Чаромут

Глава 4. Белая волчица

Солнце висело в зените белесым, нещадным диском. Воздух над полем колыхался, густой и знойный, напоенный горьковатым запахом полыни и пыльной земли. Богдан и его верный спутник брели, поднимая за собой облачко сухого праха – первый шагал, почти не поднимая ног, второй волочил лапы, оставляя в пыли две неглубокие борозды.

Неожиданно под чёрной лапой земля обвалилась. Чаромут, не успев вскрикнуть, кубарем скатился в мелкий овраг, доверху набитый цепким репейником. Раздался короткий, подавленный визг.

– Чар!

Богдан, сбросив усталость, рванулся к краю обрыва. Меч, будто сам почуяв тревогу, выскользнул из ножен. Он не рубил – он расчищал, раздвигая упругие заросли лопухов, которые хлестали его по рукам, цеплялись за одежду. Через мгновение он, запыхавшись, вытащил оттуда недовольного, сплошь усеянного колючими шариками пса.

Рядом, как дар усталым путникам, виднелась небольшая полянка с поваленным, давно высохшим деревом. Они поплелись туда и рухнули в скупую тень его ствола.

– Растяпа, – начал Богдан, с трудом сдерживая смешок, видя жалкий и одновременно комичный вид друга. – Ты же у нас чудо-юдо пёс, лесной голос, следопыт. А яму под ногами не углядел.

Он принялся выковыривать из чёрной шерсти колючие шарики репейника. Чаромут кривился, но не сопротивлялся.

– Даже чудо-псы устают, – донёсся до Богдана его голос, полный обидной правоты и утомления. Пасть пса шевелилась, артикулируя тихий рык. – Идём седьмой день почти без передышки. Кругом – одна степь да изредка полосы леса, будто кто-то чертил по земле тупым пером. Ты уверен, что мы найдём этих «лесных людей»? Может, ведунья… ошиблась?

Богдан на мгновение замер, глядя куда-то вдаль, за горизонт.

– Леся не могла ошибиться, – сказал он твёрдо, но без прежней юношеской запальчивости. В его голосе теперь звучала не надежда, а решимость. – Она отдала за эту правду всё.

Чаромут виновато опустил морду, ткнувшись холодным носом в ладонь Богдана.

– Прости, друг. Ты прав. Дорогу осилит идущий. И неделя наша, кстати, даром не прошла.

Он многозначительно посмотрел на котомку, откуда торчал потрёпанный уголок переплёта.

– Те книги, что она собрала для тебя… В них оказалось не только про травы. Есть там строки и о магии. И о творениях, ею порождённых. Не зря ты по ночам при свете костра в них утыкаешься.

Внезапно тишину степи разорвал протяжный, леденящий душу вой. Не просто вой – а истошный, полный нечеловеческой тоски и ярости, он прокатился по холмам и замер в раскалённом воздухе, будто сам свет задрождал от него.

– Гляди! – закричал Чаромут, вскакивая. Его гортанный лай сложился для Богдана в отчётливые, тревожные слова. – Слышишь? Оно оттуда! Вон там, где лес синей полосой лёг. Наше спасение от этого пекла!

Лес оказался небольшим, но густым островом в море травы. И уже на опушке они поняли, что это не просто чащоба. Среди стволов, будто естественное продолжение природы, стояли жилища. Но не на земле – они вырастали из могучих ветвей, оплетали стволы древних дубов, висели меж сосен на хитросплетённых мостках. Лесная деревня. Тихая. Слишком тихая.

Они шли по единственной утоптанной тропе, и тишина давила на уши гуще степного зноя.

– Знаешь, когда в лесу такая тишина? – спросил Чаромут. Его пасть, приоткрывшись, сформировала хриплые, но чёткие звуки. – Когда вся живность затаила дыхание. Перед тем, как когти впиваются в горло.

– Не нагнетай, – буркнул Богдан, но рука его сама потянулась к рукояти меча. – Просто брошенное стойбище. На время.

Но деревня не выглядела брошенной. На плетне у первого же домика сушилась холщовая рубаха – и капли влаги ещё поблёскивали на ткани в скупых солнечных лучах, пробивавшихся сквозь листву. У низкого крыльца стояла деревянная кружка, в которой плавало несколько мух. Чуть поодаль, на камне, лежала недоплетённая корзина, а рядом – рассыпанные прутья ивняка. Жизнь здесь замерла не больше суток назад. Но замерла резко.

И тогда они увидели двери. Вернее, то, что от них осталось. Они не были просто распахнуты. Они были вырваны – вместе с косяками, изодраны в длинные, волокнистые щепки, будто их кромсали не топором, а чем-то невероятно сильным и яростным. Стены вокруг были исцарапаны глубокими бороздами. В пыли виднелись спутанные следы – тут кто-то падал, тут – отползал, тут – волочили.

– Смотри, Чар, – тихо позвал Богдан, замирая на месте.

На мягкой земле перед одним из разрушенных порогов отпечатался след. Волчий. Но такого размера, от которого кровь стыла в жилах. Каждый когтистый отпечаток был величиной с добрую тарелку. Если встать в него, то от пятки до края оставался бы ещё добрый локоть. Зверь, оставивший его, должен был быть ростом с лошадь. Или выше.

Чаромут замер, его нос задрожал, жадно вбирая воздух. Он обернулся, потом снова к следу, шерсть на загривке медленно поднялась дыбом. В его зелёных глазах вспыхнул первобытный, животный страх.

– Меч… – его голос, всегда такой уверенный, сорвался в визгливый, хриплый вопль. Пасть искривилась, выплёвывая звуки с такой силой, что брызнула слюна. – Богдан, меч! Доставай, сейчас же!

Богдан рванулся было к рукояти, пальцы уже обхватили знакомую оправу. Но мир вдруг вздрогнул, накренился и взорвался ослепительной вспышкой боли где-то в затылке. Что-то тяжёлое и неумолимое, словно падающая сосна, обрушилось на него. Он не услышал даже звука удара – лишь оглушительный звон в ушах и быстро наступающая, густая и беспросветная тьма, поглотившая и лес, и след, и крик ужаса в собственной голове.

Сознание вернулось к Богдану волной тошноты и оглушительной, рвущей голову боли. Мир качался и бился в такт грубым толчкам. Он понял, что движется – вернее, его волочат. Задрав голову, он увидел перевёрнутый лес, мелькающие между ветвей клочки неба, а потом – массивную, покрытую серой шерстью лапу, сжимавшую его лодыжку, как железными тисками. Дальше шла мощная грудь и пасть, из которой капала слюна, пахнущая сырым мясом и железом. Лютоволк.

Рядом, схваченный за загривок другим чудовищем, отчаянно дёргался Чаромут, издавая хриплые, полные ярости звуки.

И сквозь шум в собственной голове Богдан начал различать речь. Грубую, хриплую, состоящую из рычащих гортанных звуков, но – речь. Её вёл волк, что тащил его.

– …жирный кусок, молодой ещё. Подкоптить надо бы, мясо жёсткое будет…

– Ты жрал уже, Жило, – раздался голос того, что нёс Чаромута. – Кидай к остальным. Пусть дойдёт.

– А псину? – «Жило» тряхнул Богдана, будто проверяя вес. – Её сейчас. Кости хрустят хорошо.

– Серебрянка опять заскулит, – проворчал второй волк, и в его тоне прозвучала явная досада. – Говорит, не по законам стаи – деревню людей пожирать. Смутьянка. Вожак терпит… пока что.

В этот момент лесная тропа вывела их на поляну. В центре её зияла огромная, наскоро вырытая яма. Из неё пахло страхом, потом и глиной. Жило, не церемонясь, разжал челюсти. Богдан полетел вниз, ударившись о стенку и скатившись на дно, в гущу тёплых, дрожащих тел.

– Чар! – закричал он, хрипло и отчаянно, пытаясь вскочить на ноги.

Но пса уже утаскивали прочь, за пределы поляны. Чаромут, вывернувшись, укусил волка за переднюю лапу, тот взвыл от боли и швырнул его на землю, но сразу же придавил мощной лапой.

– Нет! Отпусти его! – рванулся Богдан к краю ямы, но стены были отвесными и скользкими, выше человеческого роста. Руки скользили по глине.

Сверху, на мгновение, показалась знакомая чёрная морда с горящими зелёными глазами. Пасть Чаромута окровавлено шевельнулась, и Богдан, через рычание волка и собственный стук сердца, уловил слова:

– Не волнуйся… главное… выживи…

Потом его дёрнули, и он исчез из виду. А сверху, на край ямы, легла огромная серая тень. Это был Жило. Он посмотрел вниз своими жёлтыми, плоскими глазами, облизнулся и проворчал для всех, кто мог его слышать:

– Шумите поменьше. Ужин будет позже.

И отступил в сторону, слившись с тенью деревьев. В яме воцарилась тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами и тяжёлым дыханием Богдана, который в бессильной ярости вцепился пальцами в холодную глину, не в силах поднять взгляд на испуганные лица вокруг.

Чаромута волокли по земле, его чёрная шерсть слипалась от грязи и хвои. Бросили на прогалине, где земля была утоптана и пахла железом и старой кровью. Два лютоволка обступили его, жёлтые глаза горели плотоядным азартом. Один, поменьше, щёлкнул зубами в дюйме от его морды.

– Разорвём пополам, я возьму голову, – просипел он.

– Кишки мои, – ответил второй, прижимая лапу с когтями, как кинжалы, к боку пса.

Чаромут ощерился, издав низкое, непрерывное рычание. Он готов был драться до последнего вздоха. Но в этот момент из чащи вырвался рёв. Не яростный, а властный, полный такой первобытной силы, что воздух задрожал. Лютоволки отпрянули, поджав хвосты.

Из-под сеньки древних елей вышла она. Белая как первый снег, с шерстью, отливающей в сумерках лунным серебром. Она была не меньше других, но в её стати была иная грация – не грубая мощь, но сокрушающая уверенность.

– Прочь, – сказала она, и её голос звучал как скрежет льдин. – Добыча в яме. Этот – не ваша пища.

Волки, поскуливая, отступили и растворились в лесной мгле. Белая волчица подошла к Чаромуту, всё ещё лежащему на земле. Она обнюхала его, и в её движениях не было угрозы, лишь холодное любопытство.

– Встань. Ты пахнешь дымом, древней печалью и человечиной. Я – Серебрянка.

Чаромут поднялся, отряхиваясь. Его зелёные глаза встретились с её глазами – цвета зимнего неба.

– Я – Чаромут. Благодарю за помощь. Но мой друг… его бросили в яму. Ему нужна помощь.

Они пошли по лесу, держась в тени. Серебрянка двигалась бесшумно, словно призрак.

– Я уже не первую луну не согласна с тем, что творит стая, – заговорила она, и в её голосе прозвучала усталая горечь. – Мы не падальщики и не тюремщики. Были иные времена, мы не скитались на отшибе мира, мы были грозной силой на страже порядка. Но сейчас, уже много зим мы живём как обыкновенное зверьё. На днях скитались по степи… пока не пришёл Он.

Она замолчала, и по её загривку пробежала дрожь.

– Чёрный дым, что стлался по земле. Он выжигал жизнь. От него вяла трава и облетали листья. А из дыма того явился Костяной Морок. Говорил с Клыком – с нашим вожаком. Шептал ему что-то. И после этого… после этого мы пришли сюда. И началось это.

Впереди, у огромного валуна, стоял сам Клык. Он был на голову выше Серебрянки, шерсть его была покрыта старыми шрамами, а взгляд – тяжёлым, тупым упрямством.

– Бродяжка привела щенка, – проворчал он, оскалившись.

– Он не щенок. И он напомнил мне, что в нашей стае ещё не все забыли закон, – холодно парировала Серебрянка, становясь между Чаромутом и вожаком.

Клык фыркнул, и из его пасти вырвалось облако пара.

– Закон? Скоро будет новый закон! Тот, о котором говорил Костяной Царь! Мы не будем жаться в лесах, вынюхивая оленей. Мы будем есть города! Мир перевернётся, и сильные возьмут своё! Он обещал мне!

– Он обещал тебе безумие и смерть! – рыкнула Серебрянка, и впервые в её голосе прорвалась ярость. – Ты ведёшь стаю к гибели! Люди придут с огнём и сталью, истребят нас до последнего щенка!

– Тогда мы умрём сытыми! – заревел Клык в ответ. Он сделал шаг вперёд, но Серебрянка не отступила. Они замерли, нос к носу, два взгляда – один, полный слепой жажды, другой – холодной, непримиримой правды.

Наконец Клык огрызнулся и, развернувшись, грузно удалился в чащу, бросив на прощание:

– Мешаться под лапами будешь – окажешься в яме. Рядом со своей человеческой дрянью.

Когда его шаги затихли, Серебрянка обернулась к Чаромуту. В её ледяных глазах горело твёрдое решение.

– Стаю нужно остановить. Клык ослеп и оглох. Он ведёт всех на убой. Я помогу тебе и твоим людям. – Она посмотрела в сторону ямы. – Потому что если мы не остановим это здесь и сейчас, следующей ямой станет весь этот лес. А потом – и мир за его пределами.

Богдан сидел, прислонившись к глиняной стене ямы. Вокруг него клубился запах страха и безысходности – терпкий пот, тихие всхлипы, глухой шёпот. Он не слышал их. Он был в пустоте. В голове стучала одна мысль: он бросил пса на растерзание. Ради чего? Чтобы сгнить в этой яме? Пальцы судорожно сжали горсть земли. Он уже представлял перед глазами то, чего не видел – как волчьи челюсти смыкаются на чёрной шерсти…

– Эй, чего расселся, бездельник? – раздался сверху знакомый хрипловатый голос. – Собрался дожидаться, пока тебя на ужин слопают, как безвкусную похлёбку?