Цена человека

- Что будем пить? Кофе, пиво, колу, бренди, виски? На улице мороз, между прочим.

Лев Евгеньевич тоже улыбался, вставал для приветствия и говорил:

- Питер, вы ещё спрашиваете... Пока не подпишем контракт, только кофе, мой дорогой. Несмотря на мороз.

Когда проект контракта был готов, Питер не скрывал радости:

- Если сделка состоится, я получу хорошую премию. Хватит, чтобы отдохнуть пару месяцев в Италии. Погреюсь у моря после ваших холодов.

Наконец мы собрали все необходимые подписи, передали бумаги Питеру и вернулись в гостиницу. Все чувствовали подъем: наконец-то едем домой, впереди был новый 1980 год, сулящий массу интересных дел...

А в это время наши войска уже входили в Афганистан. На Западе началась антисоветская компания, и контракт был расторгнут американской стороной. Лев Евгеньевич был расстроен невероятно, ведь без надежных ЭВМ и средств связи многие его идеи и разработанные проекты оставались лишь на бумаге. Как всегда, он постарался скрыть свое состояние за шуткой:

- Кажется, это первый случай, когда международные события непосредственно вмешались в работу кафедры, так Кирилл?

- Первый. И будем надеяться - последний, - сказал Лашков.

Глава VIII.

ВСТРЕЧИ

Сыновья Евгений и Андрей жили отдельно, теперь, когда у них были свои семьи и заботы, каждый двигался по собственной орбите. Лев Евгеньевич с грустью видел, что профессионально они далеки от него. С грустью, но не с сожалением. Он никогда не пытался силой отвести их от собственного выбора, наоборот поощрял самостоятельность. Зато в них укоренился его стиль работы: упорная методичность, обстоятельность, тяга к работе за письменным толом, интерес к новому, неординарному, стремление самостоятельно понять и разобраться в нем. Связь их с домом на Гданьской не ослабевала. Родной их дом по-прежнему оставался одним из центров притяжения, они ежедневно перезванивались, часто виделись, а с началом теплого сезона все съезжались на даче.

С 1977 года это взаимное притяжение силилось: один за другим, будто сговорившись, появились внуки: Володя в семье Жени и Дима - у Андрея. В 1984 году у Андрея родился ещё один сын - Илья. "Настоящий мальишник", смеялась довольная Клара Ивановна.

Усаживаясь а большой обеденный стол на даче, Лев Евгеньевич с гордостью окидывал взглядом разросшуюся компанию - сыновей, трех внуков, невесток.

- Уже набирается на мужскую волейбольную команду. Илья немного подрастет и можно формировать сборную Поляковых, - шутил он.

Он видел, как радовалась Клара Ивановна: снова у них были малыши, нуждающиеся в их заботе. Детские магазины снова превратились в подобие художественных выставок, с той лишь разницей, что экспонаты можно было трогать руками, и покупать. Теперь ему было чем заняться в многочисленных командировках, и он с удовольствием рылся в детских книгах и игрушках, заранее представляя себе довольные физиономиии внуков.

По-прежнему он был легок на подъем, и в течение нескольких лет побывал в стольких местах, что их легче преречислить по регионам, чем по городам: Дальний Восток, Закавказье, Средняя Азия, центральная Россия, Карелия, Прибалтика, Белоруссия, Украина. Он знал страсть Клары Ивановны к путешествиям (в ней все ещё жил капитан дальнего плавания) и, чтобы доставить ей удовольствие, если представлялась малейшая возможность, брал её с собой. Его часто приглашали на научные совещания в Чехословакию, Болгарию, Польшу, ГДР и Кубу, где на военно-медицинских кафедрах было много его учеников и просто специалистов, уважавших его, как ученого и безотказного человека.

Куба поразила его своей экзотикой, он осмотрел все, на что хватило свободного от занятий времени: дворцы старой Гаваны, памятник Колумбу, громадный монумент Хосе Марти. Гостеприимные хозяева показали ему весь остров - он пересек его с юга от Тринидада до северного курорта Варадеро. Его угощали необыкновенными блюдами, особенно понравилась рыба, запеченная в тесте с мясом и сыром, все это подавали вместе с жареными бананами. Но и здесь "цена войны" напомнила о себе. Когда, среди ярких красок цветущей тропической природы он оказался на кладбище советских военнослужащих, погибших на Кубе, это настолько поразило его, что в тот день он больше никуда не смог ехать. 19 ноября перед самым его отъездом, как бы в завершении программы, над Кубой пронесся тайфун "Кэй" ("представляешь, как раз в день начала Сталинградской битвы, в День артиллерии", - рассказывал потом Лев Евгеньевич). Скорость ветра достигала 140 километров в час, он выворачивал деревья, срывал крыши, опрокидывал машины. На стеклах домов появились полосы клееной крест накрест бумаги (как в войну, отметил Лев Евгеньевич), отключили электричество, город и отель погрузились во мрак. Можно себе представить, что испытала Клара Ивановна, увидевшая по телевидению, как летят вырванные с корнем деревья и рушатся здания. Тайфун прошел через день, и 21 ноября Лев Евгеньевич благополучно вылетел Москву.

О его командировках можно было бы рассказывать бесконечно, но ближе всех к теме этой повести была, пожалуй, поездка в ГДР в феврале 1983 года. Только что исполнилось 40 лет победы под Сталинградом. За окном поезда проплывали аккуратные немецкие городки с яркими, как игрушки, домиками.

Поля уже чернели от свежей вспашки. Лев Евгеньевич был охвачен военными воспоминаниями, да к тому же мы оказались в Германии. Чувствовалось, что им овладело какое-то особое, взволнованное состояние. Вечером мы подошли к шлагбауму с американскими часовыми, недалеко от Брандербургских ворот - посмотреть на здание рейхстага. Когда возвращались обратно и вышли на Унтер ден Линден, Лев Евгеньевич заметил:

- Обрати внимание - ни деревца. И это - "Улица под липами! Гитлер распорядился срубить их, чтобы не мешали маршировать его колоннам... И срубили.

На следующий день мы побывали у памятника Воину-освободителю в Трептов-парке, шли медленно, я старательно отводил взгляд, делая вид, что не замечаю, как он смахивает слезы.

- Все ещё твердят о российских просторах... Гитлер, дескать, не учел растянутость фронта, российских дорог, жутких морозов... А российские ребята, прикрывшие собой страну? С нашего курса вернулась только половина, а было всем по 18-19 лет.

После этих походов он становился молчаливым, и только вечером, когда мы оставались одни, давал волю чувствам. В его словах звучало безграничное удивление перед всесилием воинственного идиотизма. У него не укладывалось голове, как можно истреблять людей в таких гигантских масштабах. Я не знал тогда содержания его книги "Цена войны".

Во многих городах Германии, а потом и Чехии мы видели сохранившиеся "чумные столбы" - памятники, сооруженные по случаю окончания чумных эпидемии.

- Ты посмотри, - говорил он, - чуму победили, другие особо опасные инфекции, а собственную глупость одолеть не можем. Когда уже мы, наконец, поставим ей памятник...

В командировках он любил бывать в книжных магазинах. Потянуло его к ним и в Берлине. Мы стояли на площади у телецентра, до отъезда оставалось несколько часов и вдруг Лев Евгеньевич произнес свою сакраментальную фразу:

- Слушай, а книжный?

- Может не стоит, заблудимся, - пытался возразить я, уже предчувствуя, что это бесполезно.

- Язык до Киева доведет.

- Но мы в Берлине, Лев Евгеньевич. Я кроме "хенде хох" и "битте" ничего не знаю.

Он повернулся к какой-то молодой паре и, жестикулируя, вращая глазами и запинаясь, начал по-немецки излагать нашу проблему. Через 10 минут мы уже катились в берлинском трамвае по известному одному только ему направлению. Я благоразумно молчал. Потом мы шли, снова ехали и оказались на берегу Шпрее, рядом на площади виднелся огромный книжный магазин.

- Вас случайно не забрасывали из-под Сталинграда в Берлин? - спросил я. Он только загадочно улыбался.

В магазине был большой отдел литературы на русском языке. Это теперь в Москве можно найти любую книгу, а в те годы доступ к книгам имели только избранные. Поэтому библиофилы, оказавшись по воле случая за рубежом, нагружались книгами до предела. С гигантскими пакетами мы вышли из магазина и теперь уже проверенным путем вернулись к телецентру.

Вечером мы отправились в Грейфсвальд. Нас сопровождал капитан из штаба Группы советских войск в Германии (ГСВГ). Черная "Волга" неслась по автобану, обгоняя многочисленные "Трабанты". Внезапно Лев Евгеньевич забеспокоился, какая-то новая мысль овладела им. Я сделал вид, что ничего не замечаю. Наконец он повернулся ко мне и твердо сказал:

- Надо позвонить Кларе Ивановне.

- Лев Евгеньевич, помилуйте, в чистом поле, в Германии, какие звонки... И потом мы всего три дня, как из дома.

- Я не говорю - сию минуту, но мы должны позвонить. Представляешь, как она удивится? - он сверкнул глазами от предвкушаемого удовольствия. Капитан, сидевший рядом с водителем, повернулся к нам:

- Здесь впереди, часа через полтора, недалеко от автобана будет штаб армии. Можно запросто позвонить.

- Спасибо вам большое. Значит так, сворачиваем в штаб. К тому времени она как раз будет дома.

В штабе мы разыскали начальника медслужбы армии, им оказался наш старый знакомый - Р.И. Маджанов. Его темное восточное лицо просияло от удовольствия, едва он увидел нас. Они ушли к телефонистам, а я остался в кабинете Маджанова. ВСтол был завален бумагами - было время годовых отчетов. Минут через двадцать они вернулись.

- Ну вот, а ты говоришь... - с порога начал Лев Евгеньевич, - У нас ничего невозможного нет. Связались с ЛенВО, те набрали мой домашний номер и все. Слышимость прекрасная... Привет тебе от Клары Ивановны.

- Как там погода? - только и нашелся сказать я.

- Мороз, представляешь? - он потер руки и повернулся Маджанову.

- Так какие проблемы. Рустам Искандерович?

- Годовой отчет заколебал. Лев Евгеньевич. Кто только его придумал? Маджанов сокрушенно покачал головой.

- Бестактный вопрос, - заметил я и кивнул в сторону Льва Евгеньевича.

- Не поможете? - Маджанов вымолвил это без всякой адежды на успех.

- Конечно, поможем, какой разговор...

Лев Евгеньевич снял китель и подсел к столу. Пришлось снимать китель и мне. Я показал Маджанову кулак и тоже присел к бумагам.

- Вот смотри. Рустам Искандерович, - повертев списанные столбцами цифр листы, сказал Лев Евгеньевич, - у тебя показатели заболеваемости и госпитализации почти совпадают. Но так же не бывает, вы что, госпитализируете каждого заболевшего?

- Нет, конечно, - пробормотал Маджанов.

- Есть же устойчивые закономерности... Скажи мне, сколько вы госпитализируете, и я скажу вам, какая у вас заболеваемость. Кому вы втираете очки? Ах да, начальству.

- Да мы не втираем, Лев Евгеньевич, я же только что начал работать здесь... Считаю чужие данные, - оправдывался хозяин кабинета.

- Статистика основана на объективности, понял? То есть на честности. Без этого она - просто служанка начальства, - Лев Евгеньевич сокрушенно вздыхал и делал на отчетах какие-то пометки, потом положил карандаш и продолжал: - Ведь как просто, и всего-то нужна обыкновенная честность - и все. И статистика станет статистикой, профилактика профилактикой, а наука наукой. Без честности ни вычислительная техника не поможет, ни моделирование, ничего...

Мы освободились только к десяти вечера. Ехать дальше не имело смысла, пришлось готовиться к ночевке. В армейском госпитале нам отвели комнату с высоченным потолком, двумя узкими солдатскими койками и длинным, как в президиуме собрания, столом. Появился Маджанов, за ним следовал дежурный, руки его оттягивали две тяжелые сумки. Как оказалось, это был наш ужин. Маджанов - восточный человек, и накрывать стол не доверил никому. Он сделал это мастерски - быстро и красиво. Лев Евгеньевич был в ударе.

- Скажи, дорогой Рустам, что может быть лучше таких встреч. Вдали от дома, от "альма матер", черт знает где, в чистом поле, решаем позвонить Кларе Ивановне. И вот - пожалуйста, уже сидим вместе.

- И хорошо сидим, - засмеялся Маджанов, окинув широким жестом стол.

- Когда мы встречались последний раз?

- Лет пять назад, я был у вас на учебе.

- А ты? - Лев Евгеньевич повернулся ко мне.

- Столько же, - прикинул я.

- И не переписывались?

- А когда?

- Однокашники называется, выпороть бы вас, - Лев Евгеньевич покачал головой и поднялся из-за стола с бокалом в руке:

- Выпьем за Россию, раз уж мы встретились в Германии.

Мы выпили, и Маджанов рассказал историю госпиталя.

- Раньше здесь был эсэсовский госпиталь. Причем образцовый. Корпуса, палаты, территория, вы заметили, - все как в санатории. Есть даже бассейн, он и теперь работает. Иногда заливаем воду...

Я толкнул оратора под столом ногой, но было поздно.

- Бассейн? - Лев Евгеньевич оживился.

"Все кончено, подумал я, теперь придется купаться". Я посмотрел на часы, был час ночи.

- Где наши полотенца? - Лев Евгеньевич поднялся.

- Его ещё надо залить, Лев Евгеньевич, - сказал Маджанов.

- А что это так трудно?

- Нет, только, когда вы будете отдыхать?

- Бассейн - лучший отдых.

Отговаривать его было совершенно бесполезно. Маджанов встал и вышел, желание гостя - закон для его восточной натуры. Через несколько минут он вернулся, я все ещё надеялся, что купание сорвется. Но он сказал:

- Никаких проблем.

Пока бассейн заполнялся, мы выпили за военно-морской флот, за укрепление воинской дисциплины и за компьютеризацию медицинской службы.

В два часа ночи нам сообщили, что бассейн готов к употреблению, то есть заполнен водой, правда, холодной.

В 1983 году Льву Евгеньевичу было 59 лет. Это надо было видеть солидный профессор летит вниз головой с 4-х метровой высоты. Никто больше на подобное не решился, карабкаясь по металлической лесенке, мы, как робкие дошколята, с содроганием сердца опустились в холодную (из водопровода) воду. Он плавал великолепно - без всплесков, почти бесшумно, сделал несколько кругов и поднялся наверх.

Спустя много лет, вспоминая тот день, я сказал ему:

- Никогда в жизни больше не купался в полтретьего ночи, да ещё в бассейне, построенным эсэсовцами...

- Дошло, наконец, - засмеялся он.

В 3 часа ночи мы вернулись в нашу комнату, а в семь выехали в Грейфсвальд. В 14 часов он сделал блестящий доклад на совещании специалистов медицинской службы армий государств - участников Варшавского договора.

Три дня мы провели в этом прекрасном и гостеприимном городке. Нас сопровождал немецкий переводчик - капитан медицинской службы Отто Шварц, высокий блондин с голубыми глазами и арийским овалом лица. Он прерасно говорил по-русски, водил нас по городу, рассказывал его историю. Между прочим, он предложил нам на обратном пути в Берлин заехать в Равенсбрюк, бывший женский концлагерь, там теперь был музей. Лев Евгеньевич отказался категорически.

- Ну, уж нет, мой дорогой, туда ты нас не затянешь. Смотреть, как издевались над женщинами... Да ты что?!

Отто был смущен, он-то хотел оказать услугу. Он вообще ходил за Львом Евгеньевичем по пятам, в то время он писал диссертацию, задавал какие-то вопросы, а ответы даже записывал. В последствии при очередной командировке в Москву Лев Евгеньевич поведал мне о новой встрече с ним. Она, видимо, так поразила его, что он начал рассказывать, едва мы поздоровались.

- Ты знаешь, кто у меня был недавно? Отто Шварц... - и Лев Евгеньевич принялся за рассказ. Эта история настолько интересна, что я вкратце изложу её здесь.

Отто Шварц оказался русским парнем, Толей Шевцовым. Родители его были чистокровные русские, отец когда-то служил в ГСВГ. Маленький Толя общался с немецкими детьми, изучил язык и ему так понравилась Германия, что он всю жизнь мечтал о ней. После возвращения в Россию, он окончил школу, поступил в Военно-медицинскую академию и стал военным врачом. Он даже успел послужить два-три года в войсках. Однако мечты о далекой Германии не давали покоя. Он в совершенстве изучил немецкий язык, освоил их песни и литературу. Однажды на какой-то выставке в Москве он высмотрел себе подходящую немку, покорил её сердце, женился и укатил в ГДР. Там он сменил фамилию, натурализовался и был принят в Народную Национальную Армию ГДР в качестве старшего лейтенанта медицинской службы. По этому поводу даже было специальное решение их министра обороны. Он часто сопровождал в качестве переводчика наши военные делегации, разъезжал по ГДР и так вошел в роль, что даже по-русски стал говорить с сильнейшим немецким акцентом. Наши принимали его за типичного немца. Числился он на военно-медицинской кафедре, решил писать диссертацию и обратился за помощью ко Льву Евгеньевичу. Как выяснилось в дальнейшем, диссертацию он так и не написал, помешало его интернациональное любвеобильное сердце. Он развелся с первой женой, женился на другой, потом оставил и её, нашел себе третью. Начальству это надоело, и его сослали в какую-то германскую тьмутаракань, в войска. Мы потом часто вспоминали о нем. Лев Евгеньевич говорил:

- Где-то он сейчас, бедолага, мыкается под крышей общеевропейского дома...

- Может, подался в Австрию или Швейцарию, там тоже немецкий язык... Нашел себе очередную жену, трудится, может, снова за диссертацию взялся...

- Вот ты смеешься... Он конечно странный парень. Трудно понять его. Но можно... Что-то в этом есть, чисто человеческое, симпатичное...

В начале 80-х годов на кафедру обрушился вал директивных научно-исследовательских работ, связанных с созданием АСУ Тылом Вооруженных Сил. Лев Евгеньевич участвовал во многих совещаниях, на которых координировались работы и обсуждалась идеология создания отдельных подсистем АСУ. Совещания, как правило, проходили в Москве, Лев Евгеньевич приезжал утренним поездом, и мы встречались с ним уже в конференц-зале. Так было и в 1985 году. Мы устроились в первых рядах, прямо перед столом президиума. Вел совещание руководитель работ, болезненного вида генерал, худой и строгий. Зал был полон, вперемежку с офицерами сидели представители промышленности - разработчики. Вдоль стен были развешаны огромные цветные схемы. Докладывал руководитель военно-научного сопровождения, он лихо водил по схемам трехметровой указкой, возвращался на трибуну, ставил рядом с собой это удилище и говорил, говорил, говорил. Председатель совещания удовлетворенно кивал. Вопросов никто не задавал, опасаясь его крутого нрава и острого языка. Лев Евгеньевич внимательно слушал, делая какие-то пометки в блокноте, покачивал головой и сокрушенно вздыхал. После доклада он поднял руку и в наступившей тишине раздался его голос:

- Можно вопрос к докладчику? Председатель удивленно кивнул.

- Полковник Поляков из Военно-медицинской академии, - представился Лев Евгеньевич. - Каким образом медицинская служба будет планировать оказание помощи и доставку медимущества, если вы оставили всего одно наше донесение - о санитарных потерях, а по имуществу - все только в расчетно-снабженческих единицах, без номенклатуры?

- Надо переходить на новые принципы снабжения - нормативные. Отработать модели и варианты структуры раненых от всех видов оружия и соответственные варианты их обеспечения, не по донесениям, а по нормативам.

- Так это уже было. Давно. И лопнуло. Потому что нормативного снабжения ни одна экономика не выдержит. Придется создавать огромные запасы, и, тем не менее, половины будет не доставать, а половина окажется ненужной. И еще: мы не можем оказывать помощь какому-то среднему раненому. Помощь - дело специализированное. А как можно прогнозировать судьбу раненых, сроки лечения, возврат в строй, не зная их конкретной структуры?

- По моделям, - сказал докладчик.

- То есть вероятностный прогноз по вероятностным моделям? Интересно. Вероятность ноль-семь умножить на вероятность ноль-семь, это даст меньше ноль-пяти? Это уже не прогноз, а фифти-фифти, - Лев Евгеньевич развел руками и сел.

- А что вы предлагаете? - строго спросил председатель.

Лев Евгеньевич поднялся:

- Необходимо расширить объемы информации для медицины.

- Чем вы лучше остальных подсистем? - заметил докладчик.

- Мы не лучше, мы другие. Это нужно не медицине, а раненым.

- Хорошо, мы подумаем, - заключил председатель. После совещания. Лев Евгеньевич выглядел крайне озабоченным.

- Не нравится мне все это... Какое-то легкомыслие... Плакатов каких-то понавешали, схем совершенно варварских... - пробормотал он, и заключил: Надо идти к Федору Ивановичу.

К Федору Ивановичу Комарову - начальнику ЦВМУ МО (тогда - академику, а в будущем вице-президенту Академии медицинских наук) Лев Евгеньевич обращался только в самых неотложных случаях, хотя они и были однокашниками по Военно-морской медицинской академии. Лев Евгеньевич не просто уважал, он восхищался этим человеком - великолепным клиницистом, ученым и организатором военного здравоохранения, блестящим лектором и остроумным веселым человеком. Впрочем, Комаровым восхищались все, кто знал его - от высшего руководства министерства обороны до рядового подчиненного. Круглолицый, крепкий с внимательными острыми глазами под крутым лбом, с заразительной улыбкой, и сочным баритоном, он излучал особую - приветливую энергию, и, кроме того, был поразительно простым и доступным человеком.

Мы вошли в кабинет, Комаров работал с документами. Он поднял от стола голову и взглянул поверх очков:

- А, пропащий Лев Евгеньевич... Здравствуйте, здравствуйте, ребята. Присаживайтесь. Подождите, разберусь с бумагами, - он придвинул к себе очередную папку и снова принялся за прерванное занятие. Через несколько минут он закрыл папку и снял очки. - Ты вот скажи, Лев Евгеньевич, сколько информации может переработать человеческий мозг? Мы тонем в море бумаг. В командировке я разговорился с одним командиром дивизии и говорю: вам-то полегче, все-таки бумаг меньше идет. Он смеется: какое там, настоящий бумажный обстрел. Но я, говорит, приспособился, пишу: "Начальнику штаба, разобраться и доложить". Что он дальше с ними делает, я не знаю и не интересуюсь. Начать то же самое, как Лева? - он откинулся в кресле и рассмеялся.

- Нас тоже обстреливают, в том числе и любимое центральное управление. Переписывают директивы сверху и транзитом нам. Между прочим, мозг способен вместить гигантские объемы информации, но, если они туда попадут. Человек ограничен возможностями по вводу данных. Мы не в состоянии читать 24 часа в сутки.

- Возможно, и так, - Комаров внимательно оглядел нас.

- Какие проблемы?

Лев Евгеньевич коротко изложил суть дела.

- Так мы позвоним Семенихину, он там самый главный, он и поможет разобраться, - Комаров открыл справочник абонентов "кремлевки", и повернулся к заставленному аппаратами телефонному столику.

- Владимир Сергеевич, Комаров докладывает. Здравствуйте, как здоровье? Рад слышать, а то мне обычно жалуются... Нам нужна консультация по вашим автоматизаторским делам... Тыл? Вот с ним-то и не можем разобраться. У нас этим занимается профессор Поляков из Военно-медицинской академии. Он сейчас у меня... На, поговори, - Комаров протянул трубку Льву Евгеньевичу.

Главный конструктор АСУ Вооруженными Силами СССР академик В.С. Семенихин был легендарной фигурой. Он занимался разработкой системы управления стратегическими силами страны, высшее звено которых включало в себя знаменитый "ядерный чемоданчик" главы государства. Кроме того, Семенихин возглавлял совет главных конструкторов других подсистем, в том числе и тыловой, и был чем-то вроде законодателя всех проектных решений.

- ...Формально - мы тыловая подсистема, - говорил в трубку Лев Евгеньевич, - но ведь надо учитывать и нашу специфику. У нас огромные объемы информации. Не может же такой информационный слон быть подсистемой у моськи. Хорошо, завтра подъеду. До свидания, - Лев Евгеньевич протянул Комарову трубку и сел к столу.

- Наших встречаешь? - спросил Комаров. Я понял, что сейчас начнется обычный в таких случаях разговор однокашников, и попросил разрешения выйти. Мы встретились минут через пятнадцать.

- К Семенихину поедешь?

- Не могу, завтра дежурю по управлению.

- Много потеряешь.

- Знаю, но... Дежурство, святое дело.

- Во сколько освободишься?

- Послезавтра утром, полдесятого.

- Я подъеду.

Через день мы встретились в комнате дежурного. Я только что сдал дежурство и ждал, пока Лев Евгеньевич дозвонится до Ленинграда. Раздался звонок городского телефона, и он машинально снял трубку. Послушав, он протянул было её дежурному, но передумал. Что-то заинтересовало его, и он продолжал слушать.

- Подождите минутку, - он опустил руку с трубкой и обратился к нам: Ребята, тут беда... Звонит участник войны, его внук, восемнадцать лет, служит где-то в Московской области. Вчера вечером дед позвонил в часть, узнать как дела, а ему сообщили, что внука с острым менингитом, без сознания увезли в госпиталь. Госпиталек маленький, телефона нет, он просит дозвониться по военной связи и узнать, как состояние.

- Где госпиталь? - спросил дежурный.

- Под Нарофоминском.

- Если вы сами возьметесь дозваниваться, пожалуйста, а у меня дел по горло... Сами понимаете, что значит здесь дежурство. Сплошной стресс.

Лев Евгеньевич поднес трубку ко рту:

- Вот что... Мы постараемся помочь, а вы перезвоните по этому телефону через час. Договорились?

Мы уединились в одном из кабинетов, выяснили позывные и заказали разговор.

- Единственный внук, понимаешь, - Лев Евгеньевич покачал головой, - а отец где-то в отъезде. Менингит, страшное дело...

Наконец, нас соединили с дежурным по госпиталю. Я представился и спросил о поступившем с менингитом.

- Плохо дело. Он в крайне тяжелом состоянии.

- И что предпринимаете?

- Все, что положено. К сожалению пока улучшения нет...

Дело действительно было скверным. Я представил себе этот небольшой госпиталек, с лейтенатами и капитанами, ни опыта, ни аппаратуры...

Лев Евгеньевич стремительно поднялся.

- Пошли к Комарову.

- Он в Генштабе на совещании.

- А Синопальников?

- В отпуске.

- Пошли к Багаеву. Что-нибудь придумаем. Юрий Павлович Багаев (с ним мы уже познакомились в шестой главе) возглавлял лечебный отдел.

Мы прошли на второй этаж, немногословный Багаев, выслушав нас, без лишних вопросов начал разыскивать по телефону начальника медслужбы Московского военного округа... Через два часа из Подольского окружного госпиталя стремительно выехал санитарный "Рафик". Внутри его сидела бригада опытных врачей с реанимационной аппаратурой. Больше суток они провели с больным солдатом и вытащили его из совершенно безнадежного состояния. Лев Евгеньевич часто потом вспоминал этот случаи и невероятно радовался за того деда, которого он слышал только по телефону, и за его внука - молоденького солдата.

- А как разговор с Семенихиным? - спросил я, когда мы вышли из управления.

- Великолепный человек. Личность. Вроде Федора Ивановича. Все понимает с полуслова. Обещал помогать.

Почти в каждый свой приезд в Москву, после дневных совещаний и дел Лев Евгеньевич устремлялся в библиотеку имени Ленина - "Ленинку" и часа два-три проводил в зале для докторов наук, перелистывая новинки. Его все больше захватывала демография. Я ждал его в Александровском парке, напротив кремлевской стены у огромного цветника, где мы чаще всего встречались. Он подходил, как всегда стремительно, бросал на скамью свой неизменный портфель, опускался рядом и спрашивал:

- Давно ждешь?

Удостоверившись, что недавно, он снимал военную фуражку, расстегивал китель и, откинувшись на скамье, делал глубокий вдох. Это означало, что рабочий день наконец-то кончился. Александровский парк летом был одним из самых любимых его мест в столице.

- Какая у нас программа? - спрашивал он. Я показывал на часы, как правило было часов восемь - девять вечера:

- Какая может быть программа. Лев Евгеньевич? Сейчас пора обсуждать меню, а не программу. Я предлагаю по шашлыку.

(Лев Евгеньевич любил кавказскую кухню).

- Утверждается...

- Нашли что-нибудь новенькое? - спрашивал я, имея в виду новые поступления.

- Ничего. Ни о военных потерях, ни о демографии теперь почти никто не пишет. Ни фактов, ни статистики. Все ударились в социологию. Тоже нужно, но сначала узнайте достоверный состав населения, узнайте, наконец, - кто отвечает на ваши социологические вопросы. А какие выборки?... Смехотворные. По ним можно доказать, что угодно.

В один из таких вечеров я протянул ему лист бумаги, на котором, пока ждал его, набросал несколько строк. Он нацепил очки и прочел вслух:

- Сойди под сень библиотек,

В мир просвещения спокойный,

Заройся в книги, человек,

И, может быть, утихнут войны.

И мы идем туда опять,

К тому порогу золотому,

Чтоб непрочитанному тому

Дань уважения отдать.

- Никогда не думал, что среди автоматизаторов и математиков столько любителей стихов, - он сунул листок в карман и продолжал: - У меня Лашков пишет. Вот послушай: "Пусть будет мир, как солнце, вечен, пусть будет счастлив человек, пусть наши дружеские встречи застанут 21-й век". Неплохо, а, о 21 веке? Иногда я думаю: может быть, весь этот сплав из описательных медицинских сведений, хранимых в памяти, и математики запускает в мозгу какие-то дремлющие у обычных специалистов механизмы, а?

- Вы физиологией не увлекались? - спросил я.

- Был грех, но ты меня не уводи в сторону. Этим меня не возьмешь. Ты почему отлыниваешь от докторской?

- Лев Евгеньевич, шашлычная закроется.

Он погрозил пальцем и поднялся.

Обычно мы шли в сторону Красной площади. Вечера летом - тихие, ясные, в воздухе - густой запах лип и цветов. У могилы Неизвестного солдата он обычно замедлял шаг, поправлял фуражку, весь подтягивался. Мы не спеша пересекали Красную площадь и направлялись к Маросейке. Хмельной швейцар у входа в шашлычную вставал и торжественно брал под козырек.

- Вольно, - говорил Лев Евгеньевич, и швейцар с чувством исполненного долга валился обратно на стул. Мы входили в гудящий от говора зал и занимали столик поближе к раскрытому окну.

- Вы говорите, библиотека - что-то вроде храма... А что же тогда шашлычная? - спросил я.

Он удивленно посмотрел на меня:

- Мой внук говорит - расслабуха. Представляешь словцо?

Пока мы ждали свои шашлыки, он надевал очки и разворачивал газету. Среди жующих, пьющих, чокающихся аборигенов, среди звона посуды, выкриков и табачного дыма этот высокий строгий джентльмен в форме полковника с газетой в руках выглядел, наверно, инопланетянином. После сухого вина и бастурмы он окончательно оттаивал, дневные заботы и деловые мысли покидали его, и мы говорили о самых простых земных вещах. Кстати, именно в этой шашлычной в день пограничника - 28 мая - мы услышали о сенсационном приземлении на Красной площади немецкого пилота Руста. Лев Евгеньевич среагировал мгновенно:

- Побежали, не могу поверить...

Через несколько минут мы уже протискивались сквозь густую толпу у нижнего въезда на Красную площадь. У собора Василия Блаженного белел небольшой легкомоторный самолетик, пространство вокруг кишело журналистами.

- Невероятно, но - факт. Похоже, наверху тоже расслабуха... То ли ещё будет, - прокомментировал Лев Евгеньевич, когда мы выбрались на Варварку и зашагали к метро.

Однажды мы встретились с Андреем, младшим сыном Льва Евгеньевича. Он тогда учился в Москве, в Академии внешней торговли. Андрей всегда интересовался экономикой и осваивал её самостоятельно, но теперь требовались более основательные знания: он стал работать в аппарате Уполномоченного Министерства внешней торговли по Ленинграду. Посоветовавшись с отцом, Андрей в конце концов добился направления на учебу в Москву, в 3-х годичную Академию внешней торговли. Сказались-таки гены Клары Ивановны. мечтавшей когда-то об этом ВУЗе. Мы проводили Льва Евгеньевича к поезду и обратно возвращались вместе. Андрей выглядел озабоченным и всю дорогу молчал, разговорился он лишь, когда я спросил, трудно ли учиться.

- Трудно - не то слово... Представляете, в 37 лет взяться за языки? Английский ещё куда ни шло, все-таки мама с нами занималась. Но финский... А остальное? Это только со стороны кажется, что интересно... А на деле... Международное торговое законодательство, работа арбитража, документы для контрактов... Тоска зеленая. Знаете, что спасает? Вспоминаю, как работает отец. Мы сидим в общей комнате, смотрим телевизор, а он у себя. Сквозь стеклянную дверь видны свет настольной лампы, склоненная над книгами голова. Рядом под лампой дремлет Рыжик, был у нас такой кот, любимец отца. 17 лет у нас прожил. Вундеркот. Пройдешь мимо раз, другой третий - сидит, уже ночь глубокая - сидит... И Рыжик под лампой, как часовой, только спящий. Я часто ловлю себя на мысли: теперь и я прикован к письменному столу. Вспомнишь - и вроде ничего. Постепенно финский стал поддаваться... Я ведь один здесь, семья в Питере... Знаете, как отец зовет внуков? Короеды. Действительно короеды - сидят теперь на даче и хрумкают морковками, - он помолчал и продолжал: - Какое слово, а? Русский язык начинаешь ценить, когда сядешь за иностранный. Сравните - английское "герл" и наше "девушка". Как говорится - две большие разницы.

- Может, выпьем, за этих, за короедов, - предложил я.

- Здесь недалеко, на Вернадского - хорошее кафе.

- Ни в коем случае, - засмеялся он. - На носу зачеты.

- Ладно. Тогда скажи мне что-нибудь по-фински на прощанье.

- Нэкемин, что значит - "до свиданья", - сказал Андрей.

Глава IX.

"ЦЕНА ВОЙНЫ"

Мысль об исследовании войн не оставляла Льва Евгеньевича с конца сороковых годов. Нет сомнения, что занявшись статистикой, он решил продолжить дело своего погибшего отца, но, кроме того, она притягивала его и сама по себе, он интуитивно чувствовал её возможности для описания общечеловеческих последствий войн. Судьба сделала из него не только солдата, но и исследователя войн, инструментами которого стали медицинская статистика и демография. Они беспристрастно показывают результаты и направленность деятельности человеческого общества. Благими намерениями выстлана дорога в ад, гласит пословица, но уже в середине этой дороги медицинская статистика и демография могут показать, куда она ведет. Лев Евгеньевич имел этот дар - понимать и отдельного человека, и человечество в целом - через сухие сводные цифры рождаемости, смертности, брачности, возрастной структуры, продолжительности жизни поколений он умел увязывать судьбу отдельного человека со статистическими показателями бедствий всего народа.

Исподволь он начал подбирать необходимую литературу, изучил книгу Л.С.Каминского и С.А.Новосельского "Потери в прошлых войнах" (1947 г.), труды 1-й и 2-й конференций по изучению медико-санитарных последствий войны "Санитарные последствия войны и мероприятия по их ликвидации" (1947 г.), работы Г.А.Баткиса, А.С.Георгиевского, О.К. Гаврилова, Б.Ц. Урланиса.

Первоначальный замысел все более расширялся. Анализируя статистические и демографические материалы монографий, справочников и статей, сводок ЦСУ, систематизируя их. Лев Евгеньевич обнаружил множество пробелов, как он говорил, "белых информационных пятен", сведения просто отсутствовали. Постепенно он приходил к выводу, что влияние войн на естественное движение и поведение населения полностью не раскрыто. Систематизированных, исчерпывающих сведений о людских потерях в войнах не имелось ни в отечественной, ни в зарубежной литературе. Кроме того, напрашивался раздел о демографических последствиях войн с применением самых современных средств поражения: ядерного, химического, бактериологического и сверхточного огнестрельного оружия.

Боевые действия в Афганистане подхлестнули работу над книгой. В клиники Военно-медицинской академии начали поступать раненные солдаты и офицеры. Многих доставляли авиацией. Огнестрельные ранения были невиданными по тяжести. Пуля, выпущенная из нового оружия обладала огромной кинетической энергией, попав в человека, она теряла прямолинейное движение и начинала метаться среди тканей, превращая в фарш мышцы, кости и внутренние органы. Первым медиком, погибшим в этой войне, был выпускник военно-морского факультета академии терапевт В.П. Кузнеченков, которого Лев Евгеньевич хорошо знал. Командированный в 1979 году в ещё мирный тогда Кабул в качестве врача-консультанта, он 27 декабря был вызван во дворец для оказания медицинской помощи. Там, случайно оказавшись в зоне внезапно вспыхнувшей перестрелки, он погиб. Тело его было доставлено в Военно-медицинскую академию уже после нового года. Лев Евгеньевич был потрясен этим случаем. Он представлял себе, что испытывают отцы и матери молодых парней, вчерашних школьников, брошенных в котел войны, пусть локальной, но страшной по самой своей сути - она так же исправно пожирала людей. Отбросив в сторону все свои личные планы и замыслы, он очистил стол и разложил на нем накопленные и рассортированные по папкам материалы с пометкой "Цена войны". К тому времени им было проанализировано огромное число работ, имевших хоть какое-то отношение к теме.

Исследователи войн соприкасаются с множеством вопросов, связанных с причинами их возникновения, с причинами побед и поражений: историческими, философскими, политическими, этическими. Лев Евгеньевич понимал, что стоит ему зацепиться хотя бы за один такой пласт, и он из него будет выбираться годами, столь велик был материал по любому из этих вопросов. С самого начала он решил сосредоточиться только на демографических последствиях войн. Его задача была показать страшный лик войны, любой войны, его книга должна была стать предостережением. Его самого ужасали эти показатели бедствий народов, и он хотел, чтобы собранные воедино, эти немые цифры так же воздействовали бы и на читателя. В предисловии он писал:

"Цель книги ещё раз привлечь общественное мнение, убедить человечество в абсолютной неприемлемости современной войны, какие бы формы она не принимала и с помощью каких бы видов оружия она не велась". Ядро книги огромный фактический материал был практически собран и распределен по главам и разделам. Лев Евгеньевич решил, что это будет строгий, как можно более полный, беспристрастный анализ прошлых войн и основанный на медико-статистических моделях прогноз потерь населения и войск от современных видов оружия. Он вставал в 6 утра, и часа 2-3 работал дома. Это позволяло потом - по дороге на работу и в течении всего дня по инерции размышлять над материалом. Командировок он теперь старался по возможности избегать, а когда это не удавалось, брал материалы книги с собой, работая с ними в поезде, гостинице, библиотеке. И все равно времени катастрофически не хватало, тогда Лев Евгеньевич отбросил все, что поедало драгоценные часы: рецензирование, просмотр диссертаций, он избегал совещаний, игнорировал политзанятия, старательно уклонялся от военных учений. Во время одного из военно-медицинских исследовательских учений на картах он сказал Лобастову:

- Реально ли такое количество, сотни тысяч пораженных, доставить в медсанбаты и госпитали? А если их все-таки доставят, ну представим себе такое чудо, как им всем окажешь помощь, ведь не хватит никаких сил? Да и медиков выйдет из строя множество, никто не обращает на это внимание. На одного медика будут приходится тысячи пораженных. Когда до раненого дойдет очередь, помощь ему будет не нужна. Или на этом все и строится? Неужели наши тыловые полководцы всерьез считают, что медицина справится с этим кошмаром? Это же шапкозакидательство!

О.С. Лобастов вздохнул:

- Талейран, кажется говорил: война слишком серьезное дело, чтобы доверять его военным. Вот и не доверяют. Специалистов никто не слушает. Все рассуждают так: если вероятный противник вооружается, не сидеть же сложа руки...

- Когда-то войны велись ради победы. Но при таком масштабе потерь, при такой безумной цене разве можно вообще говорить о победе? Это война не с противником, а с человечеством.

- Ты - математик, вот и промоделируй все это. Покажи, докажи, раскрой всем, так сказать, глаза...

- Все не так просто, - ответил Лев Евгеньевич. - Олег, что я здесь торчу, у меня столько работы. Я прошу тебя, избавь ты меня от этих учений, придумай чего-нибудь, прикрой. Зачем мне весь этот маразм, - он окинул огромные развешанные по стенам топографические карты, испещренные красными и синими стрелами.

- Ладно, исчезни, что-нибудь придумаю, - Лобастов махнул рукой.

Наконец, книгу можно было показывать издателям. Она состояла из короткого "Введения", трех разделов: "Прямое влияние войн на народонаселение", "Косвенное влияние войн на характер и интенсивность демографических последствий", "Возможные последствия современной войны" и "Заключения". За сухими цифрами демографических последствий войн, точными и, казалось бы, бесстрастными формулировками этой книги так и слышится его голос: "Люди, взгляните на результаты военных трудов ваших! Хватит уничтожать друг друга! Вы убиваете не только самих себя, вы лишаете жизни последующие поколения, убиваете тех, кто мог бы, но так и не сможет никогда родиться благодаря вашей слепоте. Вы уничтожаете саму идею человечества!"

В первый раздел вошли главы: "Мобилизация и демобилизация", "Миграция населения во время войн", "Людские потери в войнах", "Болезни и эпидемии в войнах", "Социально-экономические потери". Ранее распыленные по различным справочникам и монографиям, отобранные и систематизированные автором количественные показатели заговорили по-новому. Воочию можно было убедиться, как пагубно влияет на естественную жизнь народов даже простая мобилизация, без боевых действий, когда миллионы молодых мужчин изымаются от домашних очагов и помещаются в казармы и окопы, как отрицательно сказывается на естественной хозяйственной деятельности человечества милитаризация производства. Второй раздел (о косвенном влиянии войн) включал в себя главы: "Брачность", "Рождаемость", "Половозрастная структура", "Темпы роста численности населения", "Естественный прирост населения", "Изменения в составе здоровья населения". От косвенных потерь спада брачности, рождаемости, увеличения смертности от болезней и лишений население теряет в каждой войне почти такое же количество жизней, как и на полях сражений, - таков был главный вывод раздела. Особое внимание Лев Евгеньевич обратил на наглядность материала. Он использовал графики, диаграммы, группировал показатели в сводные таблицы, и цифры оживали. Вот перед нами половозрастная пирамида населения Германии в 1910 году и ГДР и ФРГ в 1956 году. В 1910 году у неё ровные края, это действительно пирамида. В 1956 году её края изъедены молохом войны так, что она скорее напоминает крону потрепанного бурей дерева. Представить такой же график численности населения СССР он не мог, просто не было данных, сведения в открытой литературе не публиковались, а приводить цифры закрытых источников не разрешалось. Он показал, что демографические последствия прошлых мировых войн, сказываются на последующих поколениях в течение едва ли не целого века, они неизгладимы, как вселенские катастрофы.

Третий раздел - о возможных последствиях современной войны - содержал данные о потерях войск и населения при использовании оружия массового поражения - ядерного, химического и бактериологического. В этом же разделе были проанализированы сценарии войны с применением высокоточного огнестрельного оружия. Он предупреждал, что на территории индустриально развитых стран, с атомными электростанциями, химическими предприятиями, выпускающими аммиак, хлор и другие агрессивные вещества, применение обычного оружия неминуемо приведет к радиоактивному и химическому заражению огромных территорий, к разрушению плотин и затоплениям населенных пунктов, с попаданием атомных и химических отходов в подпочвенные воды и заражением огромных территорий и водных пространств. Существование населения на долгие десятилетия станет кошмаром. Жуткие картины и цифры. Знакомый редактор, с которым Лев Евгеньевич решил посоветоваться, сказал прямо: "Замени название книги. Надо что-нибудь индиферентное. Не зли кровососущих насекомых. И побольше партийных цитат." Лев Евгеньевич покачал головой. Нет, название он не изменит, а цитаты..., что ж, цитаты - не проблема.

Монографией "Цена войны" заинтересовалось издательство "Финансы и статистика", и в конце 1983 года Лев Евгеньевич отправил туда рукопись. Началось томительное ожидание. Можно только представить себе, как обрадовались цензоры, увидев рукопись "Цены войны", здесь было, где порезвиться.

Весной 1984 года в один из его приездов в Москву мы встретились в сквере на Старой площади. Лев Евгеньевич выглядел озабоченным, даже удрученным.

- Книгу кромсают немилосердно. От раздела о современных войнах почти ничего не осталось. Все новые данные и сценарии выброшены. Оставлены только бедные Хиросима и Нагасаки, да несколько слов о вредности химического оружия.

- Как так? - осторожно, чтобы не расстроить его окончательно, спросил я.

- Очень просто. Цензоры говорят: лучше не приводить такие данные. Что о нас самих могут подумать, если мы в этом так хорошо разбираемся? А эти сценарии с атомными электростанциями, химическими заводами и плотинами... Лев Евгеньевич расширил глаза, изображая цензора. - "Ваши расчеты, профессор, просто устрашающи. Они деморализуют. От этих выкладок жить не хочется. Начитавшись этих ужасов, люди в угрожаемый период просто разбегутся с этих предприятий. Сплошная безисходность, народ устал от всего этого. По-вашему, все мы сидим на пороховой бочке и балуемся спичками"... Абсолютно точно подмечено, согласился я, лучше не скажешь. "Нас с вами просто не поймут"... Вот так, дорогой мой, - Лев Евгеньевич покачал головой. - Израненная рукопись. И все-таки приходится соглашаться, иначе книга вообще не пройдет. А так хоть что-то останется. Требуют расширить введение, ввести главу "Империализм - источник войн". У меня есть об этом немного, но они требуют целую главу. Я пытался объяснить: моя книга - не о причинах войн, этим занимаются политики, историки, моя книга - о демографических и медицинских последствиях... Это специальное медико-демографическое исследование, это предостережение специалиста, а не политическая брошюра. Ничего не хотят слушать. Говорят, важнее показать зловещее лицо империализма, а то, что война ужасна, и так все знают. К тому же у меня много цитат умершего генсека... Их требуют изъять и заменить высказываниями живого. Так что переделывать все равно придется...

Лев Евгеньевич показывал мне отрывки своей книги, раздел "Введение" в ней был построен по классической для того времени схеме: марксистко-ленинское определение сущности войн, цитаты из сочинений вождей и партийных документов. И это не было обычным дипломатическим ходом, Лев Евгеньевич искренне верил в эти положения, но он не хотел излишней политизации книги и излагал их в самой сжатой форме. Такая конспективность не устраивала цензора. Он мягко, но настойчиво вел свою линию. Лев Евгеньевич тяжело вздыхал, но требования выполнял, желая спасти книгу.

Весной 1985 года "Цена войны" вышла в издательстве "Финансы и статистика" тиражом 50 тысяч экземпляров. На обложке художник В.К.Бисенгалиев изобразил могучего атланта, склонившегося от огромного груза, взваленного ему на плечи: ракет, танков, военных кораблей... Эта символическая картина как нельзя лучше отражает смысл книги. В дальнейшем, его стали упрекать за излишнюю политизацию "Цены войны", за многочисленные партийные цитаты. Отвечая своим оппонентам, он не ссылался ни на жесткость цензуры, ни на время, он принимал "грех" на себя и возражал только по существу. И, тем не менее, в таких случаях он выглядел раздосадованным. Спустя несколько лет, я зашел к нему на новую кафедру - экономики и управления здравоохранением, которую он после увольнения из армии создал в Ленинградском государственном институте для усовершенствования врачей (ныне - Санкт-Петербургская академия последипломного образования). В кабинете за столом у него сидел какой-то посетитель, лет около шестидесяти, возбужденный и всклокоченный. По непринужденному его поведению было видно, что они - давние знакомые. Мы поздоровались.

- Доцент Красновский - представился посетитель, и разговор продолжился.

- И все-таки я утверждаю, что советская империя...

- Послушай, дорогой мой, - перебил его Лев Евгеньевич. - Какая империя? У меня масса друзей среди таджиков, грузин, армян, латышей, всех не перечислишь. Не говоря уж об Украине и Белоруссии. Я помогал им чем мог, делился разработками, мы встречались, обсуждали общее дело. И оно двигалось. А вот теперь они стонут, потому что брошены на произвол судьбы.

- Я не об этом. ...Шла война в Афганистане, а ты в своей книге писал о миролюбии социализма, - наступал гость. Лев Евгеньевич оправдывался, собеседник саркастически улыбался. А когда говорил, голос его звучал напористо, чувствовалось, что он привык к дискуссиям. Лев Евгеньевич был явно взволнован. Он выхватил из стола "Цену войны" полистал её и сказал:

- Дорогой мой, вот послушай, и скажи, что в этом неправильного? "Отстаивая мир, мы работаем не только для ныне живущих людей, не только для наших детей и внуков; мы работаем для счастья десятков будущих поколений". С чем ты не согласен?

- С этим я согласен.

- Так я тебе процитировал абзац из постановления 26 съезда КПСС.

- Молодец. Ущучил, так сказать.

- Не путай божий дар с яичницей, а социализм - с номенклатурной верхушкой. Я и сейчас считаю, что социализм, нормальный социализм, - самое мирное устройство, в нем нет заинтересованных в войне. А империализм всегда стремился устранить конкурентов. Западная финансовая система и гигантские компании - это и есть реальная империя, потому что поддерживают высокий уровень жизни за счет других стран, и устраняют всех, кого числят в конкурентах. Разве это не империализм? Я, дорогой мой, гордился, что именно моя страна официально провозгласила отказ от применения первой ядерного оружия. И об этом не мог не написать в своей книге. Что тут плохого? А что ты имеешь против деления войн на справедливые и несправедливые? Если на твою родину вторглись вооруженные банды, что тебе остается делать? Воевать. Это и есть справедливая война. А сколько войн развязал империализм! Кто сбросил бомбы на Хиросиму и Нагасаки, кто окружил нас военными базами? Забыл что ли? И холодная война - разве не его изобретение? Гонка вооружений была выгодна империализму, потому она и существовала и очень умело поддерживалась. Огнем и мечом такую страну, как наша, не возьмешь, я сам воевал, знаю. Поэтому решили взять хитростью. И наше руководство клюнуло на эту консервированную наживку... Это был прекрасный способ подрыва экономики конкурента. В этом и состоял истинный смысл холодной войны - обескровить нашу экономику и устранить конкурента - разве это не империализм? И война в Афганистане была им выгодна. Они были уверены, что она окончательно подорвет нам экономику и общественную мораль. Кроме того, прекрасный повод для всяких санкций и обвинений. Все не так просто, дорогой мой. К сожалению, многие у нас поражены куриной слепотой...

- Эк, куда тебя. Лева, повело. Как на митинге.

- Это ты у нас бродишь по митингам... Хиппуешь, - Лев Евгеньевич усмехнулся.

- Не хиппую, а познаю.

- Прозреваешь так сказать... Не путай социалистические принципы с делами политиков. Реальная практика - отражение чьей-то личной безнравственности, а не социализма. Они нанесли социалистическим идеям такой вред, что его вполне можно сравнить с ущербом от действии прямых врагов. Знаешь в чем главная функция политика?

- Ну, доложи.

- В предотвращении войн. Но политики, к сожалению, не выполняли этой функции. На востоке была традиция - со всеми спорами идти к самому мудрому аксакалу, он старался решить их по справедливости. И тем предотвращал резню. К сожалению, политикам этой мудрости-то и недостает. Может быть, и вторую мировую войну можно было предотвратить. И многие другие. Ведь, по существу цену политикам, как и реформам, определить довольно просто - по количеству пролитой при них крови... Существуют инфекции, они вызываются патогенными микробами, слышал? Ну вот. И существуют войны, они вызываются патогенными политиками. А народы только болеют: и от микробов, и от политиков, итоги одни. Войны, мой дорогой, - это и есть результат их работы. Не согласен? Все равно будем прощаться, договорим в другой раз, меня ждут, - Лев Евгеньевич кивнул в мою сторону.

- Кто это? - поинтересовался я, когда посетитель вышел.

- Один наш доцент. Застарелый политический зуд не дает ему покоя. Вступил в какую-то новую партию. Нет, ты послушай: придумали социализм с человеческим лицом. Да у настоящего социализма и без того человеческое лицо. Номенклатура, лагеря, политический сыск и цензура - это вовсе не социализм. Все это может быть при любом строе. Как и воровство. Социализм это справедливое распределение, государственная защита человека, науки, культуры здравоохранения, природы, это защита страны от агрессии, это дружба между народами и ещё многое другое. Во что его превратили на практике - это другой вопрос. Но при чем здесь социализм? Неужели надо обязательно бросаться из одной крайности в другую? Ну, а сейчас масштабы воровства разве не космические? Теперь это называют по научному - прибылью. Не может быть нажива критерием успеха, целью жизни, ориентиром для ума. Нельзя делать из личной прибыли, из кормушки идеал, тогда вся жизнь превратится в сплошное свинство. Должно же быть что-то святое, что в принципе выше выгоды: родина, честь, совесть. Родина может быть бедной, больной и слабой. Как мать. Нельзя же её ругать за это. Жалеть надо и работать. Работать! Тогда есть надежда... Видишь, целую лекцию тебе прочитал. Завел он меня. В общем-то неплохой мужик, только путаник... Но в чем-то он прав: "Цена войны" слишком политизирована. А меня по-прежнему увлекает эта тема. Я хочу расширить её, дополнить, появилось много новых данных. Включу раздел о геноциде, о холодных войнах - экономических. И назову, знаешь как? "Мир и войны". Такие книги нужны и сейчас, и в 21 веке, я уверен... Хотелось бы дожить до двухтысячного года. Наверно это превосходное ощущение - встретить 21 век. И проводить наш, 20-й. Странный век: прекрасные идеи и безумные войны. У Сен-Симона есть хорошая мысль, дословно не помню, но смысл такой: "Прекрасным будет то время, когда величие и слава человека будут заключаться только в приобретении новых знаний... Довольно почестей Македонским! Да здравствуют Архимеды!" Должен же наш век хоть чему-нибудь научить людей, может быть, поймут, наконец, какое это невероятное чудо - жизнь, - Лев Евгеньевич покачал головой.

Разговор этот происходил в 1992 году. Мы не будем комментировать его слова, важно, что он так думал, и наш долг - рассказать об этом. Льву Евгеньевичу не удалось осуществить свой замысел, книгу "Мир и войны" он написать не успел, судьба отпустила ему для этого слишком мало времени.

Глава X.

ВТОРАЯ КАФЕДРА

В конце 1988 года в возрасте 64-х лет Лев Евгеньевич уволился в запас и был приглашен в Ленинградский государственный институт для усовершенствования врачей (ГИДУВ) создать и возглавить новую кафедру экономики и управления здравоохранением. Потребность в такой кафедре давно назрела: бедственное состояние общественного здравоохранения требовало поиска новых подходов к организации работы и финансирования лечебно-профилактических учреждений, в первую очередь больниц и поликлиник.

Отдельные исследования в этом направлении в Ленинграде велись и раньше, но теперь требовался научный, учебный и методический центр, который мог бы обобщать опыт и возглавить всю эту работу.

К тому времени Л.Е. Поляков считался одним из самых авторитетных специалистов не только в области военного, но и гражданского здравоохранения. По его учебникам занимались врачи гражданских вузов, его статьи регулярно публиковались в центральных журналах ("Советское здравоохранение", "Здравоохранение Российской Федерации" и ряде других). Он был членом научно-методических и ученых советов ведущих медицинских центров Ленинграда и Москвы, методического совета Минздрава, не раз приглашался в качестве эксперта Главного управления здравоохранения Ленинграда. Последние несколько лет он возглавлял научный коллектив, изучавший состояние здоровья населения и здравоохранения Северо-западного региона страны, в который входили Карелия, Ленинградская, Псковская и Новгородская области. Кроме того, его хорошо знали многие профессора ГИДУВа - бывшие военные медики (Военно-медицинская академия была настоящей "кузницей" профессорско-преподавательских кадров для многих ВУЗов Ленинграда). Оставляя академию, Лев Евгеньевич испытывал и грусть, и удовлетворение. Ему удалось не только полностью восстановить упраздненную когда-то кафедру, но и сделать из неё одно из самых крупных, работоспособных и авторитетных подразделений академии и медицинской службы. Теперь в её составе были медики, инженеры электроники, программисты, математики, экономисты. За год на кафедре проходили обучение в среднем около 250 учебных групп, а объем учебной работы перевалил за 8 тысяч часов. Созданы сотни учебно-методических материалов, пособий, и слайдов, разработаны компьютерные программы для обеспечения учебного процесса и научной работы, многие из них переданы медицинской службе военных округов и в лечебно-профилактические учреждения. Работает учебный класс с автоматизированными рабочими местами на базе мини и персональных ЭВМ, растет смена специалистов.

...Лев Евгеньевич рассказал о предложении ректора ГИДУВа Кларе Ивановне. Она и радовалась за него, он снова был полон новых замыслов и идей, и тревожилась: опять он втягивается в тяжелейшее дело, все - с нуля, хватит ли сил... Ребята (впрочем какие ребята - Жене тридцать девятый год, Андрею - тридцать седьмой) вместе с женами крутились с утра до вечера. Женя переключился на чисто экспериментальную работу, она требовала присутствия его в институте и вечерами, нередко и в ночное время. Андрей стал менеджером и пропадал в командировках. А внуки (Володя, Дима и Илюша) требовали внимания, непоседливые и любознательные, настоящие сорванцы, с ними надо было заниматься - учить английскому языку, водить в бассейн, беречь от инфекции, вывозить летом на дачу, проверять уроки, да просто готовить обеды. Не нанимать же нянечек, да их теперь и не было. Словом, все повторялось заново. Пришлось обменять квартиру и переехать на проспект Испытателей, поближе к детям и внукам. Новая место им понравилось просторные улицы, метро недалеко, под окнами кабинета Льва Евгеньевича кусты сирени и рябины. Сам кабинет небольшой, но в нем все, что ему дорого: письменный стол, над ним - портрет отца, рядом - книжный шкаф, военно-морской кортик на ковре у дивана, всюду - книги, книги, книги. От их дома теперь всего несколько минут ходьбы и до Жени, и до Андрея. Клара Ивановна уже несколько лет была на пенсии, и ей хотелось, чтобы и Лев Евгеньевич выключился, наконец, из своей постоянной гонки и сбавил обороты. И вот вместо этого он отыскал себе новую работу.

- Левушка, ты сделал, все, что мог. И даже больше. Отдохни, почему нельзя быть просто профессором-консультантом: ходить на ученые советы, читать иногда лекции, брать домой для рецензирования рукописи... Ведь тебе предлагали. Мы бы могли больше помогать внукам, ходить в театры, больше путешествовать. Ты бы писал свои книги к статьи... Левушка, ну сколько можно... Мне рассказывали: у вас же там ничего нет, голые стены, да несколько столов. И потом, ты никогда не занимался экономикой.

- Но меня всегда тянуло к ней, ты ведь знаешь.

- Знаю, что ты за экономист. С деньгами у нас всегда были проблемы, дорогой мой.

- Вот и надо разобраться, в чем дело, - пошутил он.

- Будто не знаешь...

- Не стоит волноваться. Конечно, я буду меньше работать, это ясно. Опыт есть, создать кафедру - это мы уже проходили, все знакомо... успокаивал он Клару Ивановну.

- Тебе шестьдесят пятый год... Ты был тогда моложе, Левушка.

- Не преувеличивай - только шестьдесят четыре, Масенька. Не могу я в эту страну-ветеранию. Да я просто зачахну без свежего дела, как без воздуха. Когда перед тобой интересная цель, силы прибавляются... И потом, просит ректор, у них просто нет другой кандидатуры. Надо выручить. А если не понравится или будет тяжело, уйду. Это сделать никогда не поздно, и не трудно. Обещаю, раскручу это дело, и все брошу... Займемся только своими делами. Даже в консультанты не пойду.

- Ты хотел книгу написать... - безнадежным тоном сказала Клара Ивановна. Она начинала сдаваться, поняла, что он уже живет этим новым делом и отговаривать его теперь - значит расстраивать и его, и себя.

- Напишу. Еще не вечер.

Клара Ивановна больше не возражала, надеясь, что через полгода - год, намаявшись с новой кафедрой Лев Евгеньевич остынет и сдастся. Лев Евгеньевич не остыл ни через год, ни через два. Начал он испытанным способом - с кадров. Нашел социал-гигиенистов, врачей из практического здравоохранения. Уговорил перейти к себе из Военно-медицинской академии доцента Д.М.Малинского, с которым проработал более 25 лет, кандидата экономических наук Л.С.Шмелеву. Позже к нему перешел кандидат медицинских наук А.Т.Бойко. Отправил всех на экономическую учебу, учился сам. Скова писались лекции, методические материалы, чертились схемы, изготовлялись слайды. Ректор ГИДУВа выделил новые помещения и два компьютера. Он участвует в разработке концепции страховой медицины, издает информационно-методические материалы по курсу "Экономика и управление здравоохранением в новых условиях хозяйствования". Академик Российской академии медицинских наук В.А.Миняев впоследствии рассказывал:

- Нам, всю жизнь проработавшим в гражданском здравоохранении, досконально знакомым с его проблемами, было поразительно, как быстро он освоил новую область. Не просто новую, а совершенно запутанную область экономику здравоохранения. Видимо, дело ещё в его стиле работы. Он - не кабинетный человек. Он изъездил весь Северо-западный регион, обсуждая проблемы с практиками - с главными врачами, работниками облздравов, с директорами предприятий, на которых есть медсанчасти. И с каждым находил общий язык, у каждого чему-нибудь да учился. Он первый в ГИДУВе начал читать экономику, маркетинг, менеджмент, и кому - заместителям министра республик, заведующим облздравами и горздравами, главным врачам крупных больниц. Это ж надо набраться смелости, чтобы этим зубрам читать подобные лекции! Я бы не решился. Да они забросают такими вопросами, от которых просто некуда деться...

В то время повсюду, как грибы, росли малые предприятия. На одном из кафедральных совещаний возникла идея основать акционерное общество - для выполнения заказных научно-исследовательских работ и оказания услуг органам здравоохранения. В первую очередь решили создать биржу для трудоустройства и переквалификации медицинских работников Ленинграда, теперь уже Санкт-Петербурга. Потребность в такой бирже давно назрела, но её надо было сделать современной, с компьютерным банком информации о медицинских кадрах, о вакантных местах по каждой медицинской специальности, о всех специалистах, нуждающихся в работе.

Осенью 1991 года Льва Евгеньевича пригласили участвовать в необыкновенном симпозиуме: "Медицина катастроф". Необычность заключалась в том, что для его проведения был выделен теплоход "Белинский", следующий по маршруту "Ленинград-Петрозаводск", с заходом на Валаам и Кижи. Были приглашены ученые самых разных специальностей: гигиенисты, эпидемиологи, клиницисты, генетики, биологи, организаторы здравоохранения, философы. Разрешалось брать и семьи, и Лев Евгеньевич принялся уговаривать Клару Ивановну. Ей конечно же хотелось поехать, многих из приглашенных она знала - профессоров Петленко, Фаршатова, Грицанова, но дело было в конце сентября, погода начинала портиться, а Клара Ивановна была простужена. После упорных уговоров она согласилась.

И не пожалела. Какие были дискуссии! О человеке и обществе, о здоровье и окружающей среде, о смысле производственной деятельности, о природе, о влиянии современных технологии... Вечерами устраивались концерты, народ собрался талантливый, пели, читали стихи. Едва отошли от пристани, погода улучшилась. Их окружала великолепная российская осень - с позолоченными берегами, просторами воды и воздуха. На Ладоге стало холоднее. Льву Евгеньевичу вспомнился курсантский переход по едва замерзшему льду из осажденного Ленинграда в ноябре 1941 года. Вспомнился отец... На Валааме, среди вековых деревьев, среди необыкновенной тишины разливался колокольный звон. С высокого берега их белый теплоход, пристанище сотен людей казался в бухте между заросшими сосной скалистыми островами, совершенно игрушечным. Он вспомнил, как во время одной из командировок, оказался на Волге у города Калязина. Из водной глади выступала светлая колокольня затопленной при создании водохранилища церкви. Вытянутая вверх её вершина, как предупреждающий перст направленный в небо, странно смотрелась на фоне берега с чернеющей огромной чашей космической антенны. Эта встреча прошлого и настоящего поразила тогда его.

После Ладоги Лев Евгеньевич был молчалив. Не выступал, уединялся на палубе, обратив взгляд к проплывающим мимо берегам с осенними рощами и полями, деревенскими избами и маковками церквей. Часто доставал блокнот и записывал что-то. Клара Ивановна старалась не отвлекать его от размышлений. Ей было спокойно и хорошо среди дружеской атмосферы и умных людей, и она отводила душу за разговорами. Потрясающее впечатление осталось от ажурного, сказочного ансамбля Преображенской церкви на Онежском острове Кижи.

- Чудо рук человеческих... Это - не прошлое, это - вечное. И какое место отыскали красивейшее, - сказал Лев Евгеньевич.

Они оставались на палубе до тех пор, пока светлые строения церквей, все уменьшаясь, не исчезли за горизонтом.

21 сентября, в годовщину свадьбы решили собрать друзей. 44 года совместной жизни - дата не круглая, но как причина для вечеринки вполне солидная. В кафе, расположенном в носовой части трюма, договорились о двух столиках. Небольшое уютное помещение понравилось Кларе Ивановне: темно-вишневые тона, притушенный свет, высокие спинки диванов окаймляют столики, как загородки, круглые иллюминаторы, площадка для танцев, низкий потолок, миниатюрная эстрада. За столиками разместилось 12 человек, рядом друзья, подальше - молодежь. Клара Ивановна обвела всех взглядом: больше половины собравшихся - доктора наук, профессора. "Не юбилей, а заседание ученого совета", - подумала она. Принесли шампанское, начались тосты, с неизменным "горько" в конце. Кафе постепенно наполнялось, вокруг шумели, приходилось повышать голос. Клара Ивановна не могла потом припомнить ни тостов, ни речей. Ей было просто хорошо среди этого гама, в компании умных людей. И только слова Льва Евгеньевича в конце она запомнила. Когда круг тостов замкнулся и очередь дошла до него, он застегнул пиджак и поднялся. Он всегда любил говорить стоя.

- Друзья, не хочется быть уж очень серьезным в такой вечер, но ведь 44 года - не шутка. А если учесть школьный стаж нашего знакомства и военные годы, то срок потянет на все пятьдесят. И сейчас, когда я смотрю на наших с ней внуков, так и хочется сказать: ребята, у вас только одна жизнь, влюбляйтесь как можно раньше и лучше всего в своих школьных подружек. Не гасите в себе огня, и тогда он будет светить и согревать вас всю жизнь. Вот и весь секрет... Нет здесь Алика Ратнера, он выдал бы какой-нибудь парадокс, а я скажу просто: здоровья тебе, моя дорогая. И раз уж мы на борту парохода, открою вам, друзья мои, ещё один секрет: она всегда была для меня, чем-то вроде спасательного круга, брошенного самой судьбой...

Клара Ивановна поднялась и под общий смех возразила:

- Это ты был для меня спасательным кругом.

- Итак, - вмешался Петленко, - перед нами два спасательных круга, брошенных друг другу... Горько!

Потом, когда кафе закрылось и все разошлись, они решили побыть на палубе. Дул холоднй и плотный северозападный ветер. Лев Евгеньевич принес шерстяной плед и они долго ещё сидели на скамье у окна своей каюты, прижавшись Друг другу.

- Знаешь что, Масенька, - тихо сказал он, - брошу-ка я все и засяду за книгу. Только не научную, имей в виду. Я назову её "Время и жизнь"...

- Вот и правильно, Левушка. А ещё мы хотели с тобой отметить на карте все места, где путешествовали.

- Обязательно, дорогой мой Миклухо-Маклай, - он обнял её за плечи.

Однако забот на новой кафедре хватало. В Москве Лев Евгеньевич стал бывать меньше, и встречаться мы стали все реже. Одна из таких встреч произошла весной 1992 года. Он участвовал в симпозиуме по экономике в здравоохранении и перед отъездом заглянул ко мне.

- ...Вот сейчас чем надо заниматься - экономикой, - говорил он, расхаживая по кабинету. - Возьми, например, острую почечную недостаточность. Чисто экономическая проблема. Тысячи молодых людей гибнут ежегодно только потому, что не хватает "искусственных почек", не обеспечивает промышленность. Вовремя подключи "искусственную почку", и человек спасен. Экономикой здравоохранения у нас по-настоящему только начинают заниматься... Кстати, ты обязательно включи такой раздел в диссертацию. Для докторской сейчас это просто необходимо.

- Лев Евгеньевич, я её бросил, - сказал я и подсел к компьютеру.

- Что бросил?

- Диссертацию. Надоела.

- Ну, знаешь... И чем же ты занимаешься?

- Пишу книгу.

- Тогда включи этот раздел в книгу, ещё лучше, я помогу.

- Лев Евгеньевич, это не научная книга, а роман.

- Так, так... - он посмотрел на меня изучающим взглядом, как на больного:

- Повороты у тебя... А посмотреть можно?

- Об этом я и хотел вас попросить... Посоветоваться, - я вызвал текст на экран и уступил ему место. - А пока вы почитаете, я сбегаю в магазин, куплю что-нибудь на ужин.

Когда я вернулся. Лев Евгеньевич все ещё сидел перед экраном и постукивал по клавиатуре. Наконец, он повернулся и снял очки. В комнате повисла тишина.

- Ну, ты и подпольщик. И молчал.

- Редко видимся. Кроме того, боялся. Так что мне делать - дописывать диссертацию или эту книгу?

- А если скажу - диссертацию? Неужели послушаешься? Изменщик... Ладно, не буду. Пиши свою книгу, мне понравилось. Считай, что я тебя благословил. Может быть, когда-нибудь напишешь и о нас. Только без ядовитости, есть у тебя этот грешок - любишь покритиковать... А вообще, это эксперимент над собой - начинать в твоем возрасте. Впрочем, разве вся наша жизнь - не эксперимент? Обещай, когда будешь в Питере, зайти ко мне на новую кафедру. Покажу, какой она стала, познакомлю с интереснейшими людьми, - он задумался на мгновенье и продолжал. - А вообще, мне самому иногда страшно хочется бросить все и засесть за книгу, за воспоминания. Но все некогда. Десятки людей, представляешь? И, если честно - приятно видеть плоды своих трудов, волей-неволей думаешь: нет, время потрачено не зря, оно уходит на нужное дело. Но... оно уходит и уходит, к сожалению.

Мы просидели допоздна, потом отправились на вокзал. По дороге завернули на междугородний телефон, он поговорил с Кларой Ивановной, узнал новости о внуках, передал от неё привет, а потом сказал: - Топай-ка домой, я доберусь один, здесь рядом, а для тебя - лишний крюк...

Как я не сопротивлялся, пришлось уступить. ...Вспоминая, не могу отделаться от мысли, что было в той нашей встрече что-то мистическое: судьба словно знала, что когда-нибудь я захочу написать о нем книгу, и именно потому устроила нам тот разговор. Ведь ему самому времени на воспоминания так и не хватило.

На новой кафедре мне удалось побывать в декабре 1992 года. Лев Евгеньевич был оживлен, делился планами, водил меня по коридорам, увешанных стендами, в компьютерном классе показал программу, обслуживающую биржу медработников. Мы уединились в его кабинете, и он достал пачку фотографий слушателей - выпускников его цикла.

- Люди со всех концов России, представляешь? Общаться с ними необыкновенно интересно. Работяги. Искренний народ, болеют за дело. Мне теперь кажется, что у нас две страны: одна - в Москве и Петербурге, погрязшая в склоках и карманных интересах, и вторая - вся остальная Россия, терпеливая и работящая. С некоторыми регионами мы договорились провести исследование продолжительности жизни и здоровья населения... Кто сейчас это изучает... Да никто. Кого оно теперь по-настоящему волнует? Но работа большая, и вся надежда - на компьютеры. Он поднялся, подошел к компьютерному столику и положил руку на клавиатуру: - Можешь себе представить, я до сих пор удивляюсь, когда смотрю на компьютер. Я все понимаю, как он работает, как запоминает и хранит данные, но не могу отделаться от ощущения, что все это - из области невероятного. Что-то в нем есть загадочное, фантастическое, какая-то магия. Тебе не кажется? - он улыбнулся.

...Таким он и остался в моей памяти: веселым, остроумным, полным энергии и замыслов, с густой седой шевелюрой и молодыми глазами. Пусть таким он запомнится и вам, дорогой читатель.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В конце апреля 1994 года, через день после похорон Льва Евгеньевича, я возвращался в Москву. "Красная стрела" неслась вперед, сотрясая гулом и грохотом дачные поселки. За окном проносились перелески и поля, мосты и речки, делянки с недостроенными домиками, тонкая, как дым, зеленая кисея деревьев. Над горизонтом вставало молчаливое красное солнце. Я вспомнил один разговор с ним, тоже в поезде.

- Знаешь, что такое цена человека? - внезапно, на фоне молчания спросил тогда Лев Евгеньевич. Он любил задавать неожиданные вопросы. От удивления я только неопределенно повел плечами, но потом нашелся:

- Размер валютного счета.

- Мир держится на труде, дорогой мой, и на совести, - он покачал головой. - Поэтому цена человека - это количество законченных дел за единицу времени. Ну, например за год. Или за месяц. Трудно выполнить все, но надо стремиться к этому. Хотя бы главное в жизни надо сделать. Нужно уметь выделять его среди текучки. А для этого надо постоянно думать. Везде - в поездах, на совещаниях, в очередях. Надо жить интенсивнее, вот в чем дело.

Он так и жил. В его личном телефонном справочнике - более полутысячи телефонных номеров с фамилиями, именами и отчествами людей, с которыми он часто общался, против многих - даты рождений. С одними его связывали дружеские отношения, с другими - работа, кому-то он помогал, кто-то помогал ему. Идеалист, романтик, подвижник, постоянно нацеленный на поиск новых путей, он увлекал за собой других, возникала тропа, и постепенно с годами она превращалась в доступную для всех дорогу. Но при всей своей внешней благополучности его судьба заключала в себе извечную человеческую драму: водоворот дел поглотил отпущенное ему время, не дав утолить духовный, исповедальный голод. "Цена войны", единственная книга, отразившая направленность его души, его доброту и светлое мировосприятие, была исполосована цензурой. Задуманные им работы "Мир и войны", "Жизнь и время" были едва начаты. Опыт личной жизни, итоги размышлений он унес с собой. Он всегда был полон сил и энергии, и оптимистическое ощущение бесконечности земного пути обмануло его.

Под стук вагонных колес вспомнились стихи, написанные приятелем Льва Евгеньевича - Артуром Артуровичем Келлером (с ним читатель уже встречался выше, в 7 главе):

Мы уходим, они остаются

- Книги, песни, стихи и дела,

Как узор на фарфоровом блюдце,

Перед тем, как упасть со стола.

Но и эти осколки когда-то

Может быть, наш потомок найдет,

Как в раскопках в долине Евфрата.

Расшифрует, прочтет и поймет.

И тогда мне вдруг с необыкновенной отчетливостью стало ясно, что я должен, просто обязан рассказать о Льве Евгеньевиче, должен написать о его в общем-то простой, но в то же время и необыкновенной жизни - такой большой и такой короткой, если вдуматься. Расшифровать, понять её и объяснить. Для себя, для тех, кто его знал, и для тех, кто о нем никогда не слышал... В памяти возникали наши встречи, его мягкий говор... Так родилась эта книга. Может быть она, пусть в малой степени, восполнит то, чего не удалось сделать Льву Евгеньевичу, и хотя бы частично отразит его жизнь и его время.

Санкт-Петербург - Москва