Бык

АВТОРСКОЕ ПОЯСНЕНИЕ

Одиннадцать лет я не писал прозы, полагая ее для себя необязательным занятием в сравнении с политический публицистикой, которая в наше жестокое время только и может быть адекватным способом в том числе и художественного осмысления реальности. Что изменилось сейчас, я не знаю и, обнаружив потребность выхода из пространства общественной мысли в пространство вымысла, я готов это считать и хорошим симптомом, и плохим. Может быть, только теперь прошло оцепенение первых военных лет, появилась возможность выдохнуть, все обдумать, да даже и развлечься, почему нет. А может, наоборот — стало наконец понятно, что исторический катаклизм не кратковременная вспышка, которой нужно только переждать, а новая жизнь, долгая и тяжелая, но именно жизнь, которую нужно жить, наполняя ее в том числе и литературными опытами.

Должен сказать, что, оставаясь все это время очень активным публицистом, я каждый раз удивлялся, когда даже годы спустя после последней опубликованной повести («Приморские партизаны», 2015) я встречал своих читателей и зрителей, которые говорили мне, что публицистика это, конечно, здорово, но они ждут новых художественных книг. Думаю, без их настойчивых напоминаний я бы не решился вернуться к крупной форме, хотя думал о ней давно. Лет десять назад в России вошел в моду англо-немецкий писатель В.Г. Зебальд, и я, как многие, тоже стал его поклонником, но мне, ценителю советской литературы, жанр показался знакомым — когда-то я читал Владимира Чивилихина, обозначившего свой жанр как «роман-эссе»; его книга «Память», — давшая, между прочим, имя знаменитому в свое время обществу, до сих пор кажется мне похожей на «Кольца Сатурна» и «Аустерлиц», добавим к этому и шинель неисчерпаемого «опыта художественного исследования», из которой вышла, я считаю, вся русская публицистика нашего времени, даже если ее авторов такая версия возмутит. В общем, когда начался ковидный карантин, я, обрадовавшись свободному времени, сел писать свой «роман-эссе», но довольно быстро чувство беспрецедентного (ха-ха) исторического испытания заставило полностью сосредоточиться на хроникальном фиксировании происходящего, ну и дальше война, и четыре, я надеюсь, известных вам моих сборника «разноцветной» серии.

Только после наступления нового 2026 года я нашел возможность снова сесть за задуманную когда-то книгу и практически сразу обнаружил, что она нуждается в лирическом герое — человеке, который будет, проживая какую-то жизнь, говорить с читателем моим голосом и делиться моими мыслями. Тогда я придумал провинциального чиновника, который едет по распавшейся России, и уже на второй написанной странице с изумлением обнаружил, что вместо ожидаемых размышлений этот человек, не предупредив даже меня, свернул в направлении детективного сюжета.

Но почему бы и нет. Еще с детства у меня привычка в стрессовые моменты (сложный экзамен, любовная драма и т.п.) читать детективные романы. С 2020 года я читаю их уже каждую ночь, вечный стресс, и хотя мысли написать собственный детектив у меня никогда не было, теперь я позволил себе поплыть по течению — если герой оказался более уместным в детективе, а не в тяжеловесном размышлении, значит, так тому и быть.

Что касается формы — я понял, что увереннее всего чувствую себя в филологическом романе, который как раз и уместен в сочетании с низким жанром, чтобы сказать читателю — ты не думай, что это что-то низкопробное, я-то сам очень начитанный. Начав с абстрактной охоты за неким артефактом, я практически сразу в качестве его выбрал картину — очевидно, меня вдохновил «Щегол» Донны Тарт. Протез у главного героя — видимо, от Корморана Страйка. На своем канале в YouTube я уже второй год читаю вслух неочевидные книги других авторов, и постоянные зрители моего канала (и просто те, кто сам читал те же книги) легко узнают в тексте «Быка» оммажи «Доске Дионисия» Алексея Смирнова фон Рауха, «Международному человеку» Михкеля Муття, «Чего же ты хочешь» Всеволода Кочетова — от последнего, не меняя своих вычурных псевдонимов, ко мне перешли двое известных героев, со взглядами, голосами и манерами которых я знаком и по «Последней ступени» Владимира Солоухина, также запланированной мною к прочтению вслух. Каждый, я думаю, узнает топонимику из «Матренина двора» и удар молотком об рельс из «Ивана Денисовича», а из более хитрого — как Клим Самгин ходил в театр на «На дне», так и мои герои по вечерам смотрят мои стримы, такая шутка для своих. Есть и сцена из «Калины красной», и хотя у Шукшина была и повесть о Егоре Прокудине, не буду делать вид, что я вспоминал о ней, нет, «Калина красная» — это прежде всего фильм, и наряду с литературными источниками вдохновения в «Быке» довольно много кино. Поместив героя в контекст советского Туркестана начала 1920-х, я не мог не встретить там товарища Сухова из «Белого солнца пустыни», сделавшего, очевидно, карьеру партийного работника в молодой республике, а писать о женском возмездии, я думаю, невозможно, не имея в виду два главных фильма на эту тему — мировой шедевр Тарантино и наш Балабанова. О Балабанове я также вспоминал, когда писал о подозрительном узбеке, оказавшемся в итоге хорошим — помню свои эмоции от похожей сюжетной линии в «Мне не больно», в котором реальный трюк заключался в том, что знакомый с прежним творчеством режиссера зритель ждет какого-нибудь ксенофобского катарсиса, а вместо него неожиданная толерантность — ну и мне, я надеюсь, удалось обмануть ожидания тех, кто думал, что знает, чего ждать от «нациста Кашина». И еще тарантиновской мне захотелось сделать главу 77 — дополнительный финал как будто уже закончившегося диалога главных героев. Звучащие в жизни моих героев песни, кажется, их четыре, две из тех фильмов, две — просто мне нравятся, так что за «Плот» и «Одинокого пастуха» спасибо режиссерам, а за «Ту, которую я люблю» и «Аутсайдеров» — Борису Гребенщикову и Славе КПСС. Пока благодарил, вспомнил пятую песню — «Синий трактор», и в таких случаях говорят (Артуру Днепровскому и Артему Колпакову) «спасибо за детство», только уже не за мое, а моего сына, которому я посвятил этот роман. И полторы загадки для самых внимательных читателей: одна глава полностью выросла из единственной строчки того же Гребенщикова, и еще кое-что (что?) я взял у Хичкока.

Когда я начинал писать, моих героев звали иначе. Только к концу книги я вспомнил «Слово о полку Игореве» и поменял имена, постаравшись, впрочем, чтобы они не стали спойлером (вы же помните, кто мстил и кто плакал, и что мужья-князья там тоже разные?). Еще одна неожиданная для меня самого литературная аллюзия пришла в самом конце книги. Оказалось, что когда пишешь о переживающей сильные эмоции женщине, находящейся в темном помещении, сама собой приходит строчка из «Анны Карениной».

Такой же незапланированной оказалась историческая сюжетная линия («исторический роман сочинял я понемногу»), составляющая, наверное, половину моего текста — она, я думаю, родом из скучного телевизионного кино восьмидесятых, когда современные сыщики ищут скрипку Страдивари или картину Рембрандта, а параллельно нам показывают, как в далеком прошлом мастер создавал свой шедевр. И здесь уже наша оригинальная ирония судьбы — о европейских старых мастерах мы, как правило, знаем гораздо больше, чем о многих из тех, кто жил и творил в СССР в ХХ веке. Я написал в начале книги, что все герои выдуманы и совпадения случайны — да, это так, но странно было бы отрицать, что фамилия (и оба имени — это тоже важно, он умер всего пятьдесят лет назад, а по поводу того, как его звали на самом деле, до сих пор нет ясности) моего художника и его биография совпадают с фамилией и судьбой реального Лысенко, который, как и у меня в книге, лишившись права на живопись во время борьбы с формалистами, отсидел в лагерях, а потом до самой смерти работал маляром в совхозе. О том, как он жил, не известно почти ничего. Тридцатые, сороковые годы двадцатого века, да чуть не весь двадцатый век — наше Средневековье, и у меня, я надеюсь, получился его портрет. Вечная мерзлота, которую нужно долбить, извлекая из нее мамонтов, вымерших какие-то десятки лет назад.

Русский роман, наверное, может и не быть идеологическим, но это не мой случай — то, о чем я хотел писать «роман-эссе», превратилось в диалоги героев детектива о добре и зле, о власти и человеке. Разумеется, я разделяю этические воззрения своей главной героини, но понимаю и ее оппонентов со стороны зла — не сомневаясь в том, что перед нами зло, я, однако, отдаю себе отчет в том, что его взгляды можно охарактеризовать как трезвый реализм, то есть в самой реальности восторжествовало зло, а добро побеждает, видимо, только в сказках, и я написал, конечно, сказку.

Сказку в том числе и о распаде России — тема, к которой я обращаюсь в своих статьях уже много лет. Я думаю, читатель заметит, что если бы в моей книге действие происходило в нынешней Российской Федерации, и вместо президента был бы губернатор, и между областями бы не было границ, сюжет остался бы точно таким же, даже не просел бы — но мне было важно поместить героев в ту завтрашнюю реальность, которая кажется мне вполне возможной (и не заведомо страшной!), а даже если нет, думать о таком варианте нашей будущей истории нужно — хотя бы на всякий случай. Я, может быть, наивно надеюсь, что развлекательный детективный жанр сработает эффективно именно с точки зрения нормализации разговора на такую тяжелую и опасную тему, обсуждение которой в современной России, я напомню, запрещено законом — впрочем, мне, иностранному агенту с персональным уголовным делом, наверное, странно бояться этих законов, и только читателей, живущих в России, я прошу быть осторожными. Небольшую сюжетную гей-линию я, наоборот, нарочно писал так, чтобы она не нарушала (бесчеловечных и антиправовых) российских законов — мне было интересно, возможно ли это, ну и, не скрою, меня в свое время очень впечатлила биография Пазолини с замазанными черным строчками, сейчас таких книг уже много, но та была первая. Ну и война, война — ее в моей книге совсем мало, но она есть, и я согласен со своим героем, который говорит, что всем после нее будет стыдно, а разговор об ответственности солдата и сама идея, что не все они по умолчанию преступники (мой «ветеран СВО», как вы видите, положительный, и это не случайно) продолжает или повторяет то, о чем я пишу и в своей публицистике.

Еще — я надеюсь, что мне удалось убедительно воспеть в этой книге картину «Бык», также существующую на самом деле. И несмотря на то, что одержимость моих героев ею, скорее всего, покажется вам гротескной, надеюсь, что и этот гротеск придаст любимому мной шедевру авангарда новую дополнительную популярность. Один из моих героев повторяет идею из моей же старинной статьи, написанной вскоре после аннексии Крыма и, как я слышал, вызвавшей скандал в Узбекистане — я и в самом деле предлагал российским властям выкупить или выменять у этой страны знаменитую коллекцию музея Игоря Витальевича Савицкого; имперство может проявляться и в разговорах об искусстве, да — о чем у меня с директором музея спорит человек, похожий на автора романа «Хранитель древностей».

Вообще при всей вымышленности моих героев, я понимаю, конечно, кто на кого похож, и, по крайней мере, две свои выдумки готов считать литературным хулиганством. В реальной жизни детдомовским сиротой был не узбекский, а туркменский (будущий Туркменбаши) первый секретарь, и его сиротство как знак непринадлежности к коррумпированным кланам действительно стало решающим аргументом при назначении на должность, узбекский же его коллега вырос в большой семье и сиротой не был. Также никакого отношения к узбекскому народу, конечно, не имеет реальная женщина с восточным именем, возглавлявшая крупнейший российский музей. Но в обоих случаях я надеюсь, что никого не обидел — в конце концов, именно эти герои у меня однозначно положительные.

А легенду об отрицательном, о лепешечнике с базара в Ташкенте, я действительно слышал еще двадцать лет назад в редакции журнала «Эксперт», где я тогда работал, от настолько информированных людей, что я не удивлюсь, если окажется, что и в самом деле есть на свете такой лепешечник. Присказка про настоящие проблемы (когда ты оказываешься в одной камере с теми, кого посадил твой отец-прокурор; любые другие проблемы в сравнении с этими — мелочь) тоже подлинная, и по должности отца нетрудно установить, кто из известных людей ее любит повторять. Это уже, наверное, роман с ключом — хотя я и пишу это послесловие, чтобы не выглядеть автором, которому хочется быть слишком загадочным. Журналистская привычка — «сейчас я вам все объясню». Нет, пусть при всей серьезности замысла эта книга будет прежде всего развлечением для наших мрачных дней. А я, мне кажется, уже знаю, о чем напишу свой следующий роман.

Олег Кашин