Булатов курган

1

Морозы такую взяли власть над землей, что она не выдерживала, по ночам гулко трещала и ухала. Но люди не сдавались: лопатили в амбарах зерно, перебирали картошку, возили на поля торф.

Дни до отчетно-перевыборного собрания были сочтены. В колхозе все понимали: Горбылева будут заменять другим. Но кем? Этого еще никто не знал. Некоторые думали: кого бы лучше? Думали об этом и в райкоме. Райком был озабочен тем, чтобы председателем «Волны» подобрать опытного, дальновидного человека, который смог бы выправить хозяйство, повести за собой народ. Алешин несколько раз вызывал к себе Варвару Кравцову, предлагал ей взяться за это дело. Она отказывалась, заявляя, что такая работа ей не по плечу. Рекомендовала председателем Земнова.

— Лучшего председателя нам и не надо, — доказывала Варвара. — А что ушел из колхоза, так мы сами виноваты, не поддержали, когда надо…

— Человек все лето бил по лесу баклуши, в охотники записался, а мы его в председатели! — убеждал Алешин. — Даже пальцем не пошевельнул, чтобы партийный выговор сиять. Видите ли, обиделся… Может, он и не пожелает взять на себя такую нагрузку? Вывести колхоз из тупика — это не волка убить.

— Нет, пожелает! Я знаю, он болеет за колхоз.

Варвара сама взяла на себя смелость повести разговор с Кондратом. Вместе с Ребровым и Жбановой пошла к нему домой.

Он только что вернулся с охоты. Увидев соседей, оживился, усадил их за стол. Надя начала быстро собирать ужин. На узорчатой скатерти появились бутылки с вином, закуска: большая сковородка с яичницей, жаровня с румяной дичью…

Гости еще не успели поднять тоста, как широко распахнулась дверь и на пороге показался Лавруха.

— Мир доброй компании! — сказал он и повел носом.

— Вовремя пожаловал, — заметил Игнат.

— Нюх у меня собачий. Мимо не пробежишь.

— Садись, гостем будешь. — Кондрат пододвинул к столу табурет.

Ребров взялся разливать вино, дрожащими руками наклоняя бутылку то к одной рюмке, то к другой. Последнюю налил себе, причитая:

— Ой, ты ж господи!.. Ой-ой-ой, мне, грешному, безутешному, — отставив бутылку, обратился ко всем: — За здоровье хозяина и молодой хозяюшки!

После первой рюмки Бадейкин жадно набросился на еду. Вверх и вниз забегал его острый кадык, кошачьи глаза зашныряли по столу.

— Неплоха штучка! — кивнул он на бутылку портвейна. — Только родимая белая ядренее. Сразу берет за жабры!

— Много, однако, тебе на жабры нужно, — вмешалась Жбанова, подтягивая концы цветастого платочка. — Кооперация за тобой не успевает. То и дело Палашка сумками порожнюю посуду в магазин таскает.

Закусывая, Лавруха искоса поглядывал на хозяина и Варвару.

— Я, Варя, не первый год занимаюсь промыслом, — горячо говорил Кондрат. — Сама знаешь, по сердцу мне это дело. Трудно от него отказаться.

— Это так… — согласилась Варвара.

Голос ее звучал тихо и певуче. На секунду задержав взгляд на хозяине, она после некоторого молчания повторила:

— Все это так… Только я тебе не плохого, Кондрат Романович, желаю. Подумай хорошенько. Сам видишь, какие дела разворачиваются. Егора-то, слышь, снимать будут. Напредседательствовал, хватит!.. Самая по тебе работа.

Кондрат склонил голову, задумался. В глубине души он чувствовал, Варвара зовет его не только в колхоз, но думает и о другом. Он хорошо помнил ее слова, сказанные в лесу, у костра. «Я тоже думаю о тебе. Только обидел ты меня, Кондрат! Ох как обидел!..» И тут же прозвучало другое, брошенное ею у опушки леса весенним утром: «Поищи такую же, как и сам, на пару, глядишь, веселее будет бездельничать». Это слушать было обидно. Он любил землю, скучал по ней, но теперь тянуло его и в лес. Отрешенность лесной работы манила. Что-то оборвалось у него, к чему-то иссякло доверие. Все снова? Опять схватки с Строевым, опять схватки с жульем? Зачем? Возможно ли их одолеть? Они как головы дракона. Одну рубишь, на ее месте две вырастают. Тут нужен сказочный меч-кладенец, а у него уже седые виски. Пусть уж те мечом размахивают, кто помоложе.

— Дело, конечно, завидное, — заговорил он с затаенной досадой, понятной только Варваре. — Поразмыслить только надо.

— Чего тут размышлять? Не знаю.

— Тебе, может, ясное, а вот мне еще не совсем. Потерял веру я…

Ребров снова взял бутылку, обвел взглядом стол: все ли опорожнили свои рюмки. Налил водки и взялся за бутылку портвейна. Но Жбанова и Варвара запротестовали. Надя не пила совсем.

— Эх, не компанейский вы народ! — качнул старик головой. — Ну, за нашу дружбу!

Он со стуком поставил на стол рюмку, крякнул:

— Первая комом, вторая соколом… Ну, а третья мелкой пташкой полетит! — Хитро прищурив глаза, улыбнулся.

Надя подрезала сала, подала огурцов.

Бадейкин, косясь на Земнова, быстро двигал челюстями, то и дело подбрасывая в рот куски то сала, то дичи.

Ребров подталкивал локтем Жбанову, захмелевшим голосом твердил:

— А пели-то как? Боже ты мой милостивый! Красота-то какая, а? — Он крутил головой так, что сивые завитки его волос спадали на изрезанный морщинами лоб. Потом наклонился к ее уху и зашептал: — А то споем, Настя?

Это было сказано так, будто за столом с ним сидела не пожилая, в морщинах женщина, а юная красавица с таким звучным именем.

Но нет. Это была не Настя. Потому и не получил Ребров ответа на свою совсем по-молодому прозвучавшую просьбу.

Жбанова поднялась, пересела на другой край стола, поближе к Наде, которая украдкой и с ожиданием поглядывала на отца.

Проводив соседку непонимающим взглядом, Ребров зажал в кулак сивую бороденку.

— Ну что, дядя Игнат, по мелкой птахе, а? — кивнув на бутылку, шепнул Бадейкин.

Ребров вместо ответа запрокинул голову, затянул дрожащим сипловатым тенорком:

— Неужели ты сам не понимаешь? — продолжала между тем Варвара. — Когда-то ты знатным человеком был. Тебе самая стать в колхозе работать. А ты отбился от своих людей. С утра до вечера по лесу гоняешь. Одичал совсем!

— А что в нашем колхозе? Много ли на трудодень? — вмешался Лавруха, которому давно не терпелось вставить свое словечко. — За что работаем? Вот если бы в «Прилив» попасть, тогда разговор другой. По трояку на трудодень дают кроме всего прочего.

— Как потопаешь, так и полопаешь, Осипыч, — с укоризной отозвалась Варвара.

— Кому, кому, а тебе бы помолчать! — напустилась на него Жбанова. — Это ты-то работаешь, бесстыжая твоя рожа? Любая баба вперед тебе сто очков даст. Ударник!.. Водку жрать!

— Ты что-то запел не своим голосом, — усмехнулся Ребров. — Еще весной хаил соседей.

Кондрат молча покосился на Лавруху, на его рыжие вздрагивающие усики.

— Вот твоя и защита, — насмешливо бросила Варвара.

— Я в ней не нуждаюсь, — отрезал Кондрат. — Живу своим умом. Мое дело такое же нужное, как и всякого колхозника.

— Это правда, — подтвердила Кравцова. — Да только им можно и на досуге заняться. Была бы охота.

Кондрат снова взглянул на Варвару. Ему показалось, что в ее глазах мелькнуло насмешливое выражение.

— Без меня как-нибудь обойдетесь, — отрубил он. — В колхоз я не вернусь.

— Вот как! — Варвара порывисто встала. — Спасибо за хлеб-соль.

Она набросила шубку и, не попрощавшись, шагнула к двери.

— Зря на народ плюешь, Романыч, — сурово произнес Ребров. — Один плюнешь — ничего не станет. Народ плюнет — утонуть недолго.

Кондрат никого не удерживал. Оставшись один, он молча сидел за столом, подперев рукой голову. В избе стояла напряженная тишина. Только в верхнее стекло окна, словно просясь на ночлег, осторожно постукивала озябшая ветка липы. Он поднял голову, холодно оглядел неубранный стол, знакомые картины на чисто вымытых стенах, кружевные занавески на окнах. Надя стояла у двери, ведущей в кухню, вытирала слезы.

Кондрат тяжело поднялся со стула и ушел в другую половину избы.

2

Не спалось в эту ночь Варваре. Вспомнились слова Алешина: «Только вчера разговаривал с секретарем обкома. О тебе говорили. Посоветовал рекомендовать тебя председателем». Варвара настаивала на Земнове.

— Подождем с ним, — сказал секретарь. — Подумай и берись!

До сегодняшнего разговора с Кондратом и думать не собиралась. «А теперь?»

В груди закипела злость. Вместе со злостью росли и силы.

3

Позади остались вьюги, морозы. Наступила стремительная весна. Все залило солнцем. Яркие лучи змейками играли в лужах, искрились на камнях, поднимали тонкий парок над пашнями. Они проникали и в глухие лесные уголки. Затерявшись в глубоких оврагах, островки снега от их прикосновения плавились по низинам говорливыми ручейками.

На деревьях лопались почки. Пахло смолой. Первыми морщинистыми, клейкими листочками покрылись березы. На липах из бурых почек высовывались зеленоватые клювы. От этого липы казались облепленными множеством бабочек. Будто умытые, свежо зеленели елки и сосны. В чаще ветвей, деловито переговариваясь, строили себе гнезда пернатые обитатели чащ. В глубоком и чистом небе лениво парил ястреб.

Скоро на лесной опушке зацветет черемуха, защелкают над ручьями соловьи, закукуют длиннохвостые кукушки, загудит трудолюбивый шмель.

Только у Кондрата не было на сердце той радости, которая обычно приходила к нему с весной. Сердце щемило, когда он ощущал запах просыпающейся земли, наблюдал за людскими хлопотами. С односельчанами он по-прежнему виделся редко. Пора стояла тяжелая, шел сев яровых культур. Людей можно было встретить лишь на полях.

Не виделся Кондрат и с Варварой. Целые дни она ездила по бригадам, успевала побывать на полях, посетить фермы. Колхоз — шесть бригад да шесть ферм, везде надо успеть побывать.

…В домах давно погасли огни. Умолкли песни и смех за околицей, а Кондрат все еще не мог уснуть. В голову лезли разные мысли. В такие дни он не находил себе места даже и в лесу.

Захотелось покурить. Кондрат поднялся, осторожно отворил окно. С жадностью вдохнув свежий весенний воздух, он присел на подоконник, начал завертывать цигарку. По пригорку тянулась широкая лунная дорога и обрывалась наверху, пересеченная тенью черемухи. Но вот налетело облачко, и сразу стало темно. С поля чуть слышно доносился гул тракторов, светлячки их фар были похожи на движущиеся звезды. Но что такое? У крыльца кто-то зашевелился, послышались приглушенные голоса.

— Не знаю, что сказать тебе, Петя… Как-то не верится. Вдруг это, сразу: не могу без тебя! Может, не одной мне так говоришь?..

— Что ты, Надя! Только одна ты у меня.

— Да уж ладно…

В тишине отчетливо прозвучал поцелуй. Кондрат даже вздрогнул.

— Вот сумасшедший, — тихо засмеялась Надя. — Отец услышит…

— Ну и что же? Я же не таюсь!

— Неудобно.

— Не бойся, он спит.

Кондрат так и не закурил. Стараясь не выдать себя, он бесшумно отошел от окна. Сердце точно кто взял и сжал в ладони. Кондрат ухватился за грудь. «Зря волнуюсь, — успокаивал он себя. — Все идет своим чередом. Так же и со мной было. Жизнь повторяется…» Ему вспомнилась молодость и молодая Варя, берег реки и лунные ночи.

— Ну, иди спать, — послышался громкий голос Петра. — Мне еще к тракторам нужно. До завтра. Приходи к лодке.

Шаги стихли. Надя осторожно открыла дверь, не зажигая лампы, выпила кружку молока, улеглась в постель.

4

Кондрату не лежалось. Как только услышал, что дочь заснула, поднялся. «В лес бы сейчас, — думал он. — Да картечь вышла, и порох кончается. Может, махнуть в город? Рано только…»

Кондрат захватил с собой охотничью сумку на всякий случай, положил в нее сетку и вышел из избы. Ночь встретила его теплым ветерком. Крупные яркие звезды колыхались в реке. За кустами ивняка смутно мерцали пастушьи костры. Занятый своими думами, он не заметил, как подошел к одному из них. Вокруг, пофыркивая, шумно дышали лошади. У огня прямо на земле, поджав под себя ноги, сидел Ребров. Голова его была откинута назад, заскорузлые руки вытянуты ладонями вперед. По другую сторону костра на разостланной шинели полулежал Петр. Он молча смотрел на пламя. Ветер разбросал по лбу подковки рыжих волос. На скуластом, рябоватом лице виднелись следы машинного масла.

«Уже на тракторе успел побывать, молодец!» — подумал Кондрат. И тут он почувствовал особое к нему уважение.

— Как ты думаешь, дядя Игнат, обгонит меня теперь Алексей? — обратился к старику парень.

— Это какой? Что во второй бригаде? Да ни в жизнь! — загорячился старик. — Виктор теперь, поди, назад скачет. Того и гляди, привезет эту… как ее… Фу ты, йодом мазанный, запамятовал!

— Малую бортовую?

— Вот-вот! — обрадовался Ребров. — Приладишь эту самую бортовую, в одни миг наверстаешь. До утра еще можешь вспахать не одну десятину.

По сучьям бегало, разливалось синеватое пламя. Оно то угасало, то вновь разгоралось.

Кондрату хотелось подойти, присесть у костра, завести тихий разговор. Но о чем он будет говорить? Постоял в стороне, потоптался на месте и пошел дальше.

Разговор у костра не на шутку взволновал его. Внимание Кондрата привлекло четкое цоканье копыт. «Должно быть, Виктор, — подумал он. — Запасную часть везет».

Где-то на моховом болоте затрубили журавли. Пролетели какие-то ночные птицы. Неподалеку зафыркал трактор. Кондрат подходил все ближе и ближе. Ноги его тонули в мягкой пашне, на сапоги налипали пласты подзола. В темноте перед ним что-то забелело.

— Мешки с семенами, — прошептал он.

В памяти всплыли годы, когда был хлеборобом. Его портреты печатались в газетах. В трудное для колхоза время он работал и на поле, и на ферме. До всего доходили его руки.

Трактор между тем уходил на другой конец загона. Гул мотора становился глуше.

— Так трудно, что и сказать не могу, — услышал Кондрат. — Подумаешь иногда: может, зря взялась? Слабая я…

Он обернулся и увидел на сваленных мешках двух женщин.

— Не нужно, милая, — отозвался немного хрипловатый голос Жбановой. — Ты молодая, сильная. Люди тебя поддержат. Миром все сделать можно. Вот без мира — дело никудышное.

«Да, — подумал Кондрат. — Ты права. Без мира — дело никудышное». Он внимательно вслушивался в разговор. Его поражали ласковые нотки голоса Жбановой. Женщина она строгая, а сейчас говорила мягко и тепло.

— Чего кручинишься? — добавила она. — Засеем дальнее поле овсом. Побольше свеклы посадим. Как они нас зимой выручили. А на парах горох попробуем. Вот нам и концентраты. Прямо сейчас надо поднатужиться и на первый случай сотенки полторы свиней поставить на откорм. Глядишь, и выскочим. Сосед-то твой умные вещи предлагал, а мы губы протрепали. Не хуже бы, чем у Плахова, у нас получилось.

«Помнят еще», — с радостью подумал Кондрат и решительно шагнул вперед.

— Кто тут? — испуганно вскочила Варвара. — А, это ты…

Кондрату показалось, что в ее голосе прозвучало разочарование.

— И какого рожна носит тебя по ночам? — проворчала Жбанова. — Людей только пугаешь.

— Не спится.

Кондрат подошел ближе. В темноте он показался Варваре особенно большим. Свет от фар упал на женщин. Кондрат встретился с ее глазами. Она отвернулась.

— Иди-ка, откуда пришел, не до тебя тут, — сказала Жбанова. — Или жалости ищешь?

Варвара молчала, низко опустив голову, пряча усталое бледное лицо. Ее рука скользнула вверх, надвинула на брови косынку. В тишине где-то в конце загона, словно огромный кузнечик, трещал трактор.

Неприветливая встреча обидела Кондрата. Он повернулся, зашагал в темноту. Ему хотелось в эту минуту, чтобы разразилась гроза.

Но дувший с востока ветер, комкая тучи, разорвал их и расшвырял по сторонам.

5

У перелеска Кондрата нагнал Ребров. Он ехал в председательской двуколке, запряженной вороным жеребцом.

— Садись, Романыч, подвезу, — крикнул старик, сдерживая Вороного.

Ехали молча. За перелеском заблестела речушка Безымянна. Прибрежные ивы склонились над бронзовой поверхностью воды. Солнце еще не всходило. Но оно вот-вот должно было выкатиться из-за кромки леса.

— Вода была, — сказал старик. — Где-то в верхах ливни прошли.

Совсем неширокая речушка вспухла и бурлила. Мутные, как бы заваренные глиной и песком потоки несли за собой захваченные на берегу бревна, хворост, щепу.

Кондрат засмотрелся, как волны неизвестно куда гнали широкий кленовый лист. Он то исчезал под водой, то неожиданно всплывал, трепеща на гребнях мелких, покрасневших в лучах восходящего солнца волн. Глядя на лист, Кондрат невольно вздохнул.

— Скажи, климат у нас совсем испортился, — прервал его размышления Ребров. — То сушь, то мокрынь — спасу нет!

Кондрат молчал.

— А я вчера в районе был, — продолжал старик. — Со всех колхозов звеньевых собирали. Твоя Надя выступала, говорит, что твой агроном!

Кондрату было странно слышать, с каким уважением отзываются о его дочери. Он достал кисет, потом протянул его Реброву.

— Почетную грамоту за свеклу получила. Большое дело!..

Двуколка мягко покачивалась на рессорах. Мимо неторопливо проплывал реденький ельничек. Солнце уже выкатилось. Оно заиграло, заискрилось в капельках росы. Птицы защебетали спросонья хрипло и недружно. Слышался призывный пастуший рожок.

— Как же вы, старики, девчонкам-то уступили? — подзадорил Кондрат. — Они ведь еще зелены.

— Это верно. Опытом мы покрепче будем. А у них наука. Да и силы у молодых куда больше. Опять же свеклу сеял ты рано, значит, она больше солнца получила. Потом звено-то Кравцовой! Большое дело Варвара Сергеевна доверила дочке твоей.

— Народ растет, а мы стареем, — безразлично бросил Кондрат.

— Рано в старики записываешься. Женись, сразу помолодеешь! Баба заснуть не даст. По себе знаю: старуха другой раз так повыбьет кислую шерсть, петухом ходишь.

Кондрат не ответил.

Ехали молча. Каждый был погружен в свои думы. Над головами таинственно шелестели деревья, будто прислушиваясь к разноголосому пенью пернатых. Впереди открылась широкая поляна, которую с трех сторон окаймляла Ока.

— Это ее участок. Интересуешься? — Ребров придержал Вороного. — Земля здесь плодородная. Будто нарочно для свеклы готовилась. Лучше и не надо.

Поляна была словно вышита ровными рядами нежно-зеленых посадок. Густые всходы переливались темными волнами.

— Если не упустят, отменный урожай будет, — оживился Кондрат.

— Эх, кабы раньше знать, разве довели бы так колхоз, — вздохнул Ребров. — И вдруг осадил жеребца. — Постой! Никак, беда?

У самой Оки суетился народ. Старик круто повернул вправо, взмахнул кнутом, и Вороной понес двуколку напрямик к поляне.

Кондрат сразу понял, в чем дело. Поле было низкое, к берегу оно возвышалось, упираясь крутым обрывом в реку. А в одном месте прямо из воды в середину поля вклинивалась неглубокая, но широкая лощина. Чтобы вода не заливала ее, колхозники устроили здесь запруду. Бурные потоки Оки размыли ее. Вода хлынула на поле, угрожая посадкам. Кондрат и Ребров с ходу начали грузить хворост, камни. Вокруг суетились люди, засыпали землей промоины. Пока старик отвозил груз, Кондрат не дожидался его, работал. Пудовые булыжники с шумом падали в воду, холодные струи окатывали его лицо.

Река начала заливать поле. Она хлестала через преграды. Часть рядков уже подмочило.

Промокший и грязный, остановился Кондрат уже к вечеру. Он посмотрел на реку. Мутная вода, распирая берега, мчалась вдаль. У запруды толпились люди. Кто-то ругался.

— Надо было в свое время засыпать устье лощины!

— Первый год поле пахали, простительно! — сказал Ребров, утирая лицо подолом рубахи. — А посадку все же спасли!

Кондрат искал глазами Варвару, но ее не было. Подошла Надя.

— Спасибо, папа! — тихо сказала она.

Кондрат молча смотрел на нее. Ему показалось, что глаза у дочери какие-то особенные — чуточку виноватые.

Он опять подумал о кленовом листке, который куда-то в неизвестность гнали бурные волны разбушевавшейся речушки. И вот, словно очнувшись, Кондрат робко оглянулся. Все смотрели на него: одни — с улыбкой, другие — с настороженным вниманием.

— Все же из норы вылез!.. — услышал Кондрат позади чей-то голос.

Он, будто вспомнив что-то, пошел, не ответив дочери, не перекинувшись ни с кем словом.

— Не трожь человека! — строго заговорил Ребров. — Не видишь — с лица сошел. Тебя бы на его место.

— Волков-то гонять? — с ехидной насмешкой прозвучал тот же голос.

Но его никто не поддержал.

6

Ночью Земнову стало плохо. Ломило кости. В висках стучало так, будто ударяло по наковальне множество молотов.

Он застонал.

В соседней комнате проснулась дочь. Она набросила на плечи платок, на цыпочках подошла к отцу. Он лежал на спине, разбросав руки. Лицо было повернуто к стенке. Надя положила руку на его лоб. Ей показалось, что в ладонь ударило пламя. Она схватила косынку и выбежала на кухню. Намочила тряпку, вернулась и положила ее на голову отца. От прикосновения холодного он поморщился, втянул в плечи голову. Надя взглянула ему в лицо и отшатнулась. Глаза его открылись и заблестели. Он смотрел и, как ей казалось, не узнавал ее.

Кондрат был в бреду. Ему снилось, будто ледяная волна бьет ему в грудь. Сколько он ни пытался, но не мог преградить ей путь камнями. Вода, выходя из берегов, захлестывала низины, канавы, дороги. Он метался по кровати, вскакивал и пытался бежать, Надя удерживала его, уговаривала. Она была растерянна и испугана. Простоволосая, в одном платье, она выбежала из избы и забарабанила в окно соседнего дома.

Через несколько минут Надя возвратилась с Варварой. Отец все еще бредил. Он видел потоки ливня, плывущие по реке всходы свеклы и кленовый лист: он то терялся между щепой и хворостом, то вновь появлялся. Он жадно тянулся к листу, но тот скользил между пальцами и тут же появлялся в другом месте.

Варвара заставила Кондрата выпить лекарство, натерла ему грудь скипидаром, потеплее укутала одеялом. Вскоре он успокоился. На лбу выступили капли пота.

К утру ему стало легче. Он открыл глаза. Уголки его губ тронула улыбка.

Варвара положила на его разгоряченный лоб руку.

— Ну как, легче тебе? — Голос ее прозвучал тихо и ласково.

— Когда ты рядом… мне совсем хорошо, Варя…

Слова его смутили ее. Боясь встретиться с ним взглядом, Варвара отвернулась к окну. В то же мгновение заметила, а может, это ей только показалось, как из глубины стекла на нее пристально глядели неузнаваемо потеплевшие глаза Кондрата.

В окно заглянуло солнце, засверкало на столе в гранях стакана, проложив светлую полоску на полу, коснулось лица больного. В полуоткрытые рамы пахнуло прохладой. С поля доносился гул тракторов. На кухне, готовя завтрак, гремела посудой Надя.

— Ох и трудно мне, Кондрат! — помолчав, вздохнула Варвара. — Отказаться хочу. Пусть Алешин из города присылает замену.

Кондрат уставился на нее воспаленными глазами.

— Нелегко, понимаю, — с расстановкой проговорил он. — Только вряд ли нам нужен городской… Председателем должен быть такой человек, чтобы от запаха земли слеза прошибала.

Кондрат приподнял голову, заглянул через раскрытое окно на улицу. В просветы между деревьями проглядывало чистое, будто промытое дождем, синеющее небо. Где-то за рекой в камышах перекликались утки. Они словно зазывали к себе охотника. Вначале кряканье было отчетливым, но затем оно становилось все тише и тише. Наконец все смолкло, точно к чему-то прислушиваясь. Замер и Кондрат. С трепетом в душе он ждал, что вот сейчас Варвара возьмет его за руку и скажет: «Хватит уж тебе маяться одному. Иди…» Но она молчала. Не желала нисколько облегчить ему эту минуту. Минута тянулась, но она могла и оборваться. И наверное, теперь навсегда!

Кондрат привстал на локтях и тихо позвал:

— Варя!

Он и сам удивился своему глухому и даже чуть жалостливому голосу.

Но она откликнулась. Стремительно шагнула от окна. Расширились ее глаза ожиданием, дрогнули ресницы.

— Варя! — снова позвал Кондрат.

Он почувствовал ее руки у себя на голове, их ласку.

На кухне Надя перестала греметь посудой, вышла в сенцы.

В избе наступила напряженная тишина. Только на стене давали о себе знать часы: тик-так, тик-так! А Кондрату чудилось, будто они поддакивали: так, мол, так. Он стиснул в ладони руку Варвары и закрыл глаза. Прямая, ладная, она стояла у постели, повернув лицо к окну. Булатов курган полыхал белым пламенем расцветающих жасминов, зеленел молодой дубовой листвой. Воздух, напоенный запахами земли, был чист и прозрачен. Во всем чувствовалось неиссякаемое брожение сил. Над полями плыла поздняя весна.