Романовский Владимир Цена человека
Владимир Романовский
ЦЕНА ЧЕЛОВЕКА
"... Подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают. Их личности - это живые документы, указывающие обществу, что кроме людей, ведущих спор об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки ненужные проекты и дешевые диссертации ...и лгущих ради куска хлеба... есть ещё люди иного порядка, люди подвига и ясно осознанной цели".
А.П. Чехов
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Эта книга - о жизни известного ленинградского ученого, военного врача и демографа, автора монографии "Цена войны" Льва Евгеньевича Полякова, человека талантливого, яркого и оригинального.
Лев Евгеньевич обладал одним свойством, резко отличавшим его от традиционных научных работников: решая свои чисто профессиональные задачи, он одновременно словно жил ещё в одном, каком-то особом, одному ему ведомом измерении, и постоянно размышлял о проблемах глобальных, общечеловеческих. Его повседневная работа постоянно подсвечивалась искренним, неукротимым стремлением раскрыть чудовищные социально-биологические последствия войн. В конце концов, оно привело его к созданию монографии "Цена войны", книги по-настоящему ещё не оцененной, и, к сожалению, недостаточно известной. Подобную книгу мог написать только он - профессор Л. Е. Поляков. В других странах, скорее всего, не возникло бы даже такого замысла - не тот размах войн, не те масштабы потерь. А в России написать её, кроме Л.Е. Полякова, было просто некому. Для этого надо было, как он, провоевать солдатом в окопах Сталинграда, овладеть знаниями математики, вести длительные медико-статистические наблюдения за большими коллективами людей, иметь опыт моделирования санитарных потерь в боевых действиях, масштабно мыслить, любить жизнь, - то есть надо было стать Л.Е. Поляковым. Он написал более десяти монографий и учебников, но, вполне возможно, их смог бы написать и кто-нибудь другой. "Цену войны" мог написать только он.
Его знало множество людей, одни - лично, другие - по его книгам и статьям. Пример его жизни являет нам ещё один тип современного российского интеллигента - не рефлексирующего, не погрязшего в брюзжании и бессильного в практической работе, а интеллигента привлекательного, целеустремленного и деятельного, общительного и остроумного, живущего ясно, открыто и радостно, верного своему делу и своей - единственной - любви. Именно поэтому его судьба и духовная эволюция, история его внутреннего мира интересны и достойны внимания самого широкого круга читателей.
Разносторонние знания и глубокая внутренняя культура не превратили его в кабинетного ученого. Он был из тех., кто постоянно стремился "дело делать ".
В жизни и деятельности Л.Е. Полякова отразился более чем 40-летний период истории военной медицины, с её непростыми задачами, с её проблемами и достижениями. Это было время внедрения новых технологий в военную медицину, новой организационной структуры и исследовательских учений.
Более двадцати лет - с конца шестидесятых - до конца восьмидесятых годов Лев Евгеньевич посвятил новому научно-практическому направлению, связанному с применением ЭВМ в военной медицине. История становления этого направления, полная драматических, а иногда и трагикомических ситуаций, сама по себе интересна, она втягивала в орбиту своего притяжения разнообразных специалистов, крупных ученых и администраторов, людей оригинальных и непростых. Внутри этого вихря, находился и Лев Евгеньевич, с его неистощимым стремлением к новому, неизменно доброжелательный. остроумный и неунывающий. На фотографиях того времени рядом с ним конструкторы военных ЭВМ, гражданские разработчики, иностранцы представители армий ушедшего теперь в историю Варшавского договора, наш военный люд: капитаны, полковники, генералы.
В этой книге о Льве Евгеньевиче сохранены реальные фамилии большинства действующих лиц, многие из них хорошо известны военным медикам. Следуя за ним и его коллегами и единомышленниками, читатель окунется в жизнь Военно-медицинской академии и Центрального военно-медицинского управления Министерства обороны (ЦВМУ МО) тех лет.
В военной медицине Л.Е.Поляков занимает особое, уникальное место. С помощью методов медицинской статистики и кибернетики он исследовал состояние здоровья воинских и других крупных коллективов людей, закономерности демографических процессов. Его остро интересовали массовые явления, устойчивые статистические закономерности, моделирование масштабных, глобальных явлений. Человечество представлялось ему в виде огромного единого организма. Приходят, стареют, уходят, сменяют друг друга поколения, чтобы обновлялось, жило вечно, набиралось мудрости человечество. Его занимало движение популяций в этой огромной человеческой массе продолжительность их жизни, их заболеваемость, рождаемость и смертность, динамика смены одной популяции другой.
Он ненавидел насилие и войну во всех её проявлениях. Множество людей на земле ненавидят войну, но Поляков превратил её в объект научного исследования, беспристрастного медико-статистического анализа. Можно изобразить войну, как это сделали Лев Толстой и Михаил Шолохов - через судьбы отдельных людей, через их любовь, страдания и смерть. Но можно раскрыть её страшную бесчеловечность и методами статистики и демографии. Написанная им "Цена войны" - именно такая книга. Он стремился показать войну с точки зрения человечества в целом, во всем её гигантском зле и глобальной ненормальности. Цифры его книги поражают вселенским, космическим масштабом человеческих потерь. В альбоме Льва Евгеньевича сохранилась датированная ноябрем 1945 года о многом говорящая запись (ему был тогда 21 год, шел Нюрнбергский процесс). Вот она: "Кончилась эта бессмысленная проклятая резня между людьми. Кончилась мировая поножовщина. Жертвы колоссальные. Слез и горя потрясающе много".
Лев Евгеньевич работал над главной своей книгой около десяти лет, собирая по крупицам материалы из справочников и исследований демографов. Только ему было под силу такое терпение и постоянство. Он понимал, сколь трудно будет её издать: шли кровопролитные бои в Афганистане, цензура ревностно всматривалась в любые материалы на военную тему, и вдруг - "Цена войны"! Даже название звучало вызывающе. Он заканчивал книгу без всяких надежд на её опубликование. Он говорил:
- Даже, если её не издадут, я все равно напишу её. Для себя. Для своих детей и внуков. Для друзей. Меня что-то притягивает к ней, какая-то сила. Я просто не могу её не писать. Это мой крест.
Каждую главу он огородил цитатами из партийных документов и сочинений вождей, надеясь, что за этим частоколом удастся сохранить её сердцевину. Но цензоры - народ дотошный. Он с болью наблюдал, как под их умелыми руками лист за листом тает его рукопись. Вырезки были столь велики, что в некоторых местах остались только партийные цитаты. Поэтому он однажды и назвал свою работу "израненной книгой". К сожалению, вырезанные страницы бесследно исчезли, мы не смогли их найти даже в его личном архиве. "Цена войны" вышла в 1985 году, но даже то, что в ней было оставлено, позволило автору предисловия к ней доктору философии профессору И.С. Даниленко написать: "В этой книге речь идет о таких вещах, которые человеческий разум и совесть воспринимать спокойно не могут".
Лев Евгеньевич обладал цепкой памятью профессионального педагога, математика и систематизатора знаний. Чтобы интересно излагать такую "сухую" науку, как медицинская статистика, надо обладать огромной эрудицией и энергией убежденности. Он и был настоящим эрудитом, мыслящим масштабно и глубоко. Это пришло не сразу, накапливалось годами от неуемной любознательности, целенаправленного чтения, постоянной практической работы и размышлений. Именно это позволило ему после увольнения в 1988 году из Вооруженных Сил перейти в ленинградский Государственный институт для усовершенствования врачей (ГИДУВ) и создать там новую кафедру - экономики и управления здравоохранением. Лев Евгеньевич Поляков полгода не дожил до своего семидесятилетия, он умер 23 апреля 1994 года. Это был доброжелательный, жизнелюбивый человек. Печально, что последние месяцы его жизни были омрачены тяжелыми физическими страданиями. Он перенес их стойко и умер, как воин, - с мужественным достоинством. Его последние дни были скрашены заботой близких ему людей - теплом и любовью его жены и сыновей.
Эта книга основана на документах и воспоминаниях о Льве Евгеньевиче, но мы не стремились к бесстрастному анализу: правда - сердечное понятие, она глубже, чем холодная объективность.
Автор бесконечно благодарен за помощь, без которой невозможна была бы эта книга, семье Льва Евгеньевича, свято хранящей о нем память - его жене Кларе Ивановне Поляковой и сыновьям - Евгению и Андрею.
Огромная признательность однокашникам, друзьям и коллегам Льва Евгеньевича, поделившимися своими воспоминаниями и материалами: академику РАМН Ф.И.Комарову, профессору О.С. Лобастову, А.Л.Ратнеру. В.Б.Пручанскому, Ю.П.Багаеву, академику Российской экологической академии А. А. Келлеру, профессору В.П. Петленко, профессору В.И.Кувакину, академику РАМН В.А.Миняеву, скульптору профессору А.Г.Деме, переводчикам - члену Союза писателей России Г. А. Островской. Р.П.Кветной, В. А. Кирилловой.
Большую помощь оказала книга выпускника Военно-морской медицинской академии А.М. Соколовского "Мы - курсанты 41 года".
Особая благодарность доцентам К. В. Лашкову и Б.И.Игнатовичу за их воспоминания и предоставленные ими материалы по истории военно-медицинской статистики.
Эта книга - не просто дань уважения одного из его учеников своему Учителю, она - напоминание людям об участнике войны с фашизмом, о большом труженике, достойном памяти за одну только книгу "Цена войны". Кроме неё Лев Евгеньевич написал более 270 научных работ и 12 монографий и учебников, воспитал многих учеников. Под его научным руководством защищено 29 кандидатских и 5 докторских диссертаций.
Он обладал несгибаемым постоянством: всю жизнь провел на берегах Невы, не поддаваясь ни на одно лестное предложение о переводе в столицу, всю жизнь любил одну женщину и занимался только одним научным направлением. И к главной своей книге он шел тоже не сворачивая - от окопов Сталинграда до 1985 года. У него был свои, особые счеты с войной.
- Так что, у него не было недостатков? - может спросить читатель.
- Были, - отвечаю я, - и немало. Но о них пусть пишут другие. А моя книга - о его достоинствах. Потому что это был великолепный человек, я искренне восхищался им. И продолжаю восхищаться. Вечная ему память.
Владимир Романовский.
Глава I.
ИСТОКИ.
Судьба Льва Евгеньевича поражает странной неслучайностью, какой-то предначертанностью шагов, их внутренней последовательностью, превращающей стихийную линию жизни в целенаправленную траекторию. Он и сам чувствовал это и искал причины, истоки. Будучи уже смертельно больным, он писал об этом так: "Когда на исходе жизни пытаешься проанализировать все пройденное тобою, то невольно находишь логически обоснованную, а подчас строго детерминированную цепочку, состоящую из казалось бы разрозненных и никак не связанных между собой отдельных фактов и событий. И чтобы убедиться в этом, придется вернуться в памяти своей к времени ещё довоенному, к своей семье, родителям, родным..."
К сожалению, он не успел выполнить свой замысел, и мы попытаемся сделать это за него. Мы не собираемся писать семейную хронику, но ведь из песни слова не выкинешь, да ещё из такой песни...
Осень 1924 года в Ленинграде была обычной для этих мест: низкое небо, рваные тучи, холодный порывистый ветер с Балтики, вздувшаяся от вод темная Нева и дождь, дождь, дождь... И только в семье Поляковых, 29-летнего врача-гигиениста Евгения Владимировича и студентки последнего курса педиатрического факультета медицинского института, 22-х летней Цецилии Сергеевны сияло солнце, - это в детской кроватке таращил на них карие глаза появившийся на свет 9 ноября их первенец - Лева. Они жили на перекрестке улиц Кингисеппа (ныне Кронверкской) и Большой Пушкарской, недалеко от Каменноостровского проспекта, в массивном угловом шестиэтажном здании в стиле позднего модерна, с большими квадратными окнами, многочисленными эркерами и подъездами, с угловой башенкой, хорошо видной издалека. Дом был построен в 1914 году и спустя 10 лет все ещё выглядел богато и солидно. В этом доме жили многие крупные работники партийного и государственного аппарата, в том числе сам С.М. Киров, известные военачальники, деятели искусств, знаменитые спортсмены. Жили они - само собой разумеется - в отдельных квартирах. Но в доме было много и простого люда - интеллигентов, рабочих. Они обитали в коммунальных квартирах, с общей, на несколько семей, кухней и туалетом. В одной из таких коммуналок на шестом этаже в крыле, выходящим на Кронверкскую поселили и Поляковых. У них была огромная - 56 квадратных метров - комната, разгороженная тонкими перегородками на три комнатки, две небольших - кабинет и детская и одна побольше, служившая гостиной и спальней.
Вспоминает живший в этом же доме А.Л. Ратнер, детский друг Левы, в последствии капитан 1 ранга (кстати, автор периодически публиковавшихся в центральной прессе остроумных афоризмов): "В доме было два больших парадных двора, с газонами и фонтанами и двенадцать "черных" дворов. Дом имел свою электростанцию и сорок восемь гаражей, до революции в них были конюшни. Одно из помещений так и осталось конюшней. Запомнилось это потому, что мы, мальчишки, частенько и с удовольствием ели жмых, который сюда привозился для лошадей. Напротив дома со стороны Кронверкской в Матвеевском садике стояла красивейшая церковь, мы часто гуляли там. Потом её взорвали, и мы стали играть на её развалинах в "казаки-разбойники". Игры продолжалась на "черных", то есть не парадных лестницах одного из наших дворов. Одев варежки, съезжали на тросах неработающих лифтов, кабины которых стояли внизу. Когда стали старше, носились на велосипедах, иногда сидя на руле, спиной вперед. Иногда ссорились, но никогда не дрались - у Левы был покладистый характер". Как следует из рассказа, Лева мало отличался от сверстников - крепкий, веселый и проказливый, вот только разве книги он любил больше других, и мог листать и рассматривать их часами. Но и этому можно найти объяснение. Его отец, будущий профессор социальной гигиены имел огромную библиотеку, был систематизатором медицины, историком, его научная и педагогическая деятельность была связана с поиском и выборкой массы сведений из книг и журналов. На сохранившейся фотографии (около 1936 года) он так и изображен - за письменным столом, среди книг и рукописей, на фоне стены с портретами писателей и медиков - интеллигентное лицо земского врача, внимательные глаза, очки в тонкой оправе, в нем чувствуется что-то неуловимо чеховское. Отец, сидящий за письменным столом, стал для Левы символом неустанного труда и размышлений, он будет мечтать о собственном письменном столе и, как только появится возможность, заведет его и будет проводить за ним многие и многие часы. Он перенял от отца страсть к истории и систематизации медицины, дотошно изучал биографии видных ученых-медиков. Он говорил потом, когда сам стал профессором:
- Когда я бываю у кого-нибудь и вижу его домашний письменный стол с книгами, блокнотами и записями, на меня веет чем-то родным. Мне этот человек сразу становится понятнее, ближе...
Через три года у Левы появилась сестренка - Виргиния или Ира, как её потом все звали. Семья жила дружно, без ссор, время было трудное - отец и мать постоянно работали, забот хватало, - и все-таки дома они сумели поддерживать спокойную, теплую атмосферу. Тогда не было телевидения и магнитофонов. Единственным семейным развлечением в долгие зимние и осенние вечера были книги, а Лева ещё и увлекся филателией. Семейная библиотека состояла не только из медицинской литературы. Евгений Владимирович был широко образованным человеком, любил музыку, поэзию, языки. Тяга к искусству имела глубокие семейные корни. Его бабушка. Надежда Александровна Полякова, урожденная Грибоедова, была дочерью двоюродного брата великого поэта А.С. Грибоедова. Она прекрасно играла на фисгармонии, любила и знала литературу. Ее муж (дед Левы), Владимир Васильевич Поляков, занимался экономикой, финансами и математикой, превосходно играл на скрипке, писал стихи. Любовь к книгам Лева и Ира пронесут через всю жизнь. Ира станет филологом, кандидатом филологических наук, в середине шестидесятых она выйдет замуж за чешского военного врача Ярослава Галика и переедет в Прагу. Там она будет работать в Пражском университете, напишет первый учебник русского языка для чехов. Встречаться с братом они станут редко, но в её памяти будут храниться все те же, что и у него, воспоминания об их квартире на Кронверкской. Всю жизнь она интересовалась историей их семьи, разрабатывала генеалогическе дерево семьи Поляковых, начатую отцом ещё в 20-е годы. Я присутствовал при их встрече в 1985 году в Праге. Мы тогда были в служебной командировке и сделали ради этого огромный крюк. Они вспоминали детство, а я сидел с её 18-летним сыном в соседней комнате (кстати, лицом он напоминает сыновей Льва Евгеньевича), пил кофе и с тревогой посматривал на часы, опасаясь, что мы опоздаем на самолет.
В Ленинграде среди обычных средних школ, была и одна необыкновенная, как сказали бы сейчас - супершкола, 1-я образцовая школа Петроградского района на улице Мира (сейчас 80-я городская школа). В ней учились дети тогдашней партийно-государственной элиты. Но были и представители рабочих и служащих из близлежащих домов. Дом, в котором жил Лева, оказался недалеко, и он был принят. Возможно сыграло роль то, что его мама, педиатр, работала в ней школьным врачом. Обстановка в школе была демократичной, элитность школы выражалась в качестве обучения. Рассказывает профессор О.С. Лобастов, тоже ученик этой школы:
- Школа размещалась в здании бывшего Александровского лицея, построенного к 100-летию со дня рождения А.С. Пушкина. Она была учебной базой, полигоном для профессорско-преподавательского состава Ленинградского отделения Центрального НИИ педагогики. Даже арифметику нам преподавали доктора наук! У нас проводили занятия крупные ученые, нас водили в театры, к нам приезжали писатели. У нас часто бывал К. Чуковский, были Леон Фейхтвангер, Андре Жид, другие писатели, ученые. Мы ходили в школу даже больные, не хотелось пропускать, так было интересно. Многие выпускники погибли в блокаду, в боях Великой Отечественной войны. А из оставшихся в живых вышло множество ученых, профессоров, изобретателей, видных литераторов. Каждый год в день Победы мы приходим к школе, нас становится все меньше и меньше... Закончил он свой рассказ словами поэта Е. Винокурова:
- Вот уж воистину: "учитель, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться".
Да и сам Олег Сергеевич Лобастов, доктор медицинских наук, профессор, генерал-майор медицинской службы (сейчас - в отставке), человек разносторонних интересов, эрудит, любитель и знаток литературы, остроумный рассказчик представляется классическим примером выпускника этой необыкновенной школы.
Лева учился хорошо, но к некоторым предметам были у него, как и у любого человека, особые склонности. Рассказывает А.Л.Ратнер:
- Лева несомненно обладал литературными способностями, писал легко и грамотно, и был знатоком художественных книг. Весь класс, в том числе и я, пользовались этим - подглядывали на диктантах, списывали сочинения, да и он сам помогал нам. Математику он тогда не жаловал. У нас сложилась кооперациям выручал его по математике, он меня - по литературе. Потом началась война, наши пути разошлись, я стал флотским командиром, он военным врачом. И, представляете, я вдруг с удивлением узнаю, что Лева после Военно-морской медицинской академии ударился в статистику, потом - в кибернетику и в конце концов возглавил все это научное направление в военной медицине. А я, бывший флотский офицер, командник, вдруг стал печататься в "Литературной газете". Когда в 1971 году в командировке в Баку, где я тогда заканчивал морскую службу, он разыскал меня, мы так хохотали над этим, вы представить себе не можете. Жизнь полна парадоксов".
То, как Лев Евгеньевич хохотал, представить нетрудно, но то, что он не интересовался в школе математикой - удивительно. Тем не менее - это факт.
Увлечение социальной медициной, статистикой и историей было традиционным у Поляковых. Отец Левы - Евгений Владимирович, Поляков изучал влияние фабричного труда на здоровье рабочих. Список изученных им работ (Лев Евгеньевич сохранил рабочую тетрадь отца) говорит сам за себя. Вот некоторые из них: Письменный Н. "О влиянии фабричных условий работы и жизни матерей на смертность детей" ("Журнал общества русских врачей в память Н.И.Пирогова", 1904, N 1-2), "Смертность детей прямо пропорциональна числу женщин, работающих на фабриках" (фамилия автора не указана, "Врач", 1893 г., N 47), Покровская М.И. "О положении Петербургской фабричной работницы" ("Труды IX Пироговского съезда врачей", т. IV, С. - Пб, 1905 г.).
Даже из названий исследований видно, что здоровьем российского народа и условиями его жизни занимались тогда и глубоко, и заинтересовано.
Итак, Лева решает стать врачом, этот выбор он делает сам. Отец, человек тактичный и добрый, не подталкивал его к такому решению. Не шло речи ни о социальной гигиене, ни о статистике. Медицина включает в себя множество узких специальностей, к окончательному выбору будущие врачи приходят не сразу, обычно на последних курсах. Они оба понимали это. Но главный шаг к медицине был сделан. Скорее всего решение продолжить дело отца пришло к Леве после его гибели под Ленинградом в 1941 году. Лева был потрясен тогда, ведь отцу было всего лишь сорок шесть лет. Отца он любил и чисто по-детски, интуитивно, и вполне сознательно, наблюдая, как тот работает, чувствуя его привязанность к матери, к семье. Убили не просто отца, ученого, убили его кумира, его идеал. Постепенно, особенно после кровопролитнейших боев под Сталинградом, ненависть к фашизму переплавилась в нем в отвращение к насилию и войнам вообще. Возможно, именно тогда и возник у него замысел раскрыть их гигантскую жестокость и чудовищные последствия.
К сожалению, у нас мало сведений о матери Левы, Цецилии Сергеевне. Она любила малышей, и была детским врачом по призванию, да и вся её жизнь была посвящена семье и детям. Евгению Владимировичу она, по мере сил, создавала все условия для занятия наукой. Когда он работал за своим письменным столом в их коммунальной квартире, или рылся в книгах, она как могла старалась оградить его от шума, от житейской суеты, хождений по магазинам, решения бытовых дел. А потом - война. Можно только представить себе, что испытывала молодая женщина, потерявшая летом 1941 года мужа и через год провожавшая в Кирове на Сталинградский фронт, в самое пекло своего мальчика, 18-летнего Леву... Несомненно, он остро чувствовал её переживания, он нежно любил мать, и это тоже не могло не отразиться на его восприятии войны.
Летом 1940 года старшеклассников с хорошей спортивной подготовкой направили в качестве физруков в пионерские лагеря. Поехал и Лева. Он всерьез увлекался спортом, летом - волейболом и плаваньем, зимой лыжами и коньками. Перед войной он входил в юношескую сборную Петроградского района по бегу на коньках и его часто можно было видеть на ледовых дорожках стадионов. Он с грустью вспоминал о своих беговых коньках марки "Хаген-Осло" в одной из записей на странице фотоальбома под собственным снимком на этих коньках. Густые темные зачесанные назад - волосы, прямой нос, мягкий овал лица, открытый взгляд, ослепительная улыбка, крепкий и стройный, - таким он выглядит на фотографиях 1940 года. Он был в возрасте Ромео, на симпатичного улыбчивого парня начали заглядываться девушки. А Джульетта? Появилась и она, только их история складывалась совершенно не по Шекспиру. В нашем повествовании мы будем с ней часто встречаться, поэтому на время переключим на неё наше внимание. У неё было довольно экзотическое имя - Клара. Но в этом не было ничего удивительного, в то время многие так называли своих детей. Ее назвали в честь Клары Цеткин, такое уж было время. Клара Ивановна (урожденная Горбачева) родилась 1 июня 1926 года в семье военнослужащего. Отец её - Иван Ильич в 1934 году оставил семью и женился вторично. После XVII съезда партии он был репрессирован и только в 1954 году реабилитирован и освобожден. Все заботы о Кларе легли на плечи её мамы, Елизаветы Ивановны Лукьяновой, горячо её любившей, женщине энергичной, привыкшей к постоянному труду и приучившей к этому же и свою дочь.
Клара выделялась среди одноклассников отличной учебой и необыкновенной организованностью. Ее мать трудилась с утра до позднего вечера, и Клара во всех своих делах - детских и школьных - привыкла полагаться только на себя. До 7 класса она мечтала стать капитаном дальнего плавания, всерьез изучала флотское дело, разбиралась в морской терминологии, знала массу подробностей о кораблях и даже умела вязать морские узлы. Романтические порывы уживались в ней с организованностью и самодисциплиной. Ее всегда удивляло неумение людей распределить свои силы и время. Сама она успевала все. Потом её увлекла необыкновенная судьба А.Коллонтай, и она стала готовить себя к дипломатической работе. Она изучала языки и готовилась поступать в Институт международных отношений. Однако в то время женщин в подобные учебные заведения, как и в мореходку, не принимали. Она отказалась и от этой своей мечты, однако навсегда сохранила тягу к иностранным языкам и странствиям. Летом 1940 года, когда Кларе исполнилось 14 лет, её отправили в пионерский лагерь. Здесь она впервые 20 увидела Леву. Да, да, наша Джульетта влюбилась в обычном пионерском лагере, где не только отдыхали, но и влюблялись. И, как мы убедимся дальше, - достаточно серьезно. Стройный красивый десятиклассник, проводивший с ними занятия по физподготовке, пробудил в ней необыкновенное волнение. Замечал ли он состояние и восхищенный взгляд этой хорошенькой, выглядевшей старше своих лет, темноволосой семиклассницы? Ведь вполне возможно, он просто не обращал на неё внимания: подумаешь, какая-то семиклашка. Правда потом, уже после войны, когда они встретятся и будут вместе, он признается, что тогда - в пионерлагере - она тоже нравилась ему. Так ли это было на самом деле, трудно сказать
- ведь он признался в этом позже, когда сам всерьез влюбился в нее, и может быть оттого ему стало казаться, что все началось до войны, в том пионерлагере. Факт остается фактом - тогда Клара была в отчаянии. Глубина её чувства и сила переживаний испугали её саму. Она то впадала в тоску, то снова оживлялась, когда ей казалось, что он смотрит на неё как-то по-особому. При его появлении она то краснела, то бледнела и совершенно терялась, когда он обращался к ней. Она пыталась пересилить свое чувство, но быстро поняла, что это бессмысленно. И тогда она решила, что быть недалеко, просто видеть его - и то будет для неё счастьем. Но ведь они учились не только в разных классах, но и в разных школах, она - в обычной, он - в образцовой школе. И когда после пионерлагеря она обратилась к матери с просьбой перевести её в эту школу, та приняла её слова за шутку. Во-первых, школа территориально к ним не относилась, во-вторых, там все учились с самых начальных классов... Неразрешимая задача. И все-таки чудо совершилось
- мама добилась, что Клару приняли. Школа показалась ей необыкновенной. Великолепные, добрые учителя, интересные уроки, но что её поразило - кружки. В них изучали языки, ставили пьесы, осваивали танцы. Детям ничего не запрещалось, во время большой перемены ставили музыку и разрешалось танцевать. Вместе с учениками танцевали и учителя. Из школы не хотелось уходить, а в неё Клара летела, как на крыльях. Но главное - там был Лева, он был где-то близко, она постоянно ощущала это. А с его сестрой Ирой они даже оказались в параллельном классе. Все это выглядело добрым предзнаменованием. Клара иногда бывала у них дома, а Леву теперь видела в школе почти каждый день. Внешне его отношение к ней не изменилось, он смотрел на неё весело и добродушно, как на всех. А Клара, подмечая какие взгляды бросают на него старшеклассницы, сгорала от любви и ревности.
Пролетел год. Лева закончил школу и стал готовиться к экзаменам в Военно-морскую медицинскую академию. А через месяц началась война... Военкомат направил его в академию, а Клару приняли в госпиталь санитаркой. Она ещё не знала, что война разлучит их на целых четыре года, что потом они снова встретятся в послевоенном хаосе и уже никогда не будут разлучаться. В госпитале готовили санитарок для фронтовых госпиталей, она была рослой девушкой, и её приняли. И только перед отправкой на фронт, когда нужно было предъявить паспорт, открылось, что ей 15 лет, и её отправили домой. В сентябре вместе с теткой и 3-х летним двоюродным братом она была эвакуирована на Урал, в небольшой город Невьянск. Они жили впятером в 8-метровой комнатушке, Клара продолжала учиться в школе, вечерами занималась при коптилке, нянчила двух малышей. В холодном, голодном Невьянске среди однообразных забот и тревог она жила воспоминаниями и надеждой. Летом вместе с одноклассниками работали в колхозе, она научилась ездить верхом на лошади, вязать снопы. Вечерами в темноте выходила во двор, смотрела на запад, на звезды и думала о Леве. Где он, жив ли, помнит ли ее? Через год приехала мама и увезла её в город Березники, где она работала инженером-химиком на азотно-туковом комбинате. Здесь Клара закончила 10 класс, и летом 1945 года с бабушкой вернулась в Ленинград - поступать в институт.
Улицы выглядели непривычно пустынными, население огромного города уменьшилось во много раз, дома были расписаны указателями бомбоубежищ, а кое-где ещё сохранились вырытые от бомбежек "щели". Но все так же зеленела сирень на Марсовом поле, и небо белых ночей было таким же необыкновенно светлым, Клара подала документы в университет, на английское отделение филологического факультета, и её приняли без экзаменов (она имела золотой аттестат). Это была такая радость, что ноги сами понесли её к знакомому дому на Кронверкской. Ее тянуло туда, едва она ступила на ленинградскую землю. Но идти было страшно - больше всего она боялась узнать какую-нибудь черную весть. Откладывала, колебалась и вот, наконец, - решилась. Несколько раз с замиранием сердца она прошлась вдоль их подъезда, и в этот момент из парадной вышел Лева. Потрясенная Клара замерла на месте, чувствуя, как загорелись её щеки. Давняя, почти детская любовь вспыхнула с новой силой. Он заметил её и, улыбаясь, двинулся навстречу. Он был в летнем костюме, совершенно взрослый, только улыбка осталась такой же детской и ослепительной.
- Здравствуй, - он взял её за руку. - Ты что тут делаешь? И вообще, ты откуда взялась?
Она видела, что он был искренне рад встрече. Что это было невероятное совпадение, счастливая случайность или судьба? - потом, спустя много лет, она долго терялась в догадках. Клара начала что-то выспрашивать об Ире, говорила какие-то слова, она чувствовала себя совершенно потерянной.
- Иры нет дома, - он подхватил её под руку и потянул к трамвайной остановке, - поедем лучше со мной, мне срочно нужно к дядьке... Дорогой поговорим.
Постепенно она приходила в себя, ведь теперь они были на равных: ему 21 год, ей - 19, она - студентка, и он, по существу студент, только военный. И в красоте они не уступали друг другу. Они были даже похожи чем-то. Позже, после многих прожитых вместе лет, совершенно не знавшие их прежде люди, при встрече будут думать, что они - брат и сестра.
А тогда они сели в трамвай - единственный в то время регулярный транспорт - и говорили, говорили, говорили. Она расспрашивала об общих друзьях, знакомых, он рассказал ей про гибель своего отца, которого и она знала - встречала в их доме несколько раз до войны. Лева говорил об этом с такой болью, что Клара забыла о собственных бедах. Чем она могла помочь его горю, только сердечным участием...
Так они и ехали на дребезжащем довоенном трамвае, ещё не осознавая полностью, что каждое слово, каждая минута сближает их друг с другом. Конечно, наверняка все у них потом было, как у большинства - белые ночи, томительные прикосновение, нежные поцелуи. Так же, как у большинства, и все-таки не так. У них была классически ясная, почти хрестоматийная любовь, без неврастенических взрывов и изломов, без скандалов и измен. Это были глубоко родственные души, как две половинки, они взаимно дополняли друг друга. Вместе они пройдут по жизни почти полвека, согреваясь теплом этой вспыхнувшей любви, воспитают двух - тоже любящих - сыновей и трех внуков. Потом, в тяжелые дни после его кончины, на мой вопрос, что было главным в его отношении к ней, Клара Ивановна ответила: нежность и верность. Необыкновенная нежность - и тогда, в молодости, и всю последующую жизнь...
А.С. Пушкину принадлежат слова: "Говорят, что несчастье - хорошая школа: может быть. Но счастье есть лучший университет". Счастливое детство - с хорошими родителями и умными учителями, обретение любви - в этом, скорее всего, и состоит рецепт - для всех времен и государственных режимов, другого нет. Казалось бы, так просто, но, при виде некоторых интеллектуалов, невольно возникнает сомненние. И родители у многих были превосходные, и учили их уму-разуму вполне прилично, и любовь их не миновала, а толку? Кто же тогда исключение из правил - он, профессор Поляков, или они? Загадка, впрочем, не очень сложная.
Глава II.
КУРСАНТ СТАЛИНГРАДСКОГО КУРСА
1940 год... У самых границ, окутав Европу дымом пожарищ и концентрационными лагерями, заливая её кровью, бесчинствует фашизм. Идет советско-финляндская война. Отец Левы мобилизован в действующую армию. Ленинград превращается в почти прифронтовой город. В его госпитали поступают раненные, по улицам строем проходят бойцы. Далеко на востоке поднимает голову японский милитаризм.
Лева был обычным юношей тех лет - комсомольцем и патриотом, и так же, как и его одноклассники, стремился стать настоящим защитником родины. Настоящим - значит профессионалом, кадровым военным. Ленинград - город военных моряков, многие из школьников, в том числе и Лева, мечтали поступить в военно-морской флот. Какой ленинградский мальчишка не грезил тогда о настоящем морском кортике... Но Лева одновременно хотел стать и врачом, как отец. Все это - и медицину и морскую службу - можно было совместить, если поступить в Военно-морскую медицинскую академию, - так, скорее всего, думал Лева. Вместе с ним решили поступать в эту же академию ещё двое одноклассников. В декабре 1940 года они отправляются в военкомат и подают заявления в Военно-морскую медицинскую академию. Экзамены должны были состояться 1 июля 1941 года. Конкурс в академию был огромный, в 1940 году - 12 человек на место, сдавали 12 экзаменов.
Остальные ребята - выпускники школы, как и большинство их ленинградских сверстников, написали заявления в военные училища и академии. Лева засел за учебники.
Наступил 1941 год. Лето приходит на берега Невы вместе с белыми ночами. Прекрасный город выглядит особенным: налет времени на зданиях выбоины, щербатины, пыль растворяется в серебристых сумерках. Фасады, колонны, барельефы в этом призрачном свете приобретают первозданную свежесть. Отгремел выпускной бал, и Лева с друзьями вышли на улицу. По Каменноостровскому проспекту в сторону Елагина острова - традиционного для выпускников места - шумными группами двигалась молодежь. Мелькали светлые платья девушек, белые, с закатанными рукавами рубашки юношей. В воздухе взрывы хохота, песни, говор и звуки шагов многочисленных ног в парусиновых туфлях.
Лева молчал, устав от разговоров и хохм приятелей. Странное ощущение владело им: и приятное ожидание - впереди открывались манящие возможности взрослой жизни, и легкая тревога - грустно было расставаться с беспечным и озорным школьным братством. Впрочем, все клялись встречаться как можно чаще, а многих теперь связывал и выбранный ими общий путь, как Леву и Виля Пручанского, решивших стать военно-морскими врачами.
Вдоль центральной аллеи Елагина острова в прозрачных сумерках отчетливо проступали кроны вековых дубов, с залива набегала прохлада. Набережная западной стрелки пестрела от выпускников. Над водой с пронзительными криками носились белые чайки. Вышли на облицованную гранитом террасу, по краям в сумеречном свете замерли два изваяния - два каменных льва. У каждого под мощной лапой - тяжелый шар, они словно катят их друг другу.
- Три льва - два каменных и один натуральный, - Пручанский показал на Леву пальцем.
- Три льва и с ними какой-то Виль, - отпарировал Лева.
Постепенно говор стих, все замолчали, потрясенные открывшимися просторами. Сонная поверхность залива, створ реки отливали жемчужным блеском, дальний - западный край неба ещё розовел от вчерашнего заката. Природа являла ребятам одно из самых прекрасных своих состояний, словно предчувствуя, что многие из них уже не увидят его никогда. Ночь на воскресенье 22 июня Лева провел с Аликом Ратнером - на танцах в мраморном зале Дома культуры имени С.М.Кирова. Оделись по тогдашней моде - широченные брюки клеш, укороченные пиджаки с большими плечами. Благодаря школьному танцевальному кружку, все они умели лихо исполнять классическое танго, и пользовались невероятным успехом.
Откуда им было знать, что в это время уже выруливали на взлетные полосы сотни вражеских самолетов со смертоносным грузом, тысячи бронированных машин, сосредоточенных вдоль границ, изготовились для удара, - фашистский конвейер смерти был запущен.
Лева вернулся под утро и проспал до самого обеда. Его разбудила встревоженная мама - по радио передавали правительственное сообщение. Гитлеровская Германия вероломно напала на нашу территорию. Вражеские авиация бомбила не только военные объекты, но и мирные города, морские порты... Имеются многочисленные жертвы среди населения... Объявлялась всеобщая мобилизация...
Известие отравило всю радость от окончания школы, от вступления во взрослую жизнь. Пришел отец и без слов опустился на стул. Все молчали, каждый понимал, что жизнь теперь перешла в новое - страшное измерение... Ленинград, по существу, был едва ли не приграничным городом - рядом Финляндия, воевавшая на стороне гитлеровцев, по Финскому заливу сравнительно недалеко - Восточная Пруссия, оккупированная захватчиками Норвегия...
На следующий день отец получил назначение в военно-санитарное управление Ленинградского военного округа - он снова был призван, теперь уже в качестве военврача 2 ранга. Лева отправился в военкомат, там было настоящее столпотворение - тысячи людей с повестками, очереди добровольцев, шум, крики.
- Ждите повестки, - сказали ему, и Лева стал ждать.
29 июня он, наконец, получает повестку о немедленной явке в Военно-морскую медицинскую академию для сдачи вступительных экзаменов.
Вспоминает Виль Борисович Пручанский, получивший такую же повестку:
"На следующий день, созвонившись, мы с Левой в сопровождении родителей поехали в академию. Нас переодели в матросские робы, выдали тельняшки, флотские ремни и бескозырки (пока без ленточек). Прибыли в основном ленинградцы, из остальных городов приезжали отдельными группами и позже. Из нас сформировали две роты и через несколько дней отправили в поселок Лисий Нос, в летний лагерь академии. После спокойной домашней жизни начались изматывающие солдатские будни: ночные тревоги, марш-броски, физическая подготовка, кроссы, приемы рукопашного боя, строевая подготовка. С середины июля начались налеты гитлеровской авиации. Бомбоубежищем служило помещение бывшего минного склада, дореволюционной ещё постройки с метровыми стенами и небольшими, как амбразуры, окнами. Здесь же мы сдавали и единственный теоретический экзамен - сочинение на вольную тему. Вторым экзаменом была физподготовка. В конце концов, было отобрано 230 человек, так из кандидатов мы стали так называемыми "нулями", то есть курсантами нулевого курса".
...В это время гитлеровская группа армий "Север" неудержимо катилась к Ленинграду. "В её составе насчитывалось 42 дивизии общей численность 725 тысяч человек, свыше 13 тысяч орудий и минометов, не менее 1500 танков. Одновременно наступала при поддержке немецкого воздушного флота и собственной авиации финская армия. Группировка превосходила противостоящие ей войска Северо-западного фронта: по численности - в 2,4 раза, по танкам в 1,2 раза, по артиллерийским орудиям - в 4 раза".
11 августа вновь поступившие приняли военную присягу, и им, наконец, выдали долгожданные ленточки к бескозыркам с надписью серебряными буквами: "Военно-морская медицинская академия". Теперь они были полноценными курсантами 1 курса. Следующей ночью они на поезде вернулись в Ленинград. От Финляндского вокзала шли строем - по темным от светомаскировки улицам к знакомым корпусам академии у Витебского вокзала. В строю шагал и рядовой Л.Е.Поляков. Перед ними был совершенно другой город - пустынный, с пронзительными лучами прожекторов на черном небе, с запахом гари и вооруженными патрулями (в городе действовали лазутчики).
Снова вспоминает В.Б. Пручанский: "Через несколько дней после возвращения из нашего курса сформировали стрелковый батальон, нас переодели в армейскую форму (оставили только тельняшки и флотские ремни) и направили на Ленинградский фронт в район деревни Гостилицы. Мы впервые получили боевые винтовки, боеприпасы, полевое снаряжение". Батальон в непосредственных боевых действиях не участвовал, курсанты несли патрульную службу, проводили разведку местности, рыли окопы нового оборонительного рубежа. В начале сентября по приказу Верховного главнокомандующего о снятии с фронта курсантов военных училищ, их спешно погрузили в автомашины и отправили в Ленинград. "Благодаря преимуществу во внезапности, перевесу в живой силе и технике, ценой огромных потерь врагу удалось прорваться к станции Мга и перерезать последнюю железнодорожную ветку, связывающую Ленинград со страной. 8 сентября враг занял Петрокрепость и вышел на южный берег Ладожского озера. Ленинград оказался полностью блокированным с суши. Линия фронта проходила теперь всего в нескольких километров от Кировского завода. Прекрасный город стал мишенью для фашистской тяжелой артиллерии и авиации. Они не скупились: за время осады по дворцам и соборам, по жилым домам и заводам было выпущено 150 000 артиллерийских снарядов, сброшено 15 тысяч фугасных и зажигательных бомб".
В 1945 году Лев Евгеньевич, которому только что исполнилось 21, запишет в альбоме о себе - 17-летнем:
"Вспомни, как грохотали гусеницы по прекрасным, чистым улицам города, как рухнули сотни и тысячи иллюзий, грез и мечтаний; как далеко улетели... давно хранимые в душе мечты о великом будущем, о больших делах на пользу Отечества; как близко, с яростной злобой и ненавистью ты ожидал пруссаков с их Клейстом у рубежей любимого Питера; как грозно, с яростными и гремящими раскатами рвались стальные воздушные "пряники", как звенели и падали осколки прекрасных венецианских зеркал и стекол театров и магазинов, гостиниц и музеев, как жалобно и отрывисто вскрикивали наши сограждане, наши собратья".
Занятия проходили в обстановке артобстрелов и воздушных налетов вражеская авиация господствовала в воздухе. Во время одного из таких налетов, как свидетельствует В.Б. Пручанский, на территорию академии было сброшено более 400 зажигательных бомб. Вместе со всеми, метался по корпусам и тушил "зажигалки" и Л.Е. Поляков.
"Вспомни, - писал он все в том же альбоме, - как вдруг всколыхнулась земля и полетели обломки и осколки, доски и бетон, щепки и кирпич, как рухнули шести - и восьми-этажные громады домов; как все затрещало, загрохотало вокруг тебя; как ночи стали освещаться ракетами и пожарами"... Несмотря ни на что, занятия продолжались, курсанты писали контрольные, сдавали зачеты. В один из таких дней Леве сообщили страшное известие. 27 августа 1941 года его отец - Евгений Владимирович Поляков, военврач 2 ранга с группой офицеров на транспортном самолете вылетел в командировку. При перелете через линию фронта самолет был сбит. Пассажиры и члены экипажа погибли. Мама с сестрой в это время уже были в эвакуации. Смерть отца потрясла его. Позже, в 1945 году он запишет в альбоме: "Уже более четырех лет нет со мной дорогого руководителя моего, учителя, отца, товарища, уже четыре с лишним года странствую я по земле нашей сиротой, ...с горячим и незабвенным именем отца, ученого. Человека"...
"В середине сентября запасы продовольствия в городе составляли: зерно, мука и сухари - на 35 суток, мясопродукты - на 33 суток, жиры на сорок пять суток, сахар - на 60 суток. Нормы выдачи продуктов ежедневно сокращались".
17 сентября была предпринята попытка эвакуации академии. Курсантов в бушлатах, с вещмешками и оружием вывели к Финляндскому вокзалу и эшелоном отправили на берег Ладожского озера. Однако, разыгравшаяся накануне трагедия заставила командование академии отказаться от первоначального варианта и повернуть обратно. Однокурсник Льва Евгеньевича, ставший в последствии писателем, А.М. Соколовский в своей яркой книге "Мы - курсанты 41 года" так передает рассказ очевидца этой страшной истории ставшего впоследствии профессором-невропатологом - А.И. Шварева:
"Шестнадцатого сентября поздно вечером буксир "Орел" вывел в Ладожское озеро баржу, на которой находились 181 врач очередного выпуска Военно-морской медицинской академии, вторые курсы училищ имени Дзержинского и Орджоникидзе и небольшое пехотное подразделение. Ладога ночью была тихой, но к утру неожиданно налетел шторм. Старая баржа не выдержала, дала течь и переломилась пополам. Все оказались в ледяной воде. Буксир "Орел" крутился вокруг, но что он, такой маленький, мог сделать? Волны швыряли его, как щепку. Налетели три "хейнкеля", стреляли...Только в третьем часу, подоспело на помощь судно...Сто тридцать четыре военных врача нашли могилу на дне Ладоги".
Ничего не подозревавшие тогда курсанты, решившие, что произошло простое изменение приказа, вернулись в академию и приступили к занятиям. К тому времени был значительно сокращен паек, они постоянно испытывали чувство голода, заметно похудели, у многих началась дистрофия. В результате пожаров в академии сгорел ряд хозяйственных зданий, были повреждены некоторые учебные корпуса.
Вспоминает В.Б.Пручанский: "В конце ноября было принято новое решение об эвакуации академии - теперь уже с переходом по льду Ладожского озера. Часть имущества: постельные принадлежности, смену белья, сухой паек киллограмм сухарей, полкило сахара и банка консервов - курсанты должны были нести сами. Неимоверной тяжестью казались учебники, особенно анатомические атласы Воробьева. Небольшими группами, человек по 15, двинулись по льду через Ладогу. Чтобы легче было идти,мы с Левой заранее достали лыжи и сделали из них санки, на них и положили свое имущество. Точно так же поступили и многие другие наши товарищи. Идти было невероятно трудно - под пронизывающем ветром, по щиколотку в воде. Через 25 километров на острове Зеленец вышли к обогревательному пункту. Отогревшись кипятком и передохнув, двинулись дальше. Поддерживали друг друга, падали, поднимались и шли. Эти последние 7 километров от Зеленца до Кобоны преодолевали несколько часов. На берегу разместились на ночевку в какой-то церквушке. Утром едва поднялись, нас качало от голода и усталости. Нам объявили, что будем двигаться в обход линии фронта через Новую Ладогу, Сясьстрой, на железнодорожную станцию Ефимовская. Добирались как могли - пешком, на попутных машинах. Курс распался на мелкие группки по нескольку человек. Продовольственных аттестатов не было, с едой помогало местное население, встречали нас исключительно сердечно. Мы шли с Левой, спали на полу в крестьянских избах. От Ефимовской двигались по железной дороге попутными эшелонами. Поезда подолгу стояли на станциях, это давало возможность запасаться кипятком и продуктами. Единственным документом у нас были краснофлотские книжки, по ним нам выдавали на станциях сухой паек, в них же делали об этом отметку карандашом. В Вологде уже был пересыльный пункт Военно-морской медицинской академии. Оттуда нас направили в город Киров."
Так Лева с товарищами сравнительно благополучно прибыли к месту новой дислокации академии. Впереди их ждали новые, куда более опасные испытания. Но они придут через год, а пока им предстояло создать себе на новом месте учебную базу и начать обучение. Вот как описывает этот период А.М. Соколовский:
"Под жилье нам отдали двухэтажный дом. Первые дни мы спали на холодном полу, расположившись кругом... - во внутренней окружности наши головы на вещмешках, по наружной - видавшие виды ботинки - чоботы. Утром вскакивали по резкой боцманской дудке и мороз не мороз - умывались до пояса ледяной водой. Вскоре привезли бревна, доски, гвозди. Под руководством плотников сделали трехъярусные нары...В кубриках запахло смолистым лесным духом. Новый 1942 год встретили в этих застроенных нарами кубриках. Было ещё холодно, да и голодно, но не было обстрелов, бомбежек, затемнения, и, главное, радостно было от сознания, что наши войска продолжают гнать фашистов от Москвы. Жалели только по-молодому искренне, что все обходится без нас... Наконец академия получила здания бывшего рабфака... Потом "выбила" здание бывшего педтехникума. По всему городу мы таскали на себе парты, табуретки, скамейки, столы. В январе 1942 года начались занятия. Учились старательно, надо было наверстывать потерянное время. Ко многим курсантам правдами и неправдами удалось прорваться матерям. Часть из них вырвались из кольца блокады, некоторые приехали из городов, куда они были эвакуированы в начале войны. Они жили на частных квартирах, работали на тяжелых физически работах, но они были рядом, и это придавало силы. Первый учебный год закончился в мае, за ним пришли экзамены и летний лагерный сбор в поселке Боровое, на берегу Вятки."
"Летом 1942 года гитлеровские войска, прорвав оборону на южном фланге стратегической группировки наших войск, начали быстро продвигаться в сторону Волги. Были взяты Воронеж, Ростов-на-Дону. Враг стремился захватить Сталинград, расколоть тем самым весь наш фронт, отрезать Кавказ от центральных районов страны. К концу июля на сталинградском направлении действовало около 30 вражеских дивизий. Ему удалось создать более, чем двукратное превосходство. Но и при этом попытка захватить город с хода потерпела крах. Фашистское командование было вынуждено повернуть с юга в район Сталинграда свою 4-ю армию и направить ещё румынскую - тоже 4-ю армию. Прибыли 90 артиллерийских дивизионов и все инженерно-саперные части резерва главного командования фашистов. Таким образом, на сталинградском направлении были втянуты в изнурительные бои огромные силы:6-я и 4-я танковые армии, 3-я и 4 румынские армии, 8-я итальянская армия, а всего 50 дивизий. Под Сталинградом находилось свыше миллиона вражеских солдат. Здесь действовала пятая часть пехотных и около трети танковых дивизий врага. Это было одно из самых кровопролитных сражений в истории войн. В боях под Сталинградом враг нес колоссальные потери. Ежемесячно ему приходилось направлять около 250 тысяч новых солдат и офицеров, сюда шла основная масса военной техники - танков, артиллерии, минометов. И все это сгорало в огне у стен героического города."
В начале августа курсанты 2 курса вдруг получили команду - сдать в библиотеку учебники. Стало ясно, началась подготовка к отправке на фронт. До этого момента государство берегло их - свое будущее. Берегло до последнего момента. Теперь пришел и их черед. Курсанты с огромным воодушевлением отнеслись к известию. Кубрик наполнился криками:
"Ребята, на фронт! Ура!..."
Вспоминает В.Б. Пручанский:
"20 августа нас накормили улучшенным обедом и ужином, и вечером с духовым оркестром впереди колонной мы отправилась на вокзал. Нас сопровождало множество людей - родители некоторых курсантов, друзья, девушки... Среди провожавших были мама и сестра Левы. Начальник академии бригадный врач А.И. Иванов попрощался с каждым из нас за руку и в конце, обратившись ко всем, сказал: "Я буду помнить о вас, я буду стараться вернуть вас в академию, как только это станет возможным". И он сдержал слово: после битв за Сталинград и на Курской дуге он помог возвратиться в академию большинству из оставшихся в живых курсантов".
23 августа их эшелон прибыл на станцию Верещагине, курсанты были направлены в учебный батальон 252 стрелковой дивизии. Лева, как и остальные курсанты, категорически отказался сдавать тельняшку, бескозырку и флотский ремень. Только после длительной "разъяснительной" работы командирам удалось полностью переодеть их в армейскую форму. Начались изнурительные полевые занятия. Под палящим солнцем рыли окопы, совершали марш-броски, бегали с полной выкладкой, ползали по-пластунски. Через две недели походной колонной их отправили на станцию, где уже стоял эшелон.
Шла битва за Сталинград. 252 стрелковая дивизия, в составе которой воевали и Лева и остальные курсанты ВММА, была передана 66 армии, а в конце октября месяца - 65 армии Донского фронта. Их курс так и войдет в историю Военно - морской медицинской академии как Сталинградский курс. Прибывшее пополнение разбросали по всей дивизии, и они теперь встречались случайно на маршах, при передислокациях, при смене позиций или в медсанбатах.
Снова обратимся к книге А.М. Соколовского:
"Удивительное дело происходит порой с нашей памятью: и я, и многие мои сокурсники были уверены, что от Неткачей ( место разгрузки пополнения примеч. автора) до Грачевой балки мы прошли за суток 15 - 18. А вот официальные сведения, взятые в архиве: 9 сентября высадились из эшелона, 18 октября подошли к Грачевой балке. Сколько же эпизодов, деталей выпало из памяти?! Но в памяти осталось: неимоверная усталость, жажда, дорожная пыль, забивавшая глаза, бескрайняя пустая степь, миллионы звезд, смотревшие на нас с начинавшего все более и более багроветь неба..."
Они шли сорок дней! Сохранилась запись Льва Евгеньевича об этом периоде, сделанная им в альбоме в 1945 году: "Мы долго, очень долго шли, шли днями, ночами, шли, обвешанные всеми военными атрибутами: гранатами, бутылками с горючей жидкостью, автоматами, дисками, пулеметными лентами, фляжками с водой, шли то медленно, то быстро, то, как живые люди, то как измученные животные...Это была очень длинная, очень тернистая, знойная и извилистая, изрезанная и изрытая... ДОРОГА НА СТАЛИНГРАД (разрядка Льва Евгеньевича Полякова)...
Шли седые закаленные ещё со времен 1-й русско-немецкой, гражданской войн - герои, отцы больших семей, шли их взрослые сыновья, люди новой эпохи..., люди советских заводов и фабрик, научно-исследовательских институтов и доменных печей, клиник и госпиталей, театров и кинофабрик, металлургических гигантов и кустарных лавок, люди - отцы взрослых сыновей и дочерей, отцы больших фамилий; шли и они - ещё совсем молодые желторотые птенцы..., Шли из школ и ВУЗов, из морских и авиационных специальных заведений, все шли вперед, к месту, где решалась судьба Отчизны, судьба свободы, судьба прогресса, судьба человека... Пройдет много, очень много времени, а Сталинград - герой, Сталинград - закат фашистской армии никогда не исчезнет из литературы и из воспоминаний наших. Здесь было прожито немного, но пережито во сто крат больше. Здесь мы узнали истинную любовь к свободе и земле, и та и другая были нашими лучшими и надежнейшими друзьями, отцами. Степь - без конца и без края, полынь - сухая и желтая, балки глубокие и удобные, скрытые и гостеприимные, небо - высокое, голубое, большое и широкое; деревни, села и станицы, всегда разрушенные и сожженные, разграбленные и умерщвленные, - ни куста, ни деревца; безудержные пули, снаряды, мины и бомбы, неугасающее зарево пожаров на горизонте заставили трезво и во всеочию посмотреть вокруг и задуматься над основами мироздания, жизни, бытия...Только это толкнуло оценить взгляд дяди Вани - шофера, солдата: "Не скучай, сынок, наша русская доля теперича, как и всегда бывало, любого одолеет. Мы, браток, - совесть мировая".
Суровая доля выпала этим восемнадцатилетним ребятам, ставшим воинами. Они не щадили себя и старательно выполняли свой долг. Тогда, конечно, Лев Евгеньевич не представлял себе ни замысла операции, ни задачи дивизий, ни их взаимодействия. Он выполнял команды, и не думал ни о тактике, ни, тем более, о стратегии. После войны, изучая на занятиях в академии историю военного искусства и Сталинградскую битву, он впервые прочувствовал её пространственный размах и продуманность. Ему было необыкновенно интересно следить по схемам, как двигались дивизии, какие перед ними стояли боевые задачи. Хаос кровопролитных боев за населенные пункты, марши на пределе человеческих сил, смена направлений и передислокации дивизий предстали перед ним в виде связанных между собой, скоординированных действий. А тогда, в 42-43 годах. Лева просто воевал и солдатским своим трудом стал частицей общего подвига своего курса, своего поколения. Он был настоящим солдатом - ненавидящим врага, собранным, отважным и безотказным. Недавняя мирная жизнь казалась такой же далекой и нереальной, как прочитанные когда-то книги.
Уже будучи в Военно-медицинской академии, он интересовался проблемой человека на войне, говорил с врачами-фронтовиками, с учеными. Одно исследование его особенно поразило. Он тогда не называл его авторов:
- Оказывается у воевавших в дивизиях первого эшелона многие физиологические показатели резко отличались от нормальных. У них было выше кровяное давление, иное содержание лейкоцитов, чаще пульс, у них были все сдвиги, типичные для хронического стресса. Только в армейском тылу эти показатели возвращались к норме. Вот что такое передовая... - Лев Евгеньевич покачал головой, улыбнулся и вдруг мгновенно стал серьезным. Так умел делать только он. - Я думаю, что когда-нибудь попаду в рай... Потому что в аду я уже побывал. Нас колотили из всех видов оружия. Без устали. А потом я привык, и уже не чувствовал себя зайцем на мушке. Я вдруг почувствовал какую-то уверенность. Мне казалось, что судьба оберегает меня. То ли кто-то молится за меня, то ли я попал в другой статистический ряд, в котором те, кто будет жить...
Кто за него мог молиться? Отец погиб... Мать, сестра и исхудавшая от военных лишений темноволосая школьница Клара.
...А бои продолжались. Фронт неудержимо катился на запад. Наступила весна и новое лето - лето битвы на Курской дуге. По разному складывались судьбы курсантов. Многие | погибли, а некоторые - в основном после ранений - уже вернулись в Киров, они и сообщили начальнику академии адреса госпиталей, где лечились раненые однокурсники, и их удалось вызвать на долечивание в клиники Военно-морской медицинской академии. А вскоре последовал приказ Верховного Главнокомандующего о возвращении на учебу курсантов и слушателей высших военных учебных заведений. Летом 1943 года Лева все ещё был в действующей армии. Об этом периоде, о его пути от Сталинграда до Белгорода сохранилось всего несколько строчек в его альбоме за 1945 год. Он пишет о прихотливой солдатской судьбе, "схватившей его в степях Белгорода и лиственных лесах Орла и бросившего далеко за свою спину, через лазарет и госпиталь вновь на давно уже забытое место за учебным столом в большой и неуютной аудитории г.Кирова, где снова потекли однообразные и длинные учебные дни...".
Добавим к этому, что вернулся он на учебу (в августе 1943 года) уже офицером, младшим лейтенантом. Он теперь продолжал учебу не в курсантской группе, как большинство, а в параллельном классе слушателей.
Позже он напишет о своем мирощущении того времени:
"Ты видел руины прекрасных городов, тысячи бронированных чудовищ у Орла и Белгорода..., чтобы на десяток лет вперед растормошить все буквально душевные качества и чувства и чтобы уже осознанно зашагать по жизни".
Страшные потери понес сталинградский курс. А.М.Соколовский в своей книге пишет: "Из 205 курсантов, направленных под Сталинград, погибли на фронте 74 человека, судьба 17 осталась невыясненной - скорее всего они тоже погибли... Из курсантов и слушателей Сталинградского курса ВММА впоследствии вышли: министр здравоохранения СССР, вице-президент Академии медицинских наук, 15 профессоров и докторов наук, 18 кандидатов наук. Только сотня вернувшихся с фронта ребят нашего курса дала такие всходы. А если бы весь курс окончил академию? А сколько таких людей полегло на необозримых полях войны?!"
Неудивительно, что со временем ненависть к врагу переплавится у Льва Евгеньевича в ненависть и отвращение к войне. К войне как таковой, как массовому убийству, гибели талантов, разрушению культуры и цивилизации.
Глава III.
ПОСЛЕ ВОЙНЫ.
По субботам во второй половине дня из ворот бывшей Обуховской больницы, где размещались клиники Военно-морской медицинской академии, с сентября 1945 года регулярно появлялся молодой офицер :в темно-синем кителе с блестящими пуговицами, стоячим воротником и золотистыми погонами, с кортиком на левом боку, в отутюженных флотских клешах и начищенных ботинках. У поворота на улицу Дзержинского офицер (это был младший лейтенант Поляков), оглядывался и окидывал взглядом безлюдный Загородный проспект: ни людей, ни машин, в выбоинах ободранных тротуаров и мостовой зеленая трава. Ступив на такую же пустынную улицу Дзержинского, он обычно замедлял шаг и расстегивал воротничок кителя: можно было расслабиться.
Лева с удовольствием вспоминал прошедшую учебную неделю. На четвертом курсе начались настоящие клинические дисциплины, связанные с врачеванием, с постановкой диагноза, поиском лечения, теперь требовались логика, размышление, догадка. И отношение к слушателям резко изменилось, вместо официальных обращений все чаще стало проскальзывать слово "коллега".
В то время Военно-морская медицинская академия собрала под своим флагом целое созвездие блестящих ученых. Имена их были овеяны легендами. Многие из них получили европейское образование, владели несколькими языками, их ценили и знали зарубежные коллеги. Некоторые были консультантами кремлевской больницы, лечили тогдашнюю элиту. Каждый обладал запоминающейся, колоритной внешностью. Терапевт академик Лепорский: худощавый с высоким лбом, изысканный и серьезный. Онколог член-корреспондент АМН Мельников: с простоватый внешностью, а на деле глубокий и одновременно находчивый. Ученик Оппеля хирург член-корреспондент АМН Самарин, сверкающий острым взглядом из-под низких густых бровей. Отоларинголог профессор Засосов - волевое лицо, крупная голова с аккуратным пробором. Терапевт академик АМН Мясников, умница, элегантный до изящества, и одновременно простой, автор одного из самых ярких и ясных учебников по терапии, обладатель "золотого стетоскопа" - одной из самых престижных международных наград. На его лекциях, ясных и логически стройных, ловили каждое слово. На них стекалась масса преподавателей, а слушатели, презрев неминуемое наказание, сбегали с постов и нарядов. Хируррг академик АМН Джанелидзе, утонченный аристократ, сноб, блестящий хирург и жесткий администратор. Учился в Женеве, бывал в США, о чем с непередаваемым акцентом любил вспоминать на лекциях.
Лева с головой уходил то в терапию, то в хирургию, то в эпидемиологию. Однако проходило время и он снова и снова возвращался к тетрадям отца. Аккуратные заготовки статей, знакомый почерк, пометки на книгах будили в нем не только теплые и томительные воспоминания, они, неудержимо звали его самого к этому столу, к этим книгам. Подходила мама, они присаживались рядом и, обнявшись, молча сидели за письменным столом отца... В свободное время он листал его книги по санитарной статистике и высшей математике и словно окунался в новый мир. И дело было даже не в долге перед памятью отца, который Лева всегда в себе чувствовал, а в его способности видеть за цифрами людей, угадывать за количественными показателями живые человеческие проблемы. "Числа не управляют миром, но показывают, как он управляется" эти слова Гете были записаны в одной из тетрадей отца.
В последней неделе сентября потеплело, прояснело, и на берега Невы, наконец, завернуло забывшее эти края бабье лето. Теперь оно прощалось с Ленинградом, и перед октябрьским ненастьем наградило город голубым небом, прозрачностью и тишиной. Воздух, промытый дождями, был чист и ясен. Вдали, в створе сходящихся фасадов узкой, словно коридор, улицы Дзержинского, как в прорезе прицела, блестела Адмиралтейская игла, с мая месяца освобожденная от маскировочной ткани. Когда-то одна из самых оживленных магистралей города теперь была пустынной. Кованные каблуки флотских ботинок гулко стучали по асфальту. Странное ощущение. Да и сама улица без людей выглядела странно. Заметна стала пестрота зданий. Дома, то роскошные, яркие, с лепкой, пилястрами, эркерами и колоннами, то убогие, как трехэтажные бараки. Смешение стилей. Казарма бывшего Московского полка, напоминающая дворец, и жилые дома для простого люда, похожие на казармы. Ни одного деревца, только у Семеновского моста - на полукруглой площади перед Фонтанкой - несколько лип с желтеющими, но ещё густыми кронами, и снова каменный, однообразный коридор. Однообразный для кого-нибудь, но не для Левы. Он не раз провожал по этой улице своего отца, а тот хорошо знал город. И сейчас Лева шел, вспоминая его рассказы. Он ступал по безлюдной улице, как по музею. В доме N 59 одно время снимали квартиру родители Пушкина. Ближе к центру ещё слышнее шаги истории. Когда-то здесь цокали экипажи, сновали чиновники. Писатели, музыканты, философы создавали великие творения. Здесь жили Гоголь, Герцен, бывали Тургенев, Достоевский, И ни одной мемориальной доски... Может быть, когда-нибудь появятся. В доме N 14 жил Пушкин с женой и дочерью, здесь он работал над "Дубровским" и "Капитанской дочкой". Дом N 10 принадлежал княгине Голициной - "пиковой даме". Рядом, в угловом доме в квартире брата умер П.И.Чайковский...
Лева перешел улицу Гоголя и направился к скверу. Воздушное от колонн и тонкого золотого шпиля Адмиралтейство светлело над кронами деревьев. Начали попадаться редкие прохожие, почти все в военной форме. Лева небрежно приветствовал их, шагал дальше. Перед сквером ещё раз оглянулся. Две машины и несколько человек. Голое безлюдье. Вот они - демографические последствия воины.
Липовый сад у Адмиралтейства светился позолотой. У фонтана рядом с бюстом Лермонтова Лева повернул направо, под ногами шуршали листья. В сентябре с отцом и мамой они часто выезжали в Пушкин. Отец любил это время года. Он говорил: "Осень - пора размышлений, именно осенью понимаешь, почему её так ценил Пушкин."
В Екатерининском парке тогда точно так же опадали листья, ноги утопали в них по самую щиколотку - не аллеи а желтые реки.
"Люблю я пышное природы увяданье, в багрец и золото одетые леса...".
Лева обогнул Адмиралтейство, напротив Зимнего дворца, патруль высокий морской офицер и старшина проверяли документы у матроса. Старшина укоризненно показывал на клеши невероятной ширины.
Курсант за клеш последней моды
Задержан был и патрули
Его по улице Свободы
В комендатуру повели... - вспомнил Лева курсантский фольклор и усмехнулся.
На Дворцовом мосту всего несколько человек. Прогрохотал почти пустой трамвай. Лева остановился у перил и огляделся: бледно голубой купол неба, неяркое солнце, легкий ветер и темная гладь Невы, стремительные чайки. Эта картина всегда волновал его, часами он мог стоять на Дворцовом мосту. Впереди - Стрелка Васильевского острова, Петропавловская крепость, слева Исаакий, справа - Зимний дворец, его белоснежные колонны отражаются в спокойной невской воде. Гармония воды и камня, рукотворных дворцов и воздуха, горизонтальных линий и шпилей. Как все это уцелело в огне войны...
Справедливость - редкая гостья в истории, но в этот сентябрьский день 1945 года, Леве казалось, что наконец-то она торжествует. Наши - в Берлине, военные преступники - за решеткой. Мы их победили, мы их наказали. Жертвы были не напрасны, мир спасен от фашистского бандитизма. А Ленинград, любимый город, все так же сияет шпилями и дворцами, как и раньше. Он вспомнил, как встречали возвращавшихся с парада Победы гвардейцев Ленинградского фронта. Триумфальные арки в цветах, толпы людей, парад на Дворцовой площади, салют. Два с половиной месяца прошло но ощущение людского братства и собственной причастности к общей победе все ещё горело в груди. Он перевел взгляд на Университетскую набережную, туда, где среди дворцов скромно зеленело вытянутое здание филологического факультета. Именно сюда он направлялся при любой возможности, сюда шел и сейчас.
Лева остановился прямо напротив Исаакия и облокотился на шершавый теплый парапет набережной. "Пост N 1" - так шутил над ним Пручанский, имея в виду, что у остальные курсантов таковым был пост у знамени академии.
Лева не видел, что из окон второго этажа его разглядывают множество женских глаз: "англичанки", "немки" "испанки", будущие преподаватели и переводчицы. На фоне широкой Невы и освещенного солнцем золотого купола Исаакиевского собора стройный флотский офицер с кортиком смотрелся невероятно романтично. Было в этой картине что то неправдоподобное, киношное, почти голливудское.
- Кларка, как тебе повезло, как вообще тебе удалось его приворожить? шептали ей на ухо подруги. 'Повезло - не тот термин, не тот масштаб, она всем подсознанием, всем своим существом чувствовала это.
- Не знаю, - отвечала Клара покачивала головой, сдержанно улыбалась.
Да, парень он ничего. Да, конечно, целовались. У него такие лучистые глаза, притягивают... Да, он нетерпелив, но ничего, пусть немного помучается, подождет, она ждала дольше. У них есть о чем поговорить, не все же целоваться Это было так необыкновенно и фантастично, что ей даже ж завидовали, такого просто не могло быть.
Клара сама удивлялась, даже посмеивалась в душе: ОР такой внушительный, фронтовик, офицер, и в то же время такой уступчивый, мягкий и добродушный.
Клара чувствовала, что они все больше привязываются друг к другу. Они стали друзьями в самом прямом смысле этого слова. Это было и родство душ и их взаимное дополнение Дружба рождает доверие, без неё за спиной любви нередко появляется тень ревности. Нет дружбы - нет и доверия. Они стали друзьями и всю жизнь бесконечно верили друг другу.
На свою родную Петроградскую решили пройти по "большому кругу": через Дворцовую набережную и Кировский мост. "Малым" они называли путь через Стрелку Васильевского острова и Биржевой мост. На Кировском мосту, как на борту корабля: просторы воды и воздуха, все здания вдали, словно уже отчаливаешь от берега. Над отражениями дворцов носились чайки.
- А ты знаешь, где мы стоим? - спросил Лева.
- Догадываюсь.
- Не совсем. Через середину Кировского моста проходит Пулковский меридиан.
- Действительно, не знала, - Клара взяла его под руку и заглянула в глаза, - какие у тебя планы?
- Мне надо зайти к маме на Кронверкскую... Выходи в девять вечера, сможешь?
- Конечно. А завтра?
- Я предлагаю в Пушкин. Мы не были там сто лет.
- Говорят, там все разрушено.
- Посмотрим, что осталось. Побродим по паркам...
Они шли по улицам Пушкина, тоже безлюдным, и Лева мрачнел с каждым шагом. Разрушенные дома, заколоченные окна и двери, искореженные деревья. В парке ни души, среди золотистых кленов и лип как немой укор мрачно громоздились черные от пожаров руины когда-то прекрасного Екатериниского дворца.
- Уйдем отсюда, я не могу на это смотреть, - Лева сжал её руку и потянул в сторону вокзала. - Знаешь, я видел разрушенные города, сметенные с лица земли деревни... Их можно отстроить, трудно, но можно. Даже построить лучше, чем были. Но дворцы, картины, они неповторимы... Они - как послание в вечность... Как мог народ, давший миру Гете, Бетховена, великих философов совершить это варварство... Как легко оболванить даже такой народ... Вот что такое пропаганда.
- Не только пропаганда, но и идеология, - уточнила Клара.
- Какая идеология, Кларочка! - воскликнул он. - Обыкновенный бандитизм. Они разрушили все, что не могли увезти. Знаешь, что сказал Павлов, великий физиолог? "Война по существу есть звериный способ решения жизненных трудностей, способ недостойный человеческого ума".
- Они ещё хотели и в душу наплевать. Разве мешал им тот симпатичный павильон, помнишь, на берегу пруда?
- Грабеж - вот настоящая цель войны, самый обыкновенный грабеж, что бы там ни говорили... Все войны начинались ради этого. Когда Наполеон возвращался из России, он тянул за собой огромный обоз с награбленными драгоценностями.
Лева вдруг вспомнил отца, его библиотеку, ребят-курсантов, оставшихся лежать в сталинградской земле, разрушенные города... Люди гибли, чтобы спасти эти дворцы, спасти культуру. Что осталось бы от Ленинграда, если бы туда ворвались гитлеровцы? Лева содрогнулся. Тема войны после гибели отца стала болевой зоной в его душе. С возвращением в Ленинград она напоминала о себе на каждом шагу, тревожила, вызывала все новые мысли. Он завел себе альбом, чтобы выплеснуть на его страницы часть своей горечи и недоумения. Всю жизнь тема войны будет постоянно присутствовать в глубине его мыслей и чувств. Иногда она будет уходить в тень, растворяя среди новых впечатлений и занятий, но всякий раз будет возвращаться с новой силой. Постепенно, с годами, она захватит его целиком, поглотив все его научные интересы. В сквере недалеко от станции они остановились. Лева посмотрел на часы, до ближайшего пригородного поезда оставалось больше часа. Внезапно ветки густого кустарника раздвинулись, и перед ними предстал седоусый лет под пятьдесят человек в форме старшины. Он весь светился доброжелательностью.
- Привет, молодежь! Компанию не составите до поезда? - он кивнул в сторону своего логова.
- Здравствуйте, - сказала Клара довольно холодно: незнакомец был явно навеселе.
Старшина посмотрел на Леву, на его флотскую, без погон тужурку, из-под которой выглядывала тельняшка, и предложил:
- Ну что, морячок, выпьем за победу над этой... Японией. Лева в нерешительности пожал плечами.
- А что, хорошая мысль, - неожиданно сказала Клара. Не очень-то сейчас ей нравилось удрученное Левине настроение, и она незаметно перехватила инициативу.
Они познакомились, старшина отрекомендовался Степанычем, при этом лихо щелкнул блестящими сапогами. За кустарником оказалась небольшая поляна, на траве темнела расстеленная плащ-накидка. Они присели, Степаныч извлек из рюкзака зеленую флягу, алюминиевую кружку, хлеб, сало, несколько луковиц и газету. Газету он протянул Кларе:
- На-ка, похозяйствуй. Кружка одна, не страшно?
- Нормально, - сказала Клара.
- Воевал? - Степаныч отставил рюкзак в сторону.
- Под Сталинградом, - односложно ответил Лева. Клара молча разорвала газету на салфетки, нарезала хлеб, сало и принялась за лук.
- Дали им там по мозгам, - Степаныч удовлетворенно обвел глазами закуску, плеснул из фляги в кружку и галантно протянул её Кларе:
- Начнем с дам.
- А что это? - спросил Лева.
- Водочка, - ласково сказал Степаныч. Клара пригубила слегка, поморщилась и вернула кружку Степанычу.
Лева выпил полкружки, и с аппетитом принялся за бутерброд с салом и луком. Клара чувствовала, как постепенно спадает в нем напряжение.
- Куда едете? - спросил Степаныч.
- В Ленинград, а вы? - поинтересовался Лева.
- В Павловск, к сестре. Пешком неохота, попуток в выходной мало, вот и сижу. И что вы здесь делали, в этой разрухе? - удивился Степаныч.
- В Екатерининский парк ходили, рядом с дворцом были, - Клара вздохнула, - ничего не осталось.
- Они там на стене, собаки, знаешь что накарябали?
- Что? Мы внутрь не заходили, - Лева повернулся к Степанычу.
- "Иван, мы уходим, но тебе все равно ничего не останется", ы понял?
Постепенно разговорились. Степаныч оказался авиационным техником с Пушкинского военного аэродрома. Рассказывал про новые американские самолеты, которые они получили в конце 1944 года для морской авиации.
- Представляете, ребята, нос у него разрисован под акулью морду, из красной пасти торчат зубы, вроде огромной пилы. Немцы при лобовой атаке сворачивали. Ясное дело, когда летит на тебя этакая рожа, свернешь. Ну и получали в брюхо очередь. Хитрый американцы народ, все у них предусмотрено: в спасательном комплекте - резиновая лодка, самонадувная, жилет тоже надувной, паек, есть даже складная удочка с леской - для рыбалки, чтобы, значит себя прокормить в море. А консервы... Просто объедение. Мы их с весны распробовали. Зачем "НЗ", раз война кончилась? Деликатес, скажу я вам, мясо нежное, особенно под спирт хорошо идет. Банки красивые, хоть на елку вешай. Эх, - Степаныч решительно махнул рукой и торжественно извлек из рюкзака ярко-голубую с красными разводами узкую консервную банку: - Везу сестре в подарок две штуки. Одну раздавим. Вряд ли вы, ребята, такое пробовали...
- Нет, нет, - в один голос запротестовали и Лева, и Клара.
- Как нет? Да полно у нас их на складе. Весь аэродром ими закусывает. Вы меня уважаете? - привел он последний аргумент.
Клара поспешно закивала головой.
- Тогда открывай, а то поезд скоро, выпьем по последней и закусим, он протянул банку Леве, а сам начал откручивать фляжку.
- Ну, если по последней... - Лева развел руками, взял банку и повертев её в руках протянул Кларе:
- Что там написано? Ну-ка, ты же англичанка. Клара пробежала глазами надпись и ужаснулась. Это были консервированные черви, наживка для удочек из спасательного комплекта, о котором только что рассказал Степаныч. Она наклонилась к Леве и зашептала ему на ухо, косясь на Степаныча, который наполнял из фляги кружку. Лева отпрянул от Клары, повернулся к ней, и вдруг повалился на спину в безудержном хохоте. Степаныч озадаченно поднял голову. Лева катался на спине, Клара сдержанно улыбалась. На всякий случай улыбнулся и Степаныч.
- Вы че, ребята? - спросил он, когда Лева отсмеялся.
- Клара, расскажи ему, я не могу, - Лева достал платок и вытер влажные от смеха глаза.
И тогда Клара как можно тактичнее поведала Степанычу о назначении этих консервов.
- А я - то ещё соображал: удочка есть, леска с крючком есть, а на что ловить-то... - он поставил кружку, повертел банку в ладони, размахнулся, собираясь запустить её в кусты, но передумал и опустил руку.
- Ладно, ещё с мужиками посоветуюсь, как и что, выбросить-то всегда успею, - рассудительно проговорил он и сунул банку в вещмешок.
- Полезное дело - языкознание, - смеялся Лева.
Раздался гудок приближающегося поезда на Ленинград, они попрощались и побежали к вокзалу. Они стояли в тамбуре одни, о чем-то говорили... О чем? Можно с уверенностью сказать: не о медицинской статистике. И в перерывах между поцелуями Лева наверняка не подсчитывал пульс, поскольку меньше всего тогда думал о количественных показателях.
- Знаешь, чего нам не хватает? - шапки-невидимки. Самый большой дефицит, их ведь вообще нет, в принципе... - шептал он, а Клара согласно кивала головой, и радовалась, что наконец-то у него восстановилось настроение.
Домой вернулись поздно. В темном подъезде на Петропавловской улице, где жила Клара, жутко кричали кошки.
- Может пройдем ко мне? Ты так нравишься бабушке, она зовет тебя Левушкой.
- Екатерина Петровна - отличная бабушка, но здесь лучше, - прошептал Лева, - и потом, у кошек прекрасные тенора, а я давно не был в опере, - он засмеялся и привлек её к себе.
...На этом мы и оставим их, оставим целующимися. Лева ещё множество раз будет подниматься по этой лестнице, Клара окажется такой же непоседой, как и он, вдвоем они объездят все недоступные ранее, входившие в состав Финляндии места - Комарово (Куоккала), Репино (Келомякки), Зеленогорск (Териоки). В Зеленогорске у них на взморье появится своя аллея. Прислонившись к бронзовому стволу сосны они будут рассматривать далекий, едва видимый Кронштадт. Будет выпускной бал в Военно-морской медицинской академии, распределение, на котором Леве предложат заниматься в адъюнктуре у Каминского... Будет их свадьба и переезд на Васильевский остров... Многое ещё произойдет, но все это будет уже следствие... А началось все в 1945 году. Именно с послевоенного года жизненная его дорога начнет раскручиваться с той последовательностью, которая и превращает жизнь в судьбу. Лева выбрал дело, которому будет служить все последующие годы, и встретил подругу, которая - тоже всю жизнь - пойдет с ним рядом.
Глава IV.
УЧИТЕЛЬ
Ленинград - город не только военных моряков, но и военных медиков. На огромной территории северо-западнее Финляндского вокзала вдоль улиц Лебедева и Боткина, вдоль Пироговской набережной и проспекта Маркса (ныне Большого Сампсоньевского) рядами тянутся корпуса десятков кафедр и клиник Военно-медицинской академии. Кафедра военно-медицинской статистики размещалась на первом этаже серого безликого здания на улице Боткина (сейчас здание не сохранилось). Рядом была кафедра организации и тактики медицинской службы (ОТМС), на которой уже учился в адъюнктуре О.С. Лобастов, однокашник Льва Евгеньевича по средней школе, коренастый крепыш с крупной головой, большим лбом (фамилия как нельзя кстати шла ему) и добродушными васильковыми газами.
- Хоть одна родная душа, - обрадовался Лева, когда в 1947 году ступил на порог Военно-медицинской академии Чувствовал он себя среди сухопутчиков не очень уверенно.
- С Каминским жить можно, - успокоил его Олег Сергеевич. - Тебе просто повезло, я бы и сам с удовольствием пошел к нему, если бы не эти ваши математические шарады.
Действительно, Каминский любил молодежь и все знали это. Он был одним из тех, кто всегда находил время, чтобы лично проводить занятия с адъюнктами.
Вспоминает О.С. Лобастов:
"Каминский был прекрасным педагогом. Он умел очень ненавязчиво и в то же время убедительно показать необходимость освоения основ санитарной статистики для специалиста любой отрасли медицины. И не только показать, но и научить. И потом убедиться, что наука пошла на пользу. Мне, например, в качестве зачетной работы пришлось написать критический разбор капитального санитарно-статистического труда "Война с Японией 1904-1905 гг.", изданного в 1914г. в Петрограде. Особенно запомнилась мне необыкновенная эрудиция Каминского, его истинная интеллигентность, любовь к книге, глубокие знания литературы и истории. Однажды среди адъюнктов возникли дебаты в связи с обсуждением прочитанного нами письма А.С.Пушкина к С.А.Соболевскому, где он весьма цинично сообщал о своей "победе" над А.П.Керн. Нас буквально потрясло сопоставление этого письма со знаменитым стихотворением поэта "Я помню чудное мгновенье". И как блестяще потушил Каминский наши эмоции, свободно (буквально как профессиональный пушкинист) ориентируясь в эпохе, нравах, окружении А.С.Пушкина, его настроении и переживаниях."
Каминский оказал столь сильное влияние на Льва Евгеньевича - на формирование его кругозора, его научных интересов, стиля работы и общения, что по воздействию его можно сравнить разве что с влиянием отца. Возможно, он чем-то и напоминал Леве отца широтой интересов, эрудицией, увлеченностью своим делом, любовью к истории и литературным разговорам, доброжелательностью и откровенностью. К тому же и отца, и Каминского занимала одна и таже область - социальная медицина, санитарная статистика и демография, методы измерений социально-биологических процессов. Сам Лев Евгеньевич считал его основателем военно-медицинской статистики и с гордостью относил себя к его ученикам.
Встреча с Каминским, последующая у него учеба и совместная научная работа сыграли самую решающую роль в судьбе Льва Евгеньевича. Познакомимся и мы с этим человеком.
В 1918 году Каминский с отличием заканчивает шестигодичный медицинский факультет Петербургского университета, а с 1920 года принимает активное участие в борьбе с сыпным тифом и вспышкой чумы в Астраханской губернии. Его интересуют количественные закономерности распространения заболеваний, скрытые корреляционные связи между биологическими явлениями. Он самостоятельно изучает математический анализ, теорию вероятностей и математическую статистику и пытается приложить новые знания к оценке показателей заболеваемости. В 1924 году Каминский знакомится с крупным отечественным специалистом в области демографической и санитарной статистики ленинградским профессором С.А.Новосельским и приступает под его руководством к преподаванию курса санитарной статистики в Ленинградском институте для усовершенствования врачей. В 1926 г. выходит первая большая работа Каминского, посвященная социально-гигиеническому и санитарно-статистическому исследованию здоровья рабочего коллектива ("Быт и здоровье железнодорожного рабочего", Л.,1926 г., 198с.). Затем он пишет ещё несколько работ: "Об общих очередных работах санитарной и демографической статистики", "Пути развития русской санитарной статистики" и ряд других. В 1929 году вышла монография Каминского, написанная им совместно с В.И.Бинштоком "Народное питание и народное здравие" с предисловием Наркома здравоохранения СССР Н.А.Семашко. Специальные главы книги были посвящены состоянию питания населения в 1-ю мировую войну, людским потерям России и сдвигам в санитарном состоянии населения.
В предисловии Н.А.Семашко писал: "Мы имеем перед собой ценную работу, дающую ясное представление о социально-биологическом влиянии войны на население... Достаточно перелистать страницы, где описываются катастрофические потрясения самих основ социально-биологической жизни народов, чтобы почувствовать, что за сухими статистическими цифрами скрывается море крови и человеческих страданий".
Мы подробно останавливаемся на этой книге Каминского, потому что в её контурах проступают истоки многих научных пристрастий Льва Евгеньевича, прослеживается их историческая перекличка: монографии Каминского и книги Льва Евгеньевича "Цена войны".
В 1935 году Каминский назначается начальником отдела санитарной статистики Наркомздрава СССР, а в 1937г. защищает докторскую диссертацию на тему: "География и статистика брюшного тифа." В этой работе он писал: "При наличии цифрового материала, особенно в естествознании и медицине при помощи статистических методов удается достигнуть того, что бесформенная масса чисел начинает принимать характер видимых соотношений, измеренных связей между различными явлениями, вероятностных схем, трактующих о случайности или неслучайности рассматриваемых явлений. Вот почему статистическая работа, требующая многочисленных кропотливейших построений, может быть с известным правом сопоставляема с экспериментальными работами." Эти мысли об аналогии с экспериментом также станут близки Льву Евгеньевичу, но он пойдет дальше, к моделированию процессов медицинского обеспечения на основе найденных количественных закономерностей.
В Красной Армии Л.С. Каминский оказался следующим образом. В 1942 году в качестве члена ученого совета Центрального института усовершенствования врачей он присутствовал на защите докторской диссертации тогдашнего начальника Главного военно-санитарного управления Красной Армии (ГВСУ КА), грозного Е.И. Смирнова. Смирнов был крупным начальником, был вхож к самому И.В.Сталину и, естественно, что у членов ученого совета вопросов к соискателю не возникло. Какие могут быть вопросы к такому человеку. Но, нашелся один чудак, профессор Каминский, у которого они появились. Он хладнокровно проанализировал несколько статистических показателей из диссертационных таблиц и спросил о статистических критериях. Начальник ГВСУ КА с огромным трудом выпутался из дебрей статистики. А через несколько дней автор каверзных вопросов был приглашен для личной беседы. Е.И.Смирнов с присущей ему прямотой и решительностью заявил Л.С.Каминскому: "Если я оказался неподготовленным по ряду вопросов методологии санитарной статистики, то Вы можете себе представить уровень соответствующих знаний у руководящего состава санитарной службы Красной Армии! Этого больше мы терпеть не можем!" Здесь же Смирнов предложил Каминскому организовать и возглавить в военно-медицинской академии новую кафедру - кафедру статистики. Л.С. Каминский согласился и был призван на военную службу с присвоением звания полковника медицинской службы. В мае - июне 1943 г. он приступил к формированию кафедры. Е.И. Смирнов помог и в укомплектовании новой кафедры специалистами. Так была отозвана из действующей армии доцент Е.Я.Белицкая и назначена на должность преподавателя.
Перед новой кафедрой были поставлены задачи усовершенствования военных врачей, в первую очередь руководящего состава медицинской службы начальников медицинской службы дивизий и армий, начальников госпиталей и госпитальных баз по вопросам сбора, обработки, анализа и оценки статистических данных а также первичной подготовки по этим вопросам будущих военных врачей.
Предстояло решить множество организационных вопросов, создать и развить научные основы и методологию военно-медицинской статистики как частной военно-медицинской науки. Кроме того, на новую кафедру была возложена помощь Главному военно-санитарному управлению Красной Армии в обработке и статистическом анализе материалов текущей медицинской отчетности, получаемой из действующей армии, а также в подготовке и проведении специальных выборочных военных медико-статистических исследований.
К моменту появления Льва Евгеньевича в 1947 году на кафедре, благодаря энергии Каминского, его эрудициии и целеустремленности, были уже и учебные планы, и методические пособия, и многое другое. Каминскому в то время было 58 лет. Это был довольно крупный человек с импозантной внешностью, не очень-то вязавшейся с полковничьими погонами: усы, борода, седеющая голова с большим лбом, за стеклами тонких очков - дружелюбные глаза. Для кадрового полковника выглядел он староватым, и манеры были совершенно не полковничьи. Он и на самом деле был глубоко гражданский человек, теоретик, волею судьбы оказавшийся в военной медицине, приспособивший и узаконивший для её нужд аппарат математической статистики.
Он был беспартийный, не любил командного языка, не любил отчитывать людей, не обращал внимания на чинопочитание, был независим и позволял себе нелестные высказывания даже в адрес начальства. Каминский нередко, например, говорил: "Разве могут идти нормально дела в период патологического руководства?", имея в виду, что начальником академии в то время был патофизиолог, а его заместителем по научной работе патологоанатом.
Каминскому понравился молоденький старший лейтенант: симпатичное лицо, внимательный, спокойный взгляд, заразительная улыбка, вид его внушал доверие. Да и кто тогда рвался в военно-медицинскую статистику... Значит, решил пойти по стопам отца, а это уже серьезно, здесь влечение седца, чувство долга. Похвально. Даже отказался от святая святых для выпускников Военно-морской медицинской академии - от морской формы. Находчив. На вопрос мандатной комиссии, не жалко ли расставаться с морской формой, ответил: главное - не форма, а содержание. Членам комиссии оставалось только развести руками. Будет работать не за страх, а за совесть, надо только раскрыть ему смысл этой работы.
Лев Евгеньевич был в восхищении от своего шефа, выполнял все его рекомендации, осваивал новые для себя области знаний, занимаясь с раннего утра до позднего вечера.
- По-настоящему глубоко высшую математику можно освоить только в возрасте до 30 лет. Потом будет поздно. Только молодые мозги способны одолеть всю эту околесицу. Именно поэтому мало людей, глубоко владеющих двумя отраслями знаний. Статистика - превосходный инструмент и для практического врача, и для организатора, и для ученого. Но многие ли пользуются этим инструментом, многие ли знают о его возможностях? Вот мы и должны стать мостиком между медициной и математикой. А вообще, нам, работающим на стыке наук, надо знать как можно больше. Накапливай знания, но не бессистемно, соотноси их, с практикой здравоохранения, - говорил Каминский, и Лев Евгеньевич, привыкший доверять своим наставникам, истово выполнял его советы. Дифференциальное и интегральное исчисление, корреляционный и дисперсионный анализ, теория вероятностей и математическая статистика, - молодой адьюнкт медленно, но упорно постигал их, но чем больше он познавал, тем больше возникало вопросов. Это походило на заколдованный круг. Математиков в то время в Военно-медицинской академии не было, и все вопросы приходилось разрешать самостоятельно, не бегать же поминутно к Каминскому.
В то время на лекциях и занятиях со слушателями изучались: предмет и содержание военно-медицинской статистики, организация и этапы медико-статистического исследования, относительные и средние величины, методы изучения связи между явлениями, статистические методы изучения физического развития военнослужащих, статистические методы изучения санитарных потерь войск, медицинский учет и отчетность. Все это - и тоже срочно - надо было осваивать молодому адъюнкту. Помогли лекции, написанные Л.С. Каминским в виде восьми брошюр по важнейшим методическим и прикладным вопросам дисциплины. К тому же, Льву Евгеньевичу , подготовленному по военно-морской медицине, пришлось заново изучать особенности медицинского обеспечения сухопутных войск, организационно-штатную структуру медицинских учреждений, основы оперативного искусства.
Служебная литература, естественно, на дом не выдавалась и он просиживал в библиотеках до самого их закрытия.
Одновременно он работал над кандидатской диссертацией, тема была новая, связанная с обработкой огромного количества данных о заболеваемости и состоянии здоровья воинов Ленинградского военного округа. А в то время, как известно, не было ещё ни компьютеров, ни даже калькуляторов. Настольный арифмометр и логарифмическая линейка, - вот и весь арсенал.
Он приходил домой заполночь и как подкошенный валился на кровать.
- Ты знаешь, Масенька, чтобы работать на стыке наук, надо иметь 4 глаза, 4 ноги и восемь полушарий мозга, - говорил он Кларе, засыпая.
Почему он с некоторых пор стал звать её Масенькой, она понять не могла, но и не спрашивала: в его голосе было столько нежности, к чему лишние вопросы... Ей и самой теперь доставалось. Мало ей было университета, так она ещё поступила на заочное отделение в Московский институт внешней торговли - нашла отдушину для детской своей мечты о дипломатической работе. Но чтобы там учиться, надо было работать в системе внештогрга, и Клара устроилась в Ленинградскую торговую палату, вначале уборщицей, а потом экспедитором. К 6 утра она мчалась мыть мраморные лестницы и полы Торговой палаты, а к 9 - на занятия в университет. К экзаменам и зачетам в Ленинграде прибавилось такое же количесво экзаменов и зачетов в Москве. Теперь они жили втроем: Лева, Клара и бабушка, на Петропавловской улице в одной комнате огромной коммунальной квартиры. Бабушка Екатерина Петровна только покачивала головой и вздыхала, глядя, как крутится её молодежь. При таком темпе жизни разве могла она рассчитывать на появление внуков, а точнее правнуков...
И вдруг эта гонка замедлилась, что-то произошло. А произошло то, что мягкий и терпеливый, позволявший Кларе делать все, что заблагорассудится, Лева, наконец, тоном одновременно и мольбы и приказа (он так умел) заявил:
- Я тебе официально, как врач запрещаю подрывать свое здоровье... И как друг советую и умоляю, брось ты эту карьеру уборщицы и дипломата. Тем более, что и он, - Лева показал глазами на её округлившийся живот, терпеть этого не намерен...
Клара вздохнула и согласилась, ведь они ждали ребенка. А Лева продолжал страдать от нехватки времени. Он вспоминал о своих планах, которые он обдумал после поступления в адъюнктуру, - изучить историю, искусство, английский язык, стать по-настоящему образованным человеком. Теперь все это отодвигалось на неопределенное время: в сутках было только 24 часа. Быт слушателя, когда-то казавшийся невероятно плотным, теперь выглядел едва ли не отпускным. Они тогда с Кларой ходили в театры, совершали многочасовые прогулки по Ленинграду, изучали музеи. Обо всем этом теперь вспоминалось с удивлением.
Оба любили путешествовать и летом они бросались в странствия. В 1948 году уехали в Закарпатье, путевки достались сравнительно легко: район был тревожный, в лесах ещё продолжались бои, поезда прочесывались вооруженными бандеровцами, поэтому охотников на туристский отдых в этих краях было немного. Там на улочках древнего Львова, среди прекрасных гор забывались и математика и английская грамматика... Львов выглядел заграничным городом, с множеством комиссионных магазинов, заваленных невиданными товарами, своеобразно одетым людом. По утрам Лева убегал на базар за овощами и фруктами (Клару подташнивало), и они устраивали витаминный пир.
- Внесем свой скромный вклад в статистику рождаемости... - смеялся Лева.
Потом уходили бродить по городу. Им было весело и хорошо, они были молоды, полны сил, и даже тревоги того времени - налеты бандеровцев, перестрелки в пригородах воспринимались как часть туристской программы.
17 января 1949 года у них родился сын, которого они в честь отца Левы назвали Женей, и подкатила новая волна забот. Малыш требовал свое, в том числе и по ночам. Они подходили к нему по очереди, качали, успокаивали, но все равно никто не спал. Утром, полусонные они убегали на занятия, с малышом оставалась прабабушка Екатерина Петровна, иногда помогала мама Левы, но она тоже работала. Нужны были две комнаты, чтобы в одной из них можно было по очереди отдыхать и заниматься. Клара систематично и последовательно взялась за дело.
Через несколько месяцев после многоходовой комбинации подходящий вариант обмена был найден, и они переехали на Васильевский остров в свою вторую, тоже коммунальную квартиру на углу Большого проспекта и 19-и линии. Когда-то вся она принадлежала царскому адмиралу, но после революции его уплотнили. Красивый зал был разделен тонкой перегородкой на две комнаты: одна принадлежала дочерям адмирала, вторая - Поляковым. Вторая комната Поляковых была относительно тихой, она имела капитальные стены и голоса беспардонных адмиральш сюда почти не долетали. Теперь в одной комнате можно было заниматься и отдыхать ночью, пока в другой один из них успокаивает проснувшегося малыша. Поздними вечерами, притулившись на краю стола. Лева заканчивал диссертацию, а Клара, расхаживая с грудным Женей на руках, твердила английские глаголы. За тонкой перегородкой бранились родственники царского адмирала, за обоями, в ожидании ночной работы таились злобные клопы, а из общей кухни доносились шипение керосинок и запахи вареной картошки и рыбы - для прожорливых адмиральских кошек. Екатерина Петровна переехала с ними же, конечно - подмога, но ведь ей было уже за семьдесят... Спасали организованность и твердость Клары. Она успевала все: в университете не было пропущено ни одного занятия, малыш был накормлен и ухожен, а Лева, пообедав, вовремя отправлялся в библиотеку. Она представляла, как ему трудно приходиться и старалась освободить его от хозяйственных забот. Лева чувствовал, как постепенно налаживается их быт, как появляется - правда редко - свободное время, и - на удивление - они начали делать покупки, значит стали водиться и деньги. В то время Клара уже работала преподавателем английского языка в Кораблестроительном институте.
Наконец, Лева завершил диссертационное исследование и сдал работу в ученый совет. В начале 1951 года диссертация была успешно защищена, он было уже хотел вздохнуть с облегчением, но Каминский, поздравив его, сказал:
- Ну, Лева, теперь за работу...
- За работу? А что же тогда я делал раньше?
- В твои годы не следует расслабляться. Вредно. И вообще, тезка, я тебя должен предостеречь... Время сейчас сложное. Наука и работа-единственное спасение для души. Ты где живешь?
- На Васильевском острове, - Лев Евгеньевич был удивлен, так Каминский с ним ещё никогда не говорил. И выглядел профессор постаревшим и усталым. Позже Лев Евгеньевич узнал, что Каминский в тот день вернулся с совещания начальников кафедр, на котором громились генетика, кибернетика и другие буржуазные лженауки. Правда, разоблачением занималось всего несколько человек, остальные только переглядывались и отрешенно молчали, будто отсутствовали.
- Так вот, - после небольшой паузы продолжал Каминский, - Постарайся создать в себе остров, вроде Васильевского - с дворцами и храмами. И обязательно с разводными мостами, чтобы можно было не пускать посторонних. Таким островом может стать наука. Она не подведет. Наука самодостаточна, она способна принести счастье, потому что включает в себя все, что необходимо человеческой душе. Тот, кто занимается наукой, настоящей наукой, а не словоблудием, тот может быть спокоен, жизнь его оправдана, потому что он служит для блага людей. Наука не предаст. Но наука требует отрешенности, и лучше всего отрешиться от политики, тем более, что это ничего не стоит, Каминский пристально посмотрел на него с какой-то мягкой хитрецой, стекла очков его блеснули. - Без политики человек непредвзято смотрит на мир, сам понимаешь, как это важно для ученого. Политика нужна карьеристам, а ученым - зачем она? Политика - это миф, а наука - это реальность. Ты понял, о чем я говорю?
Лева кивнул головой, но в глазах его застыл немой вопрос.
- Ты хочешь сказать: удобная позиция - не замечать, что творится вокруг? Нет, Лева, не удобная, а вынужденная. Мы вынуждены так жить, потому что мы обязаны двигать наше дело, нужное людям дело. Развитие идет по спирали, все ещё вернется на круги своя... Но сейчас, несмотря на эту спираль, можно вылететь с работы по элементарной прямой. Понял? Мы обречены жить в мире политики, приходится, никуда не денешься. Только не будь активным, не выступай, не клейми. Власть - это ещё не страна, это ещё не родина. Друг с другом они не коррелируют. Слушай всех, а поступай по совести... Это и будет твой независимый Васильевский остров. Вот так. И не верь тому, кто говорит, что есть буржуазная и социалистическая наука. Наука универсальна, её содержание, её методы едины, как мир. Буржуазная наука, такая же чушь, как буржуазная таблица умножения. И не замыкайся в статистике, иначе все твои замыслы могут выродиться в оторванные от жизни формулы. Старайся получить как можно больше медицинских знаний, особенно по социальной медицине и организации здравоохранения. Лишние знания толковому человеку никогда ещё не мешали. Я бы даже так сказал, что лишних знаний вообще не бывает. И не останавливайся. Находи новые сферы нашему делу, новые направления. Не закисай, размышляй, всматривайся в практическую жизнь, двигайся, держи нос по ветру. Главное - размышляй, думай. Нет размышлений - нет и проблем, нет проблем - зачем тогда наука? Софья Ковалевская сказала: "Поэт должен видеть то, чего не видят другие, видеть глубже других. И это же должен математик". Умная была дама. А теперь впрягайся в учебные занятия и НИРы. Чем меньше у тебя будет свободного времени, тем лучше... Для тебя самого.
Эти беседы с Каминским, поглощенность наукой и домашними делами приучили Льва Евгеньевича ценить время. У него был собственный мир, интересные и дорогие ему замыслы, горы недочитанных книг, масса сердечных и семейных радостей. Он был по-человечески счастлив, молод и увлечен постижением нового.
Кларе, едва освоившейся после университета на кафедре, было сложнее. Заведующая, воспитанница Смольного института благородных девиц, седая строгая старушка, была шокирована, когда её симпатичная ассистентка, смущаясь призналась перед отпуском, что не сможет 1 сентября выйти на работу, так как ей, к сожалению, именно в это время придется рожать.
- Как рожать? Вы что, шутите? Откуда? - заведующая была поражена.
Клара, нашившая себе модных широких юбок, кофт-разлетаек, выглядела ничуть не хуже юных десятиклассниц. Заведующая была доброй женщиной, но несмотря на всеобщий кафедральный восторг, декретного отпуска Клара так и не имела.
31 августа 1951 года у Поляковых родился второй сын - Андрей, а первому, Жене было всего 2 с половиной года. Свободного времени не было, они хронически не досыпали. В перерывах между занятиями Клара мчалась домой кормить сына и немедленно возвращалась обратно. Эти вояжи она совершала по несколько раз в день, под постоянном страхом увольнения. С малышами оставалась старенькая и больная прабабушка Екатерина Петровна. А ей иногда и самой требовалась помощь. Пришлось нанимать нянек. Обычно это были девушки из деревень. Пообвыкнув в Ленинграде, они смелели и, либо устраивались на завод, где давали общежитие, либо выходили замуж. Дети часто болели, и тогда Клара и Лева сменяли друг друга, как часовые. Иногда один приезжал с работы на такси, а другой, едва сдав детей, на той же машине отправлялся на работу. Но никто не унывал: они были полны замыслов и сил, любили друг друга, малыши были такие забавные, а впереди была целая жизнь.
В 1983 году, вспоминая то время. Лев Евгеньевич говорил мне:
- Обстоятельства были таковы, что я крутился, как белка в колесе. Сам за собой не успевал. Да и Каминский не давал скучать. Травля Ахматовой, Зощенко, "ленинградское дело", лысенковщина, - все это для меня проходило словно где-то в стороне. На другой планете что ли. Может быть, это связано с молодым мироощущением, знаешь, с этаким поросячьим оптимизмом. Так уж, наверно, устроен человек в 25 лет. Мир выглядит прекрасным. Да ты сам вспомни себя в этом возрасте... Вспомнил? Ну, назови мне хоть одно партийное постановление...
- Пожалуйста, Лев Евгеньевич, - о борьбе с алкоголем. Кажется в 65-м году. Каленым железом и так далее...
- Шутник... А у нас, между прочим, на руках было два малыша: два года и четыре. То один заболеет, то другой. А я по командировкам. Как вспомнишь, так вздрогнешь. И вот - дело врачей. Конечно, оно задевало. Но воспринималось как-то несерьезно. Конечно, для тех, кого посадили, это было куда как серьезно, серьезнее не бывает. Но мы-то читали тогдашние газеты... Ну, представь себе, статья называлась "врач-садист". И в ней - про известного всем терапевта, чудесного человека профессора Плетнева... Сущий бред. Я не помню всего, даже автора не помню. Там описывалось, что Плетнев такой садист, однажды даже укусил за голую грудь свою пациентку. Ну, кто мог в это поверить... Все считали, что все это вот-вот прекратиться, уж очень все это напоминало сумасшествие. Мы с Кларой Ивановной просто жили, растили своих ребят и трудились. Да что трудились, мы, как вы сейчас говорите, пахали. Причем с утра до ночи. Так что вся эта истерия в газетах была не для нас... У нас был свой, мир, нормальный.
В 1951 году профессорско-преподавательский состав кафедры военно-медицинской статистики насчитывал 5 офицеров. В это число входили и начальник кафедры - профессор Каминский, которому тогда было 62 года, и недавно окончивший на кафедре адъюнктуру 27-летний преподаватель капитан Поляков. Малочисленная кафедра в те годы задыхалась от плановых заданий и научно-исследовательских работ.
Лев Евгеньевич, как всегда, активен, и ввязывается в самые громоздкие и горящие темы. Он понимал, это было нужно и ему, каждая работа была связана с практикой. Общение с медицинскими специалистами и руководителями, выявление их информационных потребностей расширяло кругозор, за статистическими показателями вставали реальные медико-биологические процессы и организационные вопросы.
Многое дало ему участие в грандиозном труде, посвященном медицинским итогам Великой отечественной войны. Работа была основана на материалах 10-процентной выборки из общего многомиллионного массива собранной военно-медицинской документации за 1941-1945 гг. Статистическая разработка этих материалов позволила получить разностороннюю характеристику ранений и заболеваний военнослужащих за военные годы, особенностей и результатов их лечения, оценить многообразную деятельность медицинской службы.
К сожалению, время наложило свой отпечаток на опубликованные в труде статистические данные. В открытом издании, каким являлся "Опыт советской медицины в Великой отечественной войне", тогда не могли быть представлены многие обобщенные статистические показатели, отражавшие величину санитарных потерь и результаты медицинской помощи и лечения раненых. Статистикам пришлось немало потрудиться, чтобы, не вскрывая истинной величины показателей частоты раневых осложнений, летальности раненых и больных, продемонстрировать хотя бы их динамику. Поэтому в труде вместо наиболее ценных показателей частоты, использовались относительные величины распределения (структуры) и наглядности. Примерно, это выглядело так: "Если принять частоту осложнений у раненых в 1-й год войны за 100, то во 2-ом году она составляла у них 75, а в 3-ем году - 68", то есть видно снижение показателя по годам войны, а истинная величина его осталась неизвестной.
Возможно именно в этот период, в начале пятидесятых годов и зародилась у него мысль о необходимости более глобального, демографического, всечеловеческого анализа войны.
В 1952-1953 годах научная работа Льва Евгеньевича связана с практическим приложением своей диссертации. На основе его исследования были разработаны оценочные таблицы физического развития военнослужащих рядового состава подготовлены три раздела в "Руководство по медицинскому контролю за физическим состоянием, физической подготовкой и спортом личного состава Советской Армии". Была и неожиданная работа: изучение состава больных, лечившихся в академическом клиническом госпитале, статистический анализ исходов лечения.
Лев Евгеньевич, как всегда, с жаром взялся за дело. Каминский, понимавший ординарность этой работы, заметил:
- Не будь слишком дисциплинированным, Лева. Приказы ведь издают люди, а им свойственно ошибаться... Не торопись. Иногда надо быть слегка ленивым даже... Чтобы не делать лишнего.
В 1953-1954 учебном году в академии впервые было проведено 2-х месячное усовершенствование группы офицеров по статистике из медицинских отделов военных округов и окружных госпиталей. Это был первый опыт целевого усовершенствования по военно-медицинской статистике врачей из органов управления и учреждений медицинской службы. В последующем Лев Евгеньевич будет не раз его использовать.
В начале 50-х годов Каминский завершал работу над самой крупной своей монографией, в которой он впервые излагал методологические и содержательные основы военно-медицинской статистики. По своему содержанию, назначению и объему книга фактически являлась первым учебником по этой дисциплине. Методологическая её часть была предназначена не только для военных, но и для самого широкого круга врачей всех специальностей. Литература по медицинской статистике - тогда в послевоенные годы была невероятно бедна, и потребность в подобной работе давно назрела. Как ни отгораживался Каминский от политики, она сама, как непрошенная гостья, возникала на пороге. После августовской 1948 года сессии ВАСХНИЛ, на которой с докладом "О положении в биологической науке", одобренным ЦК ВКП(б), выступил академик Т.Д. Лысенко, издание подлинно научных работ по использованию математики в медицине и биологии стало почти невозможным. Под предлогом борьбы с идеализмом сессия объявила лженаучной хромосомную, вероятностную теорию наследственности, осудила "вейсманизм, менделизм, морганизм". Выдвинутый сессией тезис "наука - враг случайностей" стал тормозом исследований закономерностей, которые постигаются при статистическом изучении массовых явлений. Биометрия - научное направление, нацеленное на применение количественных методов в биологии, - подверглась критике за использование "идеалистических" методов Гальтона, Пирсона и других ученых. Наступление на статистику предпринималось и в социально-экономической сфере. Отрицался её вероятностный характер, подвергалась сомнению сама необходимость использования её методов для изучения общественных явлений. В какой-то мере негативное отношение к применению количественных методов в медицине коснулось и Военно-медицинской академии. В период разгула лысенковщины военно-медицинская статистика была исключена из состава предметов, изучавшихся на лечебно-профилактическом факультете. Вместе с тем в число предметов, подлежавших изучению адъюнктами и аспирантами академии всех специальностей, был включен и преподавался много лет так называемый советский творческий дарвинизм.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги