Бык

Глава 1

Серебристая поверхность Оки сверкнула перед ним в лунном свете, и зеленая «фиеста» въехала на освещенную фонарями площадку пункта погранконтроля. Отставив банку энергетического напитка, веснушачатая пограничница лениво перехватила его паспорт, пролистала, поставила печать и улыбнулась — «добро пожаловать домой». Открылся шлагбаум, машина выехала на мост, и Гаврилов тихо пропел — «Родина».

Ныло колено под протезом, до дома оставалось полтора часа, написал жене эсэмэску. За окном мелькали в темноте березы, и он неуверенно повторил «Родина», как будто сам себя уговаривая, тем более что так оно и было, и вместе с Гавриловым четыре с половиной миллиона жителей республики еще учились называть родиной именно этот осколок бывшей Российской Федерации, за пределами которого и березки теперь были другие, и купола, и Ока еще только училась быть пограничной рекой, разделяющей, но при этом и соединяющей несколько разных государств.

Гаврилов не был местным уроженцем, в регион попал совсем случайно под конец российских времен, это была программа «Время героев», пропуском в которую стала ампутированная под Авдеевкой голень и капитанские погоны, выданные взамен лейтенантских, доставшихся ему еще в институте после военной кафедры, и хотя сама идея набирать чиновников из воевавших мужчин даже самому ему уже тогда казалась сомнительной, к государственным талантам тех, с кем пришлось служить, относился очень скептически, сам с удовольствием принял предложение и стал вице-мэром в незнакомом городе, который ему понравился и в котором он прижился настолько, что когда после объявления независимости начали распределять министерские портфели, Гаврилову без особой борьбы досталось министерство культуры; в газетах шутили, что он бы мог претендовать и на министерство морского флота — имелось в виду, что республика не имеет выходов к морю, так ведь и с культурой еще вопрос, есть она тут или придется искать, но работа была интересная, и еще всерьез пьянило чувство истории, которого, как он думал, у него никогда не было, а оказалось, не было только повода его испытать, и теперь, сделавшись вдруг буквально отцом-основателем молодой республики, — ну, одним из, — он получал от этого самое простое, эндорфиновое удовольствие, ничуть не страдая даже от того, что его министерство в историческом смысле явно проигрывало военному или внешнеполитическому ведомству, про которые даже страшно было представить, какая история творилась в них.

При этом ничего по-настоящему захватывающего и эпического в обретении независимости на самом деле не было, и Китежская республика, — так ее назвали, потому что озеро Светлояр, поглотившее легендарный город, входило в административные границы региона, — прошла примерно тот же путь, что и Узбекистан в 1991 году — империю рушили другие, а местным оставалось только не зевать, принимая то, что валилось в их руки само. Гаврилов помнил ту тревожную и при этом полную надежд зиму, когда после смерти Путина большую Россию без особой борьбы возглавил московский градоначальник Собянин, начались долгожданные перемены — подписали мир с Украиной, прошла политическая амнистия, ослабили цензуру, возобновили почти нормальные отношения с Западом, — а потом пришло лето, когда из необязательной перепалки нового президента с татарским лидером, носившим странный титул «раис», вырос тот самый кризис, который в итоге и закончил почти сорокалетнюю историю постсоветской России и заодно тысячелетнюю историю России как таковой. Гаврилов помнил росгвардейские грузовики, перегораживавшие казанскую трассу, слухи о погромах в Чистополе и Набережных Челнах, телевизионные кадры полумиллионных митингов в Казани, декларацию независимости, которую — глянцевый лист в бордовой сафьяновой папке, — вынес к толпе растерянный раис, дальше слухи о неизбежной военной операции, а вместо нее — неделя переговоров почему-то в далекой Листвянке, и дорожная карта новых федеративных отношений, расписанный на полтора года план конституционных поправок, перераспределения полномочий и бюджета, много важного, но оказалось — уже ненужного, потому что, увидев нерешительность или слабость центра, регионы, даже русские области, повели себя по всем законам физики, как пружина, которую годами сжимали, а тут вдруг отпустили, и обнаружилось, что и казаки хотят для своих земель чего-то большего, и поморы подняли голову, и про Ингрию уже не шутки, а после провозглашения Владимиро-Суздальской республики зашевелились и в тихом Спасске, и вице-мэр Гаврилов сам ходил на заседания местного Земского собора, который тоже, повторяя за старшими и более буйными, составил декларацию и провозгласил Китежскую республику, выгнав заодно губернатора-москвича с дивной фамилией Бессмысленных, которого давно ненавидели, но не знали, как с ним быть — а теперь узнали, и свобода окрыляла, и смешно было смотреть на московских туристов, бродивших по местному кремлю уже не как богатые господа, а этакими погорельцами. Собянина сравнивали с Горбачевым, но сам он удивил — хотя, может быть, другого и не стоило ожидать, помня, как ему нравилось руководить Москвой. Собрав заседание Мосгордумы, президент сам предложил и ей объявить о независимости, — «история учит, что нет более тупикового пути, чем препятствовать естественному распаду империи», — и с явным удовольствием, отказавшись от всероссийской власти, вновь встал во главе теперь уже вольного города, в одиночку повторив то, что когда-то в Беловежской пуще сделали трое.

Потом была волна дипломатических признаний, новые республики принимали в ООН, и китежский представитель заседал теперь рядом с кабардино-балкарским, на которого опасливо косился во время пленарок, потому что с Кавказом было непонятно, все ждали войны, а ее пока не было — но ведь будет же, там без войны никак? А в Спасск не спеша начали прибывать дипломаты, первым приехал киргиз, за ним литовец, представляющий заодно Латвию и Эстонию, потом англичанин, потом повалили толпами. Девелопер Якубов, ненавидимый в городе за стеклянные бизнес-центры, которые он строил поверх его же архаровцами и сжигаемых деревянных кварталов, стал вдруг политической фигурой — кроме него, расселять посольства было некому, и первый орден святого Георгия Всеволодовича вручали ему, эмалевый крестик и звезду со стразами Гаврилов лично заказывал в Китае и гордился своим первым заданием в этой странной должности министра культуры в провинциальном городке, сделавшемся вдруг европейской столицей.

Глава 2

До дома он не доехал. Очнувшись в незнакомой комнате с глухо зашторенными окнами, он чувствовал себя — ну да, как тогда после ранения, больше ни с чем не сравнишь. Протеза не было, колено чуть ныло, но сильнее ныл затылок, и он дернул рукой, чтобы потрогать голову, и вдруг понял, что рука пристегнута — к чему? — к батарее, — чем? — наручником. Пошевелил левой, та оказалась свободна. Потрогал голову — больно, большая рана, даже не шишка. Кровь под волосами, повязки нет.

Он вспомнил аварию — что-то совсем странное, хорошо знакомый и не самый опасный, не самый крутой поворот, и из-за него, а как будто даже и из леса, посреди ночи выскакивает — трактор! Шансов избежать столкновения не было, разбитое стекло, скрежет, подушка безопасности, — он вспоминал и вдруг сообразил, что в аварии-то он и не пострадал, сам выбрался из машины и, чего греха таить, с некоторой опаской, пугливо, шагнул навстречу трактору, прикидывая перспективы драки один на один с трактористом, у которого, по крайней мере, должно быть две ноги против его единственной и протеза, шансы так себе.

А тракторист просто не вышел. Темное стекло в кабине, только невнятная тень внутри. Гаврилов задрал голову, и вот тут-то воспоминание и заканчивается. Видимо, кто-то ждал за деревьями и чем-то ударил сзади, то есть аварию подстроили, ждали именно его, то есть даже министром культуры в новой республике быть — смертельно опасно, это ж надо. Или все-таки не смертельно? Если не убили и не закопали в лесу, если привезли куда-то, уложили на эту кровать, да еще и пристегнули, заботятся, чтобы не убежал — значит, зачем-то он им нужен. Выкуп? Смешно. Для выкупа похитили бы Якубова. Шантаж, политическое давление? На министра культуры? Бред. В голове стрельнуло болью, подложил под нее свободную руку и тут же заснул — надо будет, разбудят, объяснят.

Глава 3

Детектив-инспектор Степан Капуста пнул носком ботинка колесо разбитого «фокуса». Вокруг осколки фар и лобового стекла, но назвать машину сильно разбитой, искореженной было бы преувеличением — ну, врезался в кого-то (в кого? На дороге больше никого не было. Лось? В этих лесах крупные животные не водятся), и крови в салоне нет, точно не смертельное ДТП, хотя бы потому, что нет трупа, и нет вообще никого — водитель ушел пешком в город? Наверное, даже логично, ночь, лес, ждать помощи до утра скучно, страшно, да что угодно. Ранний вызов оказался ожидаемо пустым, но Капуста почему-то поверил женщине, позвонившей в пять утра в полицию и сказавшей, что ей от увиденного не по себе. Капуста тоже чувствовал себя странно, как будто водитель затаился где-то среди деревьев и чего-то ждет. Эвакуатор обещал быть в пределах получаса, в термосе оставался почти не остывший кофе, телефон ловил, и Капуста вернулся в патрульную машину, включил рилзы, откусил от купленного по дороге бутерброда — обычный день, полицейская рутина, ничего интересного.

А в отделении пробивали номер, и детектив-инспектор не успел допить кофе, как затрещала рация — Гаврилов Игорь Михайлович, 1988 г.р., министр культуры республики. Министр чего? Да неважно, все равно министр, запишите адрес, надо проверить, благополучно ли добрался, все-таки политика, мало ли что тут случилось.

К этой политике Капуста относился скептически, как и к своему новому званию; российский мент всегда останется российским ментом, и все эти детективы-инспекторы, а тем более министры — ну, баловство же, детский сад. Единственное, что примиряло его с новыми порядками, это зарплата в евро; до учреждения собственной национальной валюты республика, как и большинство соседей, объявила себя частью еврозоны, не спрашивая, впрочем, европейцев, согласны ли они с таким выбором. Форма у полицейских тоже пока была временная, российская с перешитыми шевронами, на правой стороне груди и на рукаве — герб республики, силуэт быка, и желто-черно-красный национальный флажок, неизвестно кем придуманный, но уже почти прижившийся как главный символ молодого государства, устремленного в будущее так же уверенно, как машина Капусты — в стороны столицы по адресу министра, которую продиктовал ему дежурный по рации.

Доехал меньше чем за час. Московский проспект, шеренга девятиэтажек на бесконечном стилобате с ПВЗ, магазинами и барами-разливайками. Заехал во двор, в домофон буркнул — «полиция», железная дверь неуверенно пропищала, Капуста дождался лифта, а на площадке седьмого этажа его уже ждала блондинка чуть за тридцать со спящим младенцем на руках. Без косметики, но голова вымыта, — заметил детектив-инспектор, проходя вслед за ней в просторную прихожую. Женщина не плакала, разговаривала деловито, но чувствовалось — нервничает.

— Я так понимаю, дома муж не появлялся, — начал Капуста, стоя на пороге кухни. Женщина выдвинула табуретку — садитесь, мол, в ногах правды нет. Поставила перед ним чашку с чаем. Молчала. Детектив положил блокнот на стол, раскрыл.

— Не появлялся, значит? — повторил он, раздражаясь из-за странно затянувшегося молчания. Женщина села напротив.

— Я бы вам позвонила, — сказала она, глядя ему в глаза.

— Хорошо, — Капуста отхлебнул из чашки. — А об аварии вы как узнали?

— Аварии? — он заметил, что хозяйка машинально прижала к груди младенца, сильно прижала, он, не просыпаясь, сердито пискнул.

— А, да, действительно, это же я вам должен рассказывать, — смутился он, а она почему-то протянула руку — забыла представиться, Валентина.

— И по отчеству? — он записал в блокноте имя.

— Ярославовна.

— Валентина Ярославовна, я к вам по поводу аварии на сто пятнадцатом километре бывшей федеральной трассы. «Форд-фиеста» зеленого цвета госномер, — он сверился с записями, продиктовал цифры, — машина вашего мужа, так?

— Так, — бледнея, ответила женщина.

— Но о ДТП с его участием вы ничего не знаете?

— Ничего.

— И муж, как вы говорите, не появлялся дома?

— Вы же у меня два часа назад приняли заявление, — женщина начинала сердиться, и Капуста подумал — тоже мне, жена министра, посмотрел бы я на тебя в те времена.

— Я не принимал, — пробурчал он. — Что за заявление? О ДТП?

— О ДТП я не знала, — Валентина вдруг успокоилась, заговорила тихо. — О пропаже человека. Ехал из Нижнего, из командировки. В час ночи написал, что будет через полтора часа. Я ждала, заснула, проснулась утром в пять, его нет, подождала еще, потом позвонила в полицию.

— Ясно, — Капуста вздохнул, потому что ничего на самом деле ясно ему не было. Он ведь заехал сюда просто уточнить, добрался ли министр до дома, а оказывается, есть уже и заявление о пропаже, и может быть, какие-то даже и поиски начались, а он ничего не знает — детектив, понимаешь, инспектор.

— Машину пока отогнали на штрафстоянку, — вспомнил он. — Проводятся следственные действия, ну и не переживайте, муж не иголка, найдем, куда денется, — и подавил непонятно откуда взявшуюся ухмылку. Загадочное происшествие, каким оно было до сих пор, натолкнулось на испуганную и растерянную жену и дальше поехало по накатанным рельсам — ну понятно же, загулял мужик, может, прямо на месте и пересел к бабе, в которую врезался, красиво же, уехал с ней, обо всем забыл, а ему еще с женой объясняться.

— Главное чтоб живой, — женщина вдруг заплакала, и с ней заплакал проснувшийся младенец.

— Мальчик? — зачем-то спросил Капуста, вставая.

— Мальчик, — всхлипнула жена министра. Провожать не встала, да Капусте и самому спокойнее было уйти без церемоний, тихо прикрыл дверь, и рацию достал еще в лифте — сейчас выйдет во двор и наорет на дежурного за то, что не рассказал о заявлении.

Глава 4

У Гаврилова Валентина — вторая жена. Первая проводила его на фронт, плакала, а через полгода написала — прости, мол, не дождалась, полюбила другого, ухожу. Были бы дети, может, все сложилось бы как-то иначе, а так — он, когда вернулся, ее все-таки вызвонил, встретились в кафе, разговор был странный. Протеза она не заметила, когда сказал, даже чуть поплакала, но потом стала прямо хамить — дошло даже до белой «лады», которую бы она купила, если бы он погиб. Грохнул кулаком по столу и сразу на вокзал — в Москву, развеяться, без особой цели. Там договорился с однополчанином, встретились, напились, назавтра гулял по городу, деть себя было некуда, и вот судьба — позвонили из «Времени героев», сказали, что есть вакансия в Спасске, приходилось бывать? Не приходилось ни разу, но тем и интереснее, к работе готов, выехать могу немедленно, и вечером снова поезд, навстречу новой жизни.

Мэр, неожиданно тощий очкарик со всеми признаками здорового образа жизни как на лице, так и в фигуре, встретил его с плохо скрываемым смирением — назначенцам-ветеранам никто не рад, но если надо, то что делать, — и вполне откровенно объяснил, что круг обязанностей не определен, и идей, чем занять нового заместителя, у него нет, так что если Гаврилов не возражает, пусть на первых порах его задачей будет, — тут мэр задумался, — защита интересов участников СВО, а если совсем по-простому, то вмешиваться ни во что не надо, в крайнем случае — принимай жалобы граждан и передавай дальше по инстанции. Своих идей у Гаврилова тоже не было, поблагодарил, согласился, пошел смотреть свой кабинет, а потом и город.

А в городе прямо напротив администрации — музей, и куда еще идти гостю, пересек площадь, зашел, заплатил за билет, медленно бродил по пустым залам. Музей — историко-художественный, то есть вперемешку и свидетельства славного прошлого начиная как раз с Георгия Всеволодовича, как будто утонувшего вместе с Китежем, и заканчивая обломками украинских беспилотников в соответствующей экспозиции, — и два зала с живописью, несколько икон, неожиданный Венецианов, несколько «неизвестных художников» из каких-то, видимо, усадеб, этюд Сурикова и много-много советского — рыбаки, колхозники, железнодорожники и несколько старух в избах. Вернулся к иконам, встал перед Николаем Чудотворцем с отбитым краешком, вспомнил, как молился на войне — и тут голос сзади справа:

— Икон было больше, но епархия много забрала. Мы ничего возразить не смогли, но до сих пор жалко.

Гаврилов оглянулся. Симпатичная блондинка лет тридцати. Протянула руку:

— Валентина, я директор музея. А вы наш новый замглавы, да?

Он засмеялся. В маленьких городах слухи распространяются невероятно быстро. Улыбнулся смущенно — «Время героев», — она ойкнула, и он испугался, что военный опыт для его репутации может быть вредным, опасным. А Валентина взяла его под локоть — пойдемте, мол, у нас про вас экспозиция есть, — и повела в тот зал с беспилотниками, в котором он уже был, но сознаваться в этом он не стал, ему приятно было, что его куда-то ведут, что-то показывают. Женщина щебетала, и он улавливал только какие-то неприятно знакомые слова — Волноваха, прилет, располага, лесополка, — удивляясь, как странно они звучат, будучи произносимы этим приятным женским голосом. Она вдруг затихла, и он повернулся к ней, встретил взгляд, как будто ждущий ответа на не услышанный им вопрос. Переспросил, почему-то волнуясь:

— Что?

— Я говорю, очень здорово, что мы с вами подружились, — повторила она, и Гаврилов улыбнулся — да, конечно, здорово.

На первое свидание позвал ее через неделю. Сидели в кофейне, она болтала о чем-то музейном, а он почему-то чувствовал себя совсем деревянным, пытался что-то рассказывать про войну, сбивался, краснел, даже сказал — «но в жизни я интересней, поверьте», — а потом посмотрел на часы — совещание у главы, пора. Вышли вместе, хотел пожать ей на прощание руку, а она посмотрела в глаза сверху вниз, и вдруг обняла и поцеловала. Посреди улицы стояли и целовались на виду у прохожих — он не помнит сколько, но долго. На совещание опоздал. Свадьбу сыграли тихо, но все, кто надо, пришли. Жизнь сама собой делалась как будто счастливой.

Глава 5

(1976)

Кепка, красная рубаха под кожаным пиджаком, в руке фанерный чемодан — какая-то, по виду, студентка в тамбуре от него шарахнулась, видимо, правду говорят, что у таких, как он, на лице написано — откуда. Ну и пусть, плевать, не испортит счастливого дня. Спрыгнул на перрон станции Торфопродукт — ни души, тихо, светло, — спустился на соседние рельсы, перешел наискосок через пути и дальше на дорогу, полчаса ходьбы, он помнит, и он спешит. По пути притормозил у трех березок, росших при дороге, улыбнулся им — Привет, подружки! — и зашагал еще быстрее навстречу дому, навстречу отцу.

Через полчаса радостную улыбку стер с лица навесной замок на доме — что за шутки? Огляделся, заметил сгорбившуюся в огороде соседку:

— Теть Нюра, а отец что, на выезде?

Женщина разогнула спину, вгляделась. Вытерла руки о подол, пошла ему навстречу, молча, но он уже понял.

— Генка, ты? Так помер отец-то, года два уже как помер, схоронили давно, — и замолчала, так и теребя подол.

Года два, значит. А его не было — восемь. По глупости, по молодости, но если бы не носил с собой ножа, зарезали бы тогда его самого. Танцы, драка, а тот, которому он проткнул печень, оказался непростой — комсомолец, отличник, и родители какие-то серьезные, так что тут и не рыпайся, отбудешь от звонка до звонка. Он и не рыпался, да и сиделось — нормально. Рукастый, тихий, но и с характером, где на него сядешь, там и слезешь, в лагере определили в гараж, чинил машины, спины при этом не гнул, люди уважали, ну и пролетело восемь лет как один день. Домой не писал, было не то чтобы стыдно, а просто — зачем. Отец ведь и сам лагерник, все знает, два срока при Сталине, и еще у немцев, не совсем лагерь, но угнали на работы, тоже не сахар. И вот не случилось больше увидеться, замок на двери и дом, уже понятно, нежилой.

Соседка тем временем вернулась с ключом, повозилась в замке, сняла, протянула ему — и ключ, и замок. Зашли вместе. Запах пыли и подгнивших досок, вот уж родное пепелище. Молчали. Он не заметил в тетинюриной руке маленькую бутылку, заткнутую бумагой, а она поставила ее уже на стол, полезла в буфет, выставила две рюмочки, подула в каждую — не так и пыльно, налила — Помянем.

Выпили. Геннадий осматривался в доме — все как было, только…

— Теть Нюра, а где ж картины? — спросил скорее равнодушно, потому что куда ему те картины, просто странно — висели всю жизнь, а теперь нет, хотя кто на них позарится, это ведь даже и не не живопись, а как правильно назвать — он подавил внезапную улыбку, когда мысленно проговорил где-то услышанное — абс-тра-кци-онь-изьм!

— Картины-то я отдала, — так же равнодушно ответила соседка. — Куда их девать-то, приехал человек, отдала.

Геннадий присел на табуретку, повел рукой в воздухе:

— Ну я понимаю, ты вообще бери, что тебе надо.

— Да мне-то чего, — тетя Нюра на чужое зариться не привыкла. Встала, полезла куда-то за печь, — вот это тебе, наверное, нужно.

Геннадий вывалил на стол содержимое конверта. Отцовская справка о реабилитации, свидетельство о браке, свидетельство о его, Геннадия, рождении тридцать девять лет назад, и два свидетельства о смерти — пожелтевшее, старое, материно, она умерла родами, Геннадий ее и не знал, и совсем почти свежее, отцовское. Лысенко Василий Александрович.

— Василий оказался, не Женя, я не знала, — прокомментировала тетя Нюра. Геннадий промолчал — он тоже не знал.

Глава 6

Гаврилова разбудили — чья-то жесткая и очень смуглая рука потрясла его за плечо, он вскрикнул, как от неприятного сна, открыл глаза и увидел эту руку, которая, очевидно, собиралась похлопать его и по щекам, чтобы уже наверняка.

— Эй, — возмутился Гаврилов. Рука опустилась, и теперь на министра смотрели глаза — карие, внимательные, злые.

— Здорово, — проворчал Геннадий. — Это я у тебя в гостях? А ты кто, расскажи, — хотел помахать рукой, но наручник впился в запястье. Забыл, что прикован.

Вошедший сделал шаг назад. Гаврилов зажмурился — гость (или, правильнее, хозяин) теперь не прикрывал собой лампу на потолке, а свет был яркий.

— Я Шурик, — быстрый смешок. — Вообще Мухтарали, но все называют Шурик. Работник тут, ничего не знаю. Покушать тебе принес, — показал пальцем, и Гаврилов заметил тарелку с макаронами прямо на кровати, в ногах. — Ты чего хочешь?

— Пить хочу, — Гаврилов приподнялся на одном локте. Шурик поднял с пола большую бутылку минералки с газом, отвинтил крышку — на, пей.

Макароны были липкие и несоленые, но есть действительно хотелось, Гаврилов проглотил все, что было в тарелке, и Шурик перехватил ее жестом заправского официанта — подрабатывает в кафе? Стоит, смотрит на Гаврилова, ничего не говорит.

— Ну где я хотя бы? Город скажи, — Гаврилов уже покрутил головой, но шторы были такие плотные, что даже не поймешь, день там или ночь.

— Ты в плену у меня, — ответил Шурик. — У нас. Вечером старший придет, объяснит. Мы так работаем: его туша, мои глаза и уши, понимаешь?

Развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь.

И кажется, Гаврилов опять заснул, потому что в комнате теперь было темно, но из открытой двери шел свет, загораживаемый массивной фигурой какого-то нового человека. Приморгался, увидел —мужик сильно старше предыдущего, мордатый, седой, на вид тоже кто-то восточный, узбек, видимо. Стоит, молчит.

— Привет, — Гаврилов снова приподнялся на локте, уже привычное движение, единственное доступное.

— А, привет, Игорёща, — вошедший включил свет. — Как спалось? Рука как? Прости, отстегнуть не смогу, и ключа с собой нет. Если пожар, придется отпиливать руку, — и сам засмеялся своей шутке. Потом замолчал.

— Объясните, — Гаврилов потер глаза свободной рукой. — Я зачем вам вообще. Можно же как-то договориться, вы чего хотите.

— Меня зовут Ибрагим, — зачем-то представился мужик. Лицо чуть скривила загадочная улыбка.

— Хотите-то чего?

Улыбка сделалась чуть шире. Ибрагим помолчал и как будто собравшись с мыслями ответил коротко, даже слишком коротко:

— Бик.

Слово непонятное, но Гаврилов понял — сразу.

Глава 7

(1975)

К своим иконным экспедициям Эдик относился двояко. Из плюсов — деньги. Добываемые у старух доски превращались и в обычные советские рубли, и в западногерманские марки, иногда и в доллары, и значит — во все остальное, вообще во все. Последним приобретением была японская стереосистема, до того — «Волга», еще раньше — импортная сантехника, когда делал в квартире ремонт, да и сама квартира, кооператив — тоже вся на иконы, на заводе так не заработаешь. Ну а минусы — в багажнике лежал черенок от лопаты, которым Эдик предполагал отбиваться от конкурентов или от чрезмерно недоверчивых туземцев, но он старался не думать, будет ли у него время, чтобы открыть багажник и вытащить эту дубину, когда враг обнаружит намерение покалечить его или убить. Собственно, этим оружием он и обзавелся после того, как в Кириллове Вологодской области какие-то местные жлобы оставили его умирать прямо у величественных стен монастыря, в котором у него и дел-то никаких не было, он просто посмотреть хотел, а оказалось нельзя, чужие здесь не ходят. Но это мелочи, просто местное хулиганье, а когда пересечешься с чужой и более многолюдной (он-то чаще ездил один, иногда с напарником, но и все, третьего у них уже не было) экспедицией, те могут и убить, если спор о добыче зайдет куда-то не туда. Эдика еще не убили, потому что оба раза он, когда доходило до выяснения, где чье, здраво оценивал соотношение сил и отступал — да, неприятно, но здоровье дороже. Здоровье — и свобода, конечно, и за свою свободу он был благодарен «Волге», на которой однажды ему уже приходилось удирать по проселкам от милицейского «козлика»; хорошо, погода была хорошая, дорога сухая, выжал восемьдесят, «козел» отстал, а Эдик уже в Загорске специально заехал в лавру поставить свечку — «спаси Бог вас, лошадки». Нет, в Бога он не веровал, и к иконам относился даже не как к искусству, дорогие вещи, товар, не более, — но суеверным был, и та свечка — ну как по дереву постучать или в зеркало посмотреться, если пришлось вернуться домой с полпути, а Бог — ну что Бог, мастера рисовали, Эдик покупает и продает.

Хотя — ну как покупает. Бывает, и выменивает, а то и выдуривает, наплетет что-нибудь, и если бабка попроще да пожалостливее, сама еще и до машины донесет товар, и перекрестит его на дорогу — езжай, сынок, тебе нужнее.

Сейчас такую бабку не встретил, возвращался пустой, без икон, да еще и потратился непонятно зачем. Было так: уже на обратном пути, злой на весь мир, который как будто вычерпал тот казавшийся бездонным запас русских икон в этом районе Спасской области, — последняя деревенька была на пути, свернул возле указателя «Торфопродукт» и ехал еще с полкилометра, пока не показались дома, серые, приземистые, старые — уж если здесь ничего нет, то вообще нигде нет.

На дорогу вышла бабка, спросила — заблудился что ли? Вышел, размял ноги, закурил, бабке подмигнул — да не сказать, чтоб заблудился, тетенька, я в Москве у профессора одного водителем, дачку велел подыскать, вот кружу по вашим краям, красотища, конечно, но какие тут дачки?

Да не сказать, чтоб заблудился, тетенька, я в Москве

у профессора одного водителем, дачку велел подыскать…

Бабка закивала — и не говори, мол, неперспективные деревни, того и гляди нас в один поселок сселят, а я здесь родилась, и мать моя, и ее мать, триста лет мы тут кукуем. Эдик и среагировал на «триста лет»:

— А наверное, у вас и избы антикваром набиты, раз уж вы тут веками? — как будто в шутку, но по глазам можно прочитать, что не шутит, вопрос важный. И бабка прочитала, тоже сменила режим разговора, сейчас торговаться начнет.

— Самовар, что ли нужен?

Тут уже нужно в лоб:

— Да зачем самовар. Профессор иконы любит.

Молчание. Такое молчание, как будто и вправду думает, чем помочь. И увы:

— Ой нет, сыночек, тут по весне ваши уже заезжали, забрали, что было. Я им Одигитрию свою отдала, мне-то зачем, а у них музей, люди пусть посмотрят. Двадцать пять рублей выручила, двадцать пять.

Эдик тоскливо затоптал окурок. Бабка вдруг засуетилась.

— А вообще ты знаешь, картины есть, красивые. Две. Погоди, сейчас покажу, — и ушла куда-то, вернулась с ключами. — Пойдем.

Глава 8

Вот уж о чем он никогда не думал, что станет президентом. Пусть маленькой и, в общем, сомнительной республики, но какая разница — член ООН, в чужих столицах принимают, и не только в Нижнем, не только в Казани — был уже и в Варшаве, и в Лиссабоне, когда-нибудь и на Лондон получится замахнуться. В Лондон-то вообще приятно будет вернуться, первый и последний раз он там был на Олимпиаде, и слушал еще российский (музыка Александрова) гимн, стоя на пьедестале — выше всех, потому что золото, триумф российского пловца. После Олимпиады в далекий отпуск не поехал, остаток лета провел в родном Спасске, купаясь уже не в олимпийском бассейне, а в любви земляков, наш герой, наш ястреб — и на улицах узнавали, и в лучших домах города побывал, вообще во всех, и тут нечего жалеть о нарушениях режима — до следующих Игр не дотянет, возраст уже, но о будущем волноваться повода не было, еще в Лондоне на закрытии его дернул за рукав тот очкастый из делегации и даже не спросил, поставил перед фактом — депутатом будешь? Паша кивнул, очкастый улыбнулся и с нажимом добавил — От ЛДПР, ладно? Как будто если бы не «ладно», ему бы предложили что-то другое.

В Госдуме было скучно, но отсидел два с половиной срока, особенно не отсвечивал, видимо, это и помогло — для земляков так и остался нашей гордостью, самым знаменитым уроженцем, всемирно знаменитым, и когда зашла речь о президентстве — да кого еще звать, вот же он, наш Джордж Вашингтон, а то и Ататюрк (но лучше все-таки Вашингтон).

И, видимо, только теперь настоящий стресс-тест, шутка ли — исчез министр. Пускай всего лишь культуры, но министр же, персона стратегическая, да и прямо скажем, и перед республикой, и лично перед президентом Ястребовым Павлом Андреевичем заслуги у министра Гаврилова были поболее, чем у многих.

И главная заслуга, она же — геральдический курьез, прямо над креслом президента, на стене, в какой стране еще такое было, чтобы второй герб за три года. Но в Китежской республике так и вышло, поначалу на бегу вместе с флагом утвердили рисунок озерной глади с белокаменным кремлем под водой, а уже через год — да что тут говорить, событие, и все Гаврилов — от идеи до реализации. Президент его за это орденом наградил, не забывая, между прочим, что и орден святого Георгия Всеволодовича тот же Гаврилов и придумал, а по слухам даже сам и нарисовал.

Глава 9

На самом деле просто так все совпало, сошлись в одной точке несколько линий, иногда так бывает, а чем это считать, закономерностью или чудом — ну вот Гаврилов об этом даже и не задумывался, и, говоря совсем честно, сам ничего не делал, только наблюдал за тем, как все происходит само.

Началось с поездки в одну воинскую часть — конечно, и армия тоже есть у молодой республики, куда ж без нее. А откуда она взялась — да как у всех, что стояло в области с российских времен, то и стало новой армией, переприсягнули и служим. Мотострелки, ракетчики и десантный полк еще, ничего особенного. Но президент — спортсмены вообще довольно мудрые люди, — всегда говорил, что к военным нужно относиться серьезно, они, если что не так, могут и власть захватить, поэтому нужна, если хотите, профилактика переворота, и самое простое в этом смысле — да разговаривать с ними почаще да поучастливее, понимать, что́ им не нравится, чего они хотят. Не идти на поводу, но практика показывает, что никто особо и не рассчитывает, что все его желания будут исполняться, и большинству достаточно того, чтобы их просто выслушали, а Гаврилов как человек служивший, воевавший — он и слушать умеет, и язык, на котором говорит армия, знает, да и в мэрии, если кто забыл, занимался ветеранами. Вот пусть иногда ездит по частям, пусть интересуется культурными запросами; Гаврилов эти поездки любил не очень, скучновато и от алкоголя трудно отказываться («за рулем» их обычно не убеждает), но быстро привык, да и не так ведь и часто — три-четыре раза в год.

И, значит, добрался до той части, к ракетчикам как раз. Командир провел экскурсию, с солдатиками пообщались — даже интересно, — ну и в финале зашли к командиру в кабинет, небольшое угощение и памятный сувенир. Угощение налили, и тут Гаврилов бросил взгляд на постер на стене — неожиданно, мол, живопись любите, да еще такую.

Картина и в самом деле была — ну, по нашим-то временам уже и не странная, такое уже и классикой считают, но мы же и не на биеннале, мы в воинской, черт возьми, части в приокском лесу. Наверное, это коррида — бык стоит изогнувшись, как перед смертельным прыжком, но мы видим его как будто сверху, может, и с неба, тем более что хвост его задевает солнце, оранжевое, яркое, закатное. Рог у быка — один рог, правый, — разрисован цветными прямоугольниками, то ли флажки, то ли какая-то супрематическая композиция, неясно, но на рог ты смотришь во вторую очередь, потому что первое внимание привлекают глаза. Что это за глаза — два черных круга, ничего в них нет, как будто пустые, но эта пустота так на тебя смотрит, что требуется усилие, чтобы оторвать от нее свой взгляд. Гаврилов эту картину видел и раньше на репродукциях, но глаза быка от этого менее волшебными не стали, ему пришлось дернуться всем телом, чтобы отвести глаза от быка, снова посмотреть на командира, который обтер усы и, смущаясь, сказал:

— Да не то чтобы я прямо интересовался живописью, но это деда моего картина, родного деда.

Гаврилов вдруг понял, что не помнит или вообще никогда не слышал фамилию художника. Такой, значит, министр культуры, но с другой стороны — важно ведь не знание, а желание знания, открытость к нему, ну и командир пришел на помощь:

— Лысенко, Евгений Лысенко, хотя на самом деле Василий, — пододвинул к Гаврилову рюмку с коньяком, — да вы пейте, пейте, я вам, если надо, трезвого водителя обеспечу. Василий Лысенко, да. Отец когда из армии вернулся, ему документы отдали — везде Василий, а почему Евгением всю жизнь называли, да кто ж разберет, время было такое. Отец восемь лет прослужил, — полковник замолчал и вдруг рассмеялся, — да чего я стесняюсь, сидел отец, ничего такого, по дурости, ну а вернулся, деда уже нет.

Полковник налил еще, выпили.

— Меня когда сюда служить перевели, я обрадовался — родные места, хотя сам тут никогда не был. Отец после лагеря хотел вернуться в деревню, а когда понял, что там никого, подался в Самару, там и я родился. А дед жил здесь, в нашей области, помните же Торфопродукт — вот оттуда недалеко, деревня Голое, колхоз имени XIX съезда. Дед в колхозе маляром работал, представляете — художник и коровники красит. Но отец рассказывал, он себя художником и не считал, его ж за художества в свое время и посадили по 58-й, ну и отбили, получается, желание рисовать. И эта картина — полковник показал на быка — у него в избе вместо обоев была приклеена, эта и еще одна какая-то, но растащили, пока отец сидел, а потом видишь — в музее появилась, шедевр.

Про музей Гаврилов слышал — музей известный, где-то в Узбекистане, — а вернувшись с трезвым водителем (которому потом обратно в часть на электричке три часа) домой, даже погуглил и увидел быка уже на анонсе выставки русского авангарда в Амстердаме — открытие через три недели, Рейксмузеум. И еще совпадение — в личке сообщение от одноклассника, как дела, неужели ты теперь министр, а я вот все сижу в своей юридической конторе в Гааге, тоска, но хоть деньги приносит, грех жаловаться. Гаврилов еще раз взглянул на афишу амстердамской выставки, потом достал из бара непочатую бутылку коньяка и сел писать однокласснику — привет, мол, а я тут как раз о тебе думал.

Глава 10

(1975):

Эдик расстелил на полу два привезенных из деревни холста, за которые отдал бабе Нюре тридцать рублей. Один — портрет кудрявого блондина с ярко-красными губами, как в музеях принято — «портрет неизвестного». Другой — на голубом фоне серый бык в позе «сейчас забодаю». Край холста, который Эдик вез скрученным в рулон, начал сворачиваться, и гость — человек интеллигентный, поэт Богородицкий, — наступил на этот край носком ботинка, продолжая рассматривать быка. Эдик тоже смотрел, тоже молчал.

— Н-да, — вздохнул наконец поэт. — Ну и мазня. Немного-то хоть отдал?

Эдик тоже вздохнул. Савва Богородицкий был самым любимым его клиентом, платил щедро, не торговался никогда, но кроме икон, ничем не интересовался; был, правда, случай, когда он у Эдика увидел на столе золотой царский червонец, совсем не диковина ведь, но почему-то взволновала его монетка, долго держал в руках, рассматривал и не глядя купил за сто рублей, но это действительно был единственный случай, уникальный, и позже Эдик понял, в чем было дело — монетку поэт снес ювелиру, тот ее обточил по размеру и припаял к довольно вульгарному, торгующие на центральном рынке грузины такие любят, перстню-печатке, и теперь у, между прочим, члена партии и члена союза писателей Богородицкого был уникальный перстень с портретом царя Николая второго, и, показывая его знакомым, Эдику в том числе, поэт, раскатисто окая, говорил — я его и на партсобраниях не снимаю, — и хохотал.

— Мазня, — повторил поэт. — Хрущев все-таки прав был, когда сказал, — и снова окая: — Пидорасы! Эрнст Неизвестный? — последнее, возможно, было непонятной Эдику шуткой, а не вопросом, но он серьезно ответил, что на обороте холста указана фамилия автора — Лысенко, и год написания — 1920.

— Лысенко, Лысенко, — поморщил лоб Богородицкий. — Знаю только академика селекционера, может, он быков и рисовал для своей науки? — и это уже точно была шутка, потому что, встретив недоуменный взгляд Эдика, поэт засмеялся и даже вытер подступившую слезу.

— Слушай, — сказал поэт. — Если мне не понравилось, то и никому из наших не понравится, ни Илье Глазунову, ни Антонину Свешникову, русские такое не любят. Кто ценит икону, тому абстракцизм чужд. Тебе надо как раз к пи-до-ра-сам, — и замолчал выжидательно.

— Да где ж их искать, — растерялся Эдик.

— Вообще в посольствах самое верное дело, — наставительно произнес Богородицкий. — У иностранных дипломатов хороший тон — покупать современную живопись, а у тебя двадцатый год, классика абстракционизма, — тут уже правильно сказал, не коверкая. — Не знаю, что это за Лысенко, но у них же свои классики, Шагал там или Малевича сейчас они скупают. Есть, я слышал, какой-тот грек в посольстве, вроде наш, советский, но вообще я бы тебе туда не советовал — кагебе возьмет на карандаш, и хлопот не оберешься, или вообще посадят. Попробуй у наших пидорасов. Вот Вознесенский Андрюша, я слышал, Шагала любит, ему и твой бычок понравится. За портрет не ручаюсь, а бычок да, смотри какие глазищи, — Савва уставился в глаза быку и как будто замер на месте, загипнотизированный. Мотнул головой, продолжил:

— Телефончик Вознесенского я тебе скажу, но ты уж не выдавай ему, что я тебе номер дал — меня он не выносит, так что и тебе от моей рекомендации пользы не будет.

Достал засаленную записную книжку, продиктовал цифры.

Глава 11

Забросив по пути ребенка к своей маме, Валентина пешком дошла до площади и поднялась по ступеням к дубовым дверям музея. На ходу проверила телефон — от мужа ничего, от полицейских тоже.

В кабинете тихо, бумаг на подпись совсем немного, телефон молчит — привычное, в общем, затишье, тоска. Постояла у окна, еще раз взглянула на телефон, пошла осматривать свое хозяйство. В пустых залах, конечно, тоже было от чего затосковать — прялки, глиняные свистульки, пыльные чучела местной фауны, макет града Китежа, обломки беспилотника в экспозиции, которая теперь называлась «Чечня, Грузия, Украина — далее везде?», — и только в зале с картинами, как всегда, собралась небольшая толпа то ли приезжих, то ли местных ценителей, и все, конечно, у «Быка».

Холст метр на метр двадцать, скромная рама, ну и бык — оранжевое солнце у хвоста, цветной узор на правом роге, и глаза, невероятные глаза, и Валентина помнила, как Игорь впервые развернул перед ней этот холст и сказал — посмотри в глаза, и она не могла оторваться, пока он не убрал картину и не спросил торжествующе: А ведь ты не верила?

Ей это все действительно казалось безумной авантюрой. Какой-то юрист в Нидерландах, какой-то полковник со свидетельством о смерти, когда вообще такое было, чтобы потомок художника смог отсудить у музея старинную картину — но Гаврилов был настроен оптимистично, и его одноклассник, юрист из Гааги, еще и подбадривал, звоня каждый вечер — Мы их трахнем, мы их трахнем.

И ведь трахнули. Первая сенсация — на первом же слушании. Да, у музея есть расписка о приобретении картины «Бык» у Васильева Эдуарда Андреевича за 500 рублей в Москве 19 сентября 1975 года, но кто такой этот Эдуард Андреевич и какое он отношение имеет к художнику Лысенко — непонятно. Зато у стороны истца есть справка из полицейского архива Москвы, что Васильев Э.А. привлекался в 1983 году за спекуляцию предметами искусства, а в 1977-м — за кражу икон. Также полковник Лысенко, единственный прямой потомок художника, под присягой подтверждает, что никаких других наследников у его деда нет и не было, об Эдуарде Васильеве он ничего не знает и предполагает, что он похитил работы деда из его дома в селе Голом в период между 1974 годом, когда деда не стало, и 1976-м, когда отец вышел из тюрьмы.

К концу недели «Бык» был на первых полосах голландских и спасских газет — да, это сенсация, всемирно известная картина, шедевр русского авангарда, давно ставший визитной карточкой знаменитого музея в Узбекистане, покидает выставку в Амстердаме и уезжает в русские леса к законному владельцу — наследнику художника, закончившего свои дни деревенским маляром.

Логистическая компания, специализирующаяся на перевозке предметов искусства, запросила за доставку одной картины из Амстердама в Спасск сумму, превышающую годовой бюджет республиканского музея. Гаврилов, будучи человеком ответственным и реалистичным, купил в амстердамском книжном большую карту мира в прочном картонном тубусе, прямо в эту карту завернул холст и без каких-либо проблем пронес «Быка» в салон самолета, выполняющего московский рейс — в Москве была долгая пересадка из Шереметьева во Внуково, пришлось с тубусом немного и в метро потолкаться, но справился, а уже в Спасске его встречал — ничего себе, лично президент, и оркестр, и почетный караул.

Прямо там, выступая с приветственным словом у трапа, глава государства предложил, поскольку за эти дни картина стала для всей Китежской республики символом единства, возрождения и неисчерпаемости духовных ресурсов — в самом деле, кто из китежан еще скрывает своего деда или не знает о нем, и сколько те деды оставили сокровищ, — в общем, президент предлагает, благо мы еще не привыкли к этому гербу с кремлем и озером, изменить государственный герб республики, и теперь это будет силуэт быка с разноцветным рогом и солнечным диском у хвоста.

Идея была настолько неожиданная, что немедленно всех очаровала. Герб назавтра же был единогласно утвержден парламентом, а саму картину в том же тубусе Гаврилов торжественно принес в музей, рама уже была готова, и свободная стена, и народное торжество стало и семейным.

Директор музея Валентина Гаврилова так и стояла теперь перед быком, смотрела в его глаза, просила, чтобы спас мужа, вернул живым и невредимым.

Глава 12

(1975):

Вознесенского Эдик застал дома, тот что-то пробурчал в трубку и, приняв это бурчание за приглашение обсудить дело, Эдик начал рассказывать, что вот, неизвестный шедевр, двадцатый год, похож на Шагала, только немного лучше, и этого оказалось достаточно — собеседник перебил:

— Подражатель Шагала? Нет уж, Марк Захарович мне не простит, если я куплю такое. Знаете, молодой человек, в Москве бывает один интересный узбек, телефона не знаю, но останавливается у Алисы Ивановны, это улица Неждановой, запишите адрес, — и, продиктовав номер дома и квартиры, бросил трубку, не назвав даже имени узбека. Эдик вздохнул и отправился на Неждановой — других вариантов у него и не было.

Алиса Ивановна была неожиданно мила, предложила чаю, была готова рассказать что-то интересное, но Эдик, извинившись, сказал, что спешит, когда услышал, что тот, — о да, совершенно прекрасный, — узбекский музейщик приедет только 19 сентября. Договорились встретиться в этот день, тепло попрощались, Эдик, раз уж оказался рядом, побрел к «Интуристу» — может, встретит кого-то в баре, знакомых уйма, место популярное.

С тем узбеком они действительно встретятся девятнадцатого у Алисы Ивановны, и тут уж Эдику придется выслушать много всего сначала про Рину Зеленую, очень неприятную особу, а потом про Даниила Ивановича Хармса, который, напротив, был лучшим человеком из всех, кто когда-либо встречался Алисе Ивановне на жизненном пути. Узбек же оказался очень даже русским — Игорь Витальевич, молчаливый седеющий шатен чуть за шестьдесят, неумело скрывавший нетерпение, потому что рассказы Алисы Ивановны он, очевидно, не раз уже слышал, а картин неизвестного художника двадцатых годов (Эдик решил не пугать Игоря Витальевича незнакомым именем, сказал, что работы не подписаны) не видел, но очень хочет. Допили чай, гость потер руки — ну же, разворачивайте. Эдику показалось, что мужчина чуть дрожит. Развернул — первым оказался «Бык». Гость встал со стула и замер.

— Это Лысенко, — сказал он тихо. Эдик прыснул — ничего себе, настолько специалист, угадал, но тут же и осекся. По щекам Игоря Витальевича текли слезы.

Глава 13

— Как рука? — Ибрагим присел на краешек кровати, и Гаврилов поморщился, как будто сейчас сам только вспомнил о прикованной к батарее руке.

— Плохо, Ибрагим, — получилось даже жалобнее, чем ожидал. — Отекает, видишь?

Ибрагим протянул свою руку и чуть помассировал Гаврилову запястье.

— Да уж, вижу, но ты потерпи. Понимаешь же, это не чтобы ты не убежал, так-то можно было тебя и просто в комнате запереть.

— А зачем тогда? — Гаврилов удивился.

— Пытка, — просто ответил Ибрагим. Произнес с нажимом, акцент стал чуть сильнее, и получилось даже как-то нежно — «питка».

— А зачем вам меня пытать?

— А зачем людей вообще пытают? — Ибрагим еще раз улыбнулся. — Чтобы доказать серьезность намерений. Чтобы заставить пойти навстречу. Понимаешь?

Гаврилов тоже потер прикованное запястье — свободной рукой.

— Вы говорили про быка.

— Да, про «Быка». Мы хотим картину назад. Ты ведь и сам догадался.

Гаврилов действительно догадался, но это было слишком безумно, чтобы думать об этом всерьез.

— Картину, — повторил он. — Но зачем? Вы вернете ее в свой музей? Вот так наплевать на голландский суд?

— Конечно, наплевать, — Ибрагим даже удивился. — Суды, муды — на кого это рассчитано? Серьезные вопросы решают серьезные люди. Вот ты серьезный человек, — улыбнулся, почти ласково.

— Спасибо, конечно, но дело ведь даже не в том, что есть решение суда. Весь мир видел, что вы отдали картину нам. Вы же не сможете ее повесить у себя в музее.

— Беспокоишься за нас, — Ибрагим выдал короткий смешок. — Не беспокойся. Поверь, в Узбекистане кроме музея есть много домов, которые украсит эта картина. Мы любим «Быка», он наш по праву.

— По международному праву он наш, — зачем-то возразил Гаврилов. — Но хорошо, допустим, я соглашаюсь, и моя жена крадет картину из своего музея и отдает вам. И вы меня отпускаете, так? А что с женой и со мной будет дальше — это наши проблемы, я правильно понимаю?

— Ну зачем же так сразу. Знаешь, проблемы — это когда заводят тебя в камеру, там десять человек, и девять из них посадил твой папа. Он у меня прокурор был в Ташкенте, — пояснил Ибрагим. — Нет, мы вам поможем, конечно.

Ибрагим нагнулся и вытянул из-под кровати Гаврилова пыльный холст. «Бык»! Не отличишь. Ибрагим встал, повернул картину тыльной стороной — все как настоящее, та же подпись Лысенко, те же штампы музеев.

— Не спрашивай, сколько стоит. Может, мы эти расходы с тебя и стрясем? Ладно-ладно, шучу. В общем, сделка такая — ты записываешь видео для своей жены, все ей объясняешь, а наш человек приносит ей эту копию и, скажем, на следующий день забирает оригинал, а жена получает тебя. Все довольны, всем хорошо, и никто ничего не заметит, — видимо, Ибрагим, кем бы он ни был на самом деле, сам эту сделку и придумал, иначе откуда эта гордая интонация, да Гаврилов бы и сам гордился такой, в общем, простой, а значит, и гениальной схемой. Но кое-что его останавливало — кое-что, о чем (слава Богу!) Ибрагим не знал, и чего сам Гаврилов понять не мог. И поэтому он отвел взгляд от картины и спросил:

— Ну час-то подумать у меня есть? Или полчаса хотя бы.

— Да думай до завтра, — Ибрагим снова засунул расправленный холст под кровать, подтолкнул ногой. — Я не спешу никуда, никто не спешит, — встал и вышел.

Глава 14

Детектив-инспектор Капуста снова пинал носком своего ботинка упругую резину покрышки — но уже тракторной, толстой, огромной. Как сказал бы Шерлок Холмс, задача на одну трубку — следы трактора на дороге, фотография рисунка протектора, список всех крестьянских хозяйств в радиусе десяти километров и, как сказал бы, наверное, Мегрэ — вуаля, вот и вмятина на синем борту, виновник столкновения обнаружен, и если повезет, то и на след Гаврилова выйдем.

Группа захвата курила возле своего фургона, команды на штурм не было, да и не будет, — решил Капуста, нет ничего, что указывало бы на повышенную опасность, может, и дома никого нет.

Вот и вмятина на синем борту, виновник столкновения обнаружен,

и если повезет, то и на след Гаврилова выйдем.

Пистолет все-таки достал, постучался.

Шум за дверью, кот мяукнул, щелкнул замок, на пороге хозяин — мужик лет пятидесяти, лицо свирепое, свитер, стеганая жилетка, у ног да, рыжий кот.

— Полиция, — представился Капуста.

— Из-за аварии, да? — то ли радостно, то ли удивленно среагировал мужик. Капуста замешкался.

— Из-за аварии, да. Трактором в момент столкновения вы управляли?

— Да какое там, — мужик и кот отступили, и дальше жест рукой в глубь дома, заходите, мол. Капуста шагнул в полумрак, думая, как бы незаметно спрятать пистолет обратно в кобуру. Прошли на кухню, мужик показал на стул — садитесь, — но ничего не предложил, сел сам, перед ним чашка, глотнул из нее.

— Узбеки, — ответил он просто. — Не знаю, что за парень, молодой, по-русски говорит плохо, но оставил в залог свою машину — нормальную, КИА, — и попросил трактор на день, сказал, заплатит.

— Заплатил?

— Да, и нормально так — за аренду восемьсот, а за вмятину еще тысячу, то есть я не в претензии. А что, сбил кого-то? На тракторе, насмерть?

— Да вот выясняем, — Капуста вздохнул, доставая блокнот. — Номер КИА запомнили? — хозяин мотнул головой, — А узбека описать сможете? Если художник подъедет, фоторобот составим?

— Составить-то можно, но они, — мужик смутился, — для меня все на одно лицо. Узбек себе и узбек. Может, вообще таджик.

— Ладно, — Капусте стало совсем грустно. — А деньги его при вас? Мне номера купюр переписать, изымать не буду, если вы вдруг подумали.

Надеялся, что будут купюры по пятьсот евро, но нет — мужик вернулся с восемнадцатью стольниками, Капуста вздохнул, начал переписывать номера, на третьей купюре спохватился и вытащил телефон — лучше сфотографировать, надежнее.

Глава 15

(1937)

Акмаль Икрамов, секретарь ЦК партии большевиков Узбекистана, постучал авторучкой по горлышку графина — тише, товарищи, тише.

— У нас здесь идет принципиальный разговор, партийный разговор. И если кто-то думает, товарищи, что искусство имеет меньшее значение, чем транспортные вопросы, или хлопководство, или жилищный вопрос, то это будет политическая близорукость — а может, и вредительство, такого опыта у нас тоже хватает. Культурное строительство, культурная революция — политический вопрос первого порядка, и не надо уклоняться от дискуссии, товарищи. Да-да, уклоняться, и я не забыл, кто у нас зимой на встрече в университете защищал формалистов. Я помню.

В зале повисла зловещая тишина.

— Слово имеет завсектором культурного строительства ЦК товарищ Валетный, — произнес после паузы Икрамов. — Прошу вас.

Субтильный с усиками мужчина негодяйского вида шагнул на трибуну.

— Товарищ Икрамов сказал, что помнит дискуссию в университете о формализме — я тоже хорошо ее помню, и думаю, что сейчас самое время поблагодарить наших славных чекистов за то, что они не остались равнодушными к этой с позволения сказать, — повысил голос, — дискуссии и сумели раскрыть в нашем университете фашистскую зиновьевско-бухаринскую ячейку, которая, если бы товарищи чекисты прошли мимо, — сглотнул, — если бы мы прошли мимо, еще натворила бы у нас дел. Вы помните, что они хотели взорвать, кого они хотели убить.

— Помним, — глухо отозвался кто-то из зала. Завсектором сверкнул взглядом поверх трибуны, продолжил:

— Как садовник обрезает сухие и больные ветки, так и наша партия, наш НКВД избавляется от людей близоруких, благодушных, а на самом деле злонамеренных. Но что толку рубить ветки, если корни подгнили? Все видели вредительский альбом формалиста Родченко к юбилею республики. А его не в Ташкенте верстали, не в Ташкенте.

Из зала крикнули:

— Позор!

Оратор откашлялся.

— И неудивительно, что и наши иные помпадуры и помпадурши следуют за московскими модами, не понимая, что за ними кроется на самом деле. Или понимая? В докладе товарища Икрамова уже прозвучала принципиальная оценка последней республиканской выставки. Но оргвыводы, сделанные после нее, я полагаю недостаточными. Да и что это за оргвыводы, когда заведующий нашим музеем, совершивший грубую ошибку, снимается с работы, но уже через месяц всплывает заведующим домом культуры в колхозе-миллионере. Это наказание, товарищи? Из пыльного города в колхоз персики кушать?

Из зала снова крикнули — Позор!

— Я, товарищи, наивно думал, что уж художники-то наши, люди, далекие от фракционной борьбы, должны были сделать выводы и поставить наконец свою кисть на службу партии и народу. А мы что видим? Тансыкбаев не разоружился, Беньков ведет себя так, будто он Матисс. Никритина тащат, даже Исупова — открытого фашиста. А помните «Быка» Лысенко? Человек рисует колхозное строительство, поет гимн животноводству, а посмотришь — да просто издевается, это не бык, это крыса какая-то, и что же, мы верхом на этой крысе поедем навстречу социализму?

— Это неправда, — раздалось из зала.

— Что? — Валетный свирепо, но при этом и чуть растерянно посмотрел в зал.

— Неправда, — невысокий мужчина в серой блузе встал с места и посмотрел на Валетного. — Это не был гимн животноводству, я вообще написал эту картину до коллективизации, пятнадцать лет назад. И на крысу он не похож. Мой бык — это сила, это власть, которая гипнотизирует, которая давит, которая пугает, но которая не лишена своего магнетического обаяния, от которого человеку никуда не деться. Так что неправду вы говорите, — и вдруг затих, как будто слова закончились. Но продолжил стоять.

— Вы Лысенко? — спросил завсектором.

— Лысенко, — ответил художник. Снова тишина, долгая — минута, не меньше. Нарушил ее Икрамов.

— Вон! — заорал он вдруг. — Вон!

Сидящие в ряду сжались, как будто расступились. Художник, спотыкаясь, пробрался к проходу, заспешил к дверям. Уже не вслушиваясь, понял, что Валетный продолжил свой доклад. Кто-то опять крикнул «Позор!»

В украшенном кумачовыми транспарантами фойе навстречу ему шагнул серый человек в штатском, как будто ждал — улыбнулся и сказал «Пройдемте».

О том, что Икрамова расстреляли, Лысенко узнает уже в лагере. Рисовать он не будет больше никогда.

Глава 16

— Спасск це Еуропа! — проорал кто-то у нее над головой, Валентина поморщилась, но поспорить тут было не с чем, ярмарка действительно была абсолютно европейская, старательная, как будто любительская труппа очень ответственно подошла к постановке и попыталась сделать все в спектакле максимально достоверно, ну и зритель так и видит — старались люди, хорошо, швы торчат, но швы крепкие, надежные. Кружилась карусель под звуки компьютерной шарманки, пар шел от бочонков с глинтвейном, продавались карамельные яблоки, и даже местные глиняные свистульки, которых уж она-то навидалась у себя в музее, тоже выглядели скорее по-европейски, она бы и сама купила такой сувенир, если бы была приезжая, туристка — где-нибудь в Австрии, или в Чехии.

Это когда началась война, в России стали культивировать внутренний туризм, в Спасск тоже потянулись москвичи, а потом и не только москвичи, даже из Сибири, бывало, доезжали. Стали открываться гостиницы, хостелы, рестораны, подчеркнуто не рассчитанные на местных, отреставрировали кремль, а на самых людных улицах в укромных местах расставили маленьких бронзовых «кузьмичей» — бородатых мужчиков в косоворотках и зипунах, которых турист должен был искать и отмечать каждого в специальной тетрадочке, которую можно было сдать в туристический центр и получить за это дешевенький памятный сувенир. Когда пришла независимость, туристическая отрасль стала политической — местную идентичность, начисто вытертую, наверное, еще в раннесоветские годы, брать было неоткуда кроме вот этой туристической новодельной шелухи, которая Валентину, конечно, раздражала, но, заведуя своим музеем, она также очень трезво понимала, что никакого другого наследия в регионе и нет — на прялках и свистульках ехать некуда, и тем более в Европу, которая теперь, между прочим, даже дала денег на небольшую экспозицию, посвященную местным (и тоже давно, наверное, вымершим — по крайней мере, о них ничего не было слышно уже лет сто) хлыстам.

— Валентина Ярославовна, — окликнули ее вдруг. Обернулась, не узнала. Улыбающийся мужчина понял, что не узнала, улыбнулся еще шире:

— Это потому что я не при исполнении. Капуста, Степан, полиция — помните?

Она вздохнула. На этом празднике не хватало только еще одного допроса о пропавшем муже, хотя ну чего это она — это ей не нужно было сюда приходить, зачем, надо сидеть дома и ждать. Но кому объяснишь, как это невыносимо — ждать дома? Полицейскому этому, что ли? Вздохнула еще раз.

— Не хочу вас отвлекать, — он тоже почувствовал некоторую неловкость, но продолжил так же жизнерадостно, — но между нами — есть у нас подвижки по делу. — Перешел на шепот. — Мы нашли трактор.

— Трактор? — удивилась женщина.

— В который врезался ваш муж, да. И нашли хозяина трактора. Есть впечатление, что авария была подстроена.

— И этот хозяин ее подстроил? — у Валентины дрогнул голос. — Муж ушел с ним, он забрал его? И вы его не нашли, да?

— Не нашли, — признал детектив-инспектор. — Хозяин трактора, видимо, вообще ни при чем. Узбеки. У вашего мужа есть знакомые узбеки?

Он не понял, почему Валентину разобрал нервный смех. Узбеки — о да, у него тридцать восемь миллионов знакомых узбеков. Весь Узбекистан ненавидит Игоря Гаврилова, лишившего страну национального достояния — картины «Бык».

Глава 17

Гаврилов лежал в темноте, смотрел в потолок. В чем сомнений не было — да, Валентина заменит холсты, все сделает, как просят, да и Ибрагим, наверное, слово сдержит — отвезет домой, не решится закапывать где-нибудь в лесу, зачем ему это, он ведь понимает, что супруги будут молчать. Но чего не знает ни Ибрагим, ни Валентина, и что может стать источником неприятностей, потенциально еще более серьезных, чем это похищение — вот лежит у него под кроватью современная копия «Быка», копия хорошая, дорогая, профессионально состаренный холст, специально приготовленные краски, точно воспроизведенные надписи и печати на оборотной стороне. Просто Гаврилов уже видел такую хорошую копию, все ее видели. Она висит в республиканском музее, и это ее просит Ибрагим в обмен на свободу Гаврилова. Ибрагим не знает, что в музее висит копия. Никто не знает, кроме самого Гаврилова.

И сам Гаврилов об этом долго не знал. При передаче картины в Нидерландах была проведена судебная экспертиза — да, начало двадцатого века, подлинность сомнений не вызывает. Холст отдали ему в руки, он упаковал его в тот собственноручно купленный тубус и, не выпуская из рук, привез в Спасск. Потом торжества, и Гаврилов своими руками разворачивал картину перед народом в аэропорту, а потому сам же свернул ее, вместе с президентом доехал до музея, и в их присутствии двое краснодеревщиков укрепили ее в раме и повесили на стену, и Валентина включила сигнализацию. Не было ни минуты, чтобы подлинник оставался без надзора лично Гаврилова. Ни минуты.

А спустя неполный год — письмо с неизвестного адреса на «протоне», он потом пытался отвечать, ящика уже не существует, удалили. Собственно, само письмо — два слова, и он никогда их не забудет. А во вложении — видео, играет какая-то музыка, пьяный смех за кадром. Ну понятно, ночь на субботу, люди пьянствуют, ничего такого. Но в кадре — просторное помещение, камин (не работающий), а над камином — ну да, «Бык».

А те два слова были — «Узнаешь, лошок?».

Глава 18

Понятно, что все это могло быть чьим-то глупым розыгрышем, и если мы знаем, что в музее висит подлинник, то на видео будет подделка. Но Гаврилова как раз и смутило и время — час ночного пьянства, — и недвусмысленное «лошок». Попереживав несколько дней, он позвонил знакомому искусствоведу в Пензу. Не вдаваясь в подробности, сказал, что нуждается в неофициальной экспертизе одного холста, знакомый был надежный и со связями, и уже на следующий день перед министерством Гаврилова припарковался белый фургон мобильной лаборатории с пензенскими номерами. Валентина была в отъезде, самого Гаврилова в музее почитали за хозяина и ни о чем не спросили, когда он в конце рабочего дня в сопровождении толстой женщины с чемоданчиком вошел в зал с «Быком». Надежда Петровна, так ее звали, была молчалива и серьезна, долго колдовала над холстом, крохотным пинцетом что-то отковырнула, какую-то чешуйку прямо у рамы, потом грозно посмотрела на Гаврилова — все, закончили, — и пообещала прислать результаты послезавтра по электронной почте. Села в свой фургон и укатила в Пензу — прямо в ночь, очень серьезная женщина.

Ну и пришло действительно письмо — цифры, аббревиатуры, полнейшая тарабарщина, но вывод — человеческим языком, очень понятным. Холст не старше 2025 года, краски, вероятно, самодельные и, в общем, идентичные тем, какими пользовались в начале ХХ века, но тут уже какая разница, что за краски, если холст соткан предположительно в Китайской народной республике. Фальшивка, фейк. Позор и катастрофа.

А теперь, глядя в темный потолок, Гаврилов подумал, что катастрофа была отложенная, и срок ее вот только сейчас вышел, и дальнейший сценарий теперь перед ним как на ладони — отдает картину Ибрагиму, его отпускают, Ибрагим везет «Быка» в Узбекистан, там экспертиза, и Ибрагим возвращается в Спасск — злой, очень-очень злой.

Глава 19

— Доброе утро, Санжар Нишанович, — секретарша поприветствовала заместителя министра, а тот что-то буркнул в ответ, прошел мимо нее, спустился к пульту охраны.

— Мне, пожалуйста, ключ от кабинета шефа и от приемной, — охранник сразу потянулся за ключом, — только… Можете не записывать в журнал? Сами понимаете, какая ситуация, разговоры пойдут, не хочу. Ну и в долгу не останусь, вы меня знаете.

Седоусый охранник действительно знал Санжара и относился к нему хорошо. Если человеку нужны ключи — почему нет, тем более ситуация действительно черт знает какая, министр пропал, все ищут. Протянул ключи — пожалуйста, но только до конца моей смены верните, а то за вечернего дежурного не ручаюсь, вредный он.

Санжар улыбнулся в ответ, кивнул и взбежал по лестнице. Долго торчать у министра он и не планировал, но сначала нужно отпустить секретаршу.

— Света, — просунул он голову в приемную, чтобы как бы на бегу, мимоходом. — Игоря Михайловича так и нет, да и вам тут нечего делать, на меня переключите все звонки, я до вечера здесь, справлюсь. А вы отдыхайте, неизвестно еще, как все дальше обернется.

Захлопнул дверь, дошел до своего кабинета, сел у окна — ждать пришлось недолго, минут через семь Света уже и выскочила из министерского подъезда, куда-то торопится — ну и заместителю министра будет благодарна, хорошо же.

Выждав еще минут десять, он выглянул в коридор, — пусто, — и зашагал к министерской приемной. Открыл кабинет, ключ вытащил и запер приемную изнутри, осмотрелся в кабинете — как будто пахло еще Гавриловым. Вздохнул, подошел к компьютеру. Поводил мышкой, ожил монитор. Пароль Санжару был известен, постучал по клавиатуре, появилась заставка рабочего стола — жена, музейная директорша, Санжар часто встречал ее на совещаниях, — на заставке держит младенца на руках, за спиной молодые березки.

Протянул ключи – пожалуйста, но только до конца моей смены верните.

— Русь, — фыркнул замминистра и углубился в содержимое папок, время от времени что-то отправляя себе по электронной почте, не забывая при этом удалить каждое письмо из отправленных и из корзины.

Под окном раздался шум подъезжающего автомобиля, посмотрел сквозь тюль занавесок — ого, полиция. Пора отступать.

Выключил компьютер, запер дверь, сбежал по лестнице к охраннику, протянул ключи — спасибо, дружище.

Глава 20

Корреспондент, высокий немец возрастом чуть за пятьдесят, показал камере белый лист бумаги и хлопнул в ладоши, интервью началось.

— Господин президент, позвольте мне начать с того, что я рад видеть вас в добром здравии и хорошем расположении духа, — его русский был, пожалуй, слишком хорошим, сами русские так не умеют. Президент Ястребов сцепил пальцы на левом колене, внимательно смотрел в глаза немцу. — Хочу спросить, насколько уверенно вы сейчас чувствуете себя на политической карте мира среди более опытных глав более старых государств.

— Спасибо. Может быть, это прозвучит самонадеянно, но новичком себя я уже не чувствую. Моя страна начала свой путь в будущее, он непрост, но история знает гораздо более сложные периоды становления разных стран и наций. А у нас все спокойно, слава Богу, живем, развиваемся, поддерживаем связи. В конце концов, и вы к нам приехали, значит, и Европе мы интересны.

— Но я приехал к вам из Москвы, это по-прежнему ближе. Правда, мне пришлось пересекать границы трех стран. Скажите, ощущаете ли вы распад России как трагедию? Геополитическую катастрофу, как когда-то у вас говорили.

— Нет, не ощущаю, и более того, я продолжаю удивляться тому, до какой степени ложным было то представление о государственном благополучии, которое было у нас у всех в российские времена. Только сейчас, когда мы перестали быть периферией большого громоздкого государства, а раньше еще говорили — Нечерноземье, — вот только теперь, когда мы больше не Нечерноземье и вообще не провинция, как я теперь понял, и начинается настоящая жизнь. На своей земле, у себя дома, без чужого хозяина, до которого три дня скакать и не доскачешь. В моем детстве говорили — либо дайте нам свободу и нормальную жизнь, либо дайте империю. Но время империй прошло, люди предпочитают именно нормальную жизнь, и то, как легко и бескровно распалась Россия, доказывает, что выбранный нами путь верен. Нас пугали распадом страны, поколения жили с этой страшилкой. И где же страшное? Нет войны даже на Кавказе, где все ее ждали. Нет и голода, напротив, экономика перестраивается, прокладываются новые торговые пути, возникают партнерства. Москва, в которой вы живете, осталась крупнейшим восточноевропейским мегаполисом, финансовым и интеллектуальным центром. Петербург занял свое место в ряду североевропейских столиц. Западная Сибирь ориентируется на Британию, Забайкалье и Приамурье — естественно, на Китай, Приморье — на Японию, Камчатка и Чукотка сблизились с США. Так что если говорить о карте, она стала пестрее и интереснее, и мы на ней — я считаю, довольно яркое пятно.

— Мне, немцу, трудно вас понять. Для нас воссоединение страны всегда было самой заветной мечтой.

— Люди всегда мечтают о том, чего у них нет, это нормально. Вы слишком долго жили порознь, а нам наоборот, надоело вместе. Когда у вас большой дом, вы тратите много сил и денег, чтобы поддерживать его в порядке, слишком много, и однажды замечаете, что вам не хватает, что делать тогда? Особенно если вдруг понимаете, что эти люди с других этажей, полузнакомые какие-то родственники — на самом деле чужие, просто соседи, иногда и опасные, хотя конкретно на наших соседей жаловаться, конечно, грех.

— Но вы, по крайней мере, говорите на одном языке.

— По-немецки ведь тоже не только Германия говорит, и если рассуждать об этом, можно зайти далеко — думаю, вы меня понимаете. На испанском говорит вся Латинская Америка, на французском половина Африки и три страны в Европе. Язык это просто язык, и делать из него политический инструмент — путь заведомо тупиковый.

— А русская душа? Раньше можно было сказать, что она свойственна России, а теперь — вы поделили ее с другими новыми государствами?

— Душу нельзя поделить, и Россию нельзя никуда деть — она так и остается вполне очевидным географическим понятием. Как Европа — и вы же не будете настаивать, что общие черты национальных характеров и география требуют единого европейского государства с сильной центральной властью? Но от каких-то общих вещей не убежишь, да мы и не хотим бежать. Русская культура — такая же ценность для нас, как для москвичей, и, между прочим, на нашем национальном гербе, вы знаете — картина русского художника, который написал ее в Узбекистане, оставаясь при этом, конечно, русским.

— Я помню, как эту картину привез в вашу столицу ваш министр культуры господин Гаврилов, и все мы переживаем за его судьбу — я слышал, он исчез? У вас нет новостей о нем?

— Игорь Гаврилов не просто министр, он мой друг, и вы правы, что для нашей республики, для нашей идентичности никто не сделал столько, сколько он. Могу вас заверить, что наша полиция расследует его исчезновение в приоритетном порядке и, насколько я знаю, уже вышла на след. Сразу после нашей с вами встречи у меня запланировано совещание с руководителями наших правоохранительных ведомств — поиски Игоря я держу под личным контролем, для меня это дело чести.

Глава 21

Президентский дворец — симпатичный модерновый купеческий особняк, фасад облицован керамическими прямоугольными плитками, и дом с незапамятных времен в городе называли «Зеленые кирпичики», а теперь и в газетах пишут, когда ссылаются на источники в офисе президента — «В «Зеленых кирпичиках» считают». Раньше тут был военкомат — учреждение не самое приятное, зато сумевшее сохранить и фасад, и интерьеры в нетронутом с конца позапрошлого века виде. Витые перила на лестнице, невероятных форм оконные переплеты, хрустальная люстра в рабочем кабинете, похожая на перевернутую вавилонскую башню. Президент отошел от выходящего в сад большого окна, вздохнул.

— Только что у меня было интервью немецкому телеканалу. Про что спрашивали, про экономику, про реформу армии, про строительство? Про Гаврилова спрашивали. По всему миру в газетах — загадочное исчезновение министра. Все теперь знают, что Китеж — место, где пропадают люди. В общем, мне нужны хорошие новости, и единственный вопрос — когда? Вы обещали уложиться в неделю.

— Так неделя и не прошла, Павел Андреевич, и деньги уже у вас, вы же проверили? — Президент кивнул, а Ибрагим встал из-за стола, подошел к президенту. — Пятый день только. И он обещал дать ответ сегодня.

— А что значит дать ответ? — президент шагнул в сторону от Ибрагима, нахмурился. — У него что же, есть выбор?

— Выбор, допустим, есть всегда, — улыбнулся Ибрагим, — но это не тот случай, когда стоит ждать, что человек заартачится. Условия понятные, проблема может быть только в доверии, но доверия мы добьемся.

— Не забывайте, что и я вам доверяю, — в голосе президента скрежетнула сталь.

— Так и мы вам, — Ибрагим тоже напрягся. — Мы-то были готовы проникнуть в музей сами, вы же в курсе. Но ваша идея, чтобы мы не подставлялись с грабежом, и чтобы сама директорша подменила картину, нам понравилась, мы это ценим.

— Ценители, — все так же зло процедил президент. — Через двое суток министр культуры должен быть на заседании правительства, а вы со своей картиной — я надеюсь, исчезнете и нас больше не потревожите.

— Что не потревожим — обещаю, Паша. Не первый день знакомы, сам знаешь, — Ибрагим похлопал президента по плечу и вышел. Глава государства снова повернулся к окну — авантюра, конечно, но выгодная, денежная. Думать о будущем надо уже сегодня, а из бюджета воровать не хочется, он же немцу правильно сказал — свой дом, своя земля, у своих воровать последнее дело.

Глава 22

(1956)

Короткий стук, и сразу скрипнула дверь — вошел, не дожидаясь приглашения.

— Василий Александрович?

Лысенко отступил к печке, угрюмо спросил, глядя в сторону:

— Вещи можно собрать?

Вошедший рассмеялся.

— Не узнаете, ну конечно. Виделись при неприятных обстоятельствах, нервно было, — и кривляясь, фальцетом: В-о-о-н!

— Не узнаю, — пробурчал художник.

— Валетный, — протянул руку гость. — Дементий Лукич. Помните? Ташкент, ЦК, прорабатывали вас.

Художник молчал.

— Я искал вас. — Валетный вздохнул, осмотрелся. — Было непросто, но хорошо, когда есть знакомства. В приемной Верховного суда дали адрес, а как добирался — отдельное кино. До Торфопродукта доехал, а куда дальше — сначала заблудился, потом в какую-то другую деревню вышел. Коровино, кажется? А от него к вам три версты, Василий Александрович. А я-то все думал, Евгений. Почему Евгений?

Лысенко молчал, но глаза смотрели уже заинтересованно, разглядел — облик-то начальственный, а говорит по-человечески, волнуется и не зло. Но зачем пришел?

Валетный потоптался у порога еще с минуту, продолжил:

— В лагере не сахар, наверное, но с другой-то стороны — не посади вас тогда, через месяц бы и расстреляли, сами знаете, тридцать седьмой год по всей стране прошелся, железной, так сказать, метелкой. Не скажу — повезло, но знаю людей, которые бы вам позавидовали. Меня-то чаша миновала, но скольких товарищей недосчитались. А я-то в завсекторах так и пересидел до сорок первого, дальше на фронт, а в сорок третьем комиссовали, — помахал пустым рукавом, Лысенко удивился, сразу не заметил. — И не поверите — опять в Ташкент, но уже на лечение. А потом в ЦК путевку дали — в Москву, представьте себе. В музей изящных искусств имени Пушкина, уже как специалиста, хотя вы знаете — у меня три класса церковноприходской. Но Меркуров Игорь Дмитриевич — сам по себе лучшая школа, и столько я с ним всего насмотрелся. И морозовская коллекция, и трофейное, и скульптуру знаю. Но всегда перед глазами ваш бык.

Художник смотрел равнодушно.

— Я, Василий Александрович, о чем за эти годы по-настоящему жалею — что лично вас не успел узнать, только на том собрании и виделись. А теперь оглядываюсь — батюшки, с великим мастером под одним небом ходил, в одном городе. Нет вам равных, вот поверьте мне — равных нет. И только чтобы это вам сказать, я вас искал. И еще вот что.

Хозяин дома так же равнодушно опустил взгляд к порогу — а там прислоненная к косяку двери и тоже им не замеченная картонная труба, и он уже понял, что в ней. Гость зашелестел свернутыми холстами.

— В Ташкенте и разыскал, — объяснил он. — Не поверите, так и лежали в музее. В подвале, конечно, но даже не отсырели, вот посмотрите — ваш «Автопортрет» и «Бык», «Бык». Я их из рам вырезал, но раму-то и у вас сделать можно. Будь моя воля, я бы их в нашем музее и вывесил, но так-то и лучше — мастер должен сам владеть своими работами. А вы великий мастер, — повторил он и, не дождавшись ответа, вдруг опустился на колени.

— Преклоняюсь перед вами, Василий Александрович. — И прошу у вас прощения за все, но буду преклоняться, даже если не простите. Я всех художников знаю, всех видел. С вами никто не сравнится, никто, — и поднял полный мольбы взгляд, в бесцветных глазах — слезы.

— А трудодни мне ты, что ли, выплачивать будешь? — художник наконец заговорил. — Или пенсийку, может? Кисть моя при мне, я коровники крашу и в колхозе на хорошем счету, и клуб недавно выкрасил. Сын в интернате, не вижу его, и гостей не жду, и художников не знаю, никакого, — скривил лицо, — никакого Вхутемаса.

И отвернулся. Валетный встал, отряхивая брюки, и, пораженный, вышел в дверь пятясь задом. Холсты оставил.

Дорогу к станции он уже знает и прямо сегодня, совсем скоро, через полчаса, дождется проезжающего через Торфопродукт поезда и спрыгнет на рельсы прямо перед локомотивом, умрет мгновенно.

Но пока он жив и идет к станции через лес, Лысенко смотрит на закопченные стены своей комнаты — вот здесь трещина и еще вот здесь чуть сгнило, можно заклеить холстами, что с ними еще делать.

Глава 23

Капуста потоптался у пульта охраны — позовите кого-нибудь, я из полиции по поводу министра. Охранник потыкал кнопки — в приемной молчание, у замминистра Нишанова тоже тихо. Отозвался референт, прибежал, запыхавшись, не протягивая руки, представился — Корнеев, Иван. Молодой, нервный. Что-то знает?

— Откроете мне кабинет Гаврилова? — Капуста не понимал, что ищет, но проверить у пропавшего на работе — обязательно надо, что-нибудь да всплывет. А зашли с референтом в кабинет — навидался Капуста кабинетов за свою жизнь, и этот ничем не выделяется. Подошел к столу — на столе порядок, компьютер выключен. Выдвинул ящик стола — чистая бумага, фломастеры, линейка с транспортиром.

— Это обыск? — подал голос референт.

— Да, действительно, извините, — Капуста закрыл стол. — Давайте хотя бы вас допрошу?

Сели в приемной, бессмысленно поболтали, новые порядки позволяли вместо протокола записывать разговоры в блокнот, но тут и записывать было нечего — министерство культуры ударным трудом готовится встречать славную годовщину. Детектив-инспектор вздохнул.

— А заместители на месте? Сколько их вообще в министерстве?

— Один, — улыбнулся Корнеев. — Должен быть на месте, я провожу.

— Пойдемте, — Капуста встал. — А зовут его как?

— Нишанов зовут, Санжарбек Нишанович.

— По фамилии не местный, — нахмурился Капуста. — Таджик, что ли?

— Узбек, — бросил Корнеев через плечо. — Самый настоящий узбек.

Капусте стало интересно, интуиция его билась в груди, как будто хотела вырваться наружу и убежать.

Глава 24

Из министерства Капуста выходил сердитым шагом. Навидался он в жизни таких — свидетели, которым лучше бы быть подозреваемыми и обвиняемыми, но скользкие, не ухватишь — и это с его, Капусты, опытом! Полтора часа разговаривали, и как горох об стену. Очень подробно о культурной жизни республики — даже о фольклорных ансамблях, даже о школьных постановках! Об отношениях с Гавриловым — ну, рабочие, ровные, в министерство пришли одновременно, сразу после провозглашения республики — Гаврилов из мэрии, а Нишанов по объявлению. Хотелось попробовать себя на новом месте, до того жил в Москве, устраивал фестивали в разных регионах, всякие — и рок, и кино, и даже стрит-фуд несколько раз. В деле своем, очевидно, разбирается, но это вообще-то тоже не алиби, скорее наоборот — должен подсиживать министра, но как это докажешь? И уж тем более как ухватить его связь с похищением министра — ну хорошо, там узбек, и зам узбек, но этого же не напишешь в протоколе — измерив череп свидетелю, установил, что по полицейской расовой теории он вполне может быть соплеменником, по крайней мере, одного из похитителей. Бред, хотя чувствовал — непростой этот Санжар, темнит что-то.

Сел за руль, тронулся с места, не выпуская из правой руки телефона — сайт правительства, страничка министерства, фотография зама, сохранить. Придумал, куда поедет.

Санжар смотрел на него из окна, дождался, пока завернет за угол и исчезнет из виду, достал свой телефон и нажал кнопку быстрого набора:

— Папа, у меня проблемы, полиция на работе, полтора часа допрашивали.

В трубке ответом ему была минута тяжелой тишины.

Глава 25

— Как видишь, я жив и почти здоров, — Гаврилов улыбнулся в камеру. — И если ты сделаешь все, как просит этот человек, завтра же я буду дома.

Он перевел дух и продолжил.

— Все понимаю, и мне самому ужасно жалко «Быка», но между жизнью и смертью, прости, выберу жизнь и надеюсь, ты меня спасешь. Я люблю тебя, а картина — что картина, — и тут вдруг голос дрогнул, захотелось плакать, вспомнил, как разворачивал «Быка» в аэропорту. И еще — стало страшно, представил, как узбеки обнаруживают подделку и стучатся в его дверь. Сглотнул.

Ибрагим выключил камеру, пожал ему свободную руку — молодец, мол. Гаврилов привстал.

— Только знаете, зачем эти сложности, холст принеси, холст унеси. У меня жена все-таки не столяр и не плотник, я не знаю, справится ли она с рамой. Пусть ваш Шурик сам все и сделает за один заход. Придет вечером и сделает, а утром вы меня домой, а?

Ибрагим на секунду задумался — да, без проблем, — и еще раз дотронулся до его руки — пока лежи.

Глава 26

Капуста уже затемно подъехал к фермерскому дому, трактор с помятым крылом так и стоял, где и раньше, в окнах горел свет. Постучал в дверь, снова мужик в той же жилетке, за ним тот же рыжий кот. Оба посмотрели на Капусту, кот промолчал, мужик заговорил первым:

— О, полиция. Опять мой трактор нужен?

— Да нет, совсем простой вопрос, — достал телефон, открыл галерею, фотография Санжара. — Не твой узбек часом?

Мужик взял в руки телефон, долго рассматривал.

— Так-то вроде тот, — но посмотрел на Капусту с сомнением. Потом снова уткнулся в телефон. — Волосы черные, глаза тоже, взгляд злой. А еще фоток нет?

Капуста забрал телефон, полез в фейсбук — Санжар Нишанов в Спасске был один, фотографий немного, но больше одной — где-то на отдыхе, на море, еще в Москве, ну и две из Спасска — у елки на площади в новый год и на ступенях музея в полный рост. Мужик пролистал подборку:

— Слушай, не знаю. Да я ж тебе говорил, они все на одно лицо. Тот или не тот. Но погоди, полиция, ты серьезно хочешь того узбека найти? А ты разве не знаешь, как их диаспора в таких случаях делает?

— Как? — удивился Капуста.

— Да вот так! Приходит полиция к их старшим и говорит — кто-то ваш у нас человека убил или там магазин ограбил, будем сажать. Они такие — да, насяльника, как скажешь. Выбирают из своих самого ненужного, обычно молодого из бедной семьи, ну и отдают вам. Тот во всем признается, подписывает, его судят, все довольны — да и сам тот, которого сдали, вернется матерым, опытным, вес приобретет, уважаемым человеком станет. Школа жизни, нет ее надежней.

— Поговорю с диаспорой, действительно, — пробормотал Капуста, и уже садясь в машину, помахал мужику рукой. Интересная идея, конечно, но ему именно Санжар покоя не давал, совершенно конкретный узбек, не какой попало.

Глава 27

Валентина сказала себе, что поплачет потом, а при этом ужасном человеке не будет, зачем ему смотреть — но это, в общем, было единственное, что ее сейчас мучило, а пойти на преступление ради мужа — тут-то сомнений вообще ноль, готова. Взглянула на холст в руках Шурика, ну что тут сказать, подделка добротная, грамотная, без экспертизы пожалуй что и не отличишь. Музей закрыт, пойдемте уже в зал, инструменты при вас? Шурик показал на свой чемоданчик. Прошли мимо пульта сигнализации, отключила. Ужасный человек коснулся рамы, Валентина отвернулась, села на пол спиной к нему, уж смотреть на это точно выше ее сил. Закрыла глаза, молча помолилась — Господи, Господи. Шурик пыхтел за спиной.

— Готово, хозяйка, — окликнул он ее, и она встала с пола, ноги чуть затекли, но даже не заметила. Смотрела на подмененного «Быка» — глаза тоже точно такие же, круглые, черные, но уже не гипнотизируют. Просто два черных круга.

— Собственно все, — улыбнулся ужасный человек. — Завтра ждите мужа.

Глава 28

В комнате было совсем темно, и Гаврилов задремал, а разбудили, — чудо! — сразу понял, что отстегнули руку, пошевелил, потер ею глаз, удивительное чувство, счастье.

— Молодец у тебя супруга, — Ибрагим улыбался, нависая над кроватью. — Повезло тебе, настоящая женщина, молодец.

Гаврилов встал.

— Можно домой?

— Да погоди. Ночь на дворе, домой утром, сейчас ужинать, отпразднуем. Картину хочешь посмотреть?

Гаврилов мотнул головой.

— Ну как хочешь. Пойдем.

Гаврилов опустил ногу на пол и вздрогнул:

— Протез.

— Семен Семеныч, — Ибрагим стукнул себя ладонью по лбу. — Вот он, пожалуйста, — вытащил из-за кровати, посмотрел оценивающе — вещь.

— Геля нет колено смазать? — поморщился Гаврилов. Ибрагим поднял брови — геля?

— Ладно, — неверной рукой министр уже прилаживал протез к обрубку ноги. Заметил на краю кровати свои брюки и пиджак. Футболка — в ней спал неделю, чуть противно, но что делать. Оделся.

Ибрагим смотрел на него, улыбался — кажется, действительно доволен. Открыл дверь, и Гаврилов пошел за Ибрагимом, темный коридор, в конце горит свет — кухня.

На столе тарелка с пловом, на плите казан, у плиты Шурик. Взял наполненный стакан, протянул Гаврилову, улыбнулся, тот понюхал — водка, — еще раз мотнул головой.

— Водку не пью, не хочу.

— Да ты что, — Ибрагим уже держал в руках бутылку, налил и себе. — Какой русский ест плов без водки, никогда таких не видел. Надо выпить, праздник, победа, свобода, а.

Гаврилов понял, что отказаться не получится. Сел за стол, чокнулись, отпил из стакана, закусил пловом — вкусный, невероятно.

— Теперь за жену твою. Чтобы ей ничего за картину не было, и чтобы вы жили долго и счастливо.

Чокнулись еще раз, Гаврилов отпил, Ибрагим замахал руками — нет уж, с таким тостом до дна. Выпил до дна, еще поел плова. Черты Ибрагима вдруг показались смазанными, как будто под водой, и вода вдруг почернела, все исчезло.

Глава 29

(1975)

— А это что? — гость недовольно кивнул на увесистый каравай в руках молодой музейной сотрудницы.

— Хлеб-соль, Шараф Рашидович, — широко улыбнулся директор музея. — По старой русской традиции.

Шараф Рашидович отщипнул от каравая, съел.

— Устроили тут русский музей, как в Ленинграде, — сам засмеялся своей шутке, остальные подхватили. Все вместе прошли в первый зал.

— Показывай, Игорь Витальевич, что новенького, — гость осмотрелся, хотя почему гость — хозяин, настоящий хозяин. Здесь все его, вся республика его.

— Свадебный наряд каракалпакской девушки, — вполголоса пояснил директор. — Обратите внимание на монисто. Сорок три пятнадцатикопеечные монеты, настоящие, конечно.

— Монеты советские? — нахмурился Шараф Рашидович.

— В сорок седьмом году замуж выходила. Серебра, понятное дело, не найти, и люди бедные. Но вот насобирала, — быстро подсчитал, — шесть рублей сорок пять копеек.

— Я бы монисто убрал, — засомневался гость-хозяин. — Приедут иностранцы, увидят нашу нищету.

— Наоборот же, скажут — вот народ, из денег украшения делает, удивительно, — было видно, что директор давно научился возражать первому секретарю, и тот позволяет, сам устал от всеобщей лести.

— Ну хорошо. А еще чем-нибудь разжились?

— Коврики, Шараф Рашидович. Коврики не советские, это начало девятнадцатого века, очень редкие, а у нас их теперь более сорока штук, полноценная коллекция, можно в Эрмитаж везти.

— С Эрмитажем поговорю, да, — Шараф Рашидович наморщил лоб. — Хотя опять скажут — декоративно-прикладное, не наш уровень. Но уговорим, дружба народов, поймут. Хотя я и сам понимаю, что уровень. У них я скифское золото видел, ты знаешь? Гребешки всякие, браслеты, впечатляет. Вот бы нам скифское золото.

— Не дошли до нас скифы, Шараф Рашидович, — с сожалением произнес директор. — И золота нет. Бедный народ, — повторил он.

— Ладно, — первый секретарь потер руки. — Теперь-то народ богатый. Есть еще что?

— Из народного наследия пока ничего, — вздохнул Игорь Витальевич.

— А живопись? Ты в Москву ездил, что-то ведь привез? Хотя знаю я тебя, одни абстракционисты на уме.

— Сейчас это называется авангард, Шараф Рашидович. Русский авангард, но в нашем случае можно назвать и восточным. На Западе очень ценят. В Пушкинском мне сказали, что с французами выставку готовят, будут их модернисты и наши художники первых лет Октября. Сначала в Москве покажут, потом в Париж повезут. В Париж! А мы их тут уже двадцать лет собираем, спасибо вам.

— Спасибо мне, спасибо мне, — сварливо среагировал Шараф Рашидович и пошел за директором в другой зал.

На ближайшей ко входу картине силуэты в халатах и тюбетейках сгрудились вокруг бесформенного ковра. Тела тоже скорее бесформенные, но понять можно — в руках пиалы.

— Чайхана, — понял властитель. — Художник узбек?

— Вообще еврей, Шараф Рашидович. Но жил в Узбекистане, строил советскую власть.

— Умер давно?

— Тридцать седьмой год, — вздохнул директор, и Шараф Рашидович тоже вздохнул:

— Как все, — и пошли дальше.

— Это тоже из нового? — ткнул рукой в сторону правой стены.

— Да, привез из Москвы, очень интересного частного коллекционера удалось найти, а познакомила, представляете, художница, у которой мы ее работы покупали, подруга писателя Хармса.

— Не мы покупали, а вы, — недовольно перебил первый секретарь. — Это что за каракатица?

— Это бык, Шараф Рашидович. И художник тоже не узбек, но наш, ташкентский, жил здесь с двадцатых годов, был на хорошем счету, участвовал в республиканских выставках.

— И умер в тридцать седьмом, да?

— Да, Шараф Рашидович.

Хозяин вздохнул.

— Знаешь, не нравится мне этот перекос. Вот смотри, повезешь ты выставку в Париж. Там люди посмотрят даты жизни — тридцать седьмой, тридцать седьмой, тридцать седьмой. Это выставка советского искусства или «Архипелаг Гулаг»? Вой по голосам поднимется, им же только повод дай.

Снова посмотрел на быка.

— Нет, серьезно, Игорь Витальевич. Найди ты живого кого-нибудь, ну или хотя бы кто умер от старости, елки-палки. А если еще будет узбек, я тебе орден дам, обещаю. Ну и сам посмотри, это что за бык? Ножки тоненькие, глаз вообще нет, хвост не хвост, а червяк какой-то, где ты видел таких быков? Сколько отдал?

Директор вздохнул.

— Тысячу рублей за две работы — эта и еще автопортрет, вон тот. То есть можно сказать, пятьсот за каждую.

— Пятьсот рублей. Пятьсот! Не жалеешь ты народные деньги, дорогой мой товарищ. Хотя сам говоришь, что народ бедный. Пользуешься моим хорошим отношением. Понимаешь же, не будет меня, и музея не будет. Думаешь, не знаю — все говорят, тиран, тиран. Ну и тиран, ну и что. Великое искусство только при тиранах и бывает. Помнишь же Пастернака? Я его знал, между прочим. Хороший мужик был, умный. При Сталине ему жилось — во, «Гамлета» переводил, на даче жил, кефир кушал. А началась свобода, и сломали Пастернака. Так ведь всегда бывает, понимаешь? Так что ты моей добротой, пока я жив, пользуйся на здоровье, конечно, но меру-то знай, — приобнял директора, еще раз засмеялся, пошли дальше.

Глава 30

Открыл глаза, покрутил головой с некоторым трудом, тело затекло. Автобусная остановка, знакомый пейзаж — до дома пешком минут десять. Ощупал карманы — бумажник, паспорт, телефон, все на месте. Телефон заряжен, время — без четверти девять, если поторопиться, можно будет не гадать, дома ли Валентина, обычно она выходит в девять. Встал, чуть пошатываясь, еще раз посмотрел по сторонам — да, все верно, район университета, дом близко. Перешел дорогу и, похрамывая, задвигался к дому.

Ключ тоже нашелся в кармане, открыл своим, Валентина в дверях кухни — сначала оцепенела, потом ахнула, потом слезы, но это уже в его объятиях. Постояли молча. Спросил — где ребенок, — мама в восемь заехала забрала.

— Кофе тебе сделать? — пошла на кухню, он за ней.

Он понял вдруг, что на остановке, когда он очнулся, на душе было легче, а теперь — ну недаром же оба молчат и не смотрят друг на друга. Новая жизнь, общая тайна — грязная, нехорошая.

— Жалеешь, — утвердительно сказал он.

— Тебя, дурак, — улыбнулась уже не просто жена — подельница. Напряжение как будто спало. — Расскажи, — попросила. Он вздохнул и начал по порядку — прямо с трактора. Все рассказал, кроме другой, уже только своей тайны — что картина и до того была фальшивая. Жена не перебивала, в нужных местах ахала, но он видел — она возвращается к нему из своего оцепенения, и что бы ни происходило дальше, она уже счастлива. Они счастливы.

— Я адски устал, — почти честно пожаловался он. — Сейчас заскочу на работу, может, и к президенту получится, — она подхватила:

— Точно получится, он по твоему поводу специально к народу обращался, сказал, ждет тебя, верит, что вернешься.

— Рейтинг вверх, — улыбнулся. — В общем, и ты давай на работу, скажи им там, а завтра летим отдыхать, я придумаю, куда, билеты возьму. Сил никаких не осталось.

Она покивала, потом он в душ, она одеваться, вышли вместе — как и не было ничего, обычный день, только машины у него больше нет, ну и не страшно, Валентина подвезет.

Глава 31

— Я знал, вот у кого хочешь спроси — даже мысли не было, что ты погибнешь. Ну как, что это было — похитили, сбежал?

Пожал плечами — что похитили, определенно, а сбежать нет, не сбежал, сами отпустили, накачали чем-то и выбросили на остановке. Чего хотели, непонятно, денег предлагал, отмахнулись.

— Точно? — президент нахмурился и посмотрел в глаза. Он ждал другого ответа и выводы, конечно, сделает, но какие — еще не решил пока. Можно ведь и так интерпретировать, что слишком лоялен, не хочет президента втягивать в свою аферу, а можно — что хитрит, скрывает, почему-то считает нужным обмануть.

Гаврилов тоже смотрел в глаза прямо, открытое честное лицо:

— Точно. Узбеки, Павел Андреевич, не поймешь их. Может, вообще спутали с кем.

— Со мной, — расхохотался президент и еще раз взял его за плечи, потряс. — Ну смотри, по телевизору тебя надо показать обязательно, я прямо сейчас пресс-службе скажу, пусть камеру пришлют, а интервью там или еще чего, посты в соцсетях — сам, конечно, решай, но я бы не стал, хэппи-энд он потому и хэппи, что энд, закончили и пошли дальше, а мусолить, пиариться — ну, люди подумают, клоун, прости.

— Я тоже так считаю, да, — Гаврилов улыбнулся, но глаза грустные, и президент это заметил. — Мне бы отдохнуть. Завтра в отпуск поеду — можно?

— И жену бери, и ребенка, не волнуйся, поживем без вас, не развалится твое министерство, я подстрахую, если что, — еще раз хохотнул, нажал кнопку вызова пресс-секретаря.

Когда Гаврилов приехал в министерство, потолкался в собственной приемной, куда набился весь аппарат — преимущественно женщины за сорок, трогали его, щипали, повизгивали, — а потом закрылся в кабинете и стал бронировать билеты и дом в Нормандии (почему-то не раздумывая выбрал именно север Франции — видимо, под настроение), в телеграм-каналах уже несколько раз написали, что загадочное исчезновение оказалось адюльтером, называли даже любовницу, певицу из Москвы, вертлявую брюнетку, штурмующую чарты с хитом «А в голове одно — парни, музыка, наркотики», а на бис до сих пор поющую на концертах свою первую песню про матушку-землю белую березоньку. Гастролировала в Спасске пару месяцев назад, имела успех, и Гаврилов с ней даже действительно фотографировался — ну пусть, президент прав, что не надо интервью, начну болтать, проболтаюсь, и это будет хуже любой любовницы. Залечь на дно, а потом посмотрим. Утро вечера мудренее.

Звонок рабочего телефона.

— Игорь Михайлович? Детектив-инспектор Капуста. Поздравляю с чудесным спасением, сказать честно, мы вас уже похоронили, — смешок в трубке. — Здорово, здорово. Мы бы вас, конечно, нашли, но наши жернова мелют медленно. До сих пор, не поверите, с купюрами разбираемся.

— С купюрами? — Гаврилов, видимо, потерял нить беседы.

— С купюрами, — подтвердила трубка. — Которыми узбек за трактор расплачивался.

— Ах, узбек, — Гаврилов начал понимать. — Ну что вам сказать, спасибо. Я верю, что нашли бы. Главное, живой.

— Живого найти это вообще счастье, — согласился полицейский. — Но я к вам по какому вопросу — вам бы допроситься. Подъеду?

Чуть было не согласился, потом подумал — да уж это-то зачем.

— Слушайте, дайте отдышаться. Мне по врачам бы еще, пару дней прийти в себя — спешить ведь некуда вообще, а потом я к вам сам заеду. Напомните вашу фамилию, пожалуйста.

— Капуста, — ответила трубка. — Ну и да, вы правы, давайте через пару дней, это даже удобнее. И передавайте супруге своей привет, она очень мужественно все перенесла.

— Да я знаю, — прошептал Гаврилов, но уже самому себе — детектив-инспектор дал отбой, а если бы и не дал — не понял бы. Только Гаврилов себя теперь и понимал, да и не сказать же, чтобы во всем.

Глава 32

(1984)

Справочное выступление следователя прокуратуры СССР Гдляна участники расширенного пленума республиканского ЦК слушали в гробовой тишине и с каменными лицами. Рушился мир. Невысокий лысый армянин сыпал именами — хорошо всем знакомыми, и это мягко сказано — знакомыми; республика большая, но все же восток, все всех знают, каждый второй каждому первому родственник, и все всем обязаны. А тут как будто лопату воткнули в муравейник, причем раскаленную, просто взяли и выдернули из большого организма — да без преувеличения, позвоночник. Каждый в этом зале чувствовал себя сломанным, а следователь все называл и называл имена, перечисляя изъятые ценности, составы преступлений, номера статей. Аресты шли ежедневно, оперативное сопровождение следственной группы вела секретная делегация из Москвы, КГБ — говорят, те же сотрудники, персонально те же, которые четыре с половиной года назад убили афганского президента Амина и захватили его дворец. Получается, Узбекистан теперь новый Афганистан — кто бы мог подумать. Когда вводили ограниченный контингент, был такой же пленум, и Шараф Рашидович объяснял, что теперь на республике особая ответственность, прифронтовой район, значит, госпитали, санатории, транспорт — новые приоритеты, новый спрос, но он верит в свой народ, узбеки не подведут, да и, откровенно говоря, выгоды понятны — строительство, фонды, капиталовложения, и двухтысячелетие Ташкента станет вехой, смотром нового Узбекистана, еще более процветающего, современного. Да уж, стало. Юбилей отметили, а оказалось — прощание. Шараф Рашидович сразу после праздника умер, ходили слухи, что застрелился, а теперь вторым после информации от московских следователей пунктом повестки пленума идет вопрос о переносе могилы Шарафа Рашидовича из центра столицы, из парка, где его меньше года назад похоронили, как древнего царя — переносят на обычное кладбище, да еще и на русское, по слухам. Зримый символ катастрофы, как в сорок первом году с гробницей Тамерлана. Следователь метал с трибуны молнии, зал в ужасе молчал.

Новый первый секретарь, когда он вышел на трибуну вслед за Гдляном, производил совсем другое впечатление. Слова такие же грозные, и голос резкий, но глаза не сверкают, потухший взгляд, и как-то сразу понятно, что за грозными словами кроется тот же ужас, что и у всех в зале (и правильно — самого его посадят через пять лет, дадут двенадцать, правда, отсидит два, выпустят сразу же после обретения независимости), и это как-то вывело зал из паралича, люди зашевелились, на бледные лица возвращался румянец — да, времена трудные, но мы народ, мы справимся, переживем.

— Приписки в хлопководстве — позор республики, — гремел тем временем с трибуны первый секретарь. — Заливали хлопок водой, чтоб тяжелее был при контрольном взвешивании. По домам даже вату у людей собирали. Дутые цифры шли в центр, а сюда — награды и деньги, но где они оседали? Рубль на новую школу, три на свое поместье. Тельман Хоренович говорил про Адылова — я видел его дворец, а спросил первого секретаря, он мне сказал — не лезь, не надо. Позор! Рашидовщина, товарищи — это кумовство, это барство, это феодализм. И все мы помним, — произнес с нажимом, — любимчиков. Взять хотя бы тот музей. Директор здесь? Встаньте.

В глубине зала с места поднялся немолодой мужчина славянской внешности.

— Знаем, знаем, как вы его ублажали, — гнев первого секретаря казался неподдельным. — Каракалпакские коврики, да что коврики — он же вас и золото просил добыть, скифское. Ну и как, добыли? А сколько народных денег потратили на формалистскую мазню, которую в серьезных музеях в Москве и Ленинграде просто сразу на помойку отвозят? Я, товарищи, был у него в музее. Висит, знаете, картина метр на полтора — ну не соврать, большая бесформенная клякса. И знаете как называется? «Бык». Бык! Две тысячи рублей из республиканского бюджета. На любимчиков не жалко.

— Это неправда, — тихо сказал директор музея, но все услышали.

— Что говоришь? — первый секретарь нахмурился и нагнулся вперед на трибуне, как будто действительно хотел услышать директора. Игорь Витальевич повторил громче:

— Неправда. Картина обошлась музею в пятьсот рублей, и бык на ней настоящий. Из Москвы искусствоведы приезжают и из Ленинграда, часами у «Быка» стоят, монографии потом пишут. Художник Лысенко… — но тут первый секретарь спохватился, побагровел и выкрикнул:

— Вон!

Директор музея бросил еще один взгляд на трибуну и вдруг сел на место.

— Вон! — повторил первый секретарь уже растерянно, но его не слушали, на креслах началась суета — директор музея сидел, держась за сердце, вокруг бегали люди, мелькнул белый халат, цековская медсестра делала укол.

Из зала Игорь Витальевич выходил на своих ногах, но под руку его держала медсестра. Инфаркт, умрет в машине скорой помощи по дороге в больницу.

Глава 33

Поговорив с Капустой, Гаврилов вышел из кабинета и прошел по коридору в противоположную от выхода сторону. Постучался, зашел в кабинет. Санжар шагнул ему навстречу, молча обнял, потом отстранился, чтобы как бы издалека посмотреть, покачал головой, обнял снова.

— Дорогой, слава Аллаху, что ты живой. Я верил, я знал.

Сели за стол.

— Ну рассказывай, — Гаврилов с интересом посмотрел на зама. — Я еще не вернулся, ты так и остаешься на хозяйстве, а я не знаю, когда назад, отдохнуть надо с семьей, ты не представляешь, чего я натерпелся от твоих.

Санжар помрачнел.

— Слушай, ну ты знаешь, что я не люблю такие шутки, не надо так. Я когда услышал, что там узбеки замешаны, даже маме позвонил, у нее же отец был в авторитете — может, остались связи какие-то. Глухо, ты же знаешь, я и в Узбекистане-то никогда не был, и родители лет двадцать не ездили.

Гаврилов знал. Дедушку Санжара Горбачев потому и выделил, что тот родом детдомовский, то есть никакой родни, которую надо будет пристраивать, у него не осталось — все погибли в землетрясении. Это во-первых. А во-вторых — всю рашидовскую эпоху дед просидел послом на тропическом острове, такое железобетонное алиби даже для следователя Гдляна. Но алиби для карьеры — это не все. Без влиятельной родни, наверное, кумовства не разведешь, но ведь и руководить республикой невозможно. Когда в Фергане начали стрелять, деда перевели на повышение (ну, как бы на повышение) в Москву, первым президентом Узбекистана потом станет его преемник, у которого с родней и со связями было все в порядке. Родителей Санжара распад СССР застал в длительной командировке в Женеве, где они и остались навсегда, живут там до сих пор — и Санжар тоже женевский, школу там закончил и университет, в котором и проникся русской культурой настолько, что уехал жить и работать в Москву.

— А вообще, — Санжар пожал плечами, — продолжаю заниматься оперными делами. Не поверишь, пришлось втихаря залезть к тебе в кабинет, чтобы контакты перехватить и новую версию сметы. Нетребко мне уже ответила, что пока у театра нет здания, она такие варианты даже не рассматривает. Перетятько попросила перезвонить. В общем, как-то движется с оперой, медленнее, чем хотелось бы, но движется.

Гаврилов кивнул. Оперный театр как ближайшую цель он назвал на первой же своей пресс-конференции в день назначения, и сколько времени прошло — все так и застряло на стадии сметы. Может, у Санжара получится лучше?

— Ну и ты не представляешь, какие нервные были дни, — заместитель посмотрел на него взглядом кота из «Шрека». — Полицейский тот, главный по твоему делу, меня полтора часа допрашивал, полтора! Выжал меня как лимон, я потом папе звонил, и честно тебе скажу — в какой-то момент заплакал. Папа сказал — бросай там все, давай к нам, работу тебе найдем, я отказался.

— Вот бы меня кто позвал все бросить и куда-нибудь уехать, — загадочно ответил Гаврилов, обнял заместителя и ушел домой.

Глава 34

Шурик загрузился, пока Гаврилов еще спал над тарелкой с пловом. Свернутый холст в специальном кофре под сиденьем, сам — за рулем. Порожняя фура, еще пахнущая ферганскими персиками, удобная кабина, спать в которой, впрочем, не придется — время, время. Гнал на юг, пересекал границы, чуть потолкался в очереди на таможне между Нижне-волжской республикой и Казахстаном, и дальше не сворачивая, до Узбекистана, к утру обернется.

Моргнула фарами машина казахского ГАИ, поморщился, как от зубной боли, остановился, вышел. Круглолицый гаишник изучил протянутые Шуриком накладные, паспорт, права, даже извинился — антинаркотический рейд, сейчас собака подойдет, машину понюхает. Шурик рассмеялся — из России в Узбекистан наркотики возить? А обратно что, самовары, матрешек? Казах на шутки не среагировал, через минуту подошла овчарка с кинологом, тощим высоким русским.

И сразу полезла под сиденье — гав-гав.

Шурик, ворча, вытащил кофр, сам раздумывая, не таскал ли в нем кто до него наркотики — так-то от Ибрагима получил, а чем он сам занимается, Шурик представлял не очень, платит и ладно, меньше знаешь, шире морда. Расстегнул, вздохнул, вытащил холст, продемонстрировал пустой кофр — ошиблась, собачка. Собака смущенно зарычала, отвернулась — да, мол, неправа была, случается.

— А это что? — холстом заинтересовался казах.

— А это ребенок художеством увлекается, — Шурик расплылся в улыбке. — На холстах упражняется, смотри, — развернул, и перед полицейскими предстал веселый изогнувшийся бычок, такой не забодает, просто поиграть хочет.

— Сколько малому? — заинтересованно спросил кинолог.

— Десять. В художку с шести ходит, реально увлекается, я ему говорю — ну вот тебе плей стейшн, поиграй, — нет, мол, хочу рисовать. Ничего не поделаешь, поощряю.

— Ну молодец, — это уже казах его похлопал по плечу. — До Ташкента дорогу знаешь?

— Как родная, — Шурик осклабился. — Хорошо вам додежурить, спасибо!

Запрыгнул в кабину, утер со лба пот. Хотя детей, конечно, пора бы и завести — у него был, конечно, мальчик в Фергане и девочка в Самарканде, но случайные дети не считаются, семья нужна, дом, а он — как пес по разным странам мотается, выполняет поручения. То полено, которым он тогда Гаврилова стукнул, до сих пор снится — летает за ним, гонится, а он убегает, спотыкается. Неприятный сон, неприятная жизнь.

Втопил газ — и в сторону Ташкента. Ибрагим уже прилетел, ждет.

Глава 35

(2025)

Дорога шла параллельно железнодорожному полотну, почти вплотную. Армейский внедорожник притормозил у заброшенного станционного здания, подполковник Лысенко припарковался у обочины, заглушил двигатель, вышел, размял спину.

— Ну что, пап — приехали? — заднюю дверь приоткрыл мальчишка лет одиннадцати, сын. Смотрел с любопытством на разрушенную станцию.

— Сиди, еще не оно, — Лысенко достал сигареты, закурил, смотрел по сторонам — ни души, и поездов нет, вообще ничего и никого. — Это станция Торфопродукт, здесь раньше торф добывали, знаешь?

Сын из-за опущенного стекла мотнул головой.

— Это на болотах добывают такой, что ли, мягкий уголь, неплохое топливо. Не нефть, конечно, но дом отапливать или котельную небольшую — нормально. В лесных краях такое любят. И, значит, здесь были торфяные разработки, сейчас их забросили, и станция стала не нужна, вот так-то.

— И это был вокзал? — мальчик еще раз посмотрел на коробку с выбитыми окнами. — Там кафе было, магазины?

— Насчет буфета врать не буду, не знаю, — отец выбросил окурок, затоптал. — Милиция точно здесь сидела, значит, камера была для хулиганов и для антисоветского элемента (неважно). А теперь видишь, ничего.

Закурил вторую. Еще помолчали.

— Пап, — Лысенко оглянулся на сына. — А ты Украину бомбил?

Неожиданный вопрос, острый.

— Да ты знаешь, я еще в молодости отбомбился, — и уточнил: В Чечне. Во вторую кампанию. А ты почему спрашиваешь?

— Да училка. Спросила вчера, у кого батя родину защищает. Человек семь встало, и я тоже, а она мне — ну у тебя-то отец не на СВО, здесь сидит, в области? А я говорю — он ракетчик, и если надо, он из нашей области и по Америке ударит, правильно?

Лысенко серьезно посмотрел на сына.

— Передай училке, что Лысенко украинская фамилия, и — хотя знаешь, ничего ей не передавай, просто сам знай. Эта херня ведь однажды закончится, скоро или нескоро. И всем будет стыдно, вообще всем.

— И мне? — глаза сына стали как будто больше.

— Вот я не знаю, — отвернулся отец. Неприятный разговор, тяжелый, да еще и с ребенком — зачем? А все училка, сучка. Ладно. Достал телефон, сверился с координатами джи-пи-эс, которые заранее выяснил у геодезистов, серьезно подошел к поездке, шутка ли — впервые в родные места, которых никогда не видел. Судьба — определили служить в те же края, где рос отец, где умер и похоронен дед. Если удастся отыскать могилу — большое дело будет. Но Лысенко слабо себе представлял, как искать кладбище, в каком оно состоянии.

— Ладно, — повторил уже вслух; сел за руль, снова завел машину. — Нам налево и еще два с половиной километра, по прямой. Машина фырча свернула на проселок, подвеска заскрипела, но нежилое бездорожье выдержала с честью. Дороги почти нет, но хотя бы сухо, не в чем вязнуть. Подпрыгивая, ехали, не застревая — да близко, меньше десяти минут. Затормозил.

— Черт, а, — оглянулся на сына, виновато улыбнулся. — Проскочили. Ты деревню не видел? — сын мотнул головой. — Вот и я не видел. А она есть, как тот кролик.

Внедорожник притормозил у заброшенного станционного здания.

Чуть сдал задом, не выпуская из рук телефона.

— Кажется, оно. Выходим.

Деревню Голое полностью поглотил лес, кустарники, даже деревья, и самая мерзость — сухой борщевик в человеческий рост, подполковник коснулся рукой стебля, вспомнил, что можно обжечься, руку отдернул, хотя ничего не почувствовал.

— Смотри.

Колючий куст торчал из посеревшего прямого угла — это уже не природа, это доски, тонкие, изъеденные какими-то жуками, но даже не сгнившие, крепкие. Фундамент. Ребенок завороженно смотрел вниз.

— Это был дом, наш? — подполковник обнял сына.

— А я не знаю, малыш, — вздохнул. — Деревня совсем небольшая была, но который из домов чей — да кто ж теперь разберет. Вон смотри, еще кусок дома — показал рукой, там тоже был уголок вросшего в землю деревянного фундамента.

— Дед, твой прадед, был художник, ты знаешь, — подполковник еще раз вздохнул. — Очень талантливый, мог стать знаменитым. Но судьба, — наклонился, потрогал доски рукой. — Пришлось уехать в деревню, рисовать перестал. А умер, когда мой папа, твой дедушка, в армии служил, далеко на севере. Он даже проститься не смог.

— А почему перестал рисовать? — мальчику было интересно, смотрел на отца, на лице волнение.

— А я сам не знаю, — отец вздохнул. — Честно говоря, думаю, в деревне кто рисует, того вроде как дурачком считали. В деревне надо пахать, или за стадом ходить. Или колодцы рыть, что-нибудь такое.

— А дедушка что делал? Рыл колодцы?

— Прадедушка. Нет, он был маляр. Красил дома, сараи всякие. Ты знаешь, что если корове ее домик покрасить в зеленое, она будет думать, что вокруг трава, и молока будет больше давать. Так что маляр в деревне — большой человек.

— То есть прадедушка остался художником, даже когда перестал рисовать? — спросил мальчик. Подполковник вдруг понял, что в глазах стоят слезы, а говорить он не может. Сглотнул, наклонился, вытер глаза.

— Конечно, остался художником. Нельзя перестать быть художником, никогда.

Они еще чуть побродили по лесу, но кладбища не нашли. Могилу Василия-Евгения Лысенко навсегда поглотил лес.

Глава 36

У Капусты зазвонил мобильный. Определился номер — самый неприятный, генеральный прокурор. Вздохнул, нажал на зеленую кнопку, алло.

— Детектив-инспектор? — по тону не разберешь, отчитывать собрался или хвалить. — Хочу узнать, что у вас по делу Гаврилова. Знаете же, особый контроль, президент интересуется. Доложите коротенько.

— Работаем, Альберт Михайлович, — Капуста сел на стул, снял под столом кроссовки. — Отрабатываем фермера на всякий случай, но он, похоже не соврал. Купюрами тоже занимаемся, пока от банков ничего. Ребята опрашивают узбекскую диаспору, если те узбеки местные, диаспора отпираться не будет, взаимодействие у нас хорошо поставлено.

— Молодцы, — похвалил генпрокурор. — Но знаешь что — нашелся же Гаврилов, ничего даже не украли. Я думаю, дело можно закрывать, наши ограниченные ресурсы тратить нецелесообразно.

Капуста растерялся:

— Как скажете, конечно, но ведь есть факт преступления, и даже если потерпевший спасся, похищение было, его не отменишь, следствие должно вестись. Или я чего-то не понимаю.

— Не понимаешь, да и не должен, — голос на том конце вдруг стал веселее. — Политика, никуда от нее не деться. Есть мнение, что раздувать скандал не нужно, не убили же, в конце концов.

— Вы мне сейчас хотите сказать, что если я продолжу следствие, то могу выйти на кого-то, на кого не нужно выходить, так? Альберт Михайлович, я тридцать лет в органах, не ребенок. Все понимаю, но и крайним быть не хочу. Закрою дело, но вы мне письменный приказ, пожалуйста, дайте.

— Да ты чего, Капуста, ну давай пойдем на принцип, еще в суд на меня подай, ну и не сомневаюсь я, докажешь, что я неправ. Без проблем. Вот только зачем это — тебе, мне, президенту нашему, да даже Гаврилову, зачем? Мы же не в кино снимаемся, не в игру престолов играем. Мне сказали закрыть дело, я тебе говорю закрыть. Зачем, почему, не знаю, но меня это и не волнует — ну серьезно же, был бы вопрос жизни и смерти, я бы и сам на принцип пошел, а так-то. Город маленький, все свои, какой тут вообще принцип может быть. Ты Гаврилова допрашивал?

— Еще нет, договорились через пару дней.

— Ну и не надо тогда, пусть отдыхает, и ты отдыхай. Еще раз спрашиваю, дело закрываем?

— Как скажете, Альберт Михайлович.

— Спасибо, дорогой, ну и ты знаешь — я тоже всегда пойду навстречу, а повод еще будет. Обнял, пока.

Гудки в трубке. Капуста нащупал под столом ногой в носке свои кроссовки, попинал туда-сюда — ситуация, конечно, непонятная, но ведь и действительно не вопрос жизни и смерти.

Глава 37

(1962)

— Ты шутишь, — Игорь Витальевич отставил пустую бутылку и, зацепив краешком пробки об острый краешек камня, открыл новую, пена брызнула на песок — теплое пиво, гадость. — Так и сказал — пидорасы?

— Да вот я за ним стоял сзади, не дальше, чем от тебя сейчас. Только не пидорасы, а пидарасты — это еще хуже, наверное, — гость засмеялся, продолжил обсасывать рыбий хребет, копченый сазан, купили здесь же, у рыбаков. — Потом увидел «Обнаженную» Фалька, спросил, как называется, ему сказали, и он такой — обнаженная Валька? А почему же у нее вместо головы жопа? И заржал, и эти все угодники вокруг тоже сразу — хи-хи-хи да ха-ха-ха. Вот они хуже всех, хуже его самого.

— Помнишь, ты мне показывал быка? — спросил Игорь Витальевич.

— Какого быка?

— Ну ваш художник Калмыков тебе подарил фотографию с выставки двадцатых годов, и там Лысенко, гений наш исчезнувший, картину с быком показывал. Вот я сейчас вспомнил этого быка — это же Хрущев, натуральный, один в один.

— Ах да, помню, как меня этот бык потом в лагере преследовал, снилось, что он меня и посадил, провинился я перед ним.

— Я, когда в Москву приезжаю, всех вдов и самих художников, кто жив, спрашиваю — и про самого Лысенко, и про эту картину. Вообще никто не в курсе, как сквозь землю оба.

— Ну его-то понятно, расстреляли, а картину и уничтожить могли. Москва слезам не верит.

— Теперь-то ты понимаешь, почему я остался здесь и никуда больше не хочу? — Игорь Витальевич посмотрел на гостя, тот замолчал, как будто медлит с ответом. В молчании прошла, может быть, минута. Не ответил, так и молчит.

Игорь Витальевич отставил пустую бутылку и,

зацепив краешком пробки об острый краешек камня,

открыл новую, пена брызнула на песок.

— А вот тебя не понимаю, — снова глотнул теплого пива. Да не так и плохо на самом деле. — Прекрасно же жил в Алма-ате, и зачем тебе Москва? Хрущева на выставке слушать? Ну так сегодня на художников орет, завтра на тебя будет орать, а там и прибьют тебя где-нибудь, если совсем костью будешь в горле стоять, — взглянул на кость в руке собеседника, стало смешно. — Тебя ведь уже в лагере убить хотели эти суки, ты рассказывал. А я, ты знаешь, твердо решил — если выпало родиться в империи, жить надо в провинции у моря, а не в столице.

— Климат, что ли? — гость так и не смотрел на него, невеселый разговор, хоть и под пиво.

— Да и климат. Попробуй в Москве в декабре пиво попей на улице без пальто, — Игорь Витальевич взглянул в морскую даль, потом снова посмотрел на гостя. — Ручка, ножка, огуречик. Да разве тебе не все равно, где писать, тем более не про Москву же пишешь, а про ту же Алма-ату.

— Ну так я москвич. Арбатский, у Грауэрмана родился, — гость теперь посмотрел на него, взгляд удивленный — или уже просто захмелевший. — Алма-ату люблю, скучаю по ней теперь, но Москву люблю сильнее, понимаешь?

— Так я ж тоже москвич, — Игорь Витальевич засмеялся. — То есть родом киевский, но в Москве с самого детства. А сюда приехал, мне уже за тридцать было, и понял — вот мое. Арал, люди эти, стены. И жить мне и умереть на этой доброй земле. Видишь там руины на берегу? Это, между прочим, был лепрозорий, прокаженных лечили. Место страшное, но я и его люблю, вот если мы говорим об империи, то ее только и можно понять, когда на самый край заберешься. Здесь и свобода, и дух — величие, нет такого в Москве. Москва злая и прожорливая, приезжаю и чувствую, как она меня ест.

— Я бы на тебя посмотрел, если бы тебя сюда не по распределению прислали, а по этапу, — гость вдруг заговорил сердито. — Империя хороша, когда ты Ермак Тимофеевич или Киплинг, а когда ты раб, а мы тут все рабы, то к черту империю, и кроме Арбата мне и не надо ничего.

— Думаешь, Арбат без Арала возможен? — Игорь Витальевич снова посмотрел на море. — А Арал без Арбата? Империи всегда распадаются, да, но одно дело, когда их варвары рушат, а другое, когда народ себя сам перерастает и понимает, что в будущее надо как-то иначе идти, без лишнего груза. Вот как англичане сейчас — я не уверен, что им плохо от того, что от них ушла Индия, уходит Африка.

— Ты про варваров поясни, — гость теперь смотрел на Игоря Витальевича пристально. — Варвары кто — твои узбеки, индусы, негры в Африке?

— Да вот черт его знает. Фальк же и у меня тут в музее висит, я ездил в Москву, покупал. И узбеки смотрят, им нравится. А Хрущев вместо головы видит жопу. Так что, дорогой мой, вообще-то сомнений нет, кто варвар на самом деле. И я хочу, чтобы искусство служило варварству заслоном, понимаешь? Вот даже на этом рубеже, на Арале, далеко от Москвы. Далеко от Хрущева.

Глава 38

Шурика били в подвале; доехав, он успел передать холст и выпить предложенного чаю, а теперь думал, что от чая надо было отказываться и бежать, хотя кто ж знал, он и причину наказания ведь тоже не знал, и версий не было, лежал на земляном полу скорчившись, а двое работали — ногами по почкам, по ногам, руками голову прикрывал, поэтому попадало и по рукам, но не сильно, и Шурик видел в этом хороший знак — получается, задачи проломить голову перед парнями не поставили, оставят живым, ну а раны зарастут. Стараясь не стонать, вжимался в пол, ждал, пока закончат, терпел.

А Ибрагим — человек более важный, более серьезный, его и наказывали иначе, уровнем выше, на веранде, с видом на сад и на изорванную картину с быком, валявшуюся на земле. Ибрагим стоял на коленях в позе блудного сына, но лицо не уткнул в колени человека, замещающего отца, держал голову на такой высоте, чтобы тому было удобнее хлестать его по щекам. Поначалу пытался считать удары, сбился, и тоже просто ждал окончания, терпел — да и не столько боль, унижение, на которое этот человек, безусловно, имеет право. Ибрагим же его одной левой мог перешибить, но сама мысль об этом пугала сильнее любой боли. Ударить, тем более убить такого человека значило бы, без преувеличения, ввергнуть всю страну в пучину гражданской войны.

Сухой коричневолицый старик в простой одежде, босой, хорошо всем знакомый в Ташкенте — лепешечник, начинал еще на старом Алайском базаре, да и теперь иногда выходит со своими лепешками на новый, кто не знает, те просто подходят, пробуют, покупают, а знающие — те со своими бедами, жалобами, мольбами. Лепешечник Шухрат человек справедливый, добрый, с большим сердцем, которое нельзя обмануть, и горе тому, кто решится на обман. О том, что бывает с теми, кто огорчил Шухрата, даже легенд не сложили — как будто страшная история, облаченная в слова, делается еще страшнее и может догнать того, кто ради красного словца станет ее пересказывать. Просто знали, что нельзя его подводить, но знали и обратное — если ты с ним честен, если сердце твое открыто дедушке Шухрату, то все у тебя будет хорошо, и среди людей, у которых благодаря ему было все хорошо, кто был ему обязанным и, что важнее, никогда не забывал об этом — среди этих людей были самые влиятельные вельможи, генералы, артисты, ученые, и много богатых людей, включая даже московских миллиардеров, которые, приезжая на родину, не считали для себя унизительным заехать на Алайский, поцеловать Шухрату руку, а чем и как они с ним делились — об этом тоже лучше даже не думать, а просто понимать, нет на свете человека богаче Шухрата, да он и сам об этом любит говорить, уточняя, впрочем, что все его богатство — это его друзья.

И он ведь и Ибрагима своим другом считал, а вот как все вышло. Сухая ладошка еще раз коснулась с размаху Ибрагимовой щеки — но, кажется, и все.

– А Шурик твой хоть раз убивал? – старик поднял брови.

— Вставай, — Шухрат засунул свои ноги в расшитые узорами туфли и сам встал. — Я как знал, что без экспертизы тут не обойдешься, и хорошо, что поспешил, а то бы радовался зря. Понимаю, что картину не ты подменил и не твой мальчик, мне просто обидно — как так вышло вообще. Она должна была у меня здесь висеть, — показал рукой куда-то внутрь дома, — а у кого висит на самом деле? В музее, что ли? Но мальчик своими руками ее забирал из музея, ведь да? Тогда в чем дело? Сам твой Гаврилов ее раньше подменил, и куда дел, продал? Мерзавец, что тогда сказать, просто мерзавец.

— Если продал, то мы из него это выбьем, картину найдем, — Ибрагим понял, что получает новое задание, выпрямил спину, стало приятно — он все еще нужен, даже, может быть, незаменим.

— Не надо, — лепешечник вытер ладони об халат, потом потрогал свой лоб. — Мне картина больше не нужна, она обесчещена. Другую подыщем. А вот обманщика надо проучить. Он дома у себя? Удрал уже, наверное.

— Сейчас узнаем, — тоном циркового фокусника ответил Ибрагим, вынимая из кармана телефон. — Я ему поставил «пегасус», вижу всю его переписку и передвижения. Так, секунду. Ничего себе, Париж. Ну что, Шурика отправлю, завтра догонит, разберется.

— А Шурик твой хоть раз убивал? — старик поднял брови. — Да ну брось, не надо Шурика, ему еще, — рукой показал вниз, в сторону подземелья, — еще лечиться после ребят. Да у нас-то везде люди есть, а уж в Париже сколько угодно. Телефон не выключай, свяжется с тобой кто-нибудь, передашь ему все координаты, а сам тоже отдыхай, — коснулся сухой рукой его щеки, повторил — я же вижу, что ты не виноват.

Глава 39

— К вам епископ, — прогудел президентский селектор, и Ястребов поднялся с кресла, нажимая на кнопку микрофона — впускай, впускай. Сам к порогу, чтобы сразу поцеловать руку, как у них было заведено.

— Благословите, владыко, — и вошедший осенил его крестным знамением, президент не поднял головы: Грешен, покаюсь.

— Ну ты ж меня знаешь, мой друг, — даже не «сын», друг! — Я тебе любой грех отпущу. Власть от Бога, не забывай.

Прошли к двум перпендикулярно стоящим диванчикам у маленького стола, сели. На столе уже несколько бутылок, фрукты. Епископ выжидательно посмотрел.

Познакомились еще в олимпийские времена, был бал в Храме Христа Спасителя, и Самсоний, еще митрополит, разговорился с симпатичным пловцом, сразу понравились друг другу, и с тех пор обменивались приветствиями по праздникам, а если где-то виделись, сразу начинался душевный, но без слащавостей разговор, действительно дружба в той мере, в какой она вообще возможна между спортсменом и церковным иерархом. Ну и потом, когда случился скандал, митрополит Самсоний очень оценил участие своего товарища, тот был одним из немногих, кто не отвернулся, не забыл номер телефона.

А что это было на самом деле — одному Богу известно. Кто надо, тот и так все знал и об особенностях интимной жизни иерарха, и о конкретных ее обстоятельствах. Да на того келейника только посмотришь, и сразу ясно, кто он и зачем. Патриарх был в курсе, относился с пониманием, да и в самом деле — Самсоний, в миру Андрей, не из церковной семьи, не из церковной среды, богема, старая московская интеллигенция, академические дома на Юго-западе, дед член ЦК, отец известный композитор, сам юноша тоже музыку писал и консерваторию закончил, и да, в тех самых стенах, которые помнят Чайковского — ну вы понимаете, там каждый второй такой. Но интриги, интриги, и вот уже плачущий келейник раздает интервью иноагентской прессе, а те и рады — треснули, получается, скрепы, вот какие там на самом деле нравы. Вызвали к патриарху, тот руками развел — прости, мол, но дальше уже никак. Наложили епитимию, но в служении не запретили, и когда в стране все затрещало, и вслед за парадом независимостей поместный собор вынес свое то самое решение об ослаблении церковной централизации, а олимпийский чемпион был уже в Спасске, ждал выборов, на которых у него, в общем, и не было конкурентов — тогда и созвонились, встретились, и дальше уже процедурный вопрос, спасское духовенство было только радо встретить нового пастыря — знаменитого, со связями, с возможностями, ну а что до приватной его жизни, то как говорится, погоди, еще ничего не доказано, тем более что сам он еще по дороге дал откровенное интервью, в котором гораздо более существенным было признание в работе на лубянскую контору, и владыка это так хитро подал, что и скандал с келейником можно было теперь счесть последним отчаянным жестом чекистов, недовольных тем, что завербованный ими иерарх остался верен Богу, а не им, в чем так же откровенно в том интервью и признался. А если именно про нравы говорить — вообще-то в Китежской республике закон предусматривает любые формы брака, народ тут прогрессивный, без косности, в интимную жизнь к чужим не лезут и своих привычек не навязывают. Четвертый год служит Самсоний епископом Спасским и Китежским, и даже в анонимном телеграме ноль гадостей про него.

— Так какой у тебя грех, Паша? — с любопытством посмотрел на президента. Тот потер переносицу.

— Гаврилов мой, министр культуры, ты же слышал, что он пропадал, похищение.

— Да, дорогой мой, узбеки, страшные люди, — епископ сделал грустное лицо, а президент удивился:

— И про узбеков знаешь, откуда?

— Земля слухами полнится, дорогой мой, слухами. Картину, значит, отдал, а подменили фальшивкой?

— Все верно, — президент еще сильнее удивился осведомленности гостя, но сам же мысленно махнул рукой — Бог же все видит, ну и чего тут скрывать. — Узбеки хотели подлинник, дали взамен копию, Гаврилов отдал им картину, они его отпустили, — сделал паузу. — Но! Он не знал, и узбеки не знали, что та картина, которую он им отдал, она тоже не подлинник. Я ее пару лет назад продал кое-кому, а в музее повесили копию.

— Погоди, не так быстро. У него же жена директор музея, ты с ней тогда, что ли, картину менял, она знает?

— Нет, не с ней. Тут мне твои коллеги, — легкий скользящий жест двумя пальцами по плечу, погладил невидимый погон. — конечно, помогли, без шума и пыли, ночью. С ними пришлось поделиться, но они люди надежные, сам знаешь.

Епископ кивнул.

— И узбеки ничего не заподозрили.

— Ничего. Ну то есть если парня выпустили, значит, они всем довольны.

— Пока довольны, они ведь тоже не дураки, проверят, наверное. Рынок искусства, я тебе скажу, это река с пираньями, там доверия вообще никакого никому нет. И погоди, ты же не сказал, кому продал? Не бойся, тайна исповеди.

— Да я не то чтобы боюсь, просто сам хотел бы забыть, — президент виновато улыбнулся. — Потом, может быть, соберусь с духом и назову, а так — ну, серьезный человек, из бывших федералов, я ему кое-чем обязан, даже безотносительно денег. За границей давно, уехал сразу после похорон Путина, вышел в кэш. Но искусство ценит, — еще одна виноватая улыбка.

— Ну хорошо, — епископ обтер бороду тыльной стороной ладони. — Тебе-то, я правильно понимаю, кроме Бога бояться некого? А Гаврилову твоему да, не повезло. Убьют они его, тут и к бабке не ходи.

— Тоже думаю, что убьют. Это и будет мой грех.

— Да брось. Не убьют его — убьют тебя. Шестая заповедь очень гибкая на самом деле. Иногда, чтобы кого-то не убить, надо кого-то и убить, понимаешь?

Президент понял, что это что-то очень циничное и не вполне христианское, но кивнул — владыке виднее.

— Вот пусть его и убивают, и за тобой греха нет.

Помолчали. Наконец президент сформулировал:

— Ты со мной как к с разбойником. Но я не обижаюсь — на Руси-то разбойников всегда любили, не худший вариант, — ответом стали удивленные глаза епископа:

— Скажешь тоже. Уж поверь, разбойников я в жизни насмотрелся, и в погонах, и без оных. Ты на них не похож, да ну что ты — ты же спортсмен. У нас часто путают спортсменов и разбойников, но природа у вас разная, разное целеполагание. Спортсмен, даже когда убивать идет, думает о победе. А разбойник ни о чем не думает, у него душа черная. А я-то твою душу давно рассмотрел — она, ну, пусть не белая. Золотая, может? (и сам подумал — что я несу, что я несу, фарисей).

Помолчал, потом добавил:

— А быка ты правильно сплавил, ты же понимаешь, что это художник сатану нарисовал? А сатана лучше фальшивый, чем настоящий, — и засмеялся.

Только сейчас президент вспомнил о бутылках и фруктах, сделал приглашающий жест рукой, сам налил обоим, выпили, заговорили уже о другом, про Гаврилова больше сказать нечего.

Глава 40

В Париже ночевать не планировали, но на пересадке в Кенигсберге парижский рейс обидно задержали, прилетели поздно, и ехать в ночь не хотелось даже Гаврилову. Остановились в дешевом «Ибисе» окнами на Эйфелеву башню над какими-то крышами — капля романтики в предложенных условиях, ну и подземная парковка для арендной машины тоже не лишняя, в таких городах парковаться замучаешься. Младенец задремал (и давайте скажем наконец, что зовут его Петечка, а то нехорошо получается, когда как будто имени у человека нет), и только тут, уже к полуночи неожиданно нервного дня, Валентина посмотрела мужу в глаза и как-то даже слишком спокойно сказала:

— А теперь объясни мне, от чего мы бежим и насколько это опасно.

Взял ее за плечи, тоже смотрит в глаза:

— Да ну что ты, я же говорил — отдохнуть, даже руку подлечить, я неделю света белого не видел, не знал, вернусь ли живым, ты чего?

— Я-то ничего, а ты билеты взял, меня даже не спросив, к маме не дал заехать, и на себя посмотри — ты отдыхающий? Лица на тебе нет, оглядываешься то и дело, в Кенигсберге сидел, тебя дрожь била, ты сам не заметил?

Он вздохнул.

— Когда я научусь тебе врать, это будет конец света. — Ладно, слушай. Узбекам я отдал фальшивую картину. Я не знаю, откуда она у тебя в музее, и куда делась настоящая, тоже не знаю. Кого не подозреваю — тебя. Ну и себя тоже, если что. Такие дела.

Потрясенная Валентина молчала. Он тоже молчал, но растерянно. Первой заговорила она.

— А ты хотя бы понимаешь, что это за узбеки? Бандиты, спецура или олигарх какой-нибудь?

Пожал плечами:

— Я сначала вообще подумал, что они наши местные, у нас же их тоже полно. Может, на условного Якубова работают, я не знаю. А потом старший, Ибрагим, что-то сказал про Ташкент, ну и как-то вообще по каким-то репликам, по всему чувствовалось, что залетные. Но вообще откуда угодно могли быть. Из Москвы?

— Я не спрашиваю, откуда они, я спрашиваю, насколько опасные.

– А теперь объясни мне, от чего мы бежим и насколько это опасно.

— Ну вот ты знаешь, если люди аварию организовали и человека похитили, наверное, и убить могут. Но при этом Ибрагим произвел впечатление человека думающего, не робота, то есть моя надежда на то, что они догадаются, что я ни при чем. Они ведь, я забыл сказать, хотели тебе вечером копию принести, а назавтра от тебя получить подлинник, но я им сказал, чтобы сами его из рамы вынули — именно чтобы у них не было подозрения, что кто-то сейчас мог картину подменить.

— Хорошо, и как с твоей надеждой сочетается то, что мы вот так сбежали? Нельзя же будет вечно бегать, да и выследить нас не проблема, ты же понимаешь.

— Я не знаю. Ну вот еще одна надежда — что в первый день они рвут и мечут, во второй уже поспокойнее, а через неделю — да черт с ним. Со мной то есть.

— Какая-то слабенькая надежда, не находишь? — снова на него посмотрела, и взгляд уже как будто незнакомый, изучающий. — И главное — мы же не знаем, кто этого Ибрагима к тебе прислал. Может, главный у них не узбек, а какой-нибудь наш головорез.

— Или араб богатый, да. А арабу вот делать нечего, как за нами гоняться или киллеров подсылать.

— Но это ведь не дело. Ты понимаешь, что это не дело? Тебя могут убить, меня, ребенка. Вероятность даже маленькая — это все равно ужас. Ужас ужасный. И вот скажи мне теперь, что делать. Что я должна делать?

— Можем разделиться, — Гаврилов вспотел. — Если они реально будут охотиться, то за мной, не за вами.

— Почему не за нами? Картину я отдала, я директор музея, ты у них прикованный лежал, ты вне подозрений. Меня они убьют, — она вдруг заплакала.

Ему сказать было нечего, а тоже плакать — хотелось, но смог сдержаться. Обнял жену.

— Доедем до Нормандии и будем думать, сейчас-то в горячке.

— А что в Нормандии придумаешь? — всхлипнула Валентина. — Там поменяется что-то?

— Идеи приходят неожиданно, — неуверенно ответил Гаврилов. — Придет.

— Не придет! — закричала жена и снова брызнули слезы. Гаврилов склонен был с ней согласиться, но что это значило на практике? Хоть иди и топись в Сене. Он это мысленно себе сказал, получилось «в сене», представил себя падающим в огромный стог, стало смешно.

— Знаешь что? — она вдруг обрадованно заглянула ему в глаза. — Можно связаться с французской прессой, да или с голландской, там тебя помнят, это надежнее. И все рассказать. И про похищение, и про подмену. Ну и не возвращаться, видимо. Найдем здесь что-нибудь. В Лувр уборщицей устроюсь, — улыбнулась.

Мелькнула мысль — что за бред, потом подумал — но других-то идей все равно нет. Еще раз обнял жену:

— Ты знаешь, а мне нравится. Огласка спасает, я согласен. Но сначала отдохнем, дом-то уже арендован, деньги заплачены, отоспимся хоть.

— Хорошо, — она уже не плакала, надежда вернулась.

Над Ташкентом в ту минуту вставало солнце. Ибрагим не спал, посмотрел на телефон — зеленая точка так и пульсировала посреди седьмого округа Парижа.

Глава 41

(1989)

В дверь мастерской постучали.

— Заходи, дорогой, — прокричал Антонин Свешников, не шевельнувшись, впрочем, на вершине своей стремянки. Стоял, вытирая руки ветошью, с сожалением отвел взгляд от почти законченной работы, обернулся к двери — Савва Богородицкий уже зашел, стоял в дверях, потешно раскрыв рот, смотрел на холст снизу вверх.

— Это ж надо, Антонин! — окая сильнее обычного, гость шагнул к стене, затянутой новым холстом. — Русский гений, Боженькой поцелованный. Спасибо тебе, спасибо.

— «Русская мистерия», — важно объяснил Свешников, спускаясь навстречу поэту. Переложил тряпку в левую руку, правой пожал руку поэта. — Нравится?

— О тебе нельзя говорить в таких категориях, — серьезно сказал Богородицкий. — Ты не можешь нравиться или нет, нам остается только жить в твоем присутствии.

— Ладно-ладно, посмотрим, как оценит народ в Манеже, — Свешников сделал шаг назад и еще раз посмотрел на свое творение. — Архитектора видишь?

— Да уж, — Свешников посмотрел на оскаленный рот Гитлера, стоящего против Ленина, у которого оскал был заметно более зверским, Гитлер получился симпатичнее.

— Тут уж ничего нового, — Свешников кивнул, проводя гостя к креслам, поставленным так, чтобы и сидя можно было любоваться гигантской картиной. — Народу понравится, а глазаны и носаны так и будут орать — фашизм, погром, охотнорядец, вандеец. Ну мы-то с тобой к этому привычные, да?

— Так ли уж неправ был архитектор? — подмигнул Богородицкий и оба захохотали.

— Я действительно привык, — вздохнул художник. — Вот квадратики черные рисовать это да, им нравится. А когда душу русскую, сразу начинают — маловысокохудожественно.

Гость шагнул к стене, затянутой новым холстом. –

Русский гений, Боженькой поцелованный.

— В литературе, ты знаешь, все так же. Соберутся Гельманы да Шатровы, ну и пилят — я у них знаешь кто? Мужиковствующий. А на телевидение вообще хода нет. У Сталина был один Левитан, а теперь в Останкино целый табун левитаночек, и двигают только своих, русским вход воспрещен.

— Но мы-то знаем, что правда за нами, — Свешников наклонился и вытащил из стопки книг и журналов, лежавшей на полу, увесистый альбом. Смотри — «Красота, остановленная на лету», это ж надо. Мало им Малевича в Третьяковке, они в Узбекистане клад нашли, и смотри как двигают теперь, навязывают.

— Ну-ка ну-ка, — Богродицкий заинтересовался силуэтом быка на обложке. — Ты не поверишь, мне эту картинку один фарцовщик лет десять назад хотел подсунуть. Знакомый фарцовщик, я у него, — показал палец с перстнем, — этот червончик однажды даже купил, ну и по иконам, конечно, общие дела имели, он иконами промышлял. Посадили его, хотя должен бы выйти уже. Сейчас их время, торгашей.

— А что за бык? — Свешников тоже заинтересовался, рассматривал картину на обложке. — Мазня, конечно, — но сам вдруг почувствовал, что голос его звучит неуверенно. Вообще-то совсем не мазня, что-то есть в этом быке, берет за душу. Глаза? Два черных кружочка, ни зрачков, ни век, ни ресниц, но смотрят прямо в душу. У Свешникова это было самое слабое место — глаза. Прорисовывал радужку до мельчайших деталей, и сам видел — неживые получаются, не смотрят, не видят. Что ни делал — с глазами беда. Потому и перешел на огромные полотна наподобие фотоколлажей, тут-то можно объяснить, что искусство условно, даже если на холсте исторические личности. Поднял взгляд и загрустил — пустоглазый Гитлер смотрел на пустоглазого Ленина.

— А не знаю я. Написано Лысенко, но я кроме того академика никаких Лысенок не помню. Расстреляли при сталинизме, наверное, как всех их.

— Наверное, расстреляли, — глухо согласился художник. Вообще неплохо было бы слетать в Узбекистан, посмотреть на быка поближе. Может, получится понять про глаза. И про душу.

Глава 42

Из Парижа выехали утром. Дорога пустая, погода хорошая. Стереосистему Валентина подключила по блютусу к телефону, в машине играло:

Снился мне путь на север,

Снилась мне гладь да тишь.

Песня в тему — на север и едем. Через час заскочили на сервисную площадку «Тоталь», Петечке переодели подгузник, сами взяли по багету авек жамбон и по кофе, рассиживаться времени не было, ели на ходу. Молчали. Идея связаться с прессой и рассказать журналистам всю историю при свете дня выглядела чуть более дико, чем накануне ночью, но не критично — тем более что других идей так и не появилось, и взяться им было неоткуда. Альбом доиграл до конца и пошел по второму кругу:

Снился мне путь на север,

Снилась мне гладь да тишь.

За окном пролетали желтые рапсовые поля.

— Был бы я министр сельского хозяйства, сказал бы нашим такое сеять у себя, — Гаврилов кивнул на желтое море за окном. — Толку мало, масло паршивое, но смотри как красиво.

— Тут еще солнышко нужно, а у нас места пасмурные, — Валентина подхватила разговор, радуясь, что молчание наконец нарушено. Вслед за такими, как вчера, нервными разговорами всегда наступает неловкость, непонятно чем вызванная.

— Уже скучаешь по березкам? — Гаврилов вспомнил березовую рощу у дороги за какие-то минуты до столкновения с трактором. Восемь дней назад, а как будто очень давно, в детстве.

— Ой, не начинай, — жена вдруг выпала из легкомысленного разговора, заговорила драматично: — И что-то я не думаю, что мы вообще вернемся.

Гаврилову вдруг показалось важным сохранять веселый тон:

— Ну а что, реально, купим домик в Провансе, или прямо тот, который снимаем, в Нормандии. Я буду ходить в море за рыбой, ты выжимать масло из рапса.

— Тебе нельзя в море, у тебя ноги нет, — развеселилась Валентина.

— А ты много видела пиратов с двумя ногами?

— Слушай, малыш обкакался, — огорченно сменила тему жена. Надо опять на сервис.

— Пятьсот метров, — проехали как раз мимо указателя, — Все к вашим услугам. А можно еще раз ту же песню?

Валентина включила с начала: «Снился мне путь на север».

Припарковались. Валентина подхватила ребенка и выпорхнула из машины. В колонках звучало грустное:

В сердце немного света,

Лампочка в тридцать ватт,

Перегорит и эта,

За новой спускаться в ад.

Гаврилов вспомнил, как впервые понял, о чем эта песня — как раз когда вернулся с войны и обнаружил, что с женой лампочка перегорела, и он уехал в Москву, напился как черт, потом Спасск — ну да, спустился в ад, и оказалось, что за новой любовью, вот так-то.

Захотелось размяться, вышел из машины, и сзади окликнули:

— Салам алейкум, брат.

Он почему-то сразу все понял, и почему-то рефлекс «дерись или беги» отказал, просто обернулся — чего, мол, хотите?

Холодная сталь внизу живота, улыбающиеся восточные глаза. Нож тут же выдернули. Глаза отступили назад, Гаврилов начал оседать на дверь своей машины, где-то сбоку кто-то заголосил.

Полиция появилась быстрее, чем Валентина вернулась со станции — переодев ребенка, еще отстояла в очереди за бутылкой воды. Все сразу поняла, бросилась к мужу. Завыла.

Полицейский тронул за плечо.

— Мигранты, мадам, их почерк. Мне очень жаль.

Глава 43

(1920)

Еще один скомканный лист оберточной бумаги. Силуэт в буденовке, протыкающий штыком земной шар, скорчился на полу рядом с такими же измятыми пролетарием, разрывающим цепи, женщиной с лавровой ветвью, сердитым Лениным в кепочке, узбеком в тюбетейке — все не то, все не так. Может, попробовать супрематистскую композицию?

Вошла сестра, принесла чайник. Зарычал на нее — хоть бы постучалась. Потом потер рукой лоб — прости, прости.

— Я на тебя зря бросаюсь, — виновато пробормотал он, не глядя на сестру. — Сам дурак — дали месяц на работу, а я все тянул, и дотянул до последнего. Знаешь же — нравится мне здесь у вас, вот отпустят путейцы и перееду, в тот же день перееду. — Улыбнулся: Но для этого надо, чтобы товарищ Сухов завтра получил картину к третьей годовщине. Понимаешь? Ответственная работа, Ильичу послать хотят.

— Нужны Ильичу твои художества, — сестра повозила тряпкой по клеенчатому столу, подняла на него глаза — корова коровой, дура.

— Погоди, — он схватил сестру за руку. — Посмотри на меня так еще раз. Да не так же, Господи, вот снизу, исподлобья, набычься, ну. Как же я тебя люблю, сестренка моя родная, — он вскочил и закружил ее по комнате, сестра взвизгнула, потом смеясь выскочила из комнаты, а он бросился к столу.

Карандаш летал по бумажному обрывку. Эскиз готов, и можно рискнуть.

— Мне бы чаю еще, покрепче, — проорал он, просовываясь в комнату к сестре. — Работать буду до утра. Христа ради, не мешай.

Драгоценный холст расстелен на полу. Просил полтора на полтора, дали метр на метр двадцать, но ведь и красок не так много, и взять негде. Зажал зубами кисть, взглядом измерил полотно. Поехали, с Богом.

Утром в комнату постучали, и, не дождавшись ответа, вошел высокий, улыбчивый, небритый, белая гимнастерка и белая солдатская фуражка. Художник спал на полу, вошедший потянул его двумя пальцами за нос и засмеялся, услышав ответное фырканье.

— С добрым утром, милостивый государь, — строго поприветствовал его гость.

— Товарищ Сухов, — поморгал, потом распахнул глаза — все, проснулся. Но гость на него уже не смотрел.

— Это что же такое? Как будто бык, — недоуменно произнес Сухов.

— Так точно, бык. Мой, так сказать, опус магнум, прошу любить и жаловать, Ильич оценит.

Еще более недоуменный взгляд.

— Погоди, это на том самом холсте? Ты соображаешь вообще? Я поверить не могу. Холст испортил и, значит, картину не сделал.

Художник шагнул вплотную к нему.

—Я сделал картину. Такой картины ни у кого нет. Я горжусь этой картиной.

Сухов смутился:

— Нет, все-таки погоди. Тебя просили что? Аллегорическое изображение революции в подарок товарищу Ленину от бедноты Ташкента. А это что за подарок? Товарищ Ленин нас засмеет. И не тебя — меня, товарища Тюрякулова, товарища Рахимбаева, всех. Ты понимаешь, что натворил? Нет, Ленину это никто не отправит, а за холст с тебя спросим, уж поверь мне, спросим. Восток, конечно, дело тонкое, но не до такой же степени!

– Нужны Ильичу твои художества, – сестра повозила тряпкой по клеенчатому столу…

— Товарищ Сухов, — в голосе по-прежнему звенел энтузиазм, и даже громкие имена, названные гостем, никакого действия не возымели. — Смотрите, — он показал на разукрашенный цветными прямоугольниками правый рог. — Видите? Это мировая революция. Это и флаги, и цвета кож, и цвета культур — весь мир на этом роге. Сам бык — да, из испанской жизни, коррида, борьба, которая веками велась, подразумевая заранее известный результат, бык всегда погибал, но наша революция, наш пролетариат сломал этот порядок. Это русский бык на мировой корриде! Хвостом задевает солнце, он сам равен солнцу, он сам и есть революция — сильный, неукротимый, невероятный.

Описание, кажется, захватило и Сухова. Охрипшим голосом он спросил:

— Хорошо, а глаза?

Художник подумал о сестре. Спасибо ей!

— А глаза — это уже власть. У власти не бывает других глаз. Гипнотические, опасные, но это та опасность, которой ты сам идешь навстречу. Да что я вам объясняю — вы власть, я вас боюсь, но меня же и к вам тянет, понимаете?

Сухов совсем смутился. Не то чтобы его убедил монолог художника, но:

— Ильичу, конечно, мы это не отправим, — повторил он. — Но ничего страшного, мастерицы вышили золотую тюбетейку, пусть наш дорогой Ильич носит на своей гениальной голове подарок тружеников республики. А быка твоего — хорошо, пусть идет на республиканскую выставку. Народ посмотрит и оценит, ты же знаешь, народ обмануть нельзя. Как он скажет, так и будет.

— Я знаю, — выдохнул художник. — Но и без меня народ неполный.

— И без тебя, — улыбнулся Сухов.

Глава 44

— Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего, — затянул епископ и поднял глаза навстречу толпе. Кафедральный Свято-Преображенский собор был набит до отказа. Лица, лица — вообще это и называется народ, именно в такие моменты его душа и проявляется. Не набор личностей, а именно единое народное тело с общим дыханием и сердцебиением, общим выражением лица, настроением. Но взгляд чуть в сторону — и два человека вне этого тела, вне всего. Стоят у гроба, смотрят на епископа.

Президента он знает, дружит с ним, и давно про него все понял — недавно назвал его душу золотой, прозвучало как лесть, но золото — это не такая и похвала, золоту в душе не место, золото это алчность, корысть, а с ними всегда рядом и жестокость вплоть до убийства, и хотя он сказал президенту, что отпустит любой грех, последнее слово всегда будет за Богом, а Бог не будет упражняться в этой софистике, «не убий» есть «не убий», остальное от лукавого — вообще все, даже война, как бы мы ни молились за наше воинство.

У гроба стоит убийца. Да, скорее невольный, не сумевший предусмотреть, что подмененная картина однажды заинтересует таких людей, которые за нее готовы погубить человека, но убийства ведь всегда с такого и начинаются, столкнул с горы камешек, а за ним и лавина. Нет, конечно, Бог простит его, но путь к этому прощению — о, тут епископ уже не как священник, а как человек с экстремальным опытом жизни в России, мог уверенно сказать, что путь к прощению будет страшным, и однажды президент Китежской республики не выдержит и попросит — да не прощай, не надо, дай только умереть спокойно.

Но это президент. А ее епископ Самсоний не понимал. Он насмотрелся в жизни на вдов, видел безутешных, но встречал и равнодушных, попадались и, как про них говорят, веселые, а тут — глаза не заплаканные, руки спокойно держит, черный брючный костюм, без платка, смотрит вперед себя, но не в прострации, что-то чувствует, а что — он прочитать не мог. Не вникая, на автомате продолжал службу, а смотрел на нее. Страшное выражение лица, вот прямо по-настоящему страшное, и глаза смотрят — как у того быка, наваждение. «Черная мамба», — подумал он вдруг. Голос его гудел по собору, но сам он себя не слышал, настроение вдруг испортилось — невыносимым было именно сочетание убийцы и вдовы на одном квадратном метре над этим гробом и над мертвым лицом незнакомого мужчины, о котором епископ Самсоний в последние дни если и вспоминал, то крайне пренебрежительно, лично его почти не знал, виделись только на многолюдных мероприятиях, а теперь и сам этот скачок от пренебрежения к новому чувству причинял прямо физическую боль — ему было убитого жалко, как никого и никогда. Не по-пастырски, не по-священнически — по-человечески.

Глава 45

Потом было старое кладбище, прощание уже гражданское, президент бросил первую горсть земли, потом все министры, потом депутаты, филармонический оркестр, труппа театра драмы (оперного Гаврилов так и не создал, хотя обещал — но сейчас ему это простили), коллектив музея, но директорша так и стояла, внимательно смотрела на проходящих мимо могилы, как будто пыталась найти виноватого.

Бросившие землю отходили на два участка правее и смешивались в толпу. Лысенко прижало толпой к мужчине в черном пальто, лицо как будто знакомое, но очень смутно. Спросил — знали его? Человек как будто только и ждал, что спросят. Или речь заготовил, а выступить не позвали.

— Так и не познакомились, представляете, — шмыгнул носом, неужели плакал? — Договаривались, что вернется из Франции и придет на допрос. Я из полиции, кстати. Капуста, — протянул руку, но сразу поднял выше, показал на его погоны. — А вы генерал, где служите?

— Да тут в генштабе, — Лысенко почему-то засмущался. — У нас, по-моему, больше нигде генералов-то и нет. А до того семь лет ракетной частью командовал, там, в лесах, — махнул рукой неопределенно, и наконец, пожали друг другу, спохватились.

— Лысенко.

— Смешно, извините. Как тот художник.

— Я внук.

— Серьезно?

— Но деда не знал.

— Это понимаю. Он вроде бы умер в безвестности?

— Ну я тоже в безвестности родился, только в другой. Мы все в безвестности.

— Соглашусь, — говорить дальше было не о чем, но Капусте показалось, что говорить надо. — Слушайте, место неподходящее, а у меня такое чувство, что Гаврилова надо с кем-то помянуть. Может, выпьем пойдем? Тут-то уже все, похоронили.

— Только если знаете район, я тут впервые, по координатам добирался, здесь у меня никого нет, а дед вообще без могилы, я еще в российские времена ездил искал — лесом все заросло, ничего не осталось.

— Я на машине, поехали в центр, ирландский паб знаете на Пролетарке? Вот там можно присесть.

Отделились от толпы и поехали. Больше ничего интересного — напились, объявили себя лучшими друзьями, генерал уехал на такси, Капуста пошел домой пешком, такой день.

Глава 46

(1991)

Массивный кусок базальта с припаянной с отшлифованной стороны бронзовой нашлепкой в виде профиля Ленина. Внизу золотые буквы: «Президенту Узбекской ССР т. Каримову И.А. в честь 73-й годовщины Великого Октября трудящиеся Сырдарьинской области». Повертел в руках — куда девать?

— Шухрат, тебе не надо? От трудящихся, — Ислам Абдуганиевич усмехнулся, протянул камень гостю, тот взял в руки, зачем-то понюхал.

— Да выброси ты его, не нужна такая память, проехали, — гость сбросил узорчатые туфли, вытянул тощие ноги под столом, посмотрел на президента.

— Тут главное понять, что новая жизнь началась, новая эра, и не надо оглядываться назад, что было, то было. Нет теперь над тобой никакой Москвы, ты самый главный, падишах, — улыбнулся широко, смотрит пристально в глаза, умеет так смотреть по-особенному, человек-рентген, мудрец.

— Москвы нет, — согласился президент. — Хорошие новости ты слышал, наверное — я амнистию подписал, Усманхождаева выпустил, Худайбердыев на свободе, еще человек шестьдесят. Гдлян дел наделал, но это тоже в прошлом, и не повторится.

— Хорошо, хорошо, — покивал гость. — Усманхождаев ко мне сегодня на базар приходил, не узнать его, тюрьма потрепала человека, хотя всего два года. Я двенадцать сидел, хотя чего мериться, у каждого своя мера.

— Всех к тебе тянет, дорогой Шухрат, — президент тоже улыбнулся. — Уважает тебя народ, ценит.

— Народ себя должен ценить, а мы с тобой — плоть от плоти народа, — лепешечник чуть закатил глаза.

— Бедный у нас народ, и республика бедная, — президент продолжал улыбаться, но уже грустно, почти обреченно. — Хлеба до конца зимы может не хватить, Казахстан пшеницы поставил в долг, а платить нечем. Золотодобыча просела, хлопок остался неликвидный, валюты нет вообще. Но знаешь, изыскиваем ресурсы. После новогодних ждем экспертов из Лондона, аукционный дом «Сотбис», знаешь?

— Гробницу Рашидова продавать собрался? — Шухрат коротко хохотнул, потом сразу посерьезнел. — Нет, скажи, что продаешь?

— Картины, — тоже серьезно сказал президент. — У нас в художественном музее скопилось, не соврать, несколько сотен русских картин двадцатых-тридцатых годов. Нам они ни к чему, а на Западе сейчас это ценят. Русский авангард, все дела. Миллионов на сто рассчитываю, долларов. Республике это здорово поможет.

— Послушай, — лепешечник наклонился к президенту, смотрит прямо в глаза. — Сто миллионов не обещаю, но пятьдесят я тебе завтра найду, поспрашиваю людей, никто не откажет. Народ у нас бедный, но и богатый тоже, сидят, как кобры над золотом, да ты и сам это прекрасно знаешь. А картины побереги, пригодятся тебе еще. Научись быть хозяином, здесь все теперь твое, а свое надо беречь. Смотри-ка, партию распустил, а сам ведь большевиком остался. Помнишь же, как они Эрмитаж распродавали при Сталине, Рубенсов, Рафаэлей, Рембрандтов, — в устах старика имена художников почему-то звучали особенно весомо. — А потом локти кусали, я в «Огоньке» читал. Не надо так. Деньги найдутся, а картины, если продашь, уже не вернешь.

— Но это же не Рубенсы, — президент даже растерялся. — Чепуха какая-то, не понимаю я это. Вот, скажем, «Бык» — ты представляешь, там вместо глаз две дырки, смотреть страшно. А музейщики говорят шедевр. Знаем мы эти шедевры, зачем их беречь.

— «Быка» я, допустим, видел, — строго ответил старик. — Хороший бык, не отдавай никому, сам мне потом спасибо скажешь, он еще тебе удачу принесет.

— Спасибо я тебе и сейчас сказать могу, — взгляд президента стал вдруг задумчивым. — Так ты говоришь, пятьдесят миллионов сможешь достать? Кредит международного лепешечного фонда, да? Ну договорились тогда, а картины я обещаю тебе не трогать, ты мудрый, ты в этом лучше меня разбираешься.

Старик сунул ноги в туфли — договорились, да, а мне на базар пора.

Глава 47

Разрисованный полевыми цветами рельсобус остановился на Торфопродукте, на пустой перрон шагнул длинноволосый тинейджер с серьгой, торчащей из-под огромных наушников. Покрутил головой, отца на перроне нет, еще раз огляделся, вытащил телефон. В трубке сразу дали отбой, но в окне станционной кофейни показался Лысенко — по гражданке, немного нелепый в этом худи, и сын поморщился — бумеры, что с них взять.

— Давай, сынок, пока кофейку, не спешим же, — генерал обнимал сына, тот чуть съеживался, стесняясь, потом снял наушники:

— Ну пап, у меня еще дела в городе, давай без кофе.

— Я с собой тогда, прости, похмелье, вчера надрался с одним полицейским, мировой мужик.

— Ты еще и мусорнулся, значит, — сын неуверенно засмеялся. Отец потрепал его по длинным волосам, подхватил картонный стаканчик, отпил.

— Полицию нашу уважаем, прошло время ментов, да и повод был, ты знаешь.

— Поминали, — кивнул сын.

— И с тобой сейчас помянем, пошли, — из кофейни вышли на стоянку такси, стояла одна свободная машина, Лысенко нагнулся к водителю — до часовни, подождать и обратно, — таксист ответил жестом — мол, все по счетчику. Поехали.

Узкая асфальтированная дорога петляла среди деревьев, лес шумел как будто торжественно, и солнечный свет полосками то проникал в машину, то исчезал. Лысенко щурил глаза, молчали.

— Ждать-то долго? — дорога закончилась небольшой площадкой, рядом вытоптанный газон с тремя столами для пикников, зеленый информационный щит — на нем большими буквами «Деревня Голое, XVII век», несколько фотографий и картин.

— Да недолго, главное не бросай нас тут, — Лысенко вышел из машины, увлек за собой сына.

По газону прошли к часовне. Невысокая, серая — голый бетон, непривычно, но эффектно, — и позолоченный купол, надвратная икона Василия Великого.

— Помнишь же, приезжали сюда, когда ты маленький был, — генерал вздохнул, сжал плечо сына. — Дремучий лес был. Я бы сам не догадался, а Гаврилов был молодец мужик, и деньги нашел, и архитектора. Епископ освящал, народу было знаешь сколько. Могилу только не нашли, но, — обвел рукой опушку, — все равно где-то здесь твой прадед и похоронен, я чувствую.

— А Гаврилова же этого во Франции убили? — сын тоже покрутил головой, как будто что-то хотел найти.

— Зарезали, да, мигранты. Погибает Европа, конечно, слов нет. Полиция, говорят, даже искать не пыталась, говорят, дохлый номер, они там все с ножами, и своих не выдают.

— А почему зарезал, ограбление?

— Да просто нравится им резать, да и все. Ребенок маленький остался, жена директор музея, вы ж ходили с классом — там наш «Бык» и висит.

— «Быка» помню, да, — сын кивнул. — У нас на кампусе с ним мурал сделали, ты не видел? Во всю стену, пять этажей. Но вообще, папа, а что такого в этом быке? Я смотрю, меня тоже завораживает, а почему — понять не могу.

— Так это ж просто, — генерал усмехнулся. — Бык — это евангелист Лука, он олицетворяет жертвенность, служение, силу и терпение. Наши армейские качества, а если совсем по-простому — нам в образе быка сам Бог явился, потому и завораживает.

— Не, бык крутой, да, — сын, кажется, с ним не согласился, но как вообще на такие темы спорить?

— Ты-то сказал им, кем художнику приходишься? — сын в ответ поморщился, ясно, стесняется. — Да и правильно, чего афишировать. Это одно время было модно искать потомков Пушкина там или Достоевского, помню, в Венеции племянница Пастернака отыскалась, в Бельгии внучка Чкалова. Как будто это имеет значение, кто кого родил. Пушкин общий предок, и Чкалов общий, и Лысенко тоже общий, — подумал, уточнил: Общий, но наш — особенно.

Зашли в часовню, взяли по свечке, зажгли. Упокой Господи.

Глава 48

Звонили из приемной президента — глава государства хотел бы побеседовать, выразить соболезнования, выяснить, в чем она нуждается. Хотела сказать, что не готова к встрече, надо прийти в себя, но то ли неловко отказывать президенту, то ли просто чтобы выдернуть себя из домашнего заточения, ответила — да, конечно, скажите, когда подъехать. Накрасилась, оделась, посмотрела в зеркало — годится. Ребенка взяла с собой, поехала.

В машине играло:

Да, мы аутсайдеры,

Да, мы аутсайдеры,

Да, мы аутсайдеры,

А вы короли.

Сама не заметила, как стала подпевать. Голос злой, но это не удивляет. Злиться на весь мир у нее есть право, и никто ее такого права не лишит.

Да, мы аутсайдеры,

Да, мы аутсайдеры,

Песни наши ссаные

На х** не нужны.

Впервые в жизни припарковалась у крыльца «Зеленых кирпичиков», офицер охраны показал место и выставил рядом полосатый конус, увенчанный шариком со значком быка. Придержал ей дверь, улыбнулся, ничего не сказал.

Президент встречал на крыльце, протянул для пожатия руку, но увидел ребенка, коснулся его ножки, смущенно улыбнулся. Выглядел задумчиво, грустно, и Валентина вдруг подумала, что не представляет, как ей вернуться в ту жизнь, которая уже маячит где-то на горизонте — каждый день на работу, потом забирать Петечку у мамы, вечером стрим Кашина с бокалом вина, и все как раньше, только без Игоря. Сейчас она еще была между двумя жизнями — той, которая закончилась на французской трассе, и той, в которую надо будет вернуться, а есть ведь еще кое-что, что надо успеть, иначе она никогда не простит — уже себя саму.

— Так как вы считаете, Валентина Ярославовна? — повторил президент. Они уже сидели в его кабинете, и она растерянно улыбнулась — ладно не услышала его вопроса, но ведь и не заметила даже, как они прошли в кабинет, настолько ушла в себя.

— Что, простите? — она улыбнулась ему робко, действительно, не хочется выглядеть сумасшедшей; как говорится — вам мало того, что вы вдова?

— Я говорю, не будете ли вы возражать, если именем Игоря Гаврилова мы назовем улицу Пролетарскую? — повторил президент. — Место приятное, людное, достойное его имени.

— Тут уж как вы скажете, — она вздохнула. — Вы простите, я плохая собеседница, не знаю, смогу ли прийти в себя. Должна, конечно, и музей ждет. Я пока в отпуске, вы знаете.

Президент закивал:

— Отдыхайте сколько хотите. Психологическая помощь, врачебная — вам же все оказывается? Если материальная поддержка нужна, думаю, можете мне прямо сказать, я разберусь. Игорь наш герой, вы жена героя, и ребенок героя с вами, наследник, — нахмурился торжественно. — Я даже не знаю, уместно ли говорить «вдова». Игорь остается с нами.

Достал визитку — с тисненым быком, конечно, — нацарапал на обороте двенадцать цифр, протянул ей — личный мобильный, звоните в любое время, если что. Сразу могу не ответить, но обязательно перезвоню.

Петечка проснулся, заплакал.

— Скажите мне, — после паузы спросила она. — У вас есть понимание, за что его убили? Версия хотя бы, идея.

Президент пожал плечами.

— Я хочу поговорить об этом с генеральным прокурором, но пока до него не получилось дозвониться. Разделение властей, страшное дело, — виновато улыбнулся. — Если интуитивно, то я не верю просто в мигрантов, слишком вовремя, слишком сразу после похищения. Не могу отделаться от мысли, что эти преступления связаны между собой.

— Я тоже не могу, — согласилась Валентина. — Но я и про похищение ничего не понимаю, Павел Андреевич. Знаю только, что узбеки. У нас здесь есть узбекская мафия?

— Последний вор в законе был езид, — вздохнул президент. — Они с узбеками, по-моему, не очень, а те — как будто ничего криминального. На стройках, в общепите, в торговле. Полиция говорила с лидерами диаспоры, ничего конкретного не узнали.

— Я хочу отомстить за него, — вдруг сказала она. Твердо, уверенно, сама от себя не ожидала. Выпрямила спину и повторила: — Хочу, чтобы убийца, кто бы это ни был, мучился так же, как мучился Игорь, но в тысячу раз сильнее. Это ПТСР, да? — смутилась вдруг, отвела взгляд.

Президент встал, давая, видимо, понять, что встреча окончена.

— Никто вас за ПТСР не осудит, — успокоил он. — Но постарайтесь ничего самостоятельно не предпринимать. Я предупрежу министра МВД, чтобы, если вы обратитесь, вам оказывали любую поддержку. Ну и про психотерапию подумайте тоже. Настаивать не имею право, но я бы сходил. И простите, мне пора. Если что — всегда обращайтесь.

Она встала, пожала президенту руку, подхватила Петечку, еще раз улыбнулась президенту. Хороший мужик, повезло республике с ним.

Глава 49

Фарфоровая улыбка, искусственный загар, пластической хирургии в меру, все ей в себе нравится — от зеркала у двери повернулась к толпе гостей, издалека сравнила с собой, осталась довольна. Навстречу сразу молодая славянка с бокалом — очевидно, хозяйка. Саманта шагнула к ней, по-соседски, хотя вообще не знакомы, поцеловала воздух у ее щеки — Привет, дорогая! — та жестом показала в сторону большой гостиной, проходите, угощайтесь. Значит, адресная рассылка по приходской базе оказалась вполне эффективна, на вечеринке по случаю дня рождения младшего сына, который, впрочем, играл где-то в саду и к гостям не рвался, собрались все кто надо, во главе, между прочим, с женщиной-викарием, которая к кому попало не ходит и, подумала Саманта про викария (викарию? викарессу?), видимо, ее визит в сочетании с рассылкой имел какую-то конкретную и немалую цену в фунтах, да про этих русских и так все знают, что денег у них неприлично много. За это и не любят, чего скрывать.

— И тогда я им говорю — ну хотите, транспортную развязку построю у Шеппард-скул? Они такие — развязку не надо, исторический район, а система дренажа нам нужна. Дал денег на дренаж, отстали, — вполголоса и по-русски сам хозяин, одутловатый с мясистым носом и кривым ртом мужчина лет семидесяти со смешной челочкой рассказывал, очевидно, захватывающую историю другому русскому — брюнету в очках и с выпирающими зубами.

— Но этот тоннель для лодки — все-таки думать надо было, тут ведь не Рублевка, местные не любят, когда напоказ, старые деньги, ты же знаешь их.

Хозяин улыбнулся Саманте, которая, тоже улыбаясь, уже жевала блинчик с черной икрой, и взял брюнета под локоть — пошли по пятьдесят в тишине, здесь уже без нас обойдутся, — вывел в какой-то коридорчик, оттуда лестница на полэтажа вверх, там довольно большая еще одна гостиная окнами на подъездную дорожку.

Налил, сели у камина — как советские Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Чокнулись.

Пошли по пятьдесят в тишине, здесь уже без нас обойдутся.

— Тоннель для лодки, чтобы в саду швартоваться — я сам понимаю, что это было вызывающе, но мне тогда и хотелось чего-то именно вызывающего. Ты же сам помнишь — новый девяносто первый, страна распадается, и мы — как философский пароход, или как релоканты 2022-го. Такое чувство пустоты, что да, хотелось Рублевки, пусть и тут, на чужбине, — странное в этом английском уюте слово, но да, не поспоришь, чужбина.

— А я вообще не понимаю, чего ты уехал, — гость отпил еще из своего стакана, погремел льдинками, поставил стакан на столик. — Собяша за эти три года никого не тронул, у меня банк ни одного офиса не закрыл даже в Чечне, страха тоже никакого нет, я нормально езжу раз в пару месяцев стабильно.

— Но ведь не переезжаешь? — хозяин глянул на него исподлобья. — А ведь это ты, человек частный и лучший друг всех либералов. А я худший их друг. Не говорю, что меня посадят, но даже просто там жить, чтобы мне через забор говно кидали, ну нет. Спрашиваешь, чего я уехал. Уволился, чего! Ты частник, да, а нас Путин не просто не отпускал — еще тогда сказал, что варианта «устал, хочу на пенсию» нет. Вы, говорил, не в бизнесе, вы на посту, на бруствере. Бруствер. Люди просились, он не отпускал, а если выгонял — так что это за пенсия. Он же специально придумывал наказания — этому благодатный огонь возить, этому тигров спасать, тому кораблестроение. как будто ерунда, но надо отчитываться всерьез. Просто чтобы не чувствовал себя человек свободным, такой, понимаешь, садизм.

Помолчал, отпил, подлил.

— Ну а когда он помер, а конкретно — когда я постоял в ха-ха-эсе в почетном карауле и посмотрел на него, на покойника, я вдруг понял — а все, уже нет никого, кто не отпустит. И нет, не сбежал, все чин чинарем, дела передал на работе, по недвижимости распоряжения отдал, ну и отбыл. По визе таланта!

—Шутишь? — брюнет поднял брови.

— Я тебе говорю, таланта. У меня тут в депозитарии лежали Гончарова и Ларионов, я в Хенли купил галерею и их там выставил. Культурно обогатил королевство, талант.

— Гончарова, конечно, фальшивая? — брюнет заинтересовался; рынку подделок он давно объявил войну, и в лучшие годы вел ее бескомпромиссно, срывал выставки, изымал тиражи каталогов.

— А я даже и не вникал, — хозяин пожал плечами. — Я не покупал же, мне дарили. Я же не ты, не сказать, что фанат искусства, но это когда только в Москву приехал, меня Слава Дубовицкий научил — говори всем, что интересуешься джазом и артом, интеллигенция это любит, а с ней надо дружить.

— Ну и много надружил? — брюнет улыбался.

— Ой, да понятно, что все отвалились, один Миша Боярский звонит, но он мне и раньше звонил, хороший. А искусство — оно тишину любит, ты видел, — кивнул на камин, гость снял очки.

— Да, я оценил, только не понимаю — мне казалось, оригинал отдали в Спасск, был же процесс в Голландии, наследники художника заявили права, и картина сразу туда уехала, узбеки очень обиделись.

— Узбеки ладно, но я тоже обиделся, не знаю почему. Я этого быка еще в Узбекистане первый раз увидел, что-то в нем есть, а держать его в Спасске — ты был там, дыра же совсем? — лучше пусть у меня повисит. Понимаешь ведь, да — этот бык я и есть, характер такой же, поза, голова — ну, я именно таким себя и чувствую всю жизнь. Но это к вопросу о настроении после отъезда. Из депрессии только и выводит кураж.

— Но как, Холмс? — викторианский камин с мраморными верблюдами у пола располагал к цитированию.

— Да просто все. Президентом у них в Спасске ты же знаешь — пловец, чемпион олимпийский, симпатичный парень, он у меня стипендию получал именную, а после Олимпиады я ему и его родителям по квартире выдал — в общем, он не смог отказать, когда я попросил об услуге. За деньги, конечно, ты не подумай. За хорошие. Не знаю, как он это провернул, но позвонил я ему, допустим, в понедельник, а к пятнице она уже тут висела. Экспертизу я на всякий случай сделал, из дубайского Лувра баба приезжала, выдала сертификат — 1920 год, все честно. Правда, кроме тебя мне его и предъявить некому, — засмеялся, потом выпили еще. В дверь просунула голову жена:

— Мальчики, невежливо от гостей прятаться, — оба вздохнули, каждый одернул брюки, пошли к гостям, надо.

Глава 50

(2014)

Стекляшка в центре Севастополя, один заказал вареники, второй хинкали. Официантка дала и бумажку с паролем от вайфая — putin2014.

— А раньше какой пароль был? — Вадим улыбнулся официантке, она улыбнулась в ответ:

— А я тогда еще не работала, — и зачем-то добавила, кокетничая: — В школе училась.

Оба уткнулись в свои ноутбуки. Вася писал текст, Вадим грузил видео — бэзэ, ролик без звука для дневного выпуска. Пояснил еще по дороге, что стендап подснимет к вечеру, наверняка будет еще что добавить.

— Напомни, ты для какой газеты сейчас?

Вася опасливо посмотрел на собеседника, мысленно проговаривая его замысловатую фамилию; боясь прослыть антисемитом, он так осторожно разговаривал с евреями, что они в итоге, как правило, на него косились — понятно, что-то темнит, наверняка фашист.

— Вообще называется «Спутник и погром», но это не то, что ты подумал, — начал он медленно, как будто пробуя на вес каждый звук. — Идея была такая, что вот, два самых известных русских слова, которые знает весь мир. То есть ресурс, конечно, националистический, но…

Вадим почему-то захохотал:

— А если я сейчас начну оправдываться, типа ну да, работаю на НТВ, но ты не подумай, ага. Ну что это такое. Я считаю, что главное чтобы человек был хороший, а работа это работа, надо отделять. Что вообще думаешь, присоединят или Абхазию сделают?

— Я вообще ехал смотреть, как Путин их сливает, — Вася отхлебнул из трубочки украинскую кока-колу, — а теперь такое ощущение, что прямо присоединит, Абхазию народ не оценит. Народ уже уверен, что присоединился к России, вчера на площади — да ты сам видел.

— Видел, — кивнул Вадим.

— Но заметил, что радуются преимущественно тетки? — Вася закрыл ноутбук, потом открыл заново. Я вчера видео снимал, могу тебе скинуть, прямо железно — если пара, то мужик молчит, а жена орет «Россия, Россия».

— А я же тоже снимал, и у меня тоже одни тетки, — Вадим помолчал. — Думаешь, будет война?

— Ой, да какая война, Путин боится такого, это ж санкции, изоляция, может, и активы на Западе заморозят — нереально. Я и про Крым не понимаю, как Запад на это согласился, да и Киев, а явно же согласились — и риторика вялая, и армия украинская, ну ты видел, не выходит из частей, сдалась.

— Так-то да, но мне что-то не верится, что можно вот так начать исправлять девяносто первый год и остановиться на Крыме. Аппетит приходит ты знаешь когда. Кстати, а вот ты бы — что вернул кроме Крыма. Северный Казахстан? Белоруссию?

И удивительное свойство таких разговоров — вроде и понарошку все, но как будто что-то срабатывает в голове, как будто действительно это ты, вот конкретный Вася, сидя за этим столом с варениками, садишься над картой и делишь мир. И глаза начинают хищно блестеть, и голос чуть меняется.

— Не, ну понятно, Одесса там, Харьков, Киев не, Киев уже совсем не наш. Но вообще территории дело такое — Крым наш, а Калуга наш или там Екатеринбург? Русский человек нигде не хозяин, вот наша беда. А если о чем-то мечтать, то не только ведь о территориях, — голос стал мечтательный, как в кино. — Вот скажи мне, где самая большая в мире коллекция русского авангарда?

— Неужели в Киеве? — Вадим понимал, что ответ будет неожиданным и с намеком на экспансию, но угадать не смог.

— Ну нет, в Питере, — Вася был рад, что знает об искусстве больше, чем интеллигентный еврей, — в Русском. А на втором месте ты ни за что не угадаешь. Узбекистан!

— Как это Узбекистан, откуда? — Вадим действительно удивился.

— А вот. Это когда еще с формалистами боролись, там директором музея был какой-то ссыльный, что ли, художник, и вот он прямо по баракам и коммуналкам или даже по помойкам все собирал — никому же не нужно было, даже Малевич никого не интересовал. Вот, и этот чел там целый музей устроил. Сам умер давно, а узбекам куда это девать? Я вообще думаю, что завтра там талибы будут или ИГИЛ, и просто пожгут все музеи, типа харам. А это блин, реально сокровищница русского искусства, и я бы ее, кроме шуток, уже сейчас бы у узбеков или выкупил, или выменял на что-нибудь. Наверняка в Эрмитаже или где есть какие-нибудь сокровища Тамерлана — вот их узбекам отдать, а нам картины.

— Или высадить роту спецназа да просто выкрасть, — предложил Вадим. Попросили счет, пошли дальше смотреть на аннексию.

Глава 51

Мама опять заехала, и Валентина даже улыбнулась, открывая ей, но родного человека разве обманешь?

— Опять лежишь, — строго сказала Катерина Тихоновна, проходя в комнату. — Депрессия у тебя, и ладно, к врачу не надо, я сама не верю в терапию, но хотя бы поделай что-нибудь — ну вот Игорешины вещи пора уже разобрать, что-то выбросить, что-то отдать. Можешь дать мне его ключ, я сама приду, когда тебя не будет, заодно приберусь, вон пылью все заросло.

Валентина молчала.

— Кстати, когда тебя не будет? — не сдавалась мама. — Отпуск, может, уже и заканчивать пора, работа лучший терапевт, закрутишься и пройдет. Я же вчера в музей заходила, именно посмотреть, как там без тебя. Веришь — плохо! Только школьники с экскурсиями и ходят, народу почти нет. Даже у «Быка» люди не толпятся, мимо проходят, неинтересно им быка смотреть. Ты смеешься, — Валентина не смеялась, — а это ведь влияет на атмосферу, когда в музее знают, что директор в лежку лежит.

— Мама, — в принципе с родителями, и с мамой прежде всего, можно разговаривать, пользуясь только одним словом, меняя только интонацию. Но сегодня это у Валентины, кажется, не вышло.

— А что мама? Я все понимаю, и ты знаешь, я всегда за тебя, твой лучший друг, но это ведь даже уже не траур, это паралич. Так нельзя. О Пете подумай, да и о себе, и ну-ка ну-ка, дыхни — ты пила? А нельзя же, алкоголь это депрессант.

Валентина еще раз вздохнула. В невынесенном мусорном ведре действительно лежали две пустые винные бутылки, вчерашняя и позавчерашняя. Завтра Валентина планировала добавить к ним сегодняшнюю.

— Ну Валечка, — мама положила руки ей на плечи. — Я же не говорю тебе срочно нового мужа искать или еще что-то. Все понимаю, Игорь был хороший. Но был, был. А теперь осталась ты. Надо жить.

— Мамочка, — верный признак того, что Валентина злится. — Давай так. Я тебе сейчас все объясню, и ты больше со мной не будешь выяснять отношения, — мама напряглась. — На работу я выйду. О Петечке забочусь. Вина пью не больше, чем с Игорем. Депрессии нет, настроение хорошее. Но депрессия будет, если я не узнаю, кто Игоря убил, или если узнаю, но окажется, что у убийцы все хорошо, и что он живет счастливо.

— Погоди, — голос матери стал откровенно испуганным. — Ты, что ли, убийц собралась искать? Чтобы Петенька сиротой остался, и чтобы мне без тебя только ложиться и умирать?

И на это уже у Валентины ответа не было. Соврав что-то про полицейского инспектора, который обещал не оставить дело Гаврилова и рано или поздно обнаружить убийц, даже если они уехали из Франции хоть бы и в Америку, Валентина проводила женщину к внуку, сама пошла заваривать чай — ну да, план ее был пока на том же уровне, что и тогда с Гавриловым в Париже, идей нет, но наверняка придут. Думала даже вернуться к варианту с выходом на западную прессу, все рассказать журналистам и про картину, и про узбеков-похитителей со слов мужа, но тогда-то цель была отпугнуть идущих по следу киллеров, а теперь-то что, к себе их привлекать, одного мужа мало? И при этом чувствовала — есть еще какая-то идея, прямо на поверхности, просто она ее пока не заметила.

Сели с мамой за стол, включили телевизор, обе не в духе, но люди-то родные.

Глава 52

(1995)

Коричневое сухое растрескавшееся поле уходило за горизонт, и как тракторы на распашке — ржавые рыбацкие шхуны. Американец открыл рот, смотрел вдаль.

— Честно говоря, — переводчик из посольства жарко дышал в ухо, ростом пониже гостя, вставал на цыпочки. — Лодки оставили специально, так бы их на металл давно растащили, но лично президент сказал оставить, чтобы нагляднее было, и за порядком следит даже не полиция, а сами местные гангстеры, у них с властями своего рода альянс.

— Боже мой, Боже мой, — только и повторял гость. Переводчика он, кажется, не слушал, — Неужели это морское дно?

— Двадцать лет назад еще было море, да, — подтвердил переводчик. — Ушло, и рыбаки поумирали, одни только лодки и остались.

Американец вздохнул. С президентом они общего языка не нашли, узбекский лидер не понимал, о чем говорит вице-президент США, а тот ни о чем другом не хотел, и все три часа первой встречи говорил об углеродном следе, о том, что среднегодовая температура повышается ежегодно, на севере тают льды, и однажды наступит время, когда жара круглый год будет стоять в нынешних умеренных широтах, а Центральная Азия станет вообще непригодна для жизни. Президент спросил, слышал ли американец о проекте поворота сибирских рек — конечно, не слышал, — и узбек оживился, стал вспоминать свернутый когда-то Горбачевым план, очевидно, полагая, что нынешние российские власти привыкли прислушиваться к рекомендациям американских партнеров, и если вице-президент с экологических позиций расскажет об этом Ельцину, то к повороту рек можно будет вернуться, идея-то была прекрасная, а те деревни в Сибири, защита которых в свое время и стала решающим аргументом в пользу отказа от проекта, теперь все равно вымерли, стоят брошенные, защищать уже нечего. Но американец если о чем не знает, то это ему и не интересно, про реки вежливо покивал и снова продолжил — глобальное потепление, глобальное потепление.

Президент — ждал в гости Клинтона, а тот прислал своего вице, человечка, может, и перспективного, молодого, такой весь из себя отличник из Теннесси, мажор с самоощущением бунтаря, но не то чтобы ограниченный — скорее узкий специалист, всю карьеру построил на экологических делах. Понятно, что Узбекистан страна маленькая, новая и далекая от американских берегов, может быть, президенту США в такие края и не по чину. Но все равно обидно! С Клинтоном можно было обо всем — о региональной безопасности, о России, о хлопке, о газе, о студенческом обмене, да даже о натовской базе у афганских границ, это вообще беспроигрышная идея. А у этого только экология на уме, ну и что же — у нас тоже есть экология, давай отменим лекцию в Ташкенте, езжай на Арал, не пожалеешь. Дал ему вертолет и премьера в сопровождающие; американские безопасники очень ворчали, нельзя на чужих вертолетах летать, но вице-президенту как будто даже нравилось с ними спорить, и если он и колебался, лететь или нет, то недовольство охраны только подстегнуло его азарт — ну и в самом деле, где он еще увидит высохшее море.

И вице-президент бродил теперь по растрескавшемуся морскому дну, качал головой, о чем-то спрашивал переводчика. Премьер ждал в стороне, хмурясь, смотрел издалека на американца. Тот наконец подошел к нему — ну что, спасибо, не ожидал такого, как в фантастическом кино. А как же живет приморский город без моря? Есть ли программы переобучения рыбаков? Я слышал, большинство из них умерло, это преувеличение? А что культура, наука?

При слове «культура» узбекский премьер оживился, повернулся к переводчику:

— Скажите ему, что в городе с советских времен сохранился интересный музей самобытного местного искусства, есть также несколько работ русских авангардистов, специалисты хвалят.

Вроде и не очень завлекательно сказал, но вице-президент оживился — в самом деле, давайте сходим в музей.

Зашли всей делегацией, побрели по пустым залам. Американца заинтересовало свадебное монисто каракалпакской девушки — как мило, ожерелье из денег. К коврикам отнесся спокойно, хотя вежливо сказал, что этника снова входит в моду, и если производство сохранилось, ковриками можно будет торговать даже в Америке, американцы ценят хороший дизайн. В первый зал с картинами заходили уже уставшие, да и охранник уже посматривал на часы — запланированное время визита истекало. Не снижая скорости, двинулись вдоль стен, но вице-президент вдруг остановился — мол, можете подождать меня у выхода, я бы хотел повнимательнее все осмотреть. Застрял больше чем на час.

Выходил потрясенный. Боже мой, Боже мой, — с той же интонацией, что и при виде сухого моря. Спасибо, господа, это море и этот музей стали главными впечатлениями моей жизни. Почему в Америке никто не знает об этой экологической беде и о невероятной коллекции, которую собрал Игорь, Игорь, — пощелкал пальцами, но фамилия основателя музея вылетела из головы и у премьера, ладно.

— Я вам обещаю, что вернусь, — взволнованно говорил американец. — Думаю, и президент однажды приедет, я расскажу ему обо всем, что здесь увидел. Спасибо.

Вернулись в Ташкент. Улетать американец собирался в ночь, последним пунктом программы визита шел неформальный ужин с президентом Узбекистана.

— Я думал, — сказал ему американец, — что высохшее море станет самым сильным впечатлением от этой поездки, даже, может быть, самым сильным впечатлением в моей жизни. Но потом я увидел эту коллекцию русского левого искусства. Как вам удалось заполучить ее? Она достойна лучших музеев мира.

Узбекский президент улыбнулся довольно — ну хоть будет знать теперь этот экологический задавака, что такое Узбекистан.

— Скажите, — продолжал американец. — Вы продаете картины из этого музея? Думаю, выручка от одного или двух полотен позволила бы вашей администрации провести в здании музея ремонт. Между прочим, меня поразил контраст между самой коллекцией и зданием, в котором она ютится — такие шедевры заслуживают лучших условий.

Узбек молчал, внимательно смотрел на гостя — что тот еще скажет?

— Я бы купил у вас хотя бы то полотно с быком, вы понимаете, о чем я говорю. Я стоял в этом музее, смотрел в глаза быка, и они напоминали мне о том, как хрупка наша планета, как легко потерять ее. Гибель человечества в глазах быка. Это ведь Зевса художник имел в виду? Зевса, готового наказать человечество за то, что не сберегло Землю. Если вы продадите «Быка», у музея будут деньги на ремонт, а я отдам картину в Национальную галерею в Вашингтоне. Поверьте, она покорит мир.

Президент молчал. Был бы перед ним Клинтон, отдал бы ему «Быка» не раздумывая, а этот — ну какой от него толк? Вспомнил разговор с дедушкой Шухратом. Расправил плечи.

— Знаете, господин вице-президент. Я же довольно долго был в коммунистической партии, сделал там карьеру, — американец кивнул. — И я помню, как коммунисты, желая собрать побольше денег на новые заводы, продавали вашим предшественникам, американским в том числе политикам, дипломатам, шедевры из коллекций крупнейших музеев России. Рембрандта даже продавали. Ван Гога еще, кажется. Денег заработали, построили заводы — так и стоят они теперь заброшенные и ржавые в Сибири, на Урале, на Украине. А картины уже не вернутся, и потомки проклинают тех, кто их продал. Так что нет, простите, мы в Узбекистане умеем извлекать уроки из прошлого. Приезжайте, смотрите, а покупать — нет, наше достояние не продается.

Американец с уважением посмотрел на узбекского президента.

— Хорошо, понимаю вас. А как вы отнесетесь, чтобы я хотя бы нашел денег и архитекторов, чтобы построить для вашего музея новое здание? В старом зачахнут картины, погибнут.

«А вот это уже нормальный разговор», — подумал президент Узбекистана и, прикинув в уме, назвал сумму в полтора раза выше той, в которую обошлось новое здание республиканского парламента.

Глава 53

После ухода мамы (пока пили чай, даже поплакали обе), положила Петечку на пол с мобилем, сама, как и планировала, налила себе вина и села за гавриловский компьютер — надо же идеи где-то искать, ну и в каком-то смысле выполняет мамину просьбу, разбирает вещи покойного, в наше время ведь цифровое наследие важнее материального, да? Первый раз за его компьютером, при жизни считала ниже своего достоинства — вдруг подумает, что она за ним шпионит, ищет что-то, то есть подозревает его в чем-то нехорошем, а теперь-то все по-другому. Отпила из бокала, улыбнулась — следствие ведут колобки.

Налила себе вина и села за гавриловский компьютер.

Но какое там следствие? Ворох документов и табличек по оперным делам, наброски бюджета на следующий год (не удержалась и заглянула, сколько там запланировано музею — никаких сюрпризов, совсем копейки, но она другого и не ждала, привыкла), папка с мемами, — тут опять пришлось заплакать, — ну и, в общем, ничего интересного. Теперь заглянем в почту, но там-то совсем тоска, в эпоху мессенджеров кто вообще пользуется почтой? И в самом деле — сплошные квитанции из интернет-магазинов, самые скучные служебные письма, рассылки культурных учреждений в том числе и ее собственная, музейная, — и она уже почти закрыла почтовое окно, но то ли вино всколыхнуло память, то ли само как-то вспомнилось — ну конечно, он же говорил, что с протоновского ящика ему прислали видео с картиной, то есть надо искать его — зачем искать, она понимала смутно, но уже была убеждена, что, посмотрев то видео, она поймет что-нибудь, что до сих пор уходило от ее внимания.

Поиск по слову «proton» результатов не дал. Неужели он удалил то видео? Придется руками. Полезла в отправленные, там писем меньше, но тоже хватает. Знать бы еще примерную дату. Попыталась вспомнить; кажется, он говорил, что письмо пришло где-то через год после нидерландского суда. Допустим. Значит, это получается две тысячи какой?

Валентина прошла на три страницы в глубь почтового ящика. Год, кажется, правильный, хорошо. Листает, листает, листает — заметила, и так обрадовалась, что залила вином клавиатуру, засуетилась с салфетками, быстренько вытерла (и в поисковой строке появилось «ррррррррррррррр»), заодно налила себе из бутылки еще. Теперь не спешит, наоборот, надо собраться с духом — раз, два, три, читает.

Первым в цепочке, как Гаврилов и рассказывал, ответ от протоновского почтового робота — адреса, на который вы пишете, не существует, проверьте еще раз. Хорошо. Дальше — от самого Гаврилова: «Отличная репродукция, спасибо. Только я не понял, что вы мне хотите сказать». Прочитала, и как будто голос мужа услышала, сердце забилось, отпила вина, прочитала еще раз: «Только я не понял», — эх Игорь ты мой, Игорь, как же я без тебя. С закрытым ртом набрала ноздрями, сколько могла, воздуха, выдохнула через рот — любимое дыхательное упражнение для успокоения, — и открыла файл с видео.

Глава 54

Тридцать секунд. Камера подрагивает, за кадром — пьяные голоса, неразборчиво, но по-русски, даже матом. Голая стена, затем камера останавливается напротив камина, а над камином — да, наш «Бык», все как Гаврилов и рассказывал. Конец.

Прокрутила еще раз. Нет, знакомых голосов не опознала. Стену тоже. Камин? Камин! Нажала на паузу, увеличила картинку. В комнате полумрак, но камин белый, как будто светится. Мрамор? Наверное. Если уж картину смогли достать, дом явно богатый. Ну и честно говоря, Валентина как искусствовед могла бы поручиться, что камин, во-первых, довольно старинный, наверное, конец XIX века, еще не ар нуво, но вот-вот, уже что-то такое напрашивается, и во-вторых — нет, ну правда, много ли на свете каминов, украшенных именно таким изваянием. Два одногорбых верблюда лежат на полу нос к носу. Может, по верблюдам она и найдет, зацепка единственная, но хорошая.

Глава 55

Сделала скриншот и тут же, на компьютере мужа, какая теперь разница-то, загрузила в гугловский поиск по картинкам. Несколько секунд белого экрана — и в два раза больше ударов сердца, если не в три. Видит: одно совпадение. Одно! Но полное. Гораздо более качественная и четкая фотография той же голой стены и того же камина, тех же верблюдов. Картины на стене при этом нет. Другой такой же камин, или фотография сделана до того, как картину повесили в комнате? Что ж, сейчас разберемся.

Клик по фотографии. Журнал Architectural Digest, неплохо. Огромный репортаж об английской усадьбе — пробежалась по тексту, город не указан, но усадьба сфотографирована изнутри во всех подробностях. Читаем. Автор, какой-то язвительный критик, сомневался, что двухсотлетние, а в цокольном этаже и четырехсотлетние стены так уж хорошо подходят для настолько современного ремонта, но с другой стороны, не слишком ли мы фетишизируем старую добрую Англию, которая, между прочим, и так была довольно однообразна эстетически, а если говорить об обветшалой усадьбе, то разве детальное воссоздание ее прошловекового облика станет лучшей судьбой для нее, если учесть, что по берегам Темзы таких, и не воссозданных, а именно сохранившихся усадеб, великое множество, — ага, берег Темзы, Валентина сделала себе пометку в телефоне. Других координат в тексте не было, зато была еще одна особая примета, кроме мраморного камина (похваленного автором в том же абзаце, где он ворчал про старину) в малой гостиной. Тоннель! Экстравагантный владелец прокопал себе в сад тоннель от реки, чтобы швартоваться на лодке прямо у стен дома. Соседи, узнав о таком инженерном эксперименте, даже подготовили петицию с требованием обуздать нувориша-варвара, — ага, варвар, то есть наш, русский, но это и по ролику было понятно, однако пометку у себя сделала — река, тоннель. Больше ничего интересного в статье не нашла, фотографии — да, неплохо, но таких ремонтов и у нас в богатых домах Валентина навидалась, светская жизнь директора музея, а тем более министра, с которым она часто ходила как «плюс один», подразумевает и участие в вечеринках местной элиты, и по коттеджным поселкам у Оки и дальше в лесах Валентина с Гавриловым поездили, интерьерами ее не удивишь.

Хорошо. Загуглила автора статьи — некто Дэвид Кинг. Еще бы Смитом назвался, ага, тысячи ссылок, и какой из Кингов правильный, поди разбери. Еще глоток вина. Ну да, давай добавим параметр — Дэвид Кинг, архитектура. Первая ссылка — персональный сайт, отлично.

Глава 56

«Ты ценил красоту, любил Англию и музыку камня, умел смотреть в будущее. Покойся с миром!» — черная плашка на главной странице, и Валентина почему-то засмеялась, умер, умер в прошлом году, оборвался конец. Ну как оборвался — у нас ведь есть план Б? Вернулась на сайт «дайджеста», отлистала до контактов, номер телефона указан, набрала с мобильного — автоответчик: «Вас приветствует… Ведущее издание… Ваше мнение очень… Звоните в рабочее…», — Господи, ну и дура, посмотрела на часы, первый час ночи. Потом на бутылку — последние полбокала. Видела бы мама.

Налила, допила, позвонит утром, а теперь в душ, — это назло депрессии и лично маме, — и спать. Сон алкоголика краток и тревожен, но почему бы не попробовать выспаться.

Снился опять Гаврилов. Прикованный к кровати одним наручником, умирал, низ живота в крови, и Валентина во сне подумала, что не хватает орла, который садился бы на кровать и клевал ее мужу печень. На кровать тем временем сел узбек, спиной к Валентине, и она очень хочет рассмотреть его лицо, но узбек к ней не поворачивается и молчит. Тяжелое долгое молчание, стоны Гаврилова. Узбек, повернись, покажи, мать твою, личико!

Это она во сне так и подумала — «мать твою», и потом эхом внутри: мать, мать. Узбек, мать, мать, узбек, мать драконов, мать узбеков, — Валентина вскочила с кровати. Мать! Твою мать!

У нее ведь и узбеков знакомых не было, кроме одного, одной. Господи, и как могла забыть. Зельфира писалась татаркой, но в рейтингах «Сто самых влиятельных узбеков» появлялась постоянно, всегда на верхних строчках. Самая влиятельная узбечка в мире, Валентине повезло учиться музейному делу у нее, еще давно, в российские времена, в Москве. Время от времени и сейчас ей позванивала, с праздником поздравить или спросить что по работе. Кажется, она теперь в Кенигсберге заведует местным музеем искусств, бывшим филиалом Третьяковки, который сама же когда-то и придумала. Самая влиятельная узбечка наверняка подскажет путь, но по телефону такое не выясняют, надо ехать.

Валентина подумала, что не хватает орла, который

садился бы на кровать и клевал ее мужу печень.

Села в кровати, достала телефон, дозвонилась сразу — и все отлично, Зельфира на месте и будет рада встретиться хоть сегодня, теперь можно бронировать билеты и дальше в аэропорт, не надо откладывать.

Вот только кенигсбергский рейс в два часа дня, а сейчас только десять, а она не забыла и про Architectural Digest, лондонская редакция — но там три часа разницы, у них сейчас семь. Хорошо, пока собираемся в дорогу. Если одним днем, то можно и с рюкзаком, без чемодана. Следствие ведут колобки, как там звали того детектива — Капуста? Получается, не справился профессионал, а она, хрупкая женщина, справится, есть уже две зацепки, и хотя одна, самая серьезная, с верблюдами, могла в лучшем случае только вывести на картину (и хорошо, найдет она картину, и как — силой, что ли, отберет в той усадьбе?), вторая — вообще, если разобраться, смешная: приехать к давно обрусевшей узбечке и спросить ее, не знает ли она, кто из ее соплеменников практикует похищения министров культуры в Китежской республике либо их убийства на французских трассах? Посмотрела на себе в зеркало — эх, мол, Валя, мастер ты бессмысленных поступков, но рюкзак уже на спине, и в кармане паспорт все с тем же быком на обложке. Поехали, с Богом. Петечку к маме, подробности потом.

Глава 57

Англичанам позвонила уже из аэропорта, со второй попытки получилось, автоответчик заткнулся, ответила женщина — да, пожалуйста, чего вы хотели. Валентина объяснила — заинтересовалась репортажем об усадьбе с речным тоннелем, и человек, которого она представляет, хотел бы обсудить возможность приобретения здания, поэтому Валентине нужны контакты лучше самого нынешнего владельца, но можно и его представителя, юриста там или еще кого-нибудь.

Женщина на том конце перебила:

— Вам нужны контактные данные?

— Да.

— Простите, но это невозможно, защита персональных данных, мы стараемся соблюдать все требования.

Валентина еще поуговаривала, надеясь, что ее английский вроде бы позволяет вести такую хитрую беседу, что, мол, вы же понимаете, что имеющихся в вашем материале подсказок достаточно, чтобы найти это здание без вашей помощи, то есть телефон владельца я все равно найду, а так бы вы мне помогли, доброе дело бы сделали, — и не заметила, когда женщина бросила трубку. Она просто не знала, что план Б у Валентины есть и на этот случай — имя фотографа она записала еще с вечера, Саманта Дрю, и даже нашла ее аккаунт в инстаграме — блондинка за пятьдесят, широкая («стоматологическая») улыбка. Личные сообщения открыты. Валентина написала ей и прошла в салон самолета.

Глава 58

В этом городе они с Гавриловым делали пересадку по дороге в Париж, последнюю в его жизни, но это только аэропорт, все остальное она видела только на картинках — старинный собор с могилой философа-идеалиста Канта, набережная с историческими кораблями, пришвартованными у морского музея, восстановленный тевтонский замок с острым шпилем и вплотную к нему — тоже новодельная двадцатиэтажная коробка бруталистского дома советов, зачем-то снесенного незадолго до распада России, уже посмертно признанного одним из самых значительных произведений мирового социалистического модернизма и теперь отстроенного заново. Остров посреди города, советские многоэтажки, вдалеке огромный стадион и чуть в стороне от него музей, который Валентина видела только на фотографиях, и который в жизни оказался меньше, чем она ожидала, но, видимо, поэтому и симпатичнее.

Зельфира подошла к ее столику в музейном кафе уже со своей большой чашкой, пожаловалась — никак баристу нормального не найдем, эту бурду пить невозможно, а ты что, чай пьешь? Вот правильно. Валентина встала, женщины обнялись. Разговор как-то сам собой пошел о делах музейных, о последних выставках в Европе («Тициан в Прадо был хорош!»), даже о политике. И про Гаврилова Зельфира вспомнила сама, потрогала Валентину за руку — бедная ты, бедная. Валентина плакать не стала, есть дела поважнее. Спросила, сколько еще у нее времени на разговор, Зельфира махнула рукой — я тут главная, времени сколько хочешь, рассказывай. Валентина рассказала все, и про подмену, и даже про верблюдов.

— В общем, я даже не знаю, какого совета от вас хочу, просто чувствую, что все как-то очень близко, на виду, а вы человек мудрый, и глаз у вас не замылен. Вот где мне искать? Может, в Ташкент поехать, в полицию — они там могут знать?

Зельфира мотнула головой.

— Знаешь, на востоке в полицию бессмысленно, и не помогут, и вообще себе дороже. Но я подумаю, просто подожди, вот сейчас помолчим минутку, и я подумаю, давай?

Валентина кивнула, Зельфира наклонила голову и выразительно замолчала. Подняла голову — вспомнила!

— Алайский базар, Валя, Алайский базар. Я не помню, как его зовут, но он там лепешками торгует. Сама не встречалась, но много раз слышала — если какой-то узбек кого-то обидел, или если узбека обидели, все идут к этому деду, я не знаю, кто он и почему к нему все так относятся, но последнее слово в Узбекистане за ним, и если он про твоего Игорька не знает, значит, никто не знает, значит, это вообще не узбеки были.

Обняла Зельфиру, осталась в кафе одна — нужно перебронировать рейс, сегодня не домой, сегодня в Ташкент.

Глава 59

(2024)

— Слушай, ну чего тебе этот «револют»? — Валентина обняла Игоря, посмотрела вниз на гладь Светлояра. — Заблокировали — сами дураки, пусть они обанкротятся с этими блокировками, а мы над ними посмеемся. Русских отменять решили, бойцы, блин, невидимого фронта.

— Ну как чего, — он вздохнул. Шутить, конечно, можно, но неприятно ведь, объективно. — За Нетфликс там платить хотя бы, за VPN.

— Ой, вот уж не проблема, у меня на работе девочки все себе сделали карты узбекских банков, даже ехать никуда не надо, домой присылают. Хочешь «виза», хочешь «мастеркард», и работает во всех странах, сделаем тебе.

Он тоже посмотрел вниз.

— Красиво как, а. Натурально над вечным покоем, и смотри — вон тот остров с церковью, или часовней, не знаю. Почему у нас деревни брошенные все сгнивают, прямо под корень, без остатка, а эта церковь стоит, а ей лет двести или больше, как?

Валентина тоже посмотрела. Красиво!

— Может, это Китежа осколки, — неуверенно пошутила она. — Как колокольня в Калязине, город затопили, а колокольня стоит. Ну и вообще, что за вопросы — не сгнила, потому что церковь, потому что Бог.

— Бог, конечно, — Гаврилов кивнул. — А про «револют» неприятно, потому что это же украинские санкции. Хорошо, что они не такие жесткие, как взрослые западные, но ты понимаешь, по-человечески неприятно, увидели в новостях, что ветерана назначили вице-мэром, ну и вписали автоматом. Ничего про меня не знают, а вписали. Такого ж не было никогда. Неправедные войны — конечно, военные преступления — тем более. А чтобы любого солдата по определению в лишенцы записывать, такого ж не было никогда. Обычаи и традиции войны, солдат не виноват. А теперь виноват, оказывается.

Она вздохнула.

— Если бы мир был устроен по справедливости, он был бы настолько другим, что ни ты, ни я в нем бы просто не родились. Будь как бык Лысенко.

— Как кто?

— Секунду, — достала из кармана телефон. — Ты не музейный работник, тебе можно не знать. Смотри, он хвостом солнце подцепил и сейчас со всеми разберется. И уж украинские санкции его точно не волнуют.

— Забодает всех, ага, — неуверенно поддакнул Гаврилов.

— Не забодает, он добрый, — возразила Валентина. — Убедит. Я очень его люблю, смотри какие глаза.

Гаврилов посмотрел в два черных круга, и почему-то ему стало не по себе. Моргнул, перевел взгляд опять на церковь внизу.

— Но тебя люблю больше, — продолжила Валентина, убирая телефон. — Скажи, как ты умрешь, как ты думаешь? Наверняка же представлял себе это. На войне-то не мог не представлять.

— На войне как раз о таком стараешься не думать, знаешь, просто чтобы не сойти с ума. А сейчас как раз думаю — вот иду по улице, сломался протез, я упал, ударился башкой о бордюр — и все.

— Брр, — Валентина поежилась. — Ну и фантазии у тебя, не надо так. Пообещай мне жить долго и счастливо.

— Обещаю.

— Спасибо, и я тебе. Но вообще я знаешь как умру? Я погибну в бою с твоими врагами. Других вариантов у меня нет. Просто очень тебя люблю.

Озеро Светлояр шумело внизу. Валентина смотрела вниз. Валентина. Ярославовна.

Глава 60

В наушниках — «Одинокий пастух», а огромный семьсот сорок седьмой кенигсбергских авиалиний взял курс на Ташкент. Спать не хотелось. Валентина достала из рюкзака молескин и фломастеры — тоже, между прочим, школа Зельфиры, которая говорила, что даже если тебе кажется, что весь план поместился у тебя в голове, запиши, а еще лучше нарисуй, лишним не будет. Валентина вздохнула и нарисовала — сначала, как могла, быка, потом самолетик. Схема, конечно, так себе, ничего из нее не извлечешь. Перевернула страничку, решила записать по пунктам. Черным фломастером:

Спать не хотелось. Валентина достала из рюкзака

молескин и фломастеры

1. Узбеки. Пусть, подумала она, этот дед на базаре будет скупщиком краденого, которому как раз принесли эту картину, а он не знает, куда ее девать, и Валентина строго скажет ему — картине место в музее, дед почешет бороду и согласится. Хорошо, предварительно так, но где здесь месть? Игорь называл имя, Ибрагим. Она спросит деда, знает ли тот Ибрагима, который недавно мотался в Россию, и дед, допустим, ответит, что да, есть тут один Ибрагим, вот тебе его адрес, иди и разбирайся с ним. Она разберется. На базаре же можно купить нож или топор? Представила себя с окровавленным топором над мертвым Ибрагимом, поежилась. А если Ибрагим ни в чем не виноват? Она ведь вообще не знает, кто убил мужа, кто держал нож в руке. Тогда можно приставить Ибрагиму к горлу острие топора и потребовать говорить. Нормальная идея? Ненормальная, конечно. Ладно, будем действовать по обстановке.

2. Олигарх. Допустим, поместье в Англии она найдет. Придет к хозяину, он проведет ее в гостиную с картиной, она скажет — это мое. Отдавайте, иначе пойду в полицию. Олигарх рассмеется ей в лицо — полиция у меня куплена! Тогда опять нужен топор, будем отбирать силой. Но в таком поместье человек вряд ли живет один, у него и семья, и головорезы какие-нибудь. Силы неравны. Предложить ему денег? Самой смешно. И как же тогда? Да тоже по обстановке. Где наша не пропадала, в конце концов.

3. Тут уже взяла красный фломастер, потому что это самое главное, но нет даже образа, которым можно обозначить цель — поставила жирный красный знак вопроса. Тот человек, который похитил картину и продал ее олигарху. Тот, из-за которого узбеки обозлились на Гаврилова и убили его. Тот, кто по-настоящему во всем виноват, даже если лично не держал в руках ни ножа, ни картины. Кто он, где его искать, как наказать?

Смотрела в молескин, смотрела, думала.

Глава 61

Хлебный ряд нашла по запаху. Вспомнила картины Машкова с хлебами — вот что-то такое, фантастическое. Азиатская жизнь захватывала, кружила с первых минут, и Валентина подумала, что сошла бы с ума, если бы жила здесь. И где искать того деда?

И тут же на него наткнулась. Чуть в стороне от пьяняще пахнущих хлебных прилавков сидит прямо на асфальтовом полу, перед ним стопка огромных лепешек в расстеленном на полу холщовом мешке, сам очень старый, очень смуглый, и ей показалось, что он ее первым заметил, смотрит пристально, внимательно. Шагнула к нему.

— Неужели меня ищешь, красавица, — почти без акцента, и голос уверенный, не слышно дряхлости, уверенный такой голос, интересный. — Лепешечек к обеду? Две, три?

— Спасибо, дедушка, — почувствовала себя в сказке про Морозко, да и буквально вдруг — мороз по коже, немного страшно. — Спасибо, я на диете. Мне бы поговорить только.

— Со мной? — удивился Шухрат. — С такой красавицей старику поговорить за счастье. Что расскажешь мне? Или я тебе что расскажу?

— Вдова я, — выдохнула Валентина, оставаясь стоять перед дедом, нависая над ним. Он встал, оказался ростом вровень с Валентиной, стоит близко, она чувствует его кислое дыхание, но не отворачивается. — Вдова. Мужа убили. Вот ищу, кто.

— А я знал, что ты меня найдешь, — широко улыбнулся старик. — Почему-то сразу знал, что приедешь. Это у нас все на стариках, а у вас, у русских, все держится на женщинах.

Валентина, кажется, чего-то не поняла. Ждал? Ее?

— Нам и надо было сразу с тобой разговаривать, не с ним, — продолжал старик. — Ты бы не обманула, и себя бы обмануть не дала. Ты сильная, умная. Директор музея, — добавил он, чтобы, видимо, окончательно дать ей понять, что ошибки нет, и он в курсе, с кем разговаривает. Валентина поняла.

— Так это вы? Ибрагим?

Старик тихо засмеялся.

— Нет, нет, Ибрагим большой человек, а я лепешечками торгую. Просто немного в курсе твоих дел. Сочувствую тебе очень — мужа потерять, такая молодая. Но я вот что тебе скажу — он ведь ненадежный человек был, несерьезный. Министр культуры, а позволил у себя из-под носа картину увести. Меня подвел, всех подвел.

— Так кто его убил? — прямо спросила Валентина.

— Ну что, тебе имя киллера назвать? — удивился Шухрат. — Зачем? Это даже не солдат, это оружие, в чьих оно руках, того волю и выполняет. Оружие ни о чем не думает и ни за что не отвечает, понимаешь?

— Ну и кто тогда убийца? — Валентина ждала прямого ответа и чувствовала, что старик к нему готов. Он смотрел ей прямо в глаза:

— Я, конечно. Я убил твоего мужа, потому что он подвел меня, потому что мне нужна была картина, потому что она для меня много значит. И из-за него я ее не получил.

Глава 62

(1951)

В пять часов утра, как всегда, пробило подъем — молотком об рельс у штабного барака. Начинался день, один из многих, из тысяч, обычный, летний, жаркий, и пронумерованных доходяг выгоняли работать, тот труд, о котором потом в газетах будут писать, газеты доходили до лагеря — труд творческий, вдохновенный, и — механизированный! Шагающие экскаваторы, землеройные машины, краны, которых Лысенко за четыре года здесь — не сказать чтоб не видел, кран, допустим, и сейчас возвышался со стороны рабочей зоны, будет, наверное, что-то отгружать, но к технике зеков не подпускали, из механизации у них — руки да лопата. И тут не надо песен про великие стройки пятилетки, уж если и петь о чем-то — так о севере, дескать, спасибо, что в этот раз не туда определили, донскую-то почву долбить приятнее, чем мерзлоту на Колыме, от которой у Лысенко вместо воспоминаний остались ревматизм и боли в руке — той, которая держала когда-то кисть.

После полудня отправили на дноуглубительные. Бригадир торопил, Лысенко взвалил лопату на плечо, побрел навстречу солнцу. У крыльца фельдшерского пункта кого-то били — двое медбратьев из блатных, а человек лежит на земле. Бьют жестоко, остервенело. Перехватив лопату правой рукой, Лысенко с ней наперевес шагнул навстречу бойцам — опытный лагерник, он понимал, когда распорядок нарушается настолько, что не грех и вмешаться. С вохрой спорить себе дороже (недавно один кричал им «вы не советские люди» — ну и в карцере до сих пор, если вообще жив), а сукам окорот давать надо, иначе зарвутся вконец.

— Вы чего? — рявкнул он, и медбратья остановились, смотрят на него свирепо.

— Симулянт, — объяснил тот, который пониже ростом. — Из чичмеков, работать не хочет, ну мы и не возражаем, но чтобы лежать на больничке, надо болеть, вот он у нас сейчас и заболеет.

— Сейчас лопатой получишь, не шучу, — пообещал Лысенко. — Давай к себе, человека оставь в покое.

Который покрупнее, вдруг согласился:

— Пойдем, — за рукав увлек товарища на крыльцо, дверь скрипнула, закрылась за ними.

Бригадир что-то пробурчал сзади.

— Погоди, — Лысенко обернулся, показал жестом — я недолго, мол, — наклонился к избитому. Молодой восточный парень, лицо в крови, но руки-ноги целы, даже зубов выбитых не видно. В сознании. Коснулся лба — горячий, и от чего дрожит, неясно — от побоев или от лихорадки.

— Вставай, чичмек, — Лысенко подхватил его за плечо, повел к своему бараку. Пусть полежит, хотя бы пока не хватятся, помрет же, если не отлежаться.

Глава 63

— Я в картинах вообще ничего не понимаю, — вздохнул старик, — а художник тот, Лысенко его фамилия, мне однажды жизнь спас. А через много лет увидел по телевизору его картину с быком, думаю — память мне будет, возьму. Договорился уже с музеем, ребята и копию на замену изготовили, хорошую — да ты видела. Но музей уехал в Амстердам, и картина оттуда не вернулась, ты же знаешь. Ну и что дальше было, тоже знаешь. Мужа ты нового найдешь, молодая, красивая, сильная. А старый — ну, наказан, чего. Такой человек безнаказанным остаться не может, я считаю. Не в картине же дело, в справедливости. Понимаешь меня?

Валентина смотрела на него — яростно:

— Справедливость? То есть ты, старая курага, — вдруг пришло ей в голову ругательство, — считаешь, что справедливо у жены мужа забирать, ребенка, года ему нет, сиротой делать, горе приносить людям, которые тебе вообще ничего на самом деле не сделали — это справедливость? Где же вас таких делают, справедливых, собрал всех подонков по своему Узбекистану, дома от вас не спрячешься, в Европе не спрячешься, зарезали человека, и ты такой — справедли-и-и-вость. Да ты сам себя слышал, мразь? Если на таких стариках все у вас держится — да проклятое место значит, и ты проклятый. Сидит, лепешками своими торгует. На горе людском, на слезах тесто месишь, вкусно тебе, гадина? Вкусно?

И как будто лепешки и стали последней каплей, самого ругай, лепешки не смей. Старик выпучил глаза, посмотрел на Валентину и заорал:

— Вон!

Голос чуть сорвался, повторил еще громче:

— Вон!

Валентина не двинулась с места, смотрела на него в упор. Он тоже смотрел, но уже как будто неуверенно, без прежней силы.

— Вон! — третий раз повторил, хрипло, зло. Валентина засмеялась. И взгляда не отвела, и не отступила. Смотрит на него и смеется.

И он вдруг схватился за сердце и начал оседать на мешок с лепешками. Валентина растерялась — и это все? Я же его пальцем не тронула. А он смотрел на нее неживыми уже глазами, как будто подтверждая — да, красавица, это все.

Вокруг засуетились торговцы, кто-то заплакал, Валентина развернулась и пошла. Сначала думала заночевать в городе, достопримечательности посмотреть, отдышаться, теперь — да какое там отдышаться, надо ехать дальше.

Глава 64

Это в личке инстаграма Саманта Дрю, фотограф, ей написала — да, мол, никакого секрета, у нас в Хенли этот идиот всеобщее посмешище, и сам это понимает, недавно вечеринку для соседей закатил, задобрить хотел, но людей не задабривать надо, а уважать. Вот вам адрес, место известное, Кэмел-хауз, любой подскажет, но вообще не советую с этим джентльменом дело иметь, русские с большими деньгами — тот еще тип, фу. Валентина коротко поблагодарила в ответ и отправилась за новым билетом. Спасибо англичанам за безвиз для китежан — на кратковременные только поездки, но ей ведь дольше и не надо.

Летела, смотрела в свой блокнот, думала: все-таки Великобритания, правовое государство, там даже если наорешь на старика, как в Ташкенте — затаскают. Документы на картину все с собой, видео в телефоне, адрес есть — все полиция сделает, самой не надо геройствовать, колобки следствие закончили.

И опять посмотрела в молескин, зачеркнула красным первый пункт («узбеки»), подумала — нет уж, закончится все, когда она узнает, кто подменил картину первый раз, с кого все началось. Пока третий пункт в ее списке остается знаком вопроса, Игорь остается неотмщенным. А чтобы дойти до третьего, сначала нужен второй. Олигарх, олигарх. Справится полиция с олигархом, захочет?

Глава 65

В Гатвике взяла такси до Скотленд-ярда, усмехнулась — совсем кино какое-то дурацкое. Ехали долго, на дороге то и дело обнаруживался какой-то ремонт, машины стояли в пробках, гудели. Неухоженные пейзажи за окном, а когда начался Лондон — то и мрачные громады жилых многоэтажек разрушали представление об Англии из кино и книг, если с поправкой на масштабы и на двухэтажные автобусы, то такая, в общем, почти Россия. Ближе к центру виды, впрочем, стали вполне открыточными, и, увидев башню Биг Бена у реки, Валентина чуть не взвизгнула от туристического восторга — ого, он существует.

Двигались по набережной, полицейскую вывеску проехали, таксист объяснил — там парковаться нельзя, высадил чуть дальше, Валентина поблагодарила, вышла, на минуту остановилась. Как правильно разговаривать с британской полицией? Наверное, надо все рассказать — про суд в Нидерландах, похищение мужа, хотя нет, похищение это другая история, тут-то — только первая подмена, про которую ей Гаврилов рассказал в Париже. Ну и про видео, про камин, про тоннель до реки. Хотя и про тоннель не надо, только самое важное.

Прошла в прохладный простор вестибюля, дежурная, чернокожая женщина в полицейской форме.

— Чем могу помочь?

— У меня заявление о преступлении, — Валентина заговорила уверенно, твердо.

— Почтовый индекс?

— Что, простите? Ах, да, — заглянула в телефон, сверилась с адресом, назвала комбинацию букв и цифр.

— Долина Темзы, — ответила женщина. Что-что?

— Полиция долины Темзы, — она повторила. — Это их подведомственность, столичная полиция заявлений о кражах в других районах не принимает. Хорошего вам дня!

Вот тебе и Скотленд-ярд. Валентина вышла на улицу, ей почему-то было смешно.

Глава 66

Оксфордский поезд — совсем не Хогвартс-экспресс, и вокзал Паддингтон, с которого она уезжала, напоминал вовсе не о медвежонке, а о толчее вокзалов московских. Жевала треугольный магазинный бутерброд, смотрела в окно, думала о сыне, задремала, но нужную станцию не проспала, машинист пробубнил — Кидлингтон, вышла на заплеванный перрон, пожалела, что без капюшона, дождь. Может, зонтик купить? В станционном ларьке продавалась всякая одежда для туристов, — футболки, кепки, — купила себе худи с британским флагом и надписью «Оксфорд», вдруг сообразила — в переводе «бычий брод». Хороший, наверное, знак. Бычий!

До полицейского управления недалеко пешком. Дежурная — как будто сестра-близнец лондонской, но гораздо приветливее. Помогла составить заявление (преступление — кража, предмет — произведение искусства, место — Кэмел-хауз, Хенли), попросила подождать. Валентина села у автомата с шоколадками и чипсами, посидела, женщина ее окликнула — «миз!»

— Вам по этому коридору к детективу-инспектору Кэббиджу, — Валентина встала и шагнула в полицейский полумрак.

Глава 67

Выходила в кидлингтонские сумерки в смешанных чувствах. Мистер Кэббидж оказался образцовым англичанином как из сериала, выслушал внимательно, видео с камином посмотрел дважды, переслал себе, скопировал все документы, доказывающие права спасского музея на картину, в том числе решение нидерландского суда. Спросил даже, кто такой мистер Гаврилов, объяснила — муж, недавно умер. Все записал, пообещал связаться с ней, как только станет ясно, что здесь можно сделать, проводил до выхода — ну и как это понимать, они помогут, или кому нужны эти странные русские с их странными спорами о странных картинах? Вспомнила байку про табличку на дверях гестапо во время оккупации где-то в Европе — доносы от русских на русских не принимаются.

Дальнейшего плана у нее, в общем, не было. Прочитав в интернете, что в английской глубинке лучше всего селиться в номерах при пабах, нашла ближайший паб — «Рука короля»! — получила ключ с огромной деревянной биркой, номер комнаты один из двух, забросила рюкзак, умылась, потом спустилась в паб, взяла пинту. Села, раскрыла блокнот. Номер два — олигарх. Что мне с тобой делать, олигарх?

Глава 68

Утром она еще колебалась, но посмотрела по карте — не так и далеко, почему бы не съездить, в конце концов, даже если полиция займется ее делом, кто сказал, что это будет сегодня или на этой неделе? Может, через месяц, черт знает, как у них там это устроено, а ей что — весь месяц тут ждать? Никаких денег не хватит, да и работу бесконечно прогуливать нельзя, что бы ей там ни обещал президент. Вздохнула, спустилась позавтракать, вызвала такси — вперед, бодхисаттва!

Чернокожий дворецкий, а может, и телохранитель церемонно распахнул перед ней дверь, но сам стоял строго посреди дверного проема, не обойдешь, ну и как тут не растеряться — он спросил ее, что ей нужно, а она даже имени хозяина не знает, что сказать?

И тут русский голос из глубины комнат:

— Кто там, Бэрримор? — и хозяин сам выходит навстречу, и как тут не растеряться еще сильнее, в России все его знают в лицо, такой довольно одиозный персонаж путинских времен, даже олигархом не назовешь, начальник госкорпорации, старый кагэбэшник, серый кардинал. Вот он, значит, где теперь. Сэр!

Он уже выглядывал на нее из-за плеча амбала.

— Вы ко мне? — спросил сразу по-русски, и она тоже ему по-русски, все еще удивленно хлопая глазами:

— Игорь Иванович?

— Пресса? — лицо хозяина стало строгим. — Извините, не общаюсь.

— Нет-нет, — засуетилась Валентина, — я не пресса. Я директор музея, — пауза. — Из Спасска.

— Проходи, — Игорь Иванович помрачнел еще сильнее, но почему-то захотел пообщаться. Пошла за ним по ворсистому ковру прихожей. Большая гостиная, не та, в которой «Бык», и камин другой, темный, но тоже с верблюдом — чугунным, литым, на решетке.

— И чем я мог заинтересовать директора музея из Спасска, — хозяин наконец улыбнулся, присел на подлокотник большого кресла. — Или меня самого хотите выставить? Так я не поеду.

— Мне кажется, вы знаете, в чем дело, — пошла напролом Валентина. — У вас должна быть наша картина, она незаконно похищена, и я требую ее вернуть.

— Требуете, похвально, — Игорь Иванович опустился в кресло, еще сильнее расплылся в улыбке, стал похож на самого себя, каким она когда-то видела его на фотографиях в газетах. — Ну ищите, забирайте. Вы, должно быть, приверженка международного права?

— Да, — кивнула Валентина. — И вы знаете, что по решению нидерландского суда…

— Милая моя, — засмеялся мужчина. — Если бы я выполнял решения всех судов, которые мной интересовались, я бы давно уже сгнил в тюрьме в Гааге или, не знаю, в Америке. Знаете же, как рыцарь скакал по лесу, нет? Сам в говне, латы в говне, щит, меч, все в говне. И лес тоже, конечно, и деревья, и птицы, и звери. Прискакал к замку, и замок в говне, и ворота, и ров вокруг говном заполнен. Рыцарь постучался, открывает дама, он ее спрашивает — Дама, а где у вас посрать можно? Понимаете?

— Нет, — Валентина даже не засмеялась. — Какой рыцарь, вы о чем вообще?

— О говне. Или вы ко мне с планеты розовых единорогов прилетели, где все по закону, по праву? Или хотите, чтобы в мире все в говне, а закон только тут, в моем доме? Картина ваша — ну забирайте, я же сказал. Если найдете комнату, если откроете дверь, если Бэрримор вас пропустит. Все проще простого. Сумеете — пожалуйста, а нет — ну тогда ищите другие места, где все по закону. Я таких мест не знаю.

— Постойте, — Валентина запротестовала. — Вы, кажется, забыли, вы давно не в России, и здесь у вас вряд ли все схвачено, вас, я знаю, даже соседи не очень любят.

— Не очень любят? Да они меня ненавидят! — Игорь Иванович захохотал. — Их бесит, когда я по реке к себе прямо в сад заплываю. Англичанин должен быть бедным, голодным и умереть от туберкулеза. Ну и что мне соседи? Я-то не англичанин.

— Я тоже, но картина моя, — не сдавалась Валентина.

— А я ее цап-царап, — он встал. — Пойдемте покажу.

Глава 69

Два дня как Валентина уехала из Ташкента, Шухрата, значит, тоже два дня как похоронили, успели до заката в тот же день. И, вопреки всеобщей уверенности, никакой гражданской войны после его смерти не случилось, вообще ничего не случилось, наутро над Узбекистаном взошло то же самое солнце, и базар работал, и торговцы шумели, и пахло свежим мясом, специями, фруктами, а в хлебном ряду — хлебом. Ташкент город хлебный, не забывайте.

Азия, Азия, непостижимая, иррациональная. Змея, лежащая полукольцом между Россией и Китаем, и так и не укрощенная самонадеянными русскими, пришедшими сюда когда-то — зачем?! — в верещагинской белой рубахе, как будто назло глядящим из-за Памира британцам, ни для чего более. Ну а дальше — почти сто лет странной жизни, когда при взгляде снаружи ты — чудак в тюбетейке, Учкудук три колодца, а внутри — а это пусть пришелец сначала постарается, чтобы впустили и приняли.

Добрая земля помнит Евгения-Василия Лысенко, помнит Игоря Витальевича, да даже Ахматову помнит Анну Андреевну и всех других эвакуированных и благодарных, и добровольно приехавших в поисках человеческой жизни по краям империи, но помнит и товарища Сухова, товарища Валетного и так далее вплоть до товарища Гдляна — приходили, наводили свои порядки, но каждый в конце концов ломал свои зубы об эту землю, и даже та власть, которую империя набирала из местных, сама навсегда оставалась местной — и Икрамов, убитый в тридцать восьмом, и Рашидов, стараниями того же Гдляна выкопанный из могилы, и его преемники, и первый президент — они знали этот секрет: на Москву, конечно, не забывай оглядываться, но если что, спроси у лепешечника с Алайского базара, это надежнее, это справедливее.

Над Ташкентом вставало утро. Лепешечник разворачивал свой полный хлеба мешок. Лепешечника зовут Ибрагим. Да, тот самый.

Глава 70

«Бык» — настоящий, с настоящими глазами и настоящим солнцем у хвоста, — висел над знакомым ей камином, и она, глядя директорским глазом, порадовалась, что выходящее на теневую сторону окно расположено так, чтобы солнечный свет не касался картины. Подошла вплотную, долго рассматривала, молчала.

— То есть если вы еще не поняли, я вам его не отдам, — пояснил Игорь Иванович. — Очень уважаю и ваш голландский суд, и ваш музей, и вас лично, но вот теперь вы у меня в музее, посетительница. Наслаждайтесь, я не против. Но не отдам. Дело даже не в том, что я заплатил за него деньги, — Валентина перебила:

— Кому?

— Что?

— Кому вы заплатили деньги? Кто продал вам картину и как?

Игорь Иванович заулыбался и замолчал.

— Кто? Говорите, кто?

— Милая моя, — он шагнул к ней. — Если бы в мире было все так просто, вы бы были царицей мира. Но получилось только стать директором музея, да?

— Кто? — повторила Валентина.

— Вы, сколько вам надо, еще посмотрите на быка, я подожду, — он сел в кресло. — И вообще, когда хотите, приходите смотреть. Но смотреть. Нет, серьезно, вы думали, что придете, и я вам отдам картину? Тогда надо было хотя бы пистолет с собой брать.

— Вон у людей пистолеты, — Валентина быстро подошла к окну. — Расскажите им про рыцаря в говне.

Глава 71

На подъездной дорожке припарковалась полицейская машина, через мгновение уже настойчиво стучали внизу. Игорь Иванович спокойно встал, выглянул в окно, хмыкнул и шагнул к двери:

— Надеюсь, это по вашему вызову, — улыбнулся, но уже как-то неуверенно. — Подождите здесь, с быком, и постарайтесь не шуметь, — обернулся:

— Если хоть один звук — убью. Не шучу.

Вышел. Валентина услышала, как в двери комнаты повернулся ключ, еще раз выглянула в окно — полицейская машина стоит пустая, может, просто совпадение, может, участковый объезжает свои владения, и сейчас они с Игорем Ивановичем обсуждают свежие местные анекдоты или даже ее — вот, мол, из самой России прилетела дурочка картину посмотреть, ха-ха, — но далекие голоса из-за двери о веселье не свидетельствовали. Игорь Иванович что-то бубнит, голос полицейского резок, вернее, два голоса — еще женский. Валентина набрала воздуха, забарабанила в дверь и закричала что есть мочи, без слов, просто — А-а-а-а.

За собственным криком не услышала поворота ключа и вздрогнула, когда на пороге снова возник Игорь Иванович с лицом уже довольно мрачным, а за ним — женщина лет сорока в полицейском котелке, белой рубашке и черном жилете, и — старый, точнее, довольно новый знакомый. Улыбающийся Кэббидж в твидовом пиджаке на водолазку.

— Интуиция, — кивнул он ей. — Я подумал, что вы здесь явно ненадолго, а уехать, не посетив этот дом, вы не сможете. Он вас удерживает насильно? — показал глазами на Игоря Ивановича.

— Запер, не спросил, — подтвердила Валентина.

— Я вас арестовываю по подозрению в незаконном лишении свободы, — это уже хозяину, неожиданно невозмутимым голосом. — Имейте в виду, что если вы сейчас что-то утаите, вы не сможете использовать это как доказательство в суде.

— Твою мать, — вздохнул Игорь Иванович.

— Сара, проводи джентльмена, — кивнул детектив-инспектор напарнице, а сам снова к Валентине:

— Это и есть ваша картина? Интересная. Мистер, — Игорь Иванович обернулся в дверях, — Мы арестуем это имущество до выяснения права собственности. Сара, вызови фургон.

— Я подожду? — спросила Валентина.

— Да пожалуйста, — кивнул полицейский. — На месте преступления я главный, разрешаю ждать.

Глава 72

В Англии пришлось задержаться на две недели. Из паба переехала в гостиницу «Премьер Инн» подешевле, поездила — в Солсбери и Стоунхендж, в Лондон дважды, несколько раз на море. Бродила по холодному пляжу под меловыми скалами, думала, думала.

Конечно, домой сорваться можно и сейчас, но без картины это будет поражением, а инспектор сказал, что дело только в формальностях, и судья вынесет решение за две минуты, просто в магистратском суде очередь, истцов и ответчиков больше, чем судей, все медленно, потерпите. Она потерпит, но очень хочется в Спасск, к ребенку. Зачеркнут второй пункт в молескине — «олигарх», но зачеркнут и красный знак вопроса, но не потому, что справилась с главным злодеем, а потому что вопроса больше нет. Рядом с зачеркнутым вопросительным знаком тем же фломастером большими буквами — «Президент!»

Когда Игоря Ивановича уводили, она, осмелев в присутствии полиции (хотя куда уж смелее), крикнула ему вслед, взмолилась:

— Кто? Ну ответьте же — кто?

И он уже у полицейской машины обернулся:

— Ну зачем тебе? Хороший мужик, я ему квартиру в свое время подарил, а он мне картину за это.

— Кто? — заорала Валентина.

— Олимпиец, — с заднего сиденья выплюнул Игорь Иванович, — пловец. Знаешь его, я думаю.

Знает, ох как знает — и не понимает, как этот человек мог так поступить с ней и с Гавриловым, и главное — что она теперь должна делать? План прежний — приехать, начать разговор, а дальше уж как пойдет. Но одно дело лепешечник на рынке или олигарх в неприветливой к нему Англии, а другое — самый главный человек в государстве, который в принципе может сделать так, что она исчезнет, и никто ее больше не найдет.

Думала, думала.

Давилась фиш-энд-чипсом на берегу, дремала в поездах, вечерами выпивала по пинте в пабе. Образцовый отпуск в интересной стране, и вот бы Игорь, вот бы Игорь, — когда закончился адреналиновый выплеск в доме у олигарха, она заплакала первый раз и с тех пор ни одного вечера без слез, вот и сейчас. Допила пиво, пошла к своему отелю. Наутро позвонили из суда. Судья принял решение. Приходите, забирайте картину.

Глава 73

Машину на длительной стоянке аэропорта кто-то помял — плевать. Картина в багажнике, села за руль, врубила:

Да, мы аутсайдеры,

Да, мы аутсайдеры,

Да, мы аутсайдеры,

А вы короли.

Выехала на шоссе. Сразу к «Зеленым кирпичикам»? Очень хочется, но так можно наделать глупостей — ночь не спала, неудобная пересадка на этот раз в Баку, и главное — нужно прежде всего сделать кое-что самое важное. Сделала музыку погромче — в музей!

Припарковалась прямо у входа — сегодня на все плевать. Вытащила из багажника кофр, и мимо посетителей, на бегу здороваясь со смотрительницами в залах — на второй этаж, к «Быку». «Быку» — фальшивому, и она, не обращая внимания на людей, набрала код, выключила сигнализацию на пульте, сняла со стены фальшивку в раме и, не заботясь о маникюре, ногтями стала выдирать металлические скобки, скрепляющие раму.

— Валентина Ярославовна, вы что делаете? — подошла, наконец заинтересовавшись, музейная бабушка. Валентина кивнула на кофр — помогите, подлинник с реставрации привезла. Бабушка послушно полезла, развернула картину — ничего себе, не отличишь. Укрепляли подлинник в раме вместе, копия валялась на полу.

— А ее куда отнести? — бабушке нравилось быть полезной начальству. Валентина задумалась — а действительно, куда? И это был уже не план Б, это был план Ы — сам возник, соткался из воздуха, и Валентина почувствовала себя почти счастливой.

Глава 74

Уже поворачивая шпингалеты, сообразила — местная-то сигнализация отключается в зале, а внешняя, оконная, на центральном пульте, ну и, — третий раз за день, — плевать. Вместе с ветром в зал ворвался рев музейной сирены, Валентина впервые его слышала и удивилась, насколько он громкий, а через минуту, не позже, к нему присоединилась и сирена полицейской машины — ну конечно, сигнал автоматически уходит в дежурную часть, и работает система, заодно и проверила. Надо спешить. Подняла с пола фальшивого «Быка», взглянула на него, и, подхваченная ветром, узбекская копия покинула музей. Чуть покружила над площадью, спланировала на тротуар, и хмурый прохожий, задрав на секунду голову, — что это, мол, там у вас творится, смело шагнул по красочному холсту и пошел дальше. Встречный тоже обходить не стал. Если бы Валентина снимала кино, это была бы отличная сцена — музейные холсты под ногами прохожих. Она высунулась в окно, по щекам текли слезы.

У ее машины у входа припарковалась полицейская патрульная и почти сразу вслед за ней зачем-то «скорая». Полицейский в штатском и врач, может быть, фельдшер, появились в зале одновременно. Валентина шагнула им навстречу — добрый день, простите, случайно протестировали сигнализацию.

Вокруг уже толпились — музейные бабушки, посетители, все. Полицейский и врач, слева и справа от нее, повели Валентину прочь из зала, она узнала полицейского — Капуста, вел дело об исчезновении Гаврилова, не преуспел. Провела их в свой кабинет.

— С вами действительно все в порядке? — Капуста выглядел обеспокоенным.

— Я не сошла с ума, правда.

— Но укольчик успокоительный я бы сделал, — вклинился медик. — Посмотрите на себя — вся в слезах, дрожите.

— Колите, пожалуйста, — Валентина улыбнулась. — Или меня уже в дурку надо?

— Вот вы шутите, а никто не застрахован, — Капуста поднялся. Стоит и смотрит на нее, как будто сомневается в чем-то. Махнул рукой, вышел.

Подхваченная ветром, узбекская копия покинула музей.

Глава 75

Светлый ковер в маминой гостиной забрызган сомнительного цвета субстанцией, и мама извиняющимся тоном пояснила:

— Брокколи.

Ложка валялась неподалеку, а еще некоторое количество пюре было размазано по Петечкиным щекам и суперменскому костюмчику из «эйчендема». Из планшета орало — «По полям, по полям, синий трактор едет к нам». Валентина выключила музыку, взяла сына на руки, прижала к себе, не обращая внимания на пюре, испачкавшее теперь и ее оксфордское худи.

— Ты мой хороший, — она целовала его в макушку. — Скучал, и я скучала, очень.

— Не так он и скучал, — по привычке поспорила мама, но, конечно, поговорить хотела о другом, но как спросить?

— Живая, — наконец сформулировала она.

— Живая, — подтвердила Валентина. — И на две трети счастливая. Прости, что не звонила, не до того было.

— Поймала кого-то? — ахнула мать.

— Поймала, — Валентина кивнула. Еще сильнее прижала ребенка.

— Ну?

— Киллера к Игорю подослал один узбекский старикан. Жуткая на самом деле история. Оказалось, с тем художником, который нашего «Быка» нарисовал, в лагере при Сталине сидел, художник ему вроде как жизнь спас, а может, и вранье, только старикан Игорю, говорит, так и не простил, что он отсудил картину.

— И что с ним, посадили? — женщина понимала рассказ дочери с трудом.

— Кто ж его посадит, — вздохнула Валентина. — Просто помер, прямо у меня на глазах. От страха.

— Ничего себе.

— И не говори. Ну а потом в Англию пришлось, там еще один жучок, который Игоря подставил.

— А с ним как разобралась?

— Полиция помогла. Все с ним выяснили, он и долги вернул, я простила. Но Игоря-то не вернешь.

— Пролетарку его именем назвали, президент табличку открывал, — вспомнила мама.

— Президент, — повторила Валентина. — Хороший он у нас, а?

— Я не знаю, — мама искренне пожала плечами. — Я хорошими президентами еще при Медведеве переболела, больше не верю, что на таких вершинах вообще можно хорошим остаться. Даже Трамп — убил дракона и видишь, сам драконом стал.

— Я об этом думала, — сказала Валентина. — Как бороться со злодеями, не перенимая их привычек, других всяких качеств, характера? Я же даже не сказать, что много их за эти две недели повидала, а такое ощущение, что прожила с ними полжизни и всему у них научилась. Вот говорят — бороться со злом, а не примыкать к нему. Как будто есть выбор, примыкать или нет. Берешь его за горло, он хрипит тебе в лицо — конечно, нельзя не заразиться.

— Ну уж зло-то воздушно-капельным не передается, — неуверенно возразила мама.

— Да? А как оно передается, скажи — по наследству, что ли, генетически? Я привыкла смотреть на людей как на бывших детей и на будущих покойников, и в них-то зла нет, правда же? Но откуда-то ведь берется. И передается, сколько раз я такое видела. Попадает человек, скажем, в какую-нибудь зловредную корпорацию, или в семью, про которую сам все понимает. Поначалу тебе жалуется или смеется — вот, они такие, а я не такой. А потом, прямо всегда-всегда, сам таким же и делается. Но это ладно, в конце концов, это действительно значит примкнуть. А бывает, когда со своим врагом встречается лицом к лицу и вдруг выясняется, что они почему-то уже и не враги, друзья закадычные. Может, это значит, что просто к драке не был готов? Но такое и после драки бывает. Знаешь, как фашизм после войны оказался у нас трофеем.

— Но помнишь как сказано? — мама погладила внука по голове. — «Линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?» В каждом человеке и добро остается навсегда, никуда не девается. Может, и не надо тогда драк? И врагов не надо наживать, жить мирно, мириться.

— Я сама ненавижу конфликты, — а по голосу и не скажешь, агрессивный у Валентины сейчас голос. — Но вот люди, которые Игоря убили — мне с ними как мириться, как по одной земле ходить?

Маме больше сказать было нечего, вздохнула:

— Погоди, я Петечку соберу и отпущу тебя.

— Мамочка, я как раз хотела сказать — утром еще одна важная встреча, давай я к тебе за ним в обед заеду, пусть еще одну ночь у тебя поспит, прости.

— Ой, а я и рада только, — мама просияла и снова включила «Синий трактор».

Глава 76

Садясь в машину, Валентина представила, как приезжает домой, ложится спать, потом встает, чистит зубы, завтракает — спокойная привычная мирная жизнь, с которой никак не стыкуются ни ее планы, ни настроение, ни третий пункт в ее молескине большими красными буквами, до сих пор не зачеркнутыми и как будто кровоточащими. Нет, дорогая, будь реалистом, спать ты сегодня не сможешь, до утра не дотерпишь, а времени только двадцать два — где там у тебя его визитка, давай сейчас.

Набирая номер, подумала — это сейчас ее благородное чувство поторопило или как раз то зло, которым ее заразили или дед в Ташкенте, или Игорь Иванович в Англии?

— Валентина Ярославовна, здравствуйте! — спокойный голос президента в трубке.

— Добрый вечер! — попытался тоже спокойно, а саму всю трясет. Вот он, финальный босс.

— Можете не объяснять, видел вас в новостях из Англии, — президент говорил деловито, как будто готовился — или, когда человек достиг власти, для него уже не бывает непредвиденных ситуаций, ко всему готов. — Нам, наверное, надо поговорить лично?

— Думаю, да.

— Согласен, и что я вам скажу — в «Кирпичики» вам, я думаю, не надо, люди увидят, разговоры пойдут, да и в музее вы сегодня уже, как я слышал, успели оскандалиться. Знаете что — я где-то читал, что такие разговоры, как у нас с вами, лучше вести где-нибудь на заброшенном складе или в промзоне, там никто не помешает и никто не подслушает, согласны?

Валентине вдруг стало страшно, но который раз за этот долгий день подумала — плевать.

— Угу, — ответила она.

— Тогда отлично. «Газавтоматику» знаете? У меня там, между прочим, папа работал старшим мастером, родные места. Через полчасика устроит? Отлично. Будет встреча на высшем уровне.

Положила трубку, закрыла глаза — Господи, что я делаю, — завела машину, включила музыку, поехала.

Ехала нервно, машину заносило на не очень на самом деле крутых поворотах Спасска, а из колонок играло:

Нить в прошлое порву,

И дальше будь что будет

Из монотонных будней

Я тихо уплыву.

Спасское время двадцать два часа четырнадцать минут. За окном проносились гаснущие огни спасских многоэтажек. Этот день никогда не закончится.

На маленьком плоту,

Лишь в дом проникнет полночь,

Мир, новых красок полный,

Я, быть может, обрету.

Ну и пусть…

Глава 77

(2024)

Озеро Светлояр шумело внизу. Валентина смотрела вниз. Гаврилов взял ее за руку.

— Знаешь, ты неправа, ты не умрешь в бою с моими врагами. Это я умру. А победишь их — ты.

Посмотрела на него. Что за пафос, откуда?

— Буду мстить за тебя? — засмеялась. — Ну какая из меня мстительница, ты чего. Я — про домашний очаг, про музей.

— Я тоже про очаг, — он не улыбался, отчего-то сделалось не по себе. — Но если дойдет до чего-нибудь жесткого, я в тебя верю, наверное, сильнее, чем в себя.

— Я тебя тоже люблю, — ее голова легла на его плечо, оба провожали взглядом белую птицу, исчезающую над озером.

Глава 78

Бывший завод «Газавтоматика» — с одной стороны железная дорога, с другой — конец улицы Валетного, ни домов уже, ни магазинов, место мрачное, надо было все-таки поспорить насчет места, да просто домой к себе позвать, хотя если бы кто-то встретил президента в лифте ночью в доме вдовы недавно погибшего министра — какой бы был скандал. Валентина заглушила мотор, президентской машины не видно, выключила музыку, уткнулась лбом в руль — снова отдает себя во власть, как оказалось, любимого своего плана, когда главное добиться разговора, а дальше уж как пойдет.

По телевизору одно время любили показывать, как глава государства ездит в парламент на велосипеде — считалось, что граждане таким вещам умиляются, и что это очень по-европейски, но на самом деле люди чаще смеялись, а кто-то даже сфотографировал машину охраны, на низкой скорости следовавшую за президентским велосипедом. Охраны сейчас не видно, но ошибки быть не может — опытным глазом искусствоведа Валентина безошибочно определила, что движущийся в тени велосипедист — да, это он, Ястребов Павел Андреевич. Сидеть, ожидая пока он постучит в стекло, не стала, вышла из машины, прошла навстречу.

— Извините, что заставил ждать, — президент спешился. — И спасибо, что приехали сюда. Я же говорю — родные места, в детстве здесь много времени проводил, пойдемте, — показал ей рукой в сторону приоткрытых ворот огромного производственного цеха.

— Скоро снесут, конечно, да и правильно, и производства давно нет, и не дело в городской черте такие промзоны держать. Вы как считаете, Валентина Ярославовна? Ой, это вы не видели, как я от охраны сбегаю. Через окно, представляете? Через окно, как вы картину бросали, так я себя. Но с первого этажа, с первого.

Вошли в гулкое пустое помещение, освещенное лишь лунным светом через ленточное окно далеко наверху. Валентина задрала голову — только до высоко подвешенной кран-балки и не добрались охотники за металлом, так-то вынесли все.

— И присесть некуда, — вздохнул президент. — Но у нас ведь и разговор такой, что его лучше стоя вести, правда же? И давайте я прежде всего осторожно вас спрошу, рассказал ли вам Игорь Иванович про нашу с ним сделку, — Валентина молчала, смотрела на него, он кивнул.

— Знаю, что рассказал. Он в этом смысле очень предсказуемый, детское такое качество, болтливый, хвастливый. Даже когда там, — махнул рукой то ли прямо вверх, то ли в сторону Москвы, — людей кошмарил, всегда ему было важно всем рассказать, что вы не подумайте, вон того олигарха или министра не просто так посадили, это я, я, смотрите, какой я ужасный.

Еще помолчали.

— Я действительно ему многим обязан. Но одно дело быть обязанным, а другое — украсть картину. Мужики, которые ее подменяли, молчать умеют, спасибо им, а я, не поверите, только на исповеди владыке признался, то есть он в курсе, если вам интересно. Но я не сразу ему сказал, а только когда с узбеками договорился, — и осекся. Разговор, конечно, откровенный, но уж о сделке с узбеками Игорь Иванович ей точно не рассказал, он не в курсе.

И до Валентины дошло с трудом.

— Минуточку, — выдавила они из себя. И посмотрела на этого человека даже не с ненавистью, а — есть какое-то чувство, которое как ненависть, но в миллион раз сильнее?

— То есть вы не случайно его подставили, а продали узбекам, зная, что в музее фальшивка, и понимая, что они на него озлобятся и убьют? То есть вы настолько сука, господин президент? — она повернулась к нему и стала наступать — сейчас просто убьет голыми руками, в цеху темно, но она шла на него с открытыми глазами, блеск которых, казалось, сама в темноте видела. Он пятился и уперся спиной в стену, нервно засмеялся:

— Полегче, полегче, — выставил вперед ладони. — Объяснять мне, какой я плохой, не надо, я знаю и совершенно этим не горжусь. Но честно говоря, думаю, и вы бы, упади вам в руки такая власть, не остались бы прежней, не удержали бы равновесие между добром и злом. Власть вообще вне этих категорий, и знаете, я когда плавал на олимпиадах, я тоже об этом не думал, мне казалось, добро есть добро, зло есть зло. Но это когда не принимаешь решений, касающихся многих людей. А когда доходишь до дела, оказывается, что нельзя сделать добро одним, не причиняя зла другим.

— Нельзя сделать добро этому деду из Ташкента или Игорю Ивановичу, не причиняя зла Игорю и мне? — ярость Валентины никуда не делась. Кулаки сжаты, поза — вот как у быка на картине. — Вот уж открытие. А не пробовали не делать добра плохим людям? Или ладно, делать, но не за счет хороших, не расплачиваясь, мать вашу, человеческими жизнями?

— Я очень, очень сожалею, что все закончилось смертью Игоря, — вздохнул президент. — Не знаю, чем искупить свою вину перед вами и вашим сыном, но очень бы хотел. Все, что в моей власти, поверьте. Просите о чем угодно.

— Просить? — Валентина прищурилась. — Тогда уж сразу у сатаны попросить, чего мелочиться. Вы действительно такой подонок, или просто идиот?

Он как будто обиделся. На жену убитого по его вине человека — обиделся!

— Ну вы меру-то знайте, — попросил почти шепотом. — Можете не просить, просто обещаю — если получится искупить, я…

— Мне от вас ничего не надо, — Валентина разжала кулаки. — Отвечать будете по закону, и если он у нас есть, вы сядете. Я прямо сегодня, сейчас, ночью запишу видео и выложу в телеграме, все про вас расскажу, у меня и признание Игоря Ивановича записано, не отвертитесь.

Президент замолчал.

— Послушайте, — заговорил медленнее, подбирая слова, — Это ведь даже не вопрос моей жизни, допустим, ею можно пренебречь. Это вопрос истории, без преувеличения. Первый президент, не доработав первый срок, садится в тюрьму за кражу картины — это ведь навсегда. Значит, нет будущего у такого государства, это посмешище. А Собянин ведь уже намекает, что готов стать собирателем земель русских, и что же, опять будем дальней провинцией? Все надежды, все перспективы — все к чертям ради вашего морального удовлетворения? Подумайте о сыне, где ему жить, в каком Спасске — в дыре, как наши родители, или в европейской столице? Пусть и восточноевропейской. Пожалуйста, остановитесь. Ваша месть, — он замешкался, — деструктивна.

— Деструктивна, простите, ваша жизнь, — Валентина шагнула назад. — До свидания, я поехала записывать видео.

— Нет уж! — он заорал и, схватив ее за плечи, развернул, как в танце, и прижал к стене. — Я вас здесь задушу, — и перенес правую руку на горло, но сжимать не стал, ждал, что скажет.

— Ну давайте, — она смотрела ему в глаза, как тогда старику в Ташкенте, как будто надеялась, что обрела сверхспособность вызывать инфаркты у врагов. — Душите, потом еще раз владыке исповедуетесь и все будет в порядке. Вопрос истории! Знаете что, роль своей личности в истории вы очень преувеличиваете. Меня вы можете убить, но рано или поздно, помните ведь — сколько веревочке…

— Сука, — рявкнул президент и, качнув Валентину на себя, той рукой, которая оставалась на горле, толкнул ее вперед, затылком о железную обшивку стены. Валентина, не издав ни звука, повисла в его руках. Он дал ей упасть, а сам расстегнул ремень, вытащил его из своих джинсов и начал связывать ей ноги.

Глава 79

Она очнулась, когда ей на лицо брызнула вода — слава Богу, помощь пришла, откачивают, а где президент, сбежал? Это первая мысль, а вторая — да нет второй, потому что сначала почувствовала жутковатый в таком контексте автомобильный запах, — нет, это не вода, это бензин, — и тут же увидела над собой спокойное лицо главы государства. Он обливает ее бензином. Интересно, зачем?

— Завод все равно сносить будут, а к пожарам у нас привыкли, спасибо Якубову, — президент отбросил канистру, посмотрел на нее. — Вот и все, Валентина. Верующая же? Ну помолись, что ли.

Связаны были только ноги, она попыталась дотянуться до него руками, он отшатнулся.

— Еще раз прошу, полегче, — и вдруг лицо стало обеспокоенным. — Спички есть, зажигалка? Я не подумал, — пожаловался он ей.

— Не курю, — засмеялась Валентина. От бензина начинала кружиться голова. Президент топтался на месте. Страшное кино на минуту превратилось в комедию.

— Ладно, сейчас вернусь, — недовольно бросил он и шагнул по направлению к воротам, которые вдруг заскрежетали, и из-за ржавой створки появился силуэт мужчины с пистолетом.

— Руки вверх, — раздался голос. — Назад, к стене.

Из-за ржавой створки появился силуэт мужчины

с пистолетом. – Руки вверх. Назад, к стене.

Глава 80

В тот же самый час, когда Валентина и президент начали свой разговор, генерал Лысенко, лежа в постели с читающей книгу женой, играл в «энгри бердз» на телефоне. Игру прервал звонок. Что за черт? Высветилось имя контакта «Степа Мент», генерал ответил:

— Привет, дорогой, если выпивать, то я пас, завтра на командно-штабные ни свет ни заря, прости.

— Нет-нет, какое выпивать, — Капуста неуверенно хихикнул. — Я по делу, не знаю, важному или нет, но у меня интуиция, а своих гонять не имею права, дело почти личное.

— Что такое? — Лысенко встал, кивнул жене, вышел на кухню.

— Да вдова гавриловская, — вздохнул детектив-инспектор. — Что-то не то с ней. Сегодня в музее устроила дебош, картину в окно выкинула — копию, но все равно. Сигнализация сработала, я приезжал на вызов. Видел ее, нервы расшатаны, мечется — как бы беды не вышло.

— Так, — Лысенко кивнул, сел на табурет.

— Я с собой на всякий случай всегда таскаю пару маячков таких с «амазона», знаешь? Прилепил ко дну машины и следишь за ней по телефону.

— Так, — повторил генерал.

— Это между нами. Понимаю, что незаконно, но много раз уже выручало, даже убийц ловил. Ну так вот. Поставил я ей и поглядываю весь вечер. И сейчас она на ночь глядя поехала на «Газавтоматику» и стоит там уже пятнадцать минут. Я боюсь, — повторил, — как бы беды не вышло, я ее сегодня видел, на грани человек, вскроется еще, я себе не прощу. Подъехал бы сам, да на выезде далеко. Выручи, а? Тебе же, по-моему, близко.

Генерал встал. Звонок полицейского поначалу показался смешным, а теперь взволновал, даже очень.

— Мне минут десять дотуда, приеду и сразу тебе отзвонюсь.

— Спасибо, друг, — Капуста тоже волновался. — И это, захвати табельное на всякий.

Глава 81

— Назад к стене, — прокричал Лысенко, и мужской силуэт шагнул из сумрака в полоску света от фар генеральской машины; Лысенко специально припарковался так, чтобы никто не смог выбежать из цеха.

— Это вы? — он наконец увидел лицо. Ему это снится? Президент республики, а там, в полумраке, на полу — человек, и Лысенко уже знает, кто это. Кто она.

— Добрый вечер, — спокойно ответил президент. — Уберите оружие. Мне пора идти.

Генерал, не опуская пистолета, левой рукой вынул телефон из кармана, зажег фонарик.

— Это вы? Подождите, — сказал он. — Не могу понять.

— Он связал меня! И по голове ударил! — закричала Валентина.

— Ясно, — генерал прошел в глубь цеха. — Павел Андреевич, встаньте лицом к стене, а то я стрелять буду. Ну, быстро, кому сказал, — последнее уже командным голосом, генеральским, он умеет.

Президент нехотя, но в принципе послушно шагнул к стене, наклонил голову вперед.

— Это военный переворот, добрый вечер! — Лысенко подошел к президенту, размахнулся и ударил пистолетом по затылку. Президент рухнул. Генерал повернулся к Валентине, подмигнул в темноте и пояснил:

— Вы же догадались, что если бы я выстрелил, мы бы тут все трое взорвались к чертям собачьим? Бензином воняет, это он вас облил? Вот гад. Сейчас мне все расскажете, погодите только, — подошел к ней, наклонился, стал возиться с ремнем на ее ногах. Помог встать.

— Слушайте, а ведь это у нас реально военный переворот. Или что нам с ним теперь делать, в «Кирпичики» обратно везти? — вернулся с ремнем к президенту, стал связывать ему руки. Потом снял ремень с себя — это уже для ног.

— Я серьезно, — снова к Валентине. — Вы читали что-нибудь из истории про военные перевороты? Допустим, я его сейчас отвезу на гарнизонную гауптвахту, ну и дальше едем на телевидение, обращение к нации, сформировано до выборов временное военное правительство, берет всю полноту власти, так?

— Наверное, — Валентина улыбалась.

— Тогда помогите, я за плечи его возьму, вы за ноги, волочить все-таки негуманно.

— То есть вы серьезно? — Валентина нагнулась к президенту, взяла его за кроссовки.

— Абсолютно. Тут либо он, либо мы. И я выбираю не его.

— Я тоже, — согласилась Валентина.

— В общем, военное правительство, но временное, временное.

— И вы председатель?

Уже вынесли президента на улицу, бережно опустили на землю, Лысенко открыл багажник, повернулся к Валентине:

— Давайте его грузить. А председатель — ну почему я, я человек маленький. Вы! Вас народ знает и любит, вы справитесь, да и на выборы потом идите, я бы проголосовал.

— Глупости какие, — развеселилась Валентина, а сама подумала — ну а почему нет.

Сели в машину. Президент в багажнике.

— А вы-то кто такой вообще?

— Я? Лысенко. Картину «Бык» знаете? Вот это дед мой нарисовал, я внук его.

Лондон-Бирмингем, январь 2026.