым врагом, ощетинился, выгибая спину, выкинул хвост трубой и зашипел.

— Непонятный ты какой-то стал, Кондрат, — заговорила Варвара. — Мужик ты был как мужик. А теперь смотрю — диву даюсь. Сколько силы пропадает даром!

Вспомнила, как воевала за него в обкоме. Подумала, что за такого стоило воевать. И не только с начальством. Воевать всегда, везде, каждый день…

Кондрату не понравились ее слова, хотя и понимал, что она права. Что-то хотел сказать резкое, но воздержался, отвел от нее взгляд. Отблески костра освещали бок копны, тревожный свет доставал до кромки леса. Одинокий куст ивы, росший на поляне, казался неизмеримо большим и черным. Кругом было тихо. Замолчала гармонь за лесом. Казалось, все уснуло.

Варвара подняла голову, взглянула на небо. Оно было черно, не мигало ни одной звездочки.

— Не пошел бы дождь!

— Не бумажные — не размокнем, — пошутил Кондрат. — Заберемся под копну, поворкуем…

— Говорить-то нам, Кондрат, стало не о чем! Язык человеческий ты перестал понимать. Людей чураешься, так и норовишь в кусты скрыться, будто подменили тебя.

Кондрат убрал в карман остатки ужина, поднялся.

Варвара надергала из копны сена, под голову подложила побольше и, завернувшись в полусак, улеглась.

— Ноги так и гудят, — пожаловалась она.

Кондрат сидел у костра, подбрасывая сухие ветви.

— Вот, Варя, мы и одни, — задумчиво вдруг произнес он. — Давно хотелось встретиться с тобой вот так.

Она промолчала. Из ее груди вырвался глубокий, безрадостный вздох.

— Может, все это, Кондрат, напрасно? — немного погодя послышался ее тихий, неуверенный голос.

— Почему же, Варя?

— Обидел ты меня, ох как обидел! Пришел, побаловал, и все…

От оврага снова подул ветер, но уже более настойчиво. Пламя лизнуло сапоги Кондрата. Варвара, приподнявшись на локоть, посмотрела на него.

— Неужели ты тогда поверил? — спросила она после некоторого молчания. — Не такая я, Кондрат! А эта история твоя с Ниловной… Всю душу выела.

— Зачем же ты зря гасишь жизнь? — глухим голосом отозвался Кондрат.

Наступила тревожная тишина.

Кондрат задумчиво уставился в темноту. Было слышно, как ветер трепал листву молоденьких дубков на поляне. Сосны тревожно шумели в лесу. Лицо обволакивал сырой, прохладный воздух, пропитанный запахом смолы, сохнувшей травы. В стороне, в осиннике, должно быть, спросонья прокричал лось. Сердце билось учащенно, перехватывало дыхание. Казалось, счастье вот здесь, рядом, нужно только самому сказать, что он на все готов…

Кондрат набрал охапку сушняка и, бросив его в костер, шагнул к копне. По пути неосторожно задел ногой за чайник — он звякнул, отлетел в сторону.

— Ты где был? — очнувшись, спросила Варвара.

— Смотрел укосы, — не сразу нашелся Кондрат.

— Впотьмах не поглядишь.

— Охотник за метр в землю должен видеть.

— А я сквозь сон почувствовала, что тебя нет. — И негромко предупредила: — Ты, Кондрат, не подходил бы ко мне. Спать хочу. С зари на ногах, моченьки нет.

— Около тебя посижу только…

Опускаясь на сено, он невзначай коснулся теплого плеча, тугой косы.

Варвара присела и, опираясь на руку, повернулась лицом к костру. Дрова догорели. Пламя вздрагивало и гасло.

— Ох, как ты меня обидел, век не забуду… — совсем тихо проговорила она.

Кондрату стало вдруг душно.

— Варя, годы бегут, не догонишь, — прошептал он еле слышно. Его тяжелая ладонь легла на ее спину. — Ну скажи только одно слово…

Голова Варвары безмолвно клонилась к его плечу. Нежность к нему, радость до краев наполнили душу. Она боялась шелохнуться, боялась потерять хоть секунду этой радости. И вдруг, будто что вспомнив, подняла голову, отстранилась от него, торопливо начала натягивать сапоги, задевая локтем его руки.

— Ты это куда? — удивился Кондрат.

— Оставайся один, — взволнованно сказала она.

— В такую-то ночь?.. Не пущу!..

— Ни к чему это!

— Чую…

— Зачем же тогда?.. Я тебя просила не подходить.

— Трудно мне, Варя!

— Мне тоже не легко, сам знаешь!..

Забытый костер медленно гас. Свет его разлился по чуть заметным Далям. Совсем недавно кусты орешника чернели сплошной массой, а теперь смутно выделялись их корявые, спутанные ветки.

Кондрат поднялся, закурил.

— Молчишь, значит… — прохрипел он.

— Ничего еще и не значит, Кондрат! — негромко отозвалась Варвара изменившимся голосом.

— Ну отдыхай. Зря обиделась. Ничего плохого я не хотел. Мне нужно было сказать тебе очень важное. А теперь вижу: ни к чему это. — И он обиженно шагнул в темноту.

— Кондрат! — крикнула вдогонку она. — Возьми куртку, простудишься.

— Аль пожалела? — послышалось из-за кустов.

Варвара почувствовала, как дрогнул его голос.

— Будет уж тебе, — спокойно сказала она. — Ложился бы, не железный ведь!..

Но ей никто не отозвался. Она схватила куртку, нагнала, накинула ему на плечи. Но он даже не остановился, не взглянул на нее.

Небо становилось все чище и чище. Блеснули крупные звезды. Слева поднялась черная стена деревьев, а с другой стороны кучерявился кустарник. За лесом всходила луна. Стала отчетливее видна трава под ногами, рубцы от косы.

«Неужели Палашка взболтнула? — задавал себе вопрос Кондрат. — Какой был ей смысл?.. А тут еще Ниловна! К чему все это?»

У края поляны стояла береза — прямая, стройная. Распустив ветви, она тихо шелестела листвой. Кондрат направился к ней, погладил ладонью шероховатый ствол. И долго стоял, ни о чем не думая. Из-за верхушек деревьев, словно из плена, вырвалась луна. Заиграли росы, на суку блеснула коса. Земнов взял ее, подошел к кромке скошенной травы, сделал взмах, другой, третий. Сбоку ложился ровный плотный ряд.

Только под утро он подошел к потухшему костру. Варвара, зарывшись в сено, спала. Осторожно, чтобы не разбудить ее, взял ружье, патронташ, перекинул их через плечо, вытащил из-под куста рюкзак с волчьей шкурой и зашагал к лесу.

Варвара проснулась рано. Ежась от утренней свежести, вышла на луг. От леса до самой березы тянулись ровные ряды скошенной травы. Посмотрела по сторонам, косца нигде не было.

В долине грохнул выстрел, за ним другой. Эхо всполошило птиц.

— Кого это он? — прошептала Варвара.

Припомнив ночной разговор, она почувствовала какую-то досаду на себя.

1

На крутом пригорке, едва прикрытом прожаренной, ломкой травой, Жбанова поджидала стадо. Над головой висел добела раскаленный шар солнца. Казалось, прикоснись к нему — и на землю огненными нитями посыпятся искры. Воздух, напоенный запахами укропа и мяты, был сухим, прозрачным. Только иногда ветерок доносил с Оки едва уловимую прохладу. Стояла пора налива хлебов.

Деревня будто вымерла. Даже собаки лениво дремали в укромных местах. Обычно в это время люди косили и убирали сено, спешили управиться со всеми мелкими делами, а то вот-вот настанет жатва.

— Хороша погодка, — услышала Анастасия Жбанова позади себя осипший голос Бадейкина. — Самая что ни есть для отдыха.

— Вижу, ты уже наотдыхался, — усмехнулась Жбанова. — Не пришлось бы потом плакать!

— Все пройдет зимой холодной…

Бадейкин стоял в помятой рубахе, взъерошенные волосы сползли на узкий лоб. Лицо распухло, будто его покусали пчелы.

— Видно, тяжело, Лавруш, быть бригадиром? — продолжала язвить Жбанова.

— А ты думала? — не поняв издевки, доверчиво просипел Бадейкин. — Бегаешь целый день, а прок какой? Ботинки, видишь, опять растрепал, а заработал нуль. За починку нечем платить.

— Замотался ты. Надо в правлении премию просить. Хотя бы на похмелку. Палашка небось не дает?

— Без нее обхожусь.

— Вот как! Где же ты берешь?

— Свинья грязи найдет! — И захохотал над своей неумелой шуткой, обдавая собеседницу острым водочным перегаром.

— Как же тебе удается?

— Секрет сельскохозяйственного производства…

Жбанова отвернулась. Вдали чернел Булатов курган. Над ним свесилось темное облако. Из оврага вытекало живым, пестрым ручьем стадо.

— Аль не по сердцу пришелся? — настороженно поднял голову Бадейкин.

— У своей Палашки спроси, она тебе скажет. Я о другом пекусь. Сено до сих пор не завезено. Люди и забыли о нем, а до меня очередь все не доходит.

— Какие люди?.. Ладно, привезем и тебе.

— Пока в копнах сгниет… — Она обиженно опустила голову, заморгала, сдерживая слезы. — Стога метать, так иди передом, а тут жди.

— Привезем, говорю. Приготовь только ребятам это самое, — он щелкнул себя по шее. — Подбросят в два счета.

— Я к этому непривычна.

— А ты не надо — нам больше достанется! Ты только подготовь. Завтра будет твое сено. Пойду Петру скажу, на тракторе притащит.

Жбанова укоризненно посмотрела ему вслед. «Не перевелись добрые люди. Вот тебе и доброта!»

Стадо пригнали. Коровы заняли свои стойла, лениво пережевывая жвачку. У ворот, отмахиваясь хвостом от оводов, Жбанову поджидала Малька.

— Выпучила глаза! — сердито крикнула она на корову. — Избаловалась… Пошла на место…

Малька покосилась на нее, заспешила к привязи.

2

Петр застал Жбанову во дворе. Она только что вернулась с фермы, доила корову. В ведро с шумом ударялись пенистые струйки молока. В узкие щели между бревен, в продолговатые оконца проникали солнечные лучи. Там, где они касались навоза, тучей вились мухи. Рядом, в закутке, повизгивала свинья. В омшанике закудахтали куры. На забор вскочил белый петух, вытянулся, заголосил.

— Чтоб тебе! — замахнулась Жбанова, вставая из-под коровы. — Оглушил, окаянный!

Петух взмахнул крыльями, с криком бросился к воротам. Жбанова снова села под корову.

Петр по-хозяйски осматривал двор. Закуток, где возилась свинья, пошатнулся, дверь едва держалась на полусгнивших веревках, колья и жерди в нем также подопрели. Казалось, толкни их — и обрушатся.

«Руки нужны», — подумал парень.

Подоив корову, подошла хозяйка.

— Плохо у меня? — спросила она. — Без мужика горе. Гвоздя некому прибить. Вот дождусь сына, а там он как хочет.

— Бадейкин приказал сено привезти. Зашел место приготовить, — сказал Петр.

— Спасибо тебе за доброе желание, только я уже все сделала. Наверх класть придется. Здесь вода затопила, негде.

Петр поднялся на чердак.

— Ну и ну! Сколько тут барахла.

В угол полетели доски, поломанные ящики, старые корзинки, разная домашняя утварь. По слегам почаще легли жерди.

Процедив молоко, по лестнице поднялась Жбанова.

— Теперь, тетя Насть, — сказал Петр, — ни одна травинка зря не пропадет…

Она благодарно взглянула на парня.

3

Дрова в печке горели жарко. Опершись на ухват, Жбанова смотрела на огонь. Сучья вспыхивали, заволакивались густыми клубами сизого дыма, теплились красными червячками на поду. Языки пламени обнимались с пузатыми котлами, изгибаясь, широкими лезвиями подпирали дымовую завесу. Завеса медленно, словно нехотя, подползала к загнетке, редела и внезапно проваливалась в черной пасти трубы.

Жбанова вспоминала о муже, который пропал на войне без вести, думала о сыне-сверхсрочнике.

Подпрыгивала, вытанцовывала в котле вода. Шипело на сковородке мясо. По избе растекался вкусный запах. Жбанова кочергой пододвинула под сковородку тлеющие угли, прикрыла топку заслонкой, зажгла лампу, нарезала хлеба, принесла из сенцев сало, малосольных огурцов, положила вилки, с полки достала два граненых стакана. Присела у стола и почувствовала, как устала.

Загремела входная дверь. На пороге будто вырос из-под земли Бадейкин, потянул носом.

— Вкусно, а-ах!

— Жениха жду, приготовилась встречать с хлебом-солью, — глаза у Жбановой вспыхнули. — С пустыми руками их в избу не затянешь.

Бадейкин шагнул к лавке, закурил. Из темноты следом показалась длинная фигура Петра. Он нерешительно встал у двери.

— Проходи, садись! — пригласила хозяйка.

— Завидую твоему, Насть, жениху, — жадно глотая слюну и потирая руки, ответил Бадейкин.

— Не прикидывайся, садись за стол, — отрезала Жбанова и достала водку.

— Вот это по-нашему!.. — потряс головой Бадейкин.

— На самом деле кого-то, тетя Насть, поджидаешь? — неловко присаживаясь к столу, спросил Петр.

— Чем вы не гости, хозяйничайте! Потчевать я не привыкла.

— Ты почаще приглашай нас, глядишь, и попривыкнешь, — пошутил Бадейкин. Ударом по дну бутылки он выбил пробку. Петру налил поменьше, свой стакан наполнил до краев. Выпили за здоровье хозяйки.

Жбанова от выпивки отказалась. Облокотись на стол, она следила за гостями. Глаза ее потухли.

— Не вешай носа, все хорошо будет. — Бадейкин налил еще себе водки. — Расскажи что-нибудь.

— Все уже сказано, — сокрушенно покачала она головой. — Угощайтесь, не глядите на меня, сыта по горло.

— И то дело. — Бадейкин опрокинул в рот водку.

Хозяйка достала из печки сковородку, подала на стол.

— Это вещь! Ой как пойдет под нее стопашка. Угодила ты, Насть!

Жбанова промолчала.

— Дядя Лаврентий говорит, пойдем проведаем, как там она управилась с делами, — проговорил Петр. — Как будто чуял.

— Нюх у меня на это тонкий, — поднял голову Бадейкин. — Учись, брат, в жизни не лишнее! — В свой стакан вылил остаток водки.

Петр, склонясь над столом, с аппетитом ел жаркое. Бадейкин, опрокинув в рот водку, крякнул:

— Хорошо, да мало!..

— Надо и совесть знать! — сказал парень, отодвинув тарелку.

Бадейкин, довольно улыбаясь, отвалился на спинку стула, свернул цигарку. Дым заклубился, сизоватой косой потянулся к лампе.

— Не у каждого только есть она.

— Ты что, Насть, взъелась? — лениво выпустив дым, спросил Бадейкин. — Обидел, что ли?

— Не крути хвостом! — крикнула она. — Будто и не знаешь? Может, я тебе это на последние делала.

— Кто тебя просил? — вдруг опомнившись, вскочил он. Рыжие усики запрыгали. — Сама приглашала, а теперь ерепенишься? — Он с опаской взглянул на Петра.

— Брось зубы точить, они у меня и так острые. — Жбанова отошла к печке. — Крохобор ты, вот кто…

Петр наконец понял, в чем дело, вышел из-за стола, приблизился к двери.

— Не знал я, тетя Насть! — выдавил он. — Не за этим пришел.

— Верю! Только знать надо, с кем ходишь.

Петр с опущенной головой шагнул в сенцы.

— Никудышный ты, Лаврентий, человек, — снова обратилась Жбанова к Бадейкину.

— Ты шибко кудышная! — огрызнулся он и вышел.

— Крепко угостила! — собирая со стола посуду, бросила она вслух. В душе ее вспыхнула надежда: может, хоть это повлияет?

4

Хмель будто выдуло сквозняком. В ушах все еще звучал упрек Жбановой. Что Петр мог сказать против правды? Как это случилось, почему он оказался с Бадейкиным? Нашел себе дружка! Послышалось, словно кто-то позади ясно произнес: «Собутыльник!» Обернулся. Никого не было. Только в сумраке ветер ворошил на ветках листву.

«Не свихнулся ли? — подумал Петр. — Надо выкупаться, все пройдет…»

Он спустился к реке, разделся, бросился в воду. Его подхватило течением, понесло. Плыть далеко опасался. Мало ли что может случиться ночью? Окунувшись с головой несколько раз, Петр вышел на берег. Содрогаясь от прохлады, быстро натянул на себя одежду и медленно стал подниматься к саду. Ветер копошился в густых ветвях ракит. В тихом шелесте чудилось, словно кто-то нашептывал: «Собутыльник! Собутыльник!..»

Петр подошел к саду. Яблони будто показывали кому-то на него ветвями. Он опрометью бросился к дому. Ему показалось, что и они насмешливо нашептывали то же ненавистное слово: «Собутыльник! Собутыльник!..»

В окнах горел свет. Мать поджидала его с работы, готовила ужин. Петр отошел от дома, присел на попавший под ноги чурбак. В ушах, как назойливый сверчок, все еще верещало: «Собутыльник! Собутыльник!..» Его встревожила мысль: «Теперь узнают все. Дойдет слух до Нади. Как она посмотрит на это?» И тут же в ушах зазвучали слова Бадейкина: «После Жбановой к Авдотье зайдем». Сразу стало ясно, зачем он звал туда. Сжав до хруста в пальцах кулак, Петр посмотрел вдоль улицы. Из темноты выплыла фигура человека.

— Это ты, Петрух? — прошептал Бадейкин. — А я тебя ищу… Здорово она нас, а? Ну и баба, черт! Привыкай, ты не барышня! — Он похлопал Петра по плечу.

Тот вздрогнул, как от удара.

— Что молчишь? Аль дошел? Слаб ты, парень… Ничего, обшоркаешься… Пойдем к Авдотье, поправишься.

Петр приподнялся, взмахнул кулаком. Тишину ночи нарушил сдержанный крик.

— Ну, помни! — прохрипел, поднимаясь с земли, Бадейкин.

Парень толкнул его в плечо. Он, присев на карачки, стал пятиться к дороге.

— Уходи, гад, пока цел! — стиснув зубы, прошептал Петр.

В эту ночь он почти не спал. Ему все мерещилось, кто-то шептал: «Собутыльник, собутыльник!»

1

По капустному полю с утра ходила Варвара и косарем, как шашкой, срубала кочаны. Их подхватывали Надя и Нюська, бережно укладывали в корзины, таскали к дороге в бурты.

Было еще рано, но роса уже сошла. Солнце припекало, как в полдень. Струившийся пот застилал глаза, мешал работать.

Варвара, обмахнув концом платка лицо, крикнула:

— Вы, девки, поласковей с кочанами, чтоб не побились. Надо сдать по первому сорту.

— Ни черта с ними не станет, — обернулась Нюська. Глаза ее стали колючими. Она отвела назад руку и кулаком ткнула себе в спину. — Они и так вот здесь, в горбу, сидят.

— Мы их, тетя Варя, как яйца, укладываем, — заверила ее Надя.

От деревни донесся гул. На дороге, поднимая облако пыли, показалась колонна машин.

— Откуда такая пропасть? — удивилась Надя.

— Из района пришли, — дружелюбно отозвалась Нюська. — Сам председатель за ними ездил.

Машины остановились у буртов. Из кабины вышел Горбылев.

— Ну как она? — кивнул он на капусту.

— Сахарная, с чаем можно пить! — пошутила Варвара.

— Слишком дорого обойдется твой чай! — вмешалась Нюська. Глаза ее сделались злыми.

С задних машин подошли Тихон Цыплаков и Терехова. Шофер одного из грузовиков открыл борт кузова, пододвинул к краю весы. Их подхватили Ребров и Денис Прохорович.

Надя и Нюська быстро наполняли корзины, ставили на весы. Отсюда кочаны перекочевывали во вместительные кузова. Старики — Ребров и Цыплаков осторожно укладывали их рядами, будто это была не капуста, а нечто необыкновенно дорогое.

Груженые автомашины отъезжали, их место занимали другие. Когда капусты не стало в буртах, то остатки ее начали сносить к весам с поля.

— Давай, давай горяченьких, — приговаривал Ребров. — С пылу, с жару, на копейку пару.

Старик Цыплаков хитровато усмехнулся в бороду, словно про себя говорил: «Ладно, ладно, посмотрим, что будет…» А вслух бросил:

— От такой капусты в кармане не будет пусто.

Кочаны наконец были подобраны, взвешены и уложены на грузовики.

— Ну, Татьяна Васильевна, — обратился к Тереховой Ребров, — теперь прикинь, во что обошлось?

— Не к спеху, — оборвал его Горбылев.

— Погоди, дело минутное.

— Торопиться надо!

Сморщив глубокомысленно лоб, Терехова стала умножать, делить. Получив нужную цифру, объявила:

— По двадцать копеек каждый килограмм.

— Вот это да! — вскрикнула Нюська. — Я же говорила…

— Напутали где-то, вот и получилась ерунда на постном масле!

Горбылев взял расчеты.

— Все так! — подтвердил Ребров.

— Ну это не беда, — успокоенно сказал Горбылев. — Все равно не прогадали. На рынке она по шестьдесят — семьдесят копеек.

— А по скольку бы она обошлась, если бы обрабатывалась машинами?

— По копейке килограмм! — выпалила Терехова.

Горбылев не слушал ее. Закатив под лоб глаза, беззвучно шевелил губами, вел какие-то свои расчеты.

— Сто тысяч чистыми! Это не ерунда на постном масле! — радостно проговорил он. — А ну, поехали!

2

Тяжелые грузовики, сердито ворча, выползли на пыльный проселок и, прикрываясь сероватой густой завесой, свернули на большак. Сидя в головной машине, Горбылев следил через ветровое стекло, как навстречу стремительно мчалось гулкое шоссе. Подъезжали к городу. Остается спуститься к Теребцу, перескочить через мостик, а там уже начнутся заводские постройки, железнодорожные линии, встретятся первые троллейбусы. Но встретилась машина, груженная капустой. Ее шофер посигналил фарами, машина Горбылева остановилась. Из встречной выпрыгнул Плахов, сосед, председатель колхоза.

— Что случилось? — спросил Горбылев.

Плахов улыбнулся, как старому, доброму знакомому.

— Поворачивай оглобли, на рынке капусты хоть отбавляй.

— Врешь! — голос Горбылева сорвался.

Плахов развел руками.

— По скольку просят?

— По пятачку за килограмм. Вот везу в заводскую палатку.

— Что ерунду городишь? — глаза у Горбылева покраснели. — Шутить вздумал?

— Тогда мне с тобой говорить не о чем! Хотел как соседу посоветовать. — Плахов легко вскочил на крыло машины. Мотор заурчал, грузовик тронулся.

— Подожди… Скажи толком: что там? — стараясь заглушить гул мотора, крикнул Горбылев.

— Специализированные совхозы, вот что! — бросил на ходу Плахов, и машина его повернула вправо, где виднелись задымленные заводские трубы.

Горбылев шагнул на обочину и пошел в противоположную сторону, не разбирая дороги. Его никто не удерживал, никто не окликнул.

«Специализированные совхозы, — терзался он. — Разве можно было думать, что они так быстро себя покажут. И надо же, в двенадцать раз снизили цену! Вот ерунда и получилась. Пропали сто тысяч. Конец. Но как же быть?.. А если бы машинами?..»

Перед его глазами встали хмурый Земнов, с колючими глазами Нюська. Он шел и шел, и тропа, как и он, задыхалась от зноя и ныли. А мысли бежали наперегонки, возвращались и снова бежали.

«По пятачку за килограмм! Здоров!.. На недельку бы пораньше, может, конфуз такой не случился бы. Ждал, думал, подрастет капуста. Вот и просчитался…»

Ему до подробностей представилась картина там, на капустном поле, когда недоверчивый Ребров просил Терехову подсчитать стоимость каждого килограмма. Он хвастливо заявил, что все равно сто тысяч получит. И тут же все отступили, а перед ним остался лишь один Денис Прохорович, добродушно улыбающийся в бороду. «Чему он радовался? Неужели знал?» И вдруг в ушах его прозвучал голос Земнова: «Худой ты хозяин, полета нет».

Высунувшись из машин, люди с недоумением смотрели на Горбылева, сгорбленного, растерянного. Таким они его видели впервые.

3

Из города Горбылев вернулся перед вечером. В контору он прошел с опущенной головой, ни с кем не перебросившись словом. В душном, сумрачном помещении стояла мертвая тишина. Терехова остановила на нем вопросительный взгляд. Она точно спрашивала: «Ну как дела-то, Егор Потапович?» Горбылев тяжело опустился на стул.

— Плохо? — Татьяна Васильевна не проговорила, а скорее прошептала, словно опасаясь, как бы не услышали ее вопроса.

— Ерунда получилась! По пятачку за килограмм свалил. И то едва уговорил.

В конторе снова стало тихо. Только в палисаднике на ветвях акации возились воробьи. С улицы доносился приглушенный людской говор. В открытую дверь бесшумно вошел Денис Прохорович. Горбылев окинул его тяжелым взглядом, точно хотел спросить: «Зачем пришел?..»

— Слыхал… — присаживаясь на табуретку, проговорил Цыплаков. — Шила в мешке не утаишь. Как ни сунь, все колется.

— Ты зубы не заговаривай, посоветуй лучше, как выкрутиться. Людям обещал аванс, двор построить, а получилась ерунда на постном масле. В глаза не могу смотреть.

По лицу старика промелькнула едва уловимая улыбка.

«Доволен, вот подлец!» — вскипел Горбылев, но удержался.

— Мясо на рынке не приценялся? — спросил Цыплаков.

— Дорогое, не укупишь. По три рубля за килограмм дерут, — не понял намека Горбылев.

Глаза Цыплакова молодо заблестели.

— Выход сам в руки идет, только сумей взять.

— Ты что имеешь в виду?

— Стадо не обедняет, если пять-шесть коров под нож пустишь да на базар. Не хватит этого, масло бей…

Стекла окон уже потускнели, а они все говорили. Успокоенный Горбылев шутил, втягивал в разговор Терехову, спрашивал ее мнение. Наконец пришли к выводу: сегодня Тихон и Бадейкин освежуют пару коров, а завтра с утра на рынок.

Привязав коров, Жбанова остановилась у калитки. Внимание ее привлек разговор. К скотному двору шли Бадейкин, Тихон и Горбылев. Они о чем-то оживленно говорили. Встречный ветерок относил их слова.

В руках Бадейкина и Цыплакова Жбанова увидела веревки.

— За коровами пришли, — опустив на землю топор, сказал Горбылев. — Завтра поедут на базар с мясом.

Жбанова точно одеревенела. Худая, с приподнятой головой, она стояла в калитке, загородив проход. Казалось, ей нужно сделать огромное усилие, чтобы понять такие простые и ясные слова председателя. Наконец они дошли до ее сознания. Она шагнула к нему, твердо сказала:

— Не выйдет!

— Ерунда какая! — Горбылев сузил глаза, будто высматривал что-то очень важное в ее лице. — Иди, не валяй дурака!

— Скот убивать не дам. Коров только раздоили, а вы под нож. Не выйдет…

— Пойми, колхозу нужны деньги, — пытался урезонить ее Горбылев. — К тому же план по поголовью перевыполнен, сама знаешь.

— Не уговаривай, не девушка, чай.

У Егора Потаповича пересохло во рту. «Вот распустились! На глазах у людей подрывает авторитет…»

— Зря торгуешься. Иди отвязывай, а то поздно! — приказал он.

Бадейкин и Тихон в ожидании, чем кончится разговор, сердито поглядывали то на председателя, то на заведующую фермой.

— Что стоишь? Не то сам отвяжу! — И он шагнул к калитке.

— Не дам ни одной животинки, не дам!.. Разве только через труп мой… — Голос ее срывался.

Горбылев кипел: «Что за ерунда, хозяина колхоза во двор не пускают!»

— А ну-ка посторонись… Не ради шутки пришел!.. — крикнул он.

Она стояла перед ним, высокая, сильная. В чуть подавшейся вперед фигуре чувствовалось сознание ее собственной правоты. Егор Потапович понял: она настоит на своем.

Он повернулся к Бадейкину и Тихону, развел руками, сказал совсем тихо:

— Ерунда получается. Не драться же с ней.

Жбанова, полная решимости, напряженно следила за каждым из них, точно ожидая внезапного нападения.

— Уходи, тебя честью просят! — рванулся к калитке Бадейкин.

— Помолчал бы, какой нашелся честный! — огрызнулась она.

— Э-э-э, еще разговаривает! — взвизгнул Тихон. И толкнул ее так, что она едва устояла на ногах. Воспользовавшись моментом, они оба нырнули в темноту двора, бросились к привязям.

Горбылев, чтобы не быть свидетелем неприятной сцены, зашагал к деревне.

Почуяв посторонних, в углу зло забубнил бык Монах. Его опущенная вниз лобастая голова повернулась к выходу. Казалось, он готов был в любую минуту поднять на рога пришельцев.

Жбанова бросилась к быку. Загремела цепь. Разъяренное животное, тяжело сопя, передними ногами ударило о пол, разбросав по сторонам навоз.

— Отвязывает, сука! — в испуге по-бабьи вскрикнул Бадейкин.

— Да пропади она трижды, анафема! — еле слышно пролепетал Тихон и шарахнулся к калитке.

Бык рявкнул. Замычали поднявшиеся коровы.

Бадейкин зацепился носком ботинка за высокий порог, плашмя рухнул на землю. На него наскочил Тихон. Обессилев от страха, они, как черви, поползли со двора.

Когда Жбанова вышла на улицу, их уже не было. Только в сумерках слышался топот бегущих ног.

1

Вороной четко выстукивал копытами по накатанному проселку. Его никто не понукал, когда он приостанавливал шаг, никто и не сдерживал, если вдруг с пригорка пускался вскачь. Тряслась, подпрыгивала на колдобинах двуколка. От нее вокруг растекался тот приятный смачный перебор звуков, который обычно издают хорошо смазанные железные хода.

Бесконечны полевые дороги. Каждый день обмеривал их быстрыми ногами Вороной. После бюро Горбылев был необычно молчалив. На поклоны встречных не отвечал, будто не замечал их. В контору его не тянуло. Ему хотелось уйти подальше от людей, остаться одному. В ушах все еще звучал голос Алешина: «Не верю, чтобы народ тебя не раскусил. Осень им покажет, на что ты способен».

Горбылев ездил от участка к участку. То останавливался у желтеющих озимей и подолгу не мог оторвать от них взгляда, то, завертывая к Монастырской пустоши, срывал на ходу колосья налившейся пшеницы, пробовал зерна на зуб. Не сходя с двуколки, проводил ладонью по ершистым верхушкам уже успевшего отзеленеть и завязаться в коробочки льна, словно приглаживая его, и ему от этого становилось легче.

«Только бы не подкачать, — размышлял Горбылев. — Только бы выстоять!»

Раньше этот вопрос его вовсе не волновал. Он был уверен: придут и к нему успехи. Сегодня на бюро от самого секретаря Горбылев узнал: соседи закончили строительство пятнадцати крытых токов, сейчас вывозят на поля торф, а из оврагов ил. И, наконец, весть, которая окончательно сразила его: Плахов подвел под крышу скотный двор. Кто бы мог подумать, что такое слабое, разоренное хозяйство так быстро пойдет в гору!

«Откуда все берется?» — подумал Горбылев. Вспомнил, как Алешин просил его поехать к соседям посмотреть, а если нужно, то и поучиться, как правильно вести хозяйство. Он не послушался. Предложение секретаря райкома принял как личное оскорбление.

Сидя в двуколке, он еще и еще раз ворошил в памяти все те возможности, которыми в свое время не смог воспользоваться. Старался найти выход.

Дорога повернула, через поле повела к лугам. Волнуясь на ветру, отливала золотом рожь. Вороной потянулся, тугими губами захватил несколько колосьев, оторвал их вместе со стеблями. В зубах зазвенели удила. Колосья вместе с каплями слюны выпадали изо рта, хрустели под колесами, вминаясь в пыльную колею. «Скажи, пожалуйста, вывозят торф, — снова подумал Горбылев о соседях, — Земнова идея. «И наши поля можно сделать плодородными, как украинские степи», — мысленно передразнил он Кондрата. — Наговорил семь верст до небес, а сам из колхоза тягу».

В глубине души Горбылев понимал, что его отношение к Земнову неоправданно. На всю округу было известно, что такого честного и хозяйственного человека, как Кондрат Романович, не сыскать. Он и в работе любого за пояс заткнет, мастер на все руки. И ума занимать не надо. Любому посоветует, поможет. «Почему у нас не получилось с ним дружбы?» — неожиданно задал себе вопрос Горбылев. — Не Варвара ли стала на пути?» Все на миг отступило от него. Он ухватился за край двуколки. Варвара осталась для него только мечтой. Как трудно было схоронить свои чувства от людей! Порой приходилось прикрывать их необоснованной грубостью. Его терзала ревность. Когда он узнал, будто с Земновым встречается жена, совсем потерял рассудок. Успокоился только, когда Кондрат ушел в лес, неделями не появлялся в деревне.

Был у Горбылева и другой счет к Кондрату. Земнов имел неутомимую страсть делать лучше: то настаивал на расширении посевных площадей, то на увеличении плодородия почвы… Короче, делать все, чтобы хозяйство развивалось не односторонне, богатело из года в год. А он, председатель, боясь подрыва своего авторитета, запальчиво отвергал все его замыслы.

Так и пошло. Не будь всех этих причин, может, и колхоз был бы другим. Взять хотя бы тот же скотный двор. Кондрат предлагал начать строить его из шлакоблоков еще год назад. Главное, материал был под руками. Горбылев не поверил в успех этого дела и не согласился. Когда соседи закладывали фундамент коровника, даже насмехался: мол, в следующем веке закончат. Теперь, вспоминая свои слова, он густо краснел.

«Что делать? — ломал голову Горбылев. — Как вернуть потерянное? Как можно поправить ошибку?» Скотный двор действительно стал ветхим, требовал замены. Да разве только это? Почему-то раньше он не замечал и не задумывался, что мал амбар, что осела и покосилась стена свинарника, а станки в конюшнях разломаны, крыша прохудилась, в щелястые ворота и окна ветры забивают холодные осенние дожди, а зимой — колючий снег. Все думал, это не основное. Главное — выполнять указания райкома, хотя порой они хозяйству вредили. Всегда он старался первым доложить, что сев закончен, что государству хлеба продано столько-то, а о колхозниках он и не думал. Он, солдат партии, выполнил ее волю. А сейчас, будто в отместку, в голову лезла каждая мелочь. Как наяву, представился сарай, который заменял клуб, со сбитыми наскоро длинными, неуклюжими скамьями.

Горбылев всматривался в хозяйство, и все новые и новые открывал непорядки и все больше приходил к выводу: Алешин прав. Еще и еще раз возвращался к мысли: где взять денег, чтобы исправить положение? Если его совсем недавно выручали овощи, то теперь они на рынках отдавались за бесценок. Можно было бы получить хорошие доходы от пасеки, да где там! Май был холодный, ветреный. Обессилели ульи. Отдельным семьям меду хватило бы только на зиму! Пожалел он и о саде, с которым так надоедал старик Ребров. Выходило так: будь у тебя хоть и семь пядей во лбу, все равно ничего один не придумаешь. Оставалось одно: собраться и вместе с людьми что-то решить. Другого выхода не было.

Горбылев круто повернул Вороного и погнал к деревне.

2

Лавруха Бадейкин возвращался с собрания в полночь. Только что прошел дождь. При блеске звезд тускло отсвечивали лужи. Напротив своего дома, переходя дорогу, он разбежался, хотел перескочить яму, но не рассчитал и плюхнулся в воду.

— О, черт! — выругался Лавруха.

Эту яму он выкопал года два назад и до сих пор не засыпал.

Мокрый до пояса, Бадейкин сердито загрохотал в дверь. Никто не отозвался. Тогда он еще сильнее замолотил кулаками по раме.

— Слышу, слышу, — прохрипела за дверьми Палашка.

В сенях послышались шаги. Неуверенная рука зашарила в темноте по доскам, ища засов.

— Это, Лаврух, ты?

— Нет, черт лысый.

— Не знаю, лысый или волосатый, а вот тебя опять черти до полуночи носили, — проворчала Палашка.

Бадейкин лампы зажигать не стал. Раздевался впотьмах. Пуговица у рубашки не отстегивалась. Он зло дернул ворот. На лавку бросил с кровати подушку, одеяло, стал закручивать цигарку. Чиркнула спичка, на мгновенье осветила потемневшую от копоти избу.

— Засмолил, — проворчала Палашка, — ребят задушишь…

— Целы будут.

— Тебе все так. Ужинал бы.

— Спи! — прикрикнул Лавруха. — Тебя еще не хватало… Что есть?

— Суп вытаскивай из печки. Не опрокинь только. Там же в стороне картошка.

— А рассолу нет?

— Ишь потянуло… Ай набрался?

— А ты подносила?

По голосу Палашка почувствовала, что он трезвый, и уже мягче посоветовала:

— В сенцах на полке махотка с кислушкой. Возьми попей.

Бадейкин вышел в сенцы. Нащупав в потемках махотку, стал жадно хватать холодное кислое молоко. Не отрывался, пока не выпил до дна. Вернулся в избу, лег. Сон его не брал. Припомнилось все, что было на собрании. Вся бригада клевала его. А Петр, вот гад, вместе пил, а духу поддал, как в бане. Обо всем рассказал.

«Постой, с чего же это началось? Ага!.. Это земновская Надька затеяла кутерьму. Вот язва! Налетели, как осы, каждый норовит ужалить в самое больное место. И моя-то большая тоже туда!»

Лавруха перевернулся на другой бок, хотел не думать об этом, да не удалось. В ушах зазвучали слова Варвары: «Какой ты бригадир, если тебя за пол-литра купить можно. Тогда ты и лошадь дашь вспахать усадьбу, съездить на мельницу, за дровами, а болтни бутылкой перед твоим носом, так и машину хоть куда гони. Совесть у тебя есть?» Бадейкин снова перевернулся. «На место мое метила. Вот шельма!» Снова зазвучали ее слова: «И с кого берешь? С вдов, у которых по пятеро детей растет и на работу ходят изо дня в день. А кто ты? Барин. А мы у тебя батраки. Откуда ты взялся на нашу голову? Нашим же салом да по нашим мусалам мажешь. Вот умник!..»

Бадейкин сел, пыхтя цигаркой. В висках стучало. Грудь надрывалась от злобы. «Обрадовались. Нет чтобы сделать втихаря. Горбыль тоже хорош. «Посоветоваться решил, как лучше хозяйствовать», ил возить с муринского пруда решил, о плодородии забеспокоился. Видать, хвост-то прищемили, коли заюлил. А как стали меня драть — сидит, будто воды в рот набрал. Юли не юли, и под тебя подкопаются».

— Завтра у нас что, суббота? — перебила ход его мыслей Палашка.

— Ну суббота, что с того?

— Сходил бы в баню.

— Только что был.

— Вот оно как! — догадалась наконец Палашка. — Добрались все-таки… Давно бы надо устроить.

— Хоть бы помолчала! — В голосе Лаврухи прозвучала тоска.

— А ты мне дашь покоя? — уже всхлипывая, выкрикивала Палашка. — У людей мужики — посмотреть любо, а этот просто пол-литра горький, а не муж.

— Ладно, помолчи.

— «Ладно, ладно», — передразнила Палашка, — знать, плохо тебя еще отстрогали.

— Тебя не было.

— А ты думаешь, я бы молчала? Жаль, что не знала. Было бы тебе там!

Бадейкин сердито засопел, отыскал впотьмах сапоги, пиджак, вышел на улицу. Несколько минут он стоял, раздумывая, как быть. Потуже подтянув ремень, пошел по деревне.

Было глухо, как в лесу. Лишь кое-где лениво тявкали собаки и то, очевидно, только для того, чтобы показать хозяину, что не спят. В голове бродили разные мысли. Злоба жгла грудь. У земновского дома он остановился, жадно взглянув на черные провалы окон. На крыльце зарычал Полкан. Бадейкин отшатнулся и, погрозив кому-то кулаком, зашагал к дому.

3

Горбылева разбудил резкий удар, словно кто выстрелил под окном. Соскочив с кровати, он распахнул рамы. В избу тугой волной ворвался холодный, сырой ветер, смахнув на пол бутылку чернил.

— О, черт! Наставили… — выругался Горбылев и, содрогаясь всем телом, поспешно прикрыл створки и снова улегся в постель.

Ночь за окном дышала тяжело и хрипло: небо и земля гудели непрерывно и угрожающе. Ему казалось, что этот гул беспрестанно поднимался где-то вдалеке, за курганом, и накатывался, приближаясь, точно огромные морские волны.

«Не свалился бы на самом деле двор», — Горбылев порывисто соскочил с постели, чиркнул спичкой. Перед глазами мелькнул циферблат стенных часов, стрелки показывали без десяти три. Через открытую раму ворвался ветер, загасил огонек. «Не обойтись, видно, без бури!» Сердце его в страхе сжалось. От прохлады и волнения бил озноб. Набросив на плечи пиджак, Горбылев подошел к окну. Под ногами хрустнули склянки от разбитой бутылки, но он на это не обратил внимания. Его мучил один вопрос: надо что-то сделать. Но что? Через верхнюю часть рамы было видно черное небо. Только на горизонте время от времени проглядывала бледная полоска. Оттуда надвигался рассвет.

«С утра побегу сарай для коров искать. Лишь бы благополучно обошлось. Не дай бог рухнет. Тогда, говори, крышка!» В ушах Горбылева отчетливо прозвучали слова секретаря райкома: «Уговаривать больше не буду. Не исправишь дела — пеняй на себя… Пусть учит тебя жизнь». Он с раздражением отшвырнул ногой осколки, стал расхаживать по избе. Тьма постепенно начала выцветать, и от этого на душе становилось спокойней. Ему даже захотелось прилечь еще на часок, прямо в пиджаке.

Новый порыв ветра с глухим гулом ударился о стену дома, схватил своими страшными невидимыми руками ветлу, вырвал с корнями и, отбросив, пронесся дальше. В то же самое мгновение послышался грохот, точно на крышу обрушилась с неба груда булыжников. Сердце Горбылева оборвалось. Он присел на табурет, не зная, что делать. Зубы мелко застучали. Отчаяние овладело им. Появилось желание закрыть глаза и убежать отсюда по никому не ведомой лесной тропе, где нет ни забот, ни тревог.

Распахнув дверь, с непокрытой головой Горбылев выскочил на улицу. Странно ссутулясь, он почему-то несколько раз обошел вывороченную ветлу и потом уже посмотрел в ту сторону, где должен выситься скотный двор. Но не нашел горбатой соломенной крыши, которую привык ежедневно видеть из своего окна. Только на земле, словно пожарище, чернело большое пятно. Горбылеву показалось, что в грудь бил большой тяжелый кулак и при каждом ударе кто-то настойчиво спрашивал: «Что ты натворил? Что ты натворил?..»

4

Рассвет наступал настойчиво. Начали подавать голоса птицы, а деревня все еще не просыпалась. Горбылев несколько раз порывался пойти разбудить Жбанову, рассказать ей о случившемся, но не хватало воли. Убитый горем, обессиленный, он опустился на ствол поваленной ветлы, невидящими глазами уставился перед собой. Волнение росло, ныла грудь, путало мысли, а внутренний голос постоянно требовал ответа: «Что ты натворил? Что ты натворил?»

Кто-то подошел, осторожно тронул за рукав. Горбылев даже не шевельнулся, точно поверженный громом.

— Потапыч, — окликнул его старик Цыплаков. — Лошадку б мне в город.

Горбылев схватил его за руку, молча потащил к разрушенному двору. В одну груду были свалены полусгнившие бревна, переломанные ворота, калитка, и все это прикрывала крыша. Из-под нее, точно ребра, выпирали стропила. Ветер отрывал куски соломы, гнал по выгону.

Бледный, с взъерошенной головой Горбылев стоял поодаль от развалин, страшась сделать лишний шаг.

— Не слышно ни звука. Все порешил за один мах, — обернулся он к Цыплакову. — Вот ерунда получилась…

Старик, широко расставив ноги, с усмешкой посмотрел на председателя.

— Как ты думаешь, что мне будет?.. — подавленно спросил Горбылев.

— Бог милостив, не даст в обиду. Стихия всему беда. К тому же куда завфермой глядела?

— Ты что, шутишь?

— Могу подтвердить, если нужно.

Горбылев заспешил ко двору. Взгляд его скользнул по выгону и остановился на ясенях, окаймляющих Мурин пруд. Одного ясеня среди них не было. Его вырвала буря и сбросила в овраг. Горбылев подошел к краю, чтобы взглянуть на поверженное дерево, и чуть не свалился с обрыва. На дне, утопая в высокой отаве, паслось стадо. В стороне с хворостиной в руках стояла Жбанова. Горбылеву она показалась особенно стройной и строгой. Сам того не сознавая, он схватил Цыплакова за воротник и потащил к оврагу.

— Да ты смотри, смотри! — повторял он со странным волнением. — Смотри, где наши коровы.

Улыбку с лица старика точно смыло росой. Глаза его сделались острыми. Но голос прозвучал умиротворенно:

— Я же говорил тебе — бог поможет. Ну вот и… сам видишь.

Горбылев бросился с обрыва в овраг. Ему хотелось схватить Жбанову на руки, пронести ее вдоль деревни, рассказать всем, как она в бурную, бессонную ночь спасла от верной гибели все колхозное стадо. Но вместо этого с трудом выдавил:

— Спасибо тебе, Анастасия Гавриловна. От всего сердца…

Ему вдруг на память пришло все то хорошее, что он знал о ней. В ушах с новой силой прозвучали слова Цыплакова, в которых он намекал свалить всю вину на эту женщину. В сердце Горбылева хлынула злоба. Он обернулся, чтобы схватить старика за шиворот и все сказать о нем Жбановой, но того уже не было.

1

Земнов распахнул створки окна. Шум доносился от Мурина пруда. Стучали топоры, звенели пилы.

Кондрат выскочил на улицу. Мимо разрушенного бурей скотного двора тянулись обозы с песком, камнем, гравием. Навстречу им шли другие подводы, груженные серовато-желтым илом.

Земнов пошел на шум. На дне оврага копошились люди: ковыряли лопатами грунт, насыпали в тачки и по дощатым настилам отвозили на берег. Там несколько парней и девушек грунт смешивали с размельченным дерном, грузили в фуры и отвозили в поле. Между работающими то и дело появлялся Петр. Он о чем-то оживленно говорил, размахивал руками.

— Молодцы комсомольцы, — похвалил его Кондрат. — Кормите землицу-матушку, она вас всегда отблагодарит.

— Ил вывезем, поля удобрим, — отозвался парень. — Потом за плотину возьмемся. Весной рыбу напустим. Красота!..

Перед глазами Земнова, как наяву, раскинулось озеро. По гладкому зеркалу воды от рыбьих всплесков ходят разводья. Из прибрежных кустов, перебирая перепончатыми лапками, вынырнула дикая утка с выводком. С неба спустилась стая гусей…

— До весны вряд ли успеете, — заметил Кондрат. — Руками не ахти как разойдешься.

— Председатель обещал бульдозер достать, — отозвался Петр. — На вывозку ила завтра тракторы и машины подключим.

Он стал высчитывать, сколько нужно вынуть грунта, сколько потребуется машин, людей и времени. Получилось: к ноябрьским праздникам пруд начнет заполняться водой.

На другой стороне, у оврага, вырубали кустарник. Подминая под себя сучья, на землю ухая падали дубы. Их распиливали на кряжи, подкатывали к краю оврага. «На сваи, должно, — решил Кондрат. — Ну и они недолговечны. Лучше бы из камня выложили». Но сказал другое:

— Зря берег оголяете. Весной сползать будет. Да и пернатым водиться где?..

— Княжеский пруд был рассчитан на одного хозяина, а у нас их вон сколько! — кивнул Петр в сторону работающих. — Мы хотим его расширить. Экскаватор нам дорожники дают.

— Вот как!.. — удивился Кондрат.

— Да… Берег этот камнем уложим, спуски для рыбаков сделаем, — продолжал парень. — Плотину отстроим бетонную, на века, — не договорив до конца, он закричал: — С дерном мешайте, с дерном… Не то все поля перепортим…

Кондрат улыбался. Рассудительность и деловитость Петра были ему по душе.

Там, где расчищали берег от кустарников, будто стая воробьев, галдели мальчишки. Подбирая сушняк, они поджигали его. Пахло дымом и горелой травой.

Удары топора, визг пил, скрип телег, воркотня ребятишек, голоса взрослых — все это слилось в единый веселый шум стройки. Земнову почудилось, будто вышла из берегов река и растеклась по всему свету, приведя в движение все и всех. Столкнула с места она и его. Схватив лопату, по-молодецки он кинулся с крутого ската вниз и с наслаждением начал вспарывать землю, наполнять ею тачки.

2

По оврагу растекались предосенние сумерки. Но люди не расходились. С песнями и смехом с картофельного поля пришла гурьба девчат.

— В нашем полку прибыло! — заметил Виктор.

Надя сбежала с обрыва, крикнула:

— А ну, принимайте тогда солдат новой стройки… — Увидев отца, она остановилась. В руках его лопата ходила, словно игрушечная. От него то и дело отвозили тачки, оттаскивали носилки. Рядом с Земновым работал Петр. Он был без пиджака. На лоб спадала мокрая прядь рыжих волос, загорелое конопатое лицо казалось строгим.

«Как молодой!.. — подумала она об отце. — Неужели решил вернуться?» — От этой мысли ей стало особенно весело.

Сумерки все плотнее охватывали землю. На берегу ярко вспыхнул костер, осветив дно оврага. Вверх взлетали золотистые искры, гасли и падали на вспотевшие спины и плечи людей. Кондрат, воткнув в землю лопату, крикнул:

— Огонь-то, ребята, больно большой. Живые деревья подпалите.

Он взглянул на подошедшую дочь, улыбнулся.

— Здесь, Надюша, грунт больно трудноватый. Ты лучше иди вон туда, к ручью. Там помягче будет.

— А откуда ты взял, что я ищу где полегче? — в голосе Нади прозвучал вызов. — Надо идти по порядку.

Тьма накрыла землю. В небе вспыхнули звезды. От реки подул сырой пронзительный ветер. Он неистово трепал пламя костра. С обрыва казалось, будто внизу плещется вода.

— Ребята, разожгите костры и на другой стороне, — попросил Земнов. — Веселее будет…

— Мы лучше, дядя Кондрат, песню запоем, — крикнула Нюська Бадейкина.

Голос ее поднялся над оврагом высоко и плавно, как весенняя птица:

Песню подхватил хор. Попробовал подтянуть и Кондрат. Голос у него сорвался. Было непривычно петь и работать.

Загорелось еще несколько костров. Стало совсем светло. Только небо теперь казалось еще более темным, таинственным.

Наверху между деревьев замелькало розовое платье Варвары. Песня оборвалась. Стал слышен стук о землю лопат, потрескивание сушняка, скрип подвод.

— Вы что, девки, умолкли? — послышался ее голос. — Но только затяните старинную, чтобы все знали…

Опираясь на лопату, Варвара спустилась в овраг.

— А ну-ка, Надя, начинай. Глядишь, и отец подхватит. Давно мы голоса его не слышали.

Кондрат не понял шутки. Отбросив лопату, по-стариковски горбясь, он пошел к деревне.

Варвара укоризненно покачала ему вслед головой.

3

Кондрат схватил ружье и через огороды зашагал к Волчьему оврагу. У дороги он остановился. Из темноты навстречу ему высунулась голова с опущенным до самой земли хоботом.

— Экскаватор! — прошептал Земнов. — Дорожники едут на подмогу. Ну, закрутилось дело…

И он позавидовал людям, которые сейчас лопатили землю, таскали камни, вырубали кустарник…