Чаромут

Глава 1. Невеста, меч и чёрный пёс

Холодная мгла предрассветья ещё цеплялась за землю, когда Богдан, накинув на плечи посконную рубаху, вышел за скрипучую калитку. Петухи молчали – до первых голосов оставался добрый час. Воздух, густой и влажный, пах прелой листвой, пробуждающейся хвоей и той особой, зелёной сыростью, что стелется по земле, лишь только сойдёт снег. Под ногами хрустел прошлогодний папоротник, а где-то в чаще, невидимая, щёлкала свиристель, будто перебирала ледяные бусины.

Он шёл проверять петли, расставленные у ручья, но мысли его витали где-то далеко – не в лесу. Семнадцать весен, а жизнь, как та тропа, утоптанная меж мхами, вела лишь от поля до околицы да обратно. Рука сама легла на корявую рукоять ножа за поясом. Шанс. Ему нужен был всего один шанс.

Внезапно тишину, звенящую, как тонкий лёд, разорвали звуки, примчавшиеся со стороны деревни: топот копыт, ржание, смутный гул встревоженных голосов. Не княжеская ли дружина? Сердце ёкнуло, предчувствуя недоброе. Богдан развернулся и побежал, ловко обходя знакомые корни и кочки.

На центральной поляне, у старого дуба, где сходились все дороги, уже толпилась вся деревня. Мужики с заспанными лицами, бабы, кутающиеся в платки, ребятня, выглядывающая из-за подолов. В центре, на взмыленном коне, стоял человек в синем кафтане с княжеской тамгой – глашатай. Рядом, неподвижные, как каменные идолы, замерли шестеро воинов в кольчугах, с секирами на плечах. От них веяло холодом дальних дорог и стали.

Богдан, ловко лавируя меж плеч, протиснулся вперёд. Глашатай, человек с жёстким взглядом и седыми усами, обвёл толпу взглядом и заговорил, и голос его рубил тишину, как топор:

– Внемлите, люди добрые! Весть нелёгкую несу от светлого князя Святограда! Окаянное лихо приключилось в стенах наших. В ночь на Красную горку похищена невеста княжича нашего, Всеслава, краса Мирослава!

В толпе пронёсся сдержанный вздох, словно ветер качнул верхушки сосен.

– Последнее, что видели стражи у её терема, – чёрный дым, что стлался по земле, не поднимаясь к небу. Морозным дыханием сковало он запоры, а в воздухе повис смрад серный. Не люди это учинили. Нечисть тёмная руку приложила!

Глашатай выпрямился в стременах, и слова его зазвучали медью:

– Светлый князь горевает и гневается. А посему объявляет: тому, кто отыщет княжью невесту и живую в стольный град вернёт, – щедрая награда! Мера серебра и участок земли в вечное владение! Путь будет долог и опасен. Кто сердцем смел и духом крепок – в дорогу!

Толпа загудела, как встревоженный улей. Богдан же не слышал ничего, кроме звона в собственных ушах. Земля. Своя земля. Не клочок, чтобы горбом гнуть, а надел, на котором он будет хозяином. Мысли метались, сбиваясь в один ясный, жгучий ком: «Шанс. Мой шанс».

Шум толпы, переливавшийся тревожным гулом, внезапно раскололся. Сквозь общий гул, будто ледорубом, пробился чей-то голос – не крик, а стон, полный отчаяния и боли:

– Помогите… люди добрые, на помощь!

Богдан вздрогнул и обернулся. Взгляд его метнулся по лицам – испуганным, любопытным, равнодушным. Никто, казалось, не звал. Бабы продолжали шептаться, мужики – чесать затылки. А голос звучал снова, надтреснутый и явственный:

– Освободите… не дайте на поругание!

И тут взгляд Богдана упал на телегу, ковылявшую по краю толпы. Её тащили двое – и от вида их по спине у парня пробежали мурашки. Близнецы. Но такие, будто сама природа, лепя их, в гневе смяла глину. Лица широченные, приплюснутые, глаза маленькие и глубоко утонувшие, будто свиные. Одинаково кривые, будто вывернутые, ноги. Они шли, переваливаясь, и величали друг друга ласково – Климом да Фомой, а в глазах у них светилась тупая, деловитая жестокость.

На телеге, прикрытая рваной рогожей, стояла деревянная клетка, грубо сколоченная из жердей. И в ней, прижавшись к прутьям, сидел чёрный пёс. Шерсть его была матовой, как ночь без звёзд, а глаза… Глаза горели холодным, ярко-зелёным пламенем, точь-в-точь как два осколка весеннего льда, поймавшие солнце. Именно оттуда, из клетки, и шёл тот голос.

Сердце Богдана ёкнуло, а в ушах зазвенела тишина, отсекая все другие звуки. Он, не помня себя, шагнул к телеге и ухватился руками за скользкие от времени жерди. Пёс прильнул к ним, и их взгляды встретились.

– Что… что ты сказал? – прошептал Богдан, и собственный голос показался ему чужим.

В зелёных глазах вспыхнуло невероятное, дикое изумление. Пасть пса приоткрылась, и голос, звучавший теперь только для Богдана, прозвучал в самой его голове, горячо и срывающе:

– Т-ты… ты меня слышишь? Понимаешь? Ради всех Богов, парень, внемли! Вызволи меня! Эти двуногие твари… эти живодёры… хотят шкуру с меня спустить для своих поганых дел!

Для остальных же раздавался лишь прерывистый, визгливый лай, от которого у баб ёкнули сердца.

– Одурел парень, – фыркнул один из братьев, Клим, – с псом разговаривать вздумал. Это ж бес в нём, он тебе дурману в уши напустит!

Но Богдан уже не слушал. Он слышал другое.

– Эти уродцы… – голос пса был полон горькой, умной ненависти, – …хотят шкуру мою продать кожевнику. Говорят, из чёрной собачьей кожи колдуны крепкие обереги вьют. Не дай на поругание! Клянусь духом лесов и пеплом предков, я не простой пёс! Помоги мне – и я помогу тебе. Чую, ты в дальний путь собираешься, на дело опасное. Мой нос различает следы, что людям невидимы. Я могу быть тебе глазами и ушами!

Богдан оторвал взгляд от этих горящих зелёных глаз и посмотрел на близнецов. В его собственном взгляде зажёгся тот самый внутренний огонь, что видел отец.

– Отпустите его, – сказал он твёрдо, и в его голосе уже не было юношеской надсадности, а была непоколебимая уверенность. – Зверь этот не для вашей наживы. Он… под свою защиту беру.

– Ты с чего взял? – взъярился Фома, второй близнец, хватаясь за засов клетки. – Наш пойманный – наша и добыча! Пошёл прочь, пока цел!

Толпа заволновалась, почуяв драку. Но глашатай и дружинники, закончив своё, уже поворачивали коней, не вдаваясь в деревенские склоки.

В этот момент пёс снова заговорил, и только Богдан уловил хитрость и расчёт в его голосе:

– Слушай, парень. У них за пазухой… пахнет княжеской овчарней. Свежей овечьей шерстью да дымком костра, на котором жир капал. И ещё – на подоле у левого, в грязи, застрял клок белой пряжи, славной тонкости. Такая только у княжеских баранов бывает. Скажи им это. Скажи, что ты это видишь.

Богдан, не дрогнув, пристальнее вгляделся в братьев. И правда – из-за засаленной кожухи одного торчал сероватый клочок. А запах… Теперь, когда пёс указал, он и сам уловил тяжёлый, терпкий дух овечьего пота, смешанный с гарью, что явно отличался от привычного запаха деревенского хлева.

– А ещё я вижу, – сказал Богдан громко и медленно, глядя братьям прямо в их подслеповатые глаза, – что с вашей одежды княжеским добром пахнет. Не простым навозом, а тем самым, что на выгоне у каменной ограды. И вот тут… – он указал пальцем на злосчастный клок, – пряжа. Такая, какую только с барана светлого князя состричь могли. Не хотите ли, чтоб я спросил у дружины, не помнят ли они, чьи это следы на вас остались? И не проверить ли, что у вас в куренях припрятано?

Это был удар точнее прежнего. Не туманные слухи, а осязаемая улика, которую и впрямь могли заметить. Глупая жадность в глазах близнецов сменилась животным страхом. Они инстинктивно потянулись скрыть клок и отшатнулись, будто от огня.

– Ты… ты чего накрутил, парень! – сипел Фома, но в его голосе уже была трусливая дрожь. – Это… это мы…

– Чёрт с тобой и с твоим псом! – перебил его Клим, бросая дикий взгляд на дружинников, которые уже заинтересованно повернули головы. – На, забирай свою нечисть! И чтоб духу вашего тут не было!

Он с силой дёрнул верёвку, и дверца клетки с грохотом упала в грязь. Чёрный пёс выпрыгнул наружу одним гибким, беззвучным движением.

Сполохи заката уже тлели на западе, когда Богдан и его необычный спутник вышли на тихую полянку у ручья, подальше от косых взглядов и шепотов. Парень опустился на мягкий мох, а пёс сел напротив, его зелёные глаза в сумерках светились, как два фосфорических уголька.

– Ну что ж, – начал Богдан, снимая котомку. – Спас я тебя. Теперь говори, что за чудеса такие? Откуда дар речи? И как это я один тебя разумею?

Пёс склонил голову набок, и с его пасти сорвался странный, гортанный звук, который для Богдана сложился в слова:

– Дара тут нет. Это вы, люди, разучились слушать. А ты… у тебя слух иной. Чище. Что до меня… – Он замолчал, и в его «голосе» прозвучала неподдельная тоска. – Не помню. Помню темноту и холод. А потом – свет, лес и этих двуногих уродов с верёвками. Кто я, откуда – туман в голове. Но помню одно: я чую. Чую то, чего другие не чуют, следы магии.

Богдан задумался.

– А имя? У тебя имя есть?

– Было. Словно отголосок за стеной. Не достать. – Пёс грустно вздохнул. – Зови как знаешь.

Парень посмотрел на этого чёрного призрака с глазами-изумрудами, на его спокойную, полную древней мудрости позу.

– Чаромут, – сказал Богдан твёрдо. – Будем звать тебя Чаромут. Коль с чарами да мутью связана твоя доля.

В зелёных глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Пёс – теперь Чаромут – кивнул.

– Чаромут так Чаромут. Имя как имя. Теперь слушай, Богдан. Ты мне жизнь подарил. Я отдам тебе службу. Тот след, что ты ищешь – след похищенной девицы – он слаб, но я его чую. Он ведёт на восток, и пахнет он не людским горем, а… инеем на кости. Мы найдём его.

В избу вернулись затемно. Отец, Игнат, сидел у стола, затевая лучину. Увидев сына и вошедшего следом огромного чёрного пса, он не вздрогнул, лишь густые брови нахмурил.

– Вот и «помощник» твой, – произнёс он глухо, откладывая нож. – И что, пёс-оборотень сказки будет тебе сказывать в дороге?

Чаромут тихо заворчал, и для Богдана это вновь были слова: «Суров старик. Видал виды».

– Он не оборотень, тятя. Он… особый. И он поможет.

– Поможет? – Игнат горько усмехнулся, опираясь на свою дубовую клюку. Под столом пусто болталась штанина – память о последней сече, что оставила великого воина калекой. – Чем поможет? Укусит нечисть? Так меч надёжней.

И тут Богдан, не сдержавшись, сказал:

– Он чует след, отец! Говорит, что дорога на восток. И что Мирослава жива, но беда с ней приключилась не человеческая!

Наступила мёртвая тишина. Игнат уставился на сына, потом на пса, который лишь смотрел спокойным зелёным взглядом. Для отца это был просто внимательный, умный взгляд животного. Но связь, уверенность в голосе сына…

– Ты… ты слова его разумеешь? – тихо спросил старый воин. – Для меня – только лай да рык. А для тебя… речь?

Богдан молча кивнул.

Игнат откинулся на лавке, и лицо его внезапно постарело на десятилетие. Он долго смотрел на Богдана, будто впервые видя в нём не сына, а кого-то другого.

– В мать… – прошептал он хрипло, с невыразимой болью. – В неё пошёл…

– Сидите, – бросил он коротко и скрылся за занавеской в горницу.

Богдан и Чаромут переглянулись. В избе повисло тяжёлое, напряжённое молчание, нарушаемое лишь треском лучины.

Через некоторое время Игнат вернулся. В руках он держал длинный, узкий свёрток из посконного холста. Развернув его, он положил на стол меч. Не богатырский широченный клинок, но и не крестьянский тесак. Прямой, ясный, с простой железной гардой и рукоятью, обёрнутой вытертой кожей. Ножны были старые, потёртые, но на устье блестела серебряная насечка в виде бегущих волн.

– Дед моего деда носил, – сказал Игнат глухо, проводя ладонью по ножнам. – Говорили, добыл он этот клинок не в бою с людьми. В глухомани, на болотной кочке, сошёлся он с чудищем Навьим. И клинок тот в схватке закалился не только сталью, но и духом того чудища. Говорят, он не тупится о плоть магическую да берёт нечисть голым железом. Правда ль, байка ль – не ведаю. Сам я им только людей рубил. Но… – Он толкнул меч к Богдану. – Бери. Твоему делу он пригодится верней, чем моей ноге.

Богдан взял меч. Он был на удивление лёгким и словно бы звенел тихой, ледяной песней в его руке.

– Спасибо, тятя.

– Возвращайся, – отрезал отец. Его голос дрогнул. – С невестой княжьей, с славой, хоть ни с чем… но живым. Обещай.

– Обещаю.

Больше слов не было. Перед рассветом, когда село ещё спало, Богдан, с отцовским мечом на поясе и котомкой за плечами, стоял на краю леса. Рядом, тенью среди теней, сидел Чаромут.

Парень оглянулся на тёмные силуэты хат, на тонкую струйку дыма из их собственной трубы. Он глубоко вздохнул воздух, пахнущий домом, и повернулся к лесу, что стоял перед ними тёмной, безмолвной стеной.

– Готов? – «спросил» Чаромут, и его зелёные глаза в предрассветных сумерках вспыхнули холодным светом.

Богдан встретил его взгляд и кивнул.

– Пойдём.

И они шагнули в лес. Первый шаг – из мира привычного в мир, полный теней, магии и древних предсказаний.