Бурное лето Пашки Рукавишникова

Он любит Мартовское

Время обеда ещё не наступило, а поезд почему-то остановился.

Станция была большая. За зданием вокзала виднелась широкая площадь и дальше дома, дома — огромный город.

Пашка выбежал на площадь. Город был залит солнцем, раскалённый асфальт податливо прогибался под кедами.

Просто не верилось, что ты в Сибири.

«Какая же это Сибирь? Юг настоящий — во палит!» — думал Пашка.

Вчера утром всех разбудил дикий лязг. Володька с силой хлопал крышками котелков и орал:

— Проспали, проспали! Позор, позор! Зна-ете-кто-мы-теперь?

В Володьку запустили башмаком, но он не унимался.

— Эх-вы-за-со-ни-не-о-бразо-ван-ные! — прогремел он, опустил руки и грустно спросил: — Что́ бы вы без меня делали, несчастные, сонные вы тетери? Вы даже не знаете, кто мы теперь есть.

— Ну, кто? — спросил Пашка.

— Вот хоть один умный человек отыскался — интересуется. Азиаты мы теперь, вот кто. Были европейцы, а теперь азиаты. Границу проехали. Своими глазами столб видел. На одной стороне: «ЕВРОПА», на другой: «АЗИЯ». Дошло?

Ну, тут все мигом проснулись, накинулись на Володьку:

— Что же ты не разбудил, балда? Эгоист какой, видели?

— Вас разбудишь! Покойников легче разбудить. А я с ночи караулил. Потому как кто я? Образованный, мудрый, любознательный человек. Не вам, сусликам, чета, — ответил довольный Володька и завалился спать.

А потом целый день все обсуждали это событие, — всем было жаль, что проглядели знаменитый столб.

Азия… Урал… Сибирь…

Пашка даже поёжился тогда. Ему показалось, будто ледяным ветерком потянуло от этих слов.

Сибирь… Слово-то какое — широченное, снежное.

А тут жара. Вот тебе и Сибирь.

— Эй, заяц!

Пашка повернулся и обомлел. К нему, улыбаясь, подходил Лисиков.

— Любуешься? — спросил он.

— Ага, — Пашка кивнул и озадаченно ждал, что будет дальше.

— Слушай, у меня к тебе просьба. Пива, понимаешь, до смерти хочется. А я дежурный сегодня. Купи мне, пожалуйста, бутылок пять. Вот тебе авоська и пятёрочка. Купишь, а?

Лисиков заглянул Пашке в лицо настороженными глазами.

— Да я… да отчего же, конечно. Я это… я с удовольствием куплю, — торопливо забормотал Пашка. — Давай.

Он взял деньги и сетку, хотел уже припустить через площадь, но вдруг спохватился.

— Сколько стоим? Я успею? — спросил он.

Лисиков ласково улыбнулся:

— Успеешь, успеешь. Там паровоз меняют и вообще… Я узнавал — час простоим. Только ты мне «Мартовское» купи. Я «Мартовское», понимаешь, люблю.

Хорошо улыбался Лисиков. По-дружески. Лицо у него стало открытое и доброе.

Пашка счастливо улыбнулся ему в ответ и побежал. Уже на другой стороне площади он ещё раз обернулся. Лисиков сделал ему ручкой и зашагал к вокзалу, подтянутый и аккуратный.

«А неплохой ведь парень, — подумал Пашка. — И чего они взъелись? Поглядели бы, как он улыбается. А то привыкли, что он хмурый всегда. А отчего? Оттого, что затуркали человека, и всё».

Умилённый собственным своим благородством и добродушием, Пашка ещё старательнее припустил вниз по просторной, звонкой улице.

По тротуарам густо шёл народ, и Пашка с трудом лавировал в неторопливой толпе.

Люди были все нарядные и весёлые, и Пашка тоже был весёлый.

Он вспомнил, что сегодня воскресенье, и ещё он подумал, что теперь вообще всё стало замечательно, теперь у него будут одни друзья, а врагов не будет. Мир и благодать наступят в доме на колёсах.

И ему стало ещё веселее.

Это раньше Пашку забавляло, что у него есть персональный враг дворник. Но то было совсем другое дело. Плевать было на того врага. Он Пашкиной жизни не касался — жил себе в стороночке. А если и касался (пальцами за ухо или метлой по горбу), то редко и ненадолго.

А тут круглые сутки вместе. И это уж получается не вражда, а склока. Как в коммунальной квартире. А кому ж охота быть склочником?

Лисиков просто молодец — взял и придушил склоку. И как у него это просто получилось и мило. Р-р-раз! И готово.

А он, Пашка, мучился. Не знал, с какого боку подступиться.

Промтоварный — мимо! Аптека — мимо! Пирожковая — мимо! Универмаг — мимо!

Стоп! Приехали. «Гастроном».

Народу было полно. Пашка протиснулся к прилавку с трудом. Он так энергично работал локтями, что какой-то здоровенный парень вслух удивился:

— Во прёт-то! Во прёт! Как танк. Давай, давай, малец, жми из них масло.

Он сказал это добродушно и подмигнул Пашке.

Хороший парень, хорошие люди, хороший город, — отщёлкивало в Пашкиной голове.

«Мартовского» пива не оказалось. «Жигулёвское» было, «Рижское» было, а «Мартовского» не было.

«Ишь, привереда, — добродушно подумал Пашка о Лисикове, — „Мартовское” ему обязательно подай».

— Ты, малец, заверни за угол направо, квартала через два «Пивной бар» будет, там есть, — подсказал тот самый парень.

Пашка благодарно кивнул и помчался разыскивать бар.

Очень уж хотел он угодить Лисикову, хоть и не понимал, чем «Мартовское» отличается от остальных. Одна дрянь: горькая, кислая и противная.

Пиво Пашка терпеть не мог. Он любил апельсиновый сок.

А Лисиков пиво.

Ну и чудесно. Пожалуйста. Прыг-скок!

Ку-шай-те на здо-ровье. Прыг-скок!

Хорошо, когда ноги легки, — прыг! Хорошо, когда небо синее, — скок!

Сперва Пашка завернул не за тот угол. В другую сторону побежал — напутал.

Но это было неважно, прошло только пятнадцать минут.

В баре «Мартовское» было. Оказалось, что пять бутылок — это довольно тяжело. Пашка волок их, перегнувшись, и бежать уже не мог. Но шёл быстро.

Жарко было. Пот щипал глаза.

Пашка пересёк площадь, прошёл прохладным чистым вокзалом.

А потом он стоял ошеломлённый и глазам своим не верил.

Поезда не было.

Пашка до боли в глазах таращился на голубоватые отполированные рельсы и ничего не мог понять.

— Не может быть, — громко сказал он.

И вдруг облегчённо рассмеялся.

Ну, конечно же, вот балда, просто поезд перевели на другой путь.

Пашка ругнул себя.

Вот дубина, недотёпа, сразу не сообразил.

Он спрыгнул с высокого перрона, бережно прижимая к груди авоську с бутылками, пролез под одним составом, под другим…

Поезда не было.

И рельсов не было, и вообще ничего. Пустырь. А вдалеке, за пустырём, снова был город. Дома.

— Да нет, — досадливо сказал Пашка, — всё равно не может быть. Что ж они без меня уехали, что ли? Смешно.

И он полез обратно. Под одним составом… Под другим…

Поезд должен быть. Должен.

Вдруг страшная догадка оглушила его.

Никогда Пашка не думал, что мысль может ударить человека в голову, как дубина.

Тр-р-рах!

Ноги сразу стали слабые, чужие.

Пашка сел на рельсы. Глухо брякнули бутылки.

— Что ж это… Что ж это, братцы, — бормотал он.

Тяжело, как пузатый старик, влез на перрон.

И снова сел — прямо на пыльный асфальт.

— Ты чего это здесь уселся, пацан? — спросил строгий голос.

Пашка поднял голову и увидел «красную шапочку» — дежурного по вокзалу.

— Вы скажите… Вы мне только правду скажите, пожалуйста, — тихо проговорил Пашка, — эшелон со студентами ушёл?

— Эва, хватился. С полчаса как укатил. Да он и стоял-то всего шесть минут, встречного ждал. А ты что — повидаться с кем пришёл, с пивом-то?

Пашка замотал головой и закрыл глаза.

«Красная шапочка» постоял немного, потоптался на месте, потом хмыкнул и ушёл.

«Ну как же он мог… как же он мог… Он же мне улыбался, улыбался ведь, собака».

Пашка сидел с закрытыми глазами и раскачивался, и мычал сквозь стиснутые зубы.

Никогда ещё во всю его жизнь не было ему так плохо, неспокойно и неуютно на этом свете. «А может, он сам не знал», — подумал Пашка, и обрадовался, и ухватился за эту мысль.

Но тут же снова сник: фиг там не знал! Всё он знал. Паровоз, говорит, менять будут. Сам, говорит, узнавал.

Не мог Пашка этого понять. Никак не мог. Не укладывалось в него.

Конечно, бывало — обманывали его иногда. Да и сам он, случалось, надувал.

Но ведь это так — шутя или по пустякам.

А тут… Что же это?

Ведь, выходит, Лисиков наперёд всё рассчитал, выходит — он готовился к этому.

Денег вот не пожалел, чтоб правдоподобнее было. Пашка вынул сдачу — новенькую трёшку, уставился, будто на ней что написано, объяснение какое-нибудь.

А трёшка была как трёшка, и объяснений подлецы не пишут. Ни к чему им это.

Но что-то надо было делать. Что-то делать… И Пашка поднялся.

Он шёл, как лунатик, покачиваясь, с невидящими глазами. Авоську машинально тащил с собой. Пашка шёл долго, не думая, куда он идёт и зачем.

Перрон давно кончился. Пашка брёл по заросшей бурьяном насыпи.

Потом споткнулся о какой-то железный прут, разорвал штанину и упал.

И, наконец, заревел.

Слёзы, давно наполнявшие его, стоявшие в глазах, будто только и ждали, когда он упадёт. Они выплеснулись из Пашки, перелились через край, потекли ручьём.

Он ревел громко, в голос, захлёбываясь нестерпимой обидой.

— «Я „Мартовское” люблю…» «Мартовское» он любит… У-у, гад… гад… какой же он гад… — бормотал Пашка.

Он плакал долго и вконец ослабел от слёз. Всё вокруг стало расплывчатым, тусклым и неинтересным.

Пашка лежал, уткнувшись лицом в пыльный жёсткий бурьян, и уже ни о чём не думал, а только всхлипывал иногда, вздрагивая всем телом.

И неожиданно уснул. На самом солнцепёке.