Чайный дворец

Игра в мраморные шарики

Дверь в комнату распахнулась так внезапно, что Лене не успела понять, что происходит.

– Вставай! Живо!

Генри – отец – светил лампой прямо ей в лицо.

– Вставай! Поднимайся! Давай!

Лене сонно потерла глаза. Стояла глубокая ночь. Ей снилось, как она танцует на площади перед церковью Святой Марии в Аурихе. Совсем недавно они с мамой были там на ярмарке – продавали собственноручно плетенные корзины, – и образы в голове Лене все еще крутились, словно ленты на майском дереве: шелковый мамин платок, который Лене впервые позволили надеть, яркие наряды и шляпки, флаги, развевающиеся на ветру. Музыканты, огнеглотатели, гадалки… Стуча деревянными башмаками, Лене шла к гавани, где теснились корабли. Каждый взгляд – новое восхищение, каждый шаг – новое открытие. Лене с восторгом бегала от одного прилавка к другому, любуясь яркими тканями и лентами, вдыхая ароматы чая и кофе, спотыкалась о мешки с ферским овсом и пельвормской пшеницей, проходя мимо жирного скота из Айдерштедта и ютландских криковок, рыбных и сырных лавок, бочек с бренди и пряностями из далеких стран, притягиваемая звуками веселой музыки. Во сне все было совсем как тогда – она видела, чувствовала и ощущала то же самое. Сердце ее забилось быстрее, когда она заметила в толпе Матца и он улыбнулся, пробираясь к ней сквозь толчею. Они кружились в танце под музыку, все быстрее и быстрее, а потом Матц поймал ее и прижал к себе, посмотрел в глаза и…

– Лене!

Генри стоял у изножья кровати, которую делила вся семья. Мерцающий свет лучины у него в руке отбрасывал тени на изможденное лицо. Ее сестры, Зейтье и Ханна, еще спали. Мать со стоном отвернулась, когда на нее упал свет.

– Что случилось? – спросила Лене, еще не до конца проснувшись. Одеяло соскользнуло с ее плеч, и она задрожала от холода, лишенная тепла других тел.

– Ваттшип[3] сел на мель у берега… Надо выходить. Остальные уже на ногах.

Генри, еще в ночной рубашке, но уже с пристегнутой деревянной ногой, поставил лампу на сундук у двери и направился к печи. Зейтье приоткрыла глаза и, словно маленький котенок, теплая от сна, прижалась к Лене.

– Слишком рано, – пробормотала малышка, обняв свою старшую сестру. – Креветки еще спят.

Обычно Лене, как и многие другие женщины Хогстерварда, ходила в песчаные отмели собирать креветок. Всегда в часы отлива, в «мертвое» время, когда рыбаки спали, с сеткой и корзиной. Лене всегда была одной из последних, кто, задрав подол юбки, возвращался по ледяной воде перед наступающим приливом. Тем временем мужчины разводили большие костры, чтобы сварить креветки, которых потом везли на рынок в Гретзиль.

Заработать на этом удавалось немного – несколько белых пфеннигов, но если повезет, то и штубер или пару грошиков.

Ткачи, фермеры, рыбаки – каждый ревностно следил, чтобы никто не лез в их дела и не портил бизнес. Несколько недель назад Генри купил старую лодку, потратив на нее все сбережения, что было большим риском. Безногий на рыбацкой лодке? Долго он не продержится… Но пока его оставили в покое. До несчастного случая он был матросом, а рыбачить еще только учился. Улов был совсем скудным, и креветочная ловля оставалась единственным более-менее надежным источником дохода.

Раньше на рынке стояла мать, Ренше, в то время как Лене после тяжелых часов на отмелях оставалась дома и занималась садом и хозяйством. Но последние две недели показали, что этого уже недостаточно. Силы Ренше угасали, живот рос, днем она чувствовала себя уставшей, а ночью не могла заснуть. «Еще один рот кормить», – презрительно сказала кожевница, бросая осуждающий взгляд на соседей.

– Там корабль, – прошептала Лене, чтобы не разбудить Ханну. – Надо идти.

Голубые глаза Зейтье засверкали, и на ее лице появилась смесь искреннего сочувствия к бедным душам в море и неудержимой жажды приключений. Все говорили, что они с Лене похожи как две капли воды: светлые волосы, голубые глаза, вздернутые носы и одинаковые высокие лбы, жилистые руки и тонкие ноги. У них не было зеркал, но, глядя на раскрасневшееся от сна лицо Зейтье, Лене казалось, что она видит себя несколькими годами ранее. После Лене мать потеряла троих детей, поэтому разница в возрасте между ней и младшими сестрами была такой большой: Лене было восемнадцать, Ханне – двенадцать, а Зейтье – восемь. Ожидание еще одного ребенка, конечно, было поводом для радости, но это также означало еще один рот, который нужно кормить.

– Пираты? – взволнованно прошептала Зейтье.

– Скорее ваттшип, застрявший в наших болотах. А теперь спи.

– Не могу!

– Тогда полежи и помечтай о чем-нибудь хорошем.

Каждый час сна – это час без голода. Лене осторожно переступила через мать. Едва она покинула постель, как ее схватила горячая рука.

– Корабль?

Мамин голос звучал хрипло. Лене наклонилась и провела рукой по ее влажному от пота лбу. У нее был жар – еще один повод для беспокойства.

– Отец хочет выйти в море и берет меня с собой.

Ренше с усилием приподнялась, застонала.

– Он не может. Не с его ногой.

– Скажи ему сама.

– Пойдете на берег?

Собирать то, что выбросит на берег с потерпевших крушение кораблей, считалось обычным делом. Нужно успеть до других и найти то, что принесут волны. До сих пор Воскампы не участвовали в этих гонках. Но с тех пор как у них появилась лодка, казалось, Генри только и ждал подобного случая.

– Погода меняется.

– Вот почему нам нужно спешить.

Генри уже стоял в дверях, почти полностью одетый.

– Идем, – буркнул он.

Ренше изнеможенно опустилась обратно на постель. Она жестом подозвала мужа к себе, и тот бросил неуверенный взгляд через плечо. Снаружи доносились голоса, стук деревянных башмаков и подбитых гвоздями кожаных подошв, выкрики, полные спешки, но постепенно все стихало. Нужно было поторопиться.

– Позаботься о малыше, – прошептала она, взглянув на Лене. – Мне снова снился он…

В мерцающем свете свечи Лене заметила тень, промелькнувшую на лице отца.

– Не говори глупостей! – Нервозные нотки в его голосе были очевидны. – Ты слишком много думаешь.

С этими словами он вышел из дома. Лене поцеловала мать в лоб и поспешно открыла сундук, в котором хранились ее скромные пожитки. В холодные ночи она всегда спала одетой, поэтому не было нужды тратить время на переодевание. Рубашка, юбка и куртка – большего у нее и не было.

Возле холодной печи на крючках, прибитых к дырявой деревянной стене, висели шерстяные платки. Ветер свистел сквозь щели, заставляя Лене сильнее дрожать. «Нам нужен торф, – подумала она, глядя на пустую корзину. – Срочно. Нужно топить печь. Мать не может весь день оставаться в постели». О чайных листьях она даже не смела мечтать. Последние листья они кипятили, наверное, уже раз двадцать.

– Лене! – раздался раздраженный и нетерпеливый крик Генри.

Вся деревня, казалось, была на ногах: факелы плясали и прыгали в ночи, выхватывая из тьмы фасады домов. Почти у каждой двери стояли женщины и дети, выкрикивая своим мужчинам напутственные слова. Увидев Лене, люди отворачивались. Только кожевница Юле коротко кивнула ей: «Пакость к пакости, пакость ладится». Они были изгоями в Хогстерварде, и это странным образом их сближало. Лене потуже завязала платок вокруг плеч и зашагала прочь.

Редко случалось, чтобы семья Воскамп участвовала в общих делах деревни. Лене, в свои восемнадцать, едва могла вспомнить, но когда-то было иначе. Несчастный случай с отцом, видимо, сыграл свою роль, но он никогда о нем не говорил. Раньше они жили в настоящем доме, где зимой в очаге трещал огонь, а летом на траве сушилось белоснежное белье. Но потом обрушилось несчастье, как проклятие, такая нищета, от которой они не могли оправиться до сих пор.

И презрение. Оно пришло вместе с нищетой. Лене ощущала его в чужих взглядах, в том, как люди отворачивались, когда она проходила мимо. В том, что на праздниках никто не садился рядом с ними, а в деревенской школе ее посадили рядом с заикой Суллой, которая просто не успела возразить. Однажды бродячий торговец Йолеш сказал: «Лучше мертвым быть, чем дома в мягкой постели лежать». Когда Лене спросила об этом у отца, он впервые ее ударил. А спрашивать других в Хогстерварде она не решилась.

Но Лене добралась до берега без происшествий. Никто не ставил ей подножки, никто не толкал с дороги. Вероятно, потому, что у всех была одна цель: Силер-Тиф, где покачивались пришвартованные лодки. Лодка ее отца находилась в очень неудобном месте – в самом конце природной бухты. Если не повезет, они будут последними, кто выйдет в море. Прилив уже давно миновал свой пик, и оставались последние минуты, когда можно было успеть выйти. Ветер дул с северо-востока, и в открытом море, вероятно, уже начинался шторм. Сердце Лене забилось быстрее, в воздухе витало странное напряжение.

Новость о кораблекрушении распространилась как лесной пожар. Лене протиснулась сквозь толпу зевак и тех, кто остался позади. Ее отец уже был в лодке и разворачивал парусину.

– Какой корабль-то? – раздался крик слева.

– Мекленбургский! – крикнул кто-то в ответ.

– Англичанин!

– Пруссак!

– Лене! Отвязывай веревку!

Лене с ловкостью развязала узел и бросила веревку в лодку. Отец уже поднял парус и завязал рифы. Ветер ворвался в парус, заставив его громко хлопать.

– Все на палубу! Все на палубу! – раздавались крики с других суденышек, побольше. – Тяни крепеж! Рифы выбирай! Поднимай реи!

Самые проворные начали покидать гавань.

– Черт! – закричал Генри, когда мимо них пронеслась «Грете» Йорга, двухмачтовый хукер, самое большое судно Хогстерварда. Его бушприт почти врезался в борт их лодки. Лене слышала, как скрипит дерево и хлопают паруса на ветру. На мгновение показалось, что они вот-вот столкнутся.

– Эй! – закричал отец, сжав кулак от ярости. – Хочешь нас угробить, подлец?!

Йорг, стоявший возле бушприта, показал в их сторону непристойный жест. Широкоплечий крепкий мужчина с морщинистым лицом и руками твердыми как камень. Его сыновья гордились тем, что якобы могли доплыть на «Грете» до берегов Шотландии. Были ли их рассказы правдой? Никто не хотел выяснять. Главное – как хорошо это звучало долгими вечерами между выходом в море за рыбой или в мясной лавке, где перед большими праздниками Лене выпрашивала объедки. Она могла долго стоять в углу незамеченной, прежде чем ее обнаруживали, после чего следовала гробовая тишина, к которой она уже привыкла.

– Лене! – закричал ее отец. – Ветер крепчает! Бери круче к ветру!

Она ухватилась за шкоты, чтобы натянуть парус.

– Тяни! Тяни сильнее!

Лене изо всех сил тянула канат, а отец стоял на корме и яростно поворачивал штурвал.

– Лене! Проклятье!

Она всем телом навалилась на шкоты, упираясь деревянными башмаками в шершавую палубу, и медленно, очень медленно их лодка начала набирать ход, прорезая ветер и направляясь в открытое море. Волны сразу же налетели на борта, как дикие, голодные звери. Лене промокла до нитки. Соленая вода заливала глаза, и она, моргая, вытирала лицо рукавом.

Задыхаясь от напряжения, она закрепила канат и только тогда смогла оглядеться, чтобы посмотреть, где находятся другие. Ветер завывал, и каждый раз, когда они поднимались на гребень черной волны, ей открывался новый, пугающий вид на охваченную штормом ночь.

«Грете» уже ушла далеко вперед, но старая маленькая лодчонка Генри уверенно держалась в среднем ряду охотников за наживой.

– Куда? – закричала Лене.

– Круче на северо-восток! За остальными!

– К Лейбухту![4] Вокруг Лейхорна пойдем!

Это было недалеко. В хорошие дни путь занимал меньше получаса. Но в такую погоду… Лене не привыкла управлять лодкой. Генри брал ее с собой всего несколько раз, и тогда не было такого ненастья, как сейчас.

– А на другой стороне уже знают, что произошло? – спросила она, имея в виду людей, живущих к востоку от мыса.

Берег в этом месте изгибался в море, словно согнутый палец, слева находился Хогстервард, а справа – Утландсхорн. Теперь началась настоящая гонка: кто первым доберется до места, куда вынесло добычу из трюмов. С обеих сторон будут сходиться и драться за бочонки и ящики. Лене стало не по себе от этой мысли. Когда дело касалось выживания, никто не проявлял сострадания, особенно к беднякам вроде них с отцом, плывущим на полуразрушенном корыте.

Сам Генри держался уверенно. Стоял расставив ноги, как, должно быть, делал это в юности, до несчастного случая. Сердце Лене бешено колотилось в груди. Ух, какая гонка! А ее отец – настоящий герой. Горечь, съедавшая его в последние годы, улетучилась, здесь он был в своей стихии. Глаза сверкали, а голос звучал так сильно, как Лене никогда и не слышала.

– Вперед! Вперед! – кричал Генри, обгоняя «Грете» на расстоянии. Йорг сжал кулак и прокричал что-то, но ветер тут же поглотил его слова. Было удивительно светло, должно быть, из-за луны, которая то и дело выглядывала из-за стремительно бегущих облаков.

Лене запрещала себе думать о людях с потерпевшего крушение корабля. О том, что там сейчас происходит или совсем недавно произошло…

– Что это за корабль? – спросила она, перекрикивая ветер.

Генри только плечами пожал. Он напряженно смотрел на берег – длинную темную полосу, лежавшую в полумиле от них.

– Фрегат или луггер. Может, со льдом, если из Англии.

– О нет! – В последнее время англичане начали отправлять быстрые, маневренные суда на Карибы, чтобы обеспечивать плантаторов льдом. Но если груз упадет в море, даже в холодной Северной Атлантике от него не останется и следа.

– Или соль, – усмехнулся Генри. – Или чай.

– Только не это! – Чай был самым драгоценным грузом на кораблях и самым уязвимым, если соприкасался с морской водой. Лене мечтала о чем-то более надежном, например о сундуке с шелком или золотыми монетами. Но чаще всего на берег выбрасывало расколотые доски, а однажды – такое случалось очень редко и стало почти легендой, – вынесло бочку с бренди. После прилива вода приносила рваные паруса, кухонную утварь, пустые мешки из-под кофе, бочки с нефтью. А иногда… Лене зажмурилась. Иногда и мертвого моряка.

– Черт возьми!

Лене испуганно посмотрела на отца.

– Маяк!

Сквозь тьму прорезался яркий свет.

– Вот он.

– Да, но зажегся только сейчас! Вот подлецы, вот безбожные псы!

Он с яростью налег на штурвал, пытаясь удержать курс.

– Может, ты ошибся?

Но нет, он не ошибся. Теперь, когда сигнальный огонь снова горел на вершине башни, видимый издалека, даже слепому стало бы ясно, что какое-то время сигнала не было.

– Думаешь… его потушили специально?

Генри мрачно кивнул.

– Надо возвращаться. Не хочу быть в это замешанным. Если это всплывет, нас всех повесят.

Не было преступления ужаснее, чем намеренно погасить маяк. Отвратительнее злодеяния не придумать – завлекать корабли на верную гибель.

– Разворачиваемся? – спросила Лене.

Отец кивнул. Лене поползла к носу лодки, выполняя отрывистые приказы с кормы. Медленно, очень медленно лодчонка начала поворачиваться. Паруса возмущенно хлопали на ветру, и откуда-то донеслись хриплые крики. Вероятно, с других лодок, хозяева которых не понимали, почему кто-то взял да развернулся так близко от цели.

Однако море не собиралось сдаваться. Казалось, оно всеми силами сопротивляется, пытаясь сбросить деревянное суденышко со своей спины. Крики отца тонули в воющем ветре и ревущих волнах. Руки Лене были стерты до крови, несмотря на то что они давно уже покрылись мозолями. Ноги дрожали от усталости, сил едва хватало.

– Лене! – закричал он. – Лене!

Она обернулась, и это было ошибкой. Веревка сорвалась и выскользнула у нее из рук. Лене не успела поймать конец – гик развернулся, с силой ударил Генри и сбил его в бурлящую воду.

– Отец! – в ужасе закричала она.

Гик вернулся, и девушка чудом успела пригнуться, чтобы самой не оказаться за бортом. Свободный конец веревки свистел в воздухе, словно кнут. Она бросилась к нему, не обращая внимания на жгучую боль, которую соленая вода вызывала в израненных ладонях. Завязала узел и как можно быстрее побежала к рулю.

– Отец! – закричала Лене снова, чувствуя, как холод и отчаяние сковывают ее, словно она сама тонула, погружаясь в глухую, непробиваемую темноту. – Генри!

Он пропал. Лодка взобралась на гребень очередной волны. Лене удалось мельком взглянуть туда, где исчез ее отец. Остальные лодки уже добрались до мыса Лейхорн, а лучи маяка тянули за собой призрачные полосы света по черному морю.

– Отец! – Отчаяние разрывало ее грудь. Слезы застилали глаза, и под победоносный вой ветра лодка снова спустилась с волны и начала забираться на следующую. Руки Лене тряслись, она кричала, молилась, рыдала, уже не зная, сколько прошло времени и как далеко лодку унесло от того места, где упал Генри. В порыве чувств она плюнула на свои руки – на эти бесполезные предательские руки, которые не смогли спасти собственного отца.

– Help![5] – раздался крик откуда-то издалека. – Help!

– Сюда! Сюда! – закричала Лене в ответ.

Она принялась судорожно оглядываться по сторонам. Сердце колотилось как безумное. Ветер хлестал ее мокрыми волосами по лицу, юбка прилипла к ногам. Она нащупала спасательный канат, готовая в любой момент бросить его за борт.

– Help!

Увидев на гребне следующей волны голову и две взлетающих руки, она изо всех сил бросила веревку в ту сторону. Голова и руки исчезли, потом снова появились, когда лодку подбросила волна.

– Хватайся! – взмолилась она. – Хватайся, ради всего святого!

Веревка натянулась. Кто-то схватил конец! Разум еще отказывался понимать, что произошло, но короткого рывка хватило, чтобы собрать последние силы. Лене крепко держалась за руль. Соленые брызги били ей в лицо. Она поспешно вытерла глаза и посмотрела на веревку. «Только не отпускай, – молилась она, – только не отпускай!»

Берег становился все ближе, и ветер стал ослабевать. Лене не знала, где находится. Ничего, Генри знает. Нужно только добраться до мелководья, чтобы он смог забраться обратно в лодку.

Теперь она решилась оглянуться назад. Веревка была натянута метров на десять, и она смогла разглядеть мужчину, который из последних сил держался за нее.

Это был не Генри.

В следующее мгновение накатила очередная волна, скрывая мужчину из виду.

Лене судорожно втянула ртом воздух. Может, ошиблась? В напряжении она ждала следующую волну, и эти несколько секунд казались вечностью. «Это он, – повторяла она про себя. – Иначе не может быть. Откуда здесь мог появиться кто-то другой?»

И тут она вспомнила о корабле, который, получается, направили на гибель. Должно быть, это кто-то из команды.

Нет, ее разум отказывался принимать это. «Нет, нет, нет!» – кричало все внутри ее.

Лодка снова подпрыгнула на волне, и когда опустилась, из темноты на нее уставились отчаянные глаза мужчины, которого она никогда в жизни не видела.

Его лицо исказил ужас, смертельный ужас. Но было еще что-то, чего Лене не могла понять: утопающий выглядел совсем не так, как люди, которых она знала.

С неистовой яростью Лене отвернулась к берегу. Вскоре под килем раздался скрежет. Еще метр-два – и лодка остановилась, накренившись набок. Она отпустила руль, бросила якорь и, закрыв лицо ладонями, упала на колени. Наклонилась вперед, кусая губы от боли. Руки свело, и она не могла их разжать. Все ее тело содрогалось от безудержных рыданий.

– Help, – снова закричал он. – Pull! Pull![6]

Высокий юный голос. Такой же потрясенный и испуганный, как у нее самой.

Девушка вытерла лицо тыльной стороной руки и шатаясь поднялась на ноги. В полумраке она едва могла различить, кто там стоит в ледяной воде по пояс. Возможно, юнга или молодой матрос. Его зубы стучали, все тело дрожало от холода. Он все еще держал в руках веревку. Лене перегнулась через борт и протянула ему руку. И чуть не вскрикнула от боли, когда он ухватился за нее. Собрав остатки сил, Лене втащила юношу на борт.

Он рухнул на доски прямо перед ней. Сжался в клубок, кашлял, хрипел, потом выплюнул около литра морской воды и, наконец, тихо заскулил.

Лене смотрела на него так, словно видела морское чудовище. Решилась и подтолкнула его ногой. Огромное разочарование от того, что это не Генри, ослабло при виде его жалкого состояния.

– Кто ты? Эй! Говори!

Юноша перестал всхлипывать. Сначала он поднялся на четвереньки, потом попытался встать. Лене схватила его за рубашку, дернула и поставила на ноги.

Он был чуть ниже ее ростом, очень худой, похожий на мальчика. Его рубашка, порванная и насквозь мокрая, которую она сначала приняла за рубашку юнги, оказалась шелковой. На нем были почти новые бриджи, схваченные кожаным поясом. Но больше всего ее удивило лицо – высокие скулы, узкие глаза и, несмотря на бледность, смуглая кожа. Китаец?

– Кто ты? – повторила она.

Юноша что-то пробормотал на языке, которого Лене не понимала, потом показал на море и несколько раз воскликнул:

– Lady Grey! Lady Grey!

– Ты ищешь свою леди? Она там, в море?

– Ship. Ship! Lady Grey!

До нее дошло: он говорил о корабле, который потерпел крушение. Лене подумала о жителях деревни, которые сейчас ждут на берегу, надеясь, что волны вынесут бесхозный груз, омытый кровью невинных.

Юноша несколько раз поклонился, сложив руки перед грудью.

– Пу И, – произнес он. И добавил: – Thank you, thank you[7].

Она понятия не имела, что это значит, но догадалась. Здесь, на севере, порой можно было услышать английские, французские и нидерландские слова. Диалекты на побережьях были похожи. Но этот юноша явно прибыл издалека. Он говорил взволнованно, быстро, и иногда Лене улавливала слова, отдаленно похожие на фризские. Кажется, он хотел узнать, где они.

– Фрисландия, – сказала она. – Теперь это Королевство Ганновер. Мы у мыса Лейхорн. Вы, должно быть, направлялись в Эмден. Эмден?

Он не понял.

– Фрисландия? Норден? Лер? Аурих? – Что еще сказать? – Бремерхафен?

– Бремен? – Его лицо просветлело. – Yes, yes, Mylady![8]

Ее зубы начали стучать, все тело дрожало. Не произнеся ни звука, Лене лишилась чувств.

Следующее, что она помнила, – обжигающая жидкость, хлынувшая в горло. Она сглотнула, закашлялась и, задыхаясь, оттолкнула руку, пытавшуюся дать еще.

Пу И, если его так звали, убрал маленькую бутылочку обратно за пояс.

– Go?[9] – спросил он, указывая на берег. На востоке уже появились проблески утра, вырисовывая линию побережья.

Держась за борт, Лене стиснула зубы, чтобы не закричать от боли. Пу И прыгнул в воду и помог ей выбраться из лодки. Она стянула деревянные башмаки и понесла их в руках.

По сравнению с ледяным ветром доходившая до пояса вода казалась почти теплой. Держась за руки, они пробирались к берегу через скользкие камни и липкий ил. Кое-как они добрались до суши. Лене сделала еще несколько шагов по склону дюны и упала. Бледный утренний свет осторожно касался моря.

«Отец, – подумала она, и слезы подступили к глазам. – Я молю, чтобы ты добрался до берега».

Юноша сел рядом и уставился на воду. Придется ждать следующего прилива, чтобы вновь спустить лодку. В отчаянии Лене посмотрела на свои израненные руки и поняла, что одна не справится. Нужно вернуться в деревню за помощью.

Он что-то сказал, но девушка не поняла. Стиснула зубы и глубоко вздохнула. И вдруг почувствовала к нему глухую ненависть – за то, что он жив, дышит, а Генри, быть может, уже проиграл в борьбе за жизнь.

Когда он осторожно коснулся ее, она отшатнулась – рефлекс, приобретенный за долгие годы ударов и толчков. Юноша тут же начал размахивать руками, показывая, что не хотел причинить ей вреда. Его лицо было светлым пятном в рассветных сумерках. Непривычное, но не пугающее. Должно быть, он напуган не меньше, чем она сама.

Что вообще делают потерпевшие кораблекрушение, оказавшись на неведомом берегу? Лене понятия не имела. Ее раздражение возросло, когда она встала и юноша сделал то же самое. Он что, собирается следовать за ней?

Именно это он и сделал. Лене слегка махнула рукой в знак прощания и направилась вперед. Китаец, или кто он там, пошел следом, держась на несколько шагов позади. Он без остановки что-то говорил на своем родном языке, который звучал странно – смесь щебета и хриплых звуков. Горловые звуки чередовались с длинными гласными, а короткие отрывистые слоги сливались в предложения без пауз.

За дюнами земля стала ровнее, однако идти было трудно: болотистая почва затрудняла ходьбу. Благодаря ловле креветок Лене была привычна к таким условиям, однако этот путь сильно ее вымотал. Только когда дневной свет начал пробиваться сквозь свинцовые тучи, идти стало немного легче. Болотистая местность стала суше, и теперь не нужно было бороться за каждый шаг. С ранних лет научившаяся ориентироваться по сторонам света, Лене держала путь на юго-запад. Наконец вдали показался шпиль церкви, и она облегченно вздохнула. Миддельствеер. Оттуда до Хогстерварда совсем не далеко.

Они вышли на тропинку, которая вскоре превратилась в дорогу и привела к перекрестку, где росли несколько деревьев и кустарник. Лене присела на большой валун, который, вероятно, специально откатили к перекрестку для отдыха путников. Усталость была настолько сильной, что затмила все чувства и мысли.

Пу И, если его действительно так звали, присел на землю на почтительном расстоянии. Она обхватила себя руками, но это не помогало – ее сотрясал невыносимый холод. Ноги, покрытые кровавыми ссадинами и порезами, стали красно-синими. Длинные волосы свалялись в узел на затылке, а левая щека пылала огнем: ее тоже что-то задело.

– Что будешь делать? – спросила она.

Ей-то было ясно, что здесь их пути расходятся.

Юноша посмотрел на нее с непониманием.

– Куда ты пойдешь? Это Фризия. Ты был на английском корабле. Тебе нужно вернуться домой, откуда бы ты ни был.

Понял ли он ее? Его лицо озарилось улыбкой. Он был таким же худым и грязным, как она, и, вероятно, ненамного старше. «Первый китаец в моей жизни», – подумала она, надеясь, что он не сочтет ее взгляд слишком назойливым. Откуда ей было знать, как следует вести себя с такими людьми?

– Пин Дин, – сказал он. И когда она не поняла, добавил: – Гуанчжоу.

Лене растерянно пожала плечами.

– Квончау? – спросил он. Увидев ее все еще непонимающий взгляд, продолжил: – Кан Тон.

– Кантон?[10]

Где-то Лене уже слышала это название… Город, далеко отсюда, на другом конце света.

Она ответила ему улыбкой.

– Чай! Ты из города, откуда привозят чай!

На Михаэльской ярмарке торговцы продавали его прямо из ящиков, называя сорта, о которых она никогда не слышала: сушонг, улун, конгу. «Прямо из Кантона! Всего шесть месяцев в пути!» Его продавали маленькими пакетиками по цене золота и бриллиантов.

Пу И энергично кивнул, его улыбка стала еще шире. Он указал на нее.

– Хогстервард, – ответила Лене, надеясь, что правильно поняла его жест. – Маленькая деревня у побережья. – Она говорила медленно и четко и показала пальцем себе на грудь: – Лене.

– Ли-Ни, – повторил он.

– Лене Воскамп. Моего отца зовут Генри.

Слезы подступили к глазам, и она обернулась в сторону, откуда они пришли.

– Он остался там. Возможно, утонул.

– Father Henry?[11]

Она кивнула и поспешно вытерла слезы. Пу И поднялся и подошел к ней. Без разрешения сел рядом. Лене тут же отодвинулась. Что он себе позволяет?

– He is dead?[12] – спросил юноша, и она догадалась, что он имел в виду. Слова dead и dood звучали почти одинаково.

– Почему ты говоришь по-английски? Ты же китаец, да?

Темные волосы упали ему на лоб, блестя, словно черное дерево. Лене никогда не видела такого глубокого черного цвета. Интересно, каково было бы провести пальцами по его волосам…

Пу И не понял ее, но смотрел открыто и с искренним интересом. В его взгляде не было враждебности или презрения, к которому она так привыкла. Она привыкла опускать глаза и была поражена тому, что сейчас ей не пришлось этого делать.

Но вдруг что-то изменилось. Его плечи напряглись. Он сунул руку под рубашку и замер, внимательно глядя на дорогу, ведущую на север.

Вдалеке послышался топот копыт. Кто-то выехал с побережья ранним утром и теперь направлялся в соседнее селение.

– Эй! – закричала она и прихрамывая направилась к перекрестку. – Стойте!

Лошадь была тяжелым гнедым жеребцом, а всадник – высоким мужчиной в темном сюртуке. Не крестьянин, не моряк, не рыбак, не капитан. Быть может, торговец? Торговцы, у которых дела шли хорошо, могли позволить себе такую дорогую одежду.

Жеребец перешел с галопа на рысь, потом на шаг, хвост нервно бил по бокам. Мужчине с резкими чертами лица и пронизывающим взглядом было около сорока. Лене машинально съежилась и опустила взгляд. А вдруг он из властей и сейчас обвинит ее в грабежах на дорогах?

– Чего тебе? – Его голос звучал строго и высокомерно.

Она быстро оглянулась, но Пу И исчез, как будто в воздухе растворился. Хорошо. Одинокой девушке помогут охотнее, чем двум оборванцам.

– Мне нужно в Хогстервард. Сегодня ночью мы с отцом потерпели бедствие в море. Отец… – Она запнулась.

Мужчина остановил лошадь и спешился. Что ж, это, по крайней мере, хороший знак. Однако, подойдя ближе, он стал внушать настоящий страх. Он пристально смотрел на Лене, отмечая кровоточащие ноги, исцарапанные руки и грязную одежду.

– Так что с твоим отцом?

– Он остался там, – прошептала Лене, чувствуя, как становится все покорнее. – Мне чудом удалось добраться до берега.

Мужчина перекинул поводья через седло.

– Ты из Хогстерварда? Почему вы вышли в море?

– Корабль…

Он шагнул ближе. Лене отступила назад, но это его не остановило.

– Что за корабль?

Она опустила голову еще ниже, чтобы не встречаться с ним взглядом и не разозлить еще больше.

– Не знаю. Новость пришла посреди ночи. Все вышли в море. Но у нас… У нас старая дырявая лодка. Отец собирал на нее целый год. Мы плетем корзины и ловим креветок, но с лодкой… – Она вытерла слезы. – С лодкой нам удавалось поймать немного рыбы. Теперь она застряла у берега. А отец…

Ни в его голосе, ни в лице не было даже намека на сострадание.

– Не знаю, – всхлипнула Лене. – Он упал за борт.

– Значит, вы не добрались до Лейбухта?

Откуда он знает? Неужто весть так быстро разнеслась по деревням? Лене подняла голову, но, увидев выражение его лица, испугалась еще сильнее.

– Нет, достопочтенный мынхер, – ответила Лене, вспомнив это обращение. Где она его услышала? – Мы развернулись.

– Почему?

Она пожала плечами.

– Отец так решил.

– Твой отец решил развернуться, когда все остальные, как алчные псы, мчатся в бухту за чужим добром? Странная история, девочка. Очень странная.

Теперь Лене поняла, что от этого человека помощи не будет. Она бросила взгляд налево, потом направо. Может, если броситься в кусты…

– Но это правда!

– А лодка?

– Я оставила ее. Не могу же я тащить ее до Хогстерварда!

Пощечина прилетела так внезапно, что Лене едва не упала.

– Не смей мне лгать. Ты появляешься здесь, совсем рядом с маяком, оборванная и окровавленная, и пытаешься уверить меня, что не участвовала в грабежах?!

– Нет! – Господи, кто этот человек? – Нет, не участвовала!

– И почему же?

– Отец думал, что маяк… что огонь не горел. Я не знаю, я не смотрела. Но он сказал, что мы должны вернуться, чтобы нас не повесили.

Мужчина резко схватил Лене за шею. Она вскрикнула от боли, но с ее ранеными руками было невозможно сопротивляться. Сквозь пелену слез она увидела, как его лицо исказилось в жуткой гримасе, а в глазах вспыхнуло что-то похожее на ненависть, перемешанную с похотью.

– Повесить? Это слишком мягкое наказание для таких, как ты! Ты пойдешь со мной. Я приведу судью из Миддельствеера и начальника из Гретзиля, а тебя привяжу и потащу за собой, как преступницу!

– Нет, – всхлипнула Лене. – Мынхер! Пожалуйста! Пожалуйста!

Он потащил ее к кустам. Она пыталась сопротивляться, кричала и брыкалась, но он был сильнее. Вдруг она почувствовала его руку между ног. Мужчина прижал ее к стволу дерева, одной рукой сдавливая горло, а другой залез под юбку.

– Нет, мынхер, нет, прошу, прошу!

– Но сначала я покажу тебе, как мы поступаем с такими, как ты!

Лене закричала – громко, отчаянно, но это еще больше раззадорило его. Он разорвал на ней рубашку, потом начал дергать за юбку. И тут раздался глухой удар, и мужчина вздрогнул. Отпустил ее, открыл рот, как будто хотел что-то сказать, и рухнул на землю. У него за спиной стоял Пу И, бледный, с затуманенными от страха глазами, и молча смотрел на нее.

Мужчина издал хрип. Окровавленный камень выпал у Пу И из пальцев. Он присел на колени, перевернул мужчину на спину и похлопал по щеке – никакой реакции.

Лене поспешно натянула разорванную рубашку и юбку, переступила через безжизненное тело и упала на колени. Она поползла к кустам, где ее вырвало остатками желчи. Спустя какое-то время подошел Пу И. Он осторожно коснулся плеча Лене, но та с испуганным криком отпрянула.

«Что же мы наделали? – думала она снова и снова. – Что же мы наделали?»

Кем бы ни был этот мужчина, он обладал достаточной властью, чтобы отправить их на виселицу.

– Что нам теперь делать? – спросила Лене, голос дрожал от страха.

Отсюда нужно исчезнуть как можно быстрее. Мысль о том, что ей придется вернуться домой без отца, с окровавленными руками, казалась совершенно невыносимой. Даже если ей поверят, этот человек наделен властью, а у нее, Лене, нет ничего. Предупредить остальных? Скорее всего, они уже прочесали берег в поисках наживы и теперь ожидают прилива, чтобы поднять паруса и вернуться в Хогстервард. Бежать к бухте нет смысла. Ей нужно исчезнуть, и как можно скорей.

Пу И, похоже, уловил тон ее вопроса, но не смысл, и указал на лошадь. Лене замотала головой. Еще и кража! Он что, не понимает, что их ждет?

– Ты пойдешь туда, я – сюда, – сказала она, указывая в противоположные стороны. Пусть сам разбирается, как ему быть.

– Prima? – спросил странный юноша и повернулся на северо-восток, туда, куда Лене действительно хотелось его отправить.

Она вздрогнула от собственных мыслей.

– Prima?

– Что ты имеешь в виду? – раздраженно спросила она.

– Breehhmaa, – тщательно выговаривая каждый звук, произнес китаец.

– Бремен? – с облегчением повторила она и кивнула: – Да, туда.

Она показала на юго-восток и пошла вперед не оглядываясь. Руки перестали дрожать, но боль вернулась. К тому же при борьбе она повредила левую ногу, и каждый шаг приносил боль. Ей предстояло пройти через поля, и она надеялась, что никто не заметит ее в таком виде.

Через несколько минут Лене услышала, как копыта лошади глухо стучат по дороге.

Вскоре лошадь поравнялась с ней.

– Mylady?

Пу И восседал в седле так уверенно, будто родился в нем. Значит, ездить верхом он умеет…

– Лучше бы плавать научился, – огрызнулась Лене.

Китаец наклонился, скользнул рукой под рубашку, которая уже успела высохнуть и, несмотря на дыры и пятна, выглядела лучше всего, что Лене видела в своем Хогстерварде.

Он достал небольшой мешочек:

– For you[13]. – Сунул ей мешочек в руку, подстегнул лошадь и свернул с дороги, направляясь в сторону далекого Бремена – города, где живут толпы людей и никто не спрашивает, откуда ты пришел и куда идешь.

Мешочек был размером с кулак, влажный и тяжелый. Лене умирала от нетерпения, пока развязывала. И вскрикнула от разочарования.

Чай… Черный чай, пропитанный соленой водой. Куда его? Попробовать высушить, заварить и слить первую воду? С каплей сиропа, может, он еще пригоден, но где раздобыть такую роскошь?

Надо же, чай. Впервые за этот мрачный день губы Лене дрогнули в слабой усмешке. Пираты из Хогстерварда, как и смотритель маяка, жизнями рисковали, чтобы сбить торговое судно с курса и погубить его. И все, что прибьет к берегу, – испорченный чай. Пожалуй, сегодня не повезло всем.

Воскампы жили в убогой лачуге на окраине деревни, в нескольких шагах от зловонного ручья, в котором вымачивал свои изделия сосед-кожевник, и неподалеку от дороги, ведущей к полям, где местные фермеры выращивали картофель и ячмень.

Последние недели было слишком сыро, чтобы высушить прутья, которые Лене с сестрами использовали для плетения корзин, поэтому они все еще лежали в связках у стены. Несколько дырявых рубашек болтались на веревке на ветру, но из отверстия в крыше дым не шел. Лене благополучно прошла по полям, никто ее не заметил. Она обдумывала, кого можно попросить вытащить лодку. Хеннинга, кожевника? Старый пьяница и вонючий негодяй. Может, братьев Яна и Каспера Гротов? Сыновья Йорга, самого богатого человека в деревне, были молоды и сильны. Ян некоторое время ухаживал за Лене, но вскоре она поняла, что парень просто искал кого-то, на ком можно «попрактиковаться» до свадьбы. Каспер же был трусом, он никогда не отличался готовностью помогать другим. Нет, эти двое не подойдут.

Колеблясь, она прошла через маленький сад и подошла к покосившейся двери. Села на перевернутое ведро и попыталась стряхнуть грязь с деревянных башмаков.

Дверь распахнулась, и Ханна выбежала на улицу.

– Лене! Я видела, как ты пришла. Что принесла?

Тут девочка поняла, что что-то не так. Поняла по выражению лица Лене.

– Где отец? Что случилось? – спросила она тревожно, потом обернулась и крикнула в темноту хижины: – Лене вернулась!

Ренше появилась на пороге, положив руки на пояс и выпятив вперед огромный живот. Щеки лихорадочно блестели.

– Где Генри?

Сзади, держась за подол матери, стояла маленькая Зейтье, сосавшая большой палец, чтобы унять голод. Под носом у нее засохли сопли. Все в доме кашляли и шмыгали носами – это, вероятно, не пройдет до лета.

– Не знаю, – тихо ответила Лене.

Ренше оттолкнула младшую дочь и сделала пару шагов вперед. В руке она держала поварешку.

– Что значит «не знаю»?

– Его сбил грот. Веревка оборвалась. Я не знаю, как это случилось!

Ренше замахнулась поварешкой. Ханна и Зейтье попятились, отступая в укрытие. Лене тоже невольно сжалась.

– Где Генри?

– Не знаю! – Лене вскочила и отпрянула. – Сама с трудом добралась до берега. Он упал в воду. Я ничего не могла сделать, ничего!

– Не знаешь?! – закричала Ренше. – Ты ведь ушла с ним! Как ты могла вернуться одна? – Поварешка со свистом опустилась на Лене. Паника и отчаяние охватили женщину. – Как ты могла? Ты ушла с ним и вернулась без него? Где Генри? Где он?

Лене подняла руки, защищаясь, но удары продолжали сыпаться на нее, сопровождаемые проклятиями и руганью, каких она никогда не слышала от матери. Она кричала и плакала, съежившись на земле, пока Ренше внезапно не остановилась, издав глухой крик. Только тогда Лене осмелилась поднять глаза. Мать стояла с поднятой поварешкой, глядя на землю. Ее деревянные башмаки были мокрыми от водянистой крови. Ренше выронила поварешку, схватилась за живот и, пошатнувшись, отступила к дому, где оперлась на дощатую стену. Лицо стало мертвенно-бледным.

– Позовите Грит, – хрипло вымолвила она. – Лене!

Девушка поднялась на ноги. Удары, которые и так казались ей слишком слабым наказанием после всего случившегося, тут же были забыты.

– За домом… – Ренше ухватилась за руку старшей дочери, тяжело дыша и наклонив голову. Было ясно, что ее мучает страшная боль. – Я закопала там немного грошей и… – Она стиснула зубы.

Лене повернулась к сестрам, которые испуганно стояли в стороне, не понимая, что происходит.

– Грит! – закричала она. Повитуха Грит жила на другом конце деревни, у гавани. – Бегите скорее!

Девочки кинулись со всех ног. Поддерживая мать, Лене завела ее в дом.

– Генри, – всхлипывала Ренше. – Где Генри?

Каждое ее слово резало сердце.

– Он вернется, – с трудом выговорила Лене, помогая матери пройти в тесную комнату. Она не знала, что делать дальше.

– Принеси соломы. Быстрее!

Девушка выскочила на улицу, обогнула лачугу и беспомощно оглядела двор. Почти всю солому они сожгли зимой вместе с торфом для отопления и готовки. В полуразрушенном сарае оставалось лишь несколько охапок.

Когда все пошло под откос?

Лене вспомнила наводнения, каждый год они приносили столько страданий и смертей. Вспомнила прошедшие войны и революции, которые приносили нищету и забирали сыновей: юноши отправлялись батрачить в Голландию, на службу к чужеземным хозяевам, и больше не возвращались. Хозяйства без хозяев, поля без крестьян. И то ужасное несчастье, после которого все изменилось. Отец… В углу стояли лопата и мотыга. Мысль о том, что отец, возможно, больше никогда не возьмет их в руки, сводила с ума. Как теперь жить без него?

Из лачуги донесся жуткий крик. Лене торопливо собрала остатки соломы и побежала обратно. За дверью она застыла, будто приросла к месту.

– Мама?

Ренше лежала на полу не двигаясь, ее юбка была темной и мокрой от крови. В воздухе витал странный запах. Лене казалось, что все внутри ее замерло, оставив только тупую пустоту в голове. Она уронила солому и опустилась на колени рядом с матерью.

– Ты меня слышишь?

Ей уже приходилось переживать подобное. Когда-то давно она ждала брата или сестру, а потом…

Лене обняла безжизненное тело, положив голову матери себе на колени, и начала покачиваться взад-вперед. Это немного ее успокоило. Она тихо плакала, а слезы капали на лицо матери. В какой-то момент в комнату вошли люди, затенив свет. Первой была Грит, крепкая женщина с платком на голове. Края платка коснулись лица Лене, когда повитуха осторожно забрала мать из ее объятий. Следом вошла Юле, жена кожевника, хмурая старуха с неприятным запахом – она прикрывала руками гнилозубый рот. Потом появились другие – согнутые, опирающиеся на костыли или друг на друга соседки. Среди них были женщины, которые украдкой давали Лене кусок хлеба, пока мужья не видели. Но больше было тех, кто отворачивался, потому что нужда стала слишком велика. Некоторые пришли из сострадания, но большинство – как безмолвные свидетели трагедии, которую Лене пока не могла осознать.

В комнатушку проскользнула Ханна и тут же бросилась к Лене.

– Что случилось? – спросила она.

Грит подняла голову, и ее сочувственный взгляд остановился на сестрах.

– Она потеряла много крови. Помогите мне уложить ее на кровать. А потом молитесь.

Зейтье протиснулась к ним, но Ханна, бледная и молчаливая, взяла ее за руку и отвела в сторону, бросив отчаянный взгляд на мать. Лене вместе с Грит уложила беременную на кровать.

– Поставь воду кипятиться, – сказала повитуха.

Юле, жена кожевника, покачала головой:

– Уже поздно. Так было с Энне, первой женой Ханнеса. Упала и…

– Вон, – тихо, но твердо сказала Лене. – Все вон.

Она выпроводила толпу зевак из тесного помещения. Женщины ворчали на грубость, но ушли. Странное было ощущение – быть хозяйкой в доме, но Лене не стала об этом думать. Зейтье и Ханна сидели на табуретках возле очага, обняв друг друга.

– Растопите огонь.

– У нас больше ничего нет.

– Тогда идите и найдите что-нибудь! – Лене почти кричала. – Юле!

Старуха-кожевница, задержавшаяся дольше всех, не забыв при этом бросить несколько язвительных замечаний о состоянии дома и детях, обернулась.

– Принеси нам торф!

– Ах! А как насчет «пожалуйста»?

Лене вышла на порог.

– Пожалуйста, – сказала она ледяным тоном, который звучал скорее как приказ.

Юле задумалась. Было видно, что ей не хочется делиться запасами с нелюбимыми соседями. Наконец она кивнула.

– Ради Ренше. Она такого не заслужила. А где твой отец, этот бездельник?

– С остальными у Лейбухта.

– Как бы он не закончил с петлей на шее.

– Не закончит, Юле. – Лене сглотнула. – Не закончит. Зейтье пойдет с тобой, тогда тебе не придется возвращаться.

«И не будешь сыпать своими ядовитыми замечаниями, когда тебе вздумается», – подумала она.

– Зейтье?

Лене вернулась в дом. Младшая сестра неохотно выскользнула из объятий Ханны.

– Иди с Юле.

Зейтье мужественно кивнула и вышла.

Ханна встала.

– Что с мамой?

– Рожает, – ответила Лене резче, чем хотела.

– Когда рожают, разве так тихо?

– Почем мне знать?

Она подошла к темному углу с сырыми стенами, где лежала мать. Грит откинула ей юбку, и зрелище было ужасным. Нижняя юбка и чулки пропитались кровью, живот натянут, как барабан.

– Я попробую достать ребенка. Мы должны ее перевернуть на бок.

Справились они с трудом. Лене держала голову матери, не осмеливаясь смотреть на то, что делала Грит. Она слышала только тяжелое дыхание повитухи и влажные, липкие звуки.

– Не получается!

Грит вытерла руки простыней, но кровь осталась между пальцами и в сгибах локтей. Вид был настолько ужасен, что Лене невольно зажмурилась. И вдруг она почувствовала, как тело матери потяжелело в ее руках, услышала глубокий вздох.

– Мама?

Грит встала и подошла к Лене.

– Пуповина обвилась вокруг шеи ребенка. Он мертв, Лене.

– Но…

– Это случилось ночью. Господь уже забрал его.

Девушка нежно погладила бледные щеки матери. Та лежала так тихо, так мирно. Как же больно будет ей, когда она проснется и узнает, что снова потеряла ребенка… Лене почувствовала, как леденящая рука сжала ее сердце.

– Почему ты не достанешь его? Он ведь все равно должен родиться.

Грит вытерла пот со лба.

– Он должен родиться, даже если мертв! Мы должны его похоронить. И пастор Хинрихс должен прийти для крещения! Грит!

– Она уже на небесах, Лене. И малыш тоже.

– Не говори ерунды. Мама просто спит…

Лене прижала к себе тяжелое, еще теплое тело матери. Лицо Ренше выглядело спокойным, расслабленным. Исчезли глубокие морщины, которые всегда лежали у нее на лбу, а рот был чуть приоткрыт, словно в едва заметной улыбке. Лене давно не видела мать такой умиротворенной. Потеря ребенка наверняка разбила бы ей сердце. Сначала муж, теперь малыш… Внутри все сжалось при мысли об этом. Слишком много горя, но его все равно необходимо как-то пережить.

Грит поднялась:

– Я пойду за пастором и Хиннерком с его повозкой.

Хиннерк был могильщиком.

– Нет. – Лене покачала головой и закусила губу.

Грит ошибается. Наверняка ошибается. Ренше просто уснула от усталости. Потому что, если Грит права…

– Лене? – Голос Ханны заставил ее вздрогнуть. Сестра стояла перед ней. – Я растопила печь и поставила воду.

Грит подошла к девочке и погладила по голове.

– Это хорошо. Вам нужно ее омыть. У вас есть для нее чистая рубашка?

Ханна посмотрела сначала на кровать, потом на Грит. Она понимала происходящее не больше, чем Лене. Наконец она осознала, что старшая сестра либо не услышала вопрос, либо не захотела отвечать.

– Какая рубашка? – спросила Ханна.

Грит тяжело вздохнула:

– Погребальная.

Внутри Лене вспыхнули боль и гнев, захлестнув с головой, словно яркое пламя, готовое поглотить целиком. Что это за разговоры? Почему Грит говорит такие вещи?

Потом и Ханна, и повитуха исчезли из ее поля зрения, и вокруг стало так тихо… Где-то лаяла собака. Где-то кричали чайки. Вдалеке звонил колокол – тонкий, резкий звук. Лене продолжала держать мать в объятиях и пыталась вспомнить, когда в последний раз сидела рядом с ней. Но не могла. Прошедшие годы слились в бесконечность, полную тягот, голода, смерти и каждодневной борьбы за выживание.

А впрочем… Что-то вдруг всплыло в памяти… Она была совсем маленькой, даже младше, чем Зейтье сейчас. Было тепло. Солнце ласково касалось ее лица, в руке она держала яблоко. Сладкий сок стекал по пальцам, и она поспешно слизывала его, чтобы не упустить ни капли. Она сидела на коленях у Ренше, и мамино дыхание щекотало уши, когда та тихо напевала песенку. Потом появился Генри. Высокий, красивый, гордый мужчина подхватил ее и подбросил в небо. Лене заливалась радостным смехом, крепко сжимая в руке яблоко, чтобы не уронить, а ее маленькое сердце трепетало от восторга. Может, поэтому она выросла страстной, неукротимой, упрямой? Не такой, как Зейтье и Ханна, которые никогда не знали этой теплоты…

– Лене? – раздался тихий голос.

Она растерянно подняла голову.

Рядом стояла Ханна, протягивая ей кружку с горячей водой.

– Последний чай.

На дне кружки плавало несколько листьев. Лене благодарно кивнула и сделала глоток. Потом снова положила руку на щеку матери – она уже была холодной.

– Лене… что с мамой? И с малышом? – спросила Ханна.

Горячая вода странным образом бодрила. Лене чувствовала, как она стекает по горлу и разливается по пустому желудку, придавая силы. Это помогло увидеть все яснее, отчетливее.

– Они на небесах, Ханна.

Младшая сестра с детским любопытством склонилась над лицом матери, внимательно его разглядывая.

– Ее душа там. Ты ведь это знаешь.

– Да, – кивнула Ханна. – Я просто хотела на нее посмотреть. Скоро Хиннерк приедет, и тогда мы будем держать мертвую стражу, а потом ее заберут и положат в гроб. Малыш останется в ее животе?

– Думаю, да.

– Значит, мы похороним их вместе?

– Да.

– Тогда мы останемся совсем одни.

– Может, отец еще вернется.

Ханна обняла Лене за плечи. Она чувствовала тепло тонких рук сестры и холод от тела матери, но все равно не хотела отрываться от него. Пока что.

– Да. Может быть.

Так они и сидели вместе. Потом Лене встала и принесла воды. Они вдвоем омыли Ренше, надели на нее воскресную рубашку, сложили на груди платок и надели ей на голову потрепанный чепец. Постепенно стали собираться соседи – молча, с каменными лицами заполняли крошечную хижину своим присутствием и своей скорбью. Мужчины снимали шляпы, женщины тихо молились. Наконец вернулась и Зейтье, села в самый темный угол и никуда не смотрела.

Ближе к вечеру они услышали скрип телеги на песчаной дороге. Пришел Хиннерк – когда-то высокий, а теперь согбенный годами могильщик с мешками под глазами, похожими на жирных слизней. Лене всегда боялась его.

– Есть деньги на гроб? – были его первые слова, еще до того, как он снял шляпу.

Лене уже выкопала горшок с остатками денег и пересчитала все, что у них было.

– Нет, – ответила она твердо.

Того, что там было, едва хватит на оплату повитухи. Зейтье и Ханна сидели на полу перед кроватью, прижавшись друг к другу и боясь поднять глаза. Зейтье без остановки гладила холодную руку матери.

Хиннерк осмотрел закопченную лачугу. Его взгляд скользнул по столу с глубокими выемками, из которых они ели, потому что не было тарелок. По покосившимся табуретам. По веревкам, протянутым от стены к стене, на которых сушились два застиранных, покрытых пятнами полотенца. По лежащему в углу тюфяку, из которого вылезла солома, – там спал отец, потому что для него не оставалось места рядом с Ренше и ее большим животом. По пустому ведру для торфа, по котелку над очагом. По кувшину для молока, который за последние месяцы видел только торфяную воду. По черпаку, ложкам и нескольким ножам. По мешку для картофеля из вышитого льна – скромному приданому Ренше, висевшему на гвозде словно выпотрошенное животное, потому что картофеля в нем уже давно не было. И снова взгляд Хиннерка вернулся к столу, на котором стоял побитый маленький горшочек – с грошами для Грит. Он, должно быть, догадывался об этом, потому что недовольно и презрительно фыркнул.

– Отец где?

Лене изо всех сил старалась не заплакать. Она была старшей, ей нужно было взять ответственность.

– Отец остался там, в море, прошлой ночью.

– А лодка ваша? Тоже там? – спросил Хиннерк хриплым голосом.

Он что-то пробурчал себе под нос. Бросил короткий взгляд на покойную и снял шляпу. Потом распахнул полы своего поношенного плаща, уселся на табурет и задумчиво принялся ковыряться в зубах.

– Я спросил, лодка ваша тоже там?

Лене покачала головой.

– Застряла в ваттах у Лейбухта.

Хиннерк шумно втянул воздух.

– Посудина-то у вас маленькая совсем, – пробурчал он.

Лене почувствовала, как внутри все похолодело. Лодка была последним, что у них осталось, и Хиннерк решил воспользоваться их бедой. Внутри росло желание сопротивляться. Она не станет молчать, как ее родители.

– Нет, Хиннерк. Лодка хорошая, быстрая и в отличном состоянии, – твердо произнесла она. – Мы недавно ее купили, и отец всегда что-то ловил.

Могильщик покачал головой. Взял горшок и высыпал его содержимое в одну из выемок на столе. Голландские виты, две четвертинки гроша, штуверы. Две монеты по два полноценных гроша, половина аренсгульдена и даже пара старых крюмштиртов. Всего – хорошо если на талер набежит. Этого недостаточно. Ни для Грит, ни тем более для него. Хиннерк это понял, и Лене тоже.

– Ваш отец не рыбак. И с одной ногой в море? Что за безумие! Зачем, черт побери, он вышел в море этой ночью?

Лене крепко сжала губы. Что она могла сказать? Что отец хватался за любую соломинку? Что новость о кораблекрушении разлетелась по деревне как пожар? Все ринулись за добычей. Все были замешаны. Все знали, что маяк нарочно погасили. «Все, кроме отца», – с горечью подумала она. Если бы он остался дома, ничего бы не произошло.

– А потом еще и Ренше одну оставил. Она и так с ним натерпелась. Пошел в молодости на флот, а вернулся калекой. Есть нечего, работа с утра до ночи. Шестеро детей, трое умерли. Разве этого было мало? Седьмого захотелось?

Лене сжала левую руку в кулак, спрятав под юбкой. Где все они были раньше со своими «добрыми» советами? Хоть бы кто-нибудь пришел, чтобы предложить помощь! Она не могла ненавидеть неродившегося малыша, пусть даже тот забрал у нее мать. И чувствовала себя так, будто перед ней вдруг воздвигли стену – непреодолимую, без выхода, везде мрак и вопиющее отчаяние. Но она не имела права показывать это младшим сестрам… Еще недавно чувство ответственности придавало ей сил, однако теперь оно повисло на шее, как тяжелый жернов, тянущий вниз.

– Лучше бы он тогда не вернулся, – вздохнув, сказал Хиннерк.

Лене села на второй табурет и бездумно принялась двигать монеты по столу.

– Почему? – спросила она, и ее сердце билось так сильно, что, казалось, готово было разорваться.

– Разве ты не знаешь?

– Никто мне ничего не рассказывал.

– Вот как, – кивнул могильщик. – Твой отец был хорошим моряком. Устроился на флот к голландцам, неплохо зарабатывал. Потом Ренше на него глаз положила. Несколько лет все шло хорошо. А потом появился Сундер Маттес и попросил Генри взять с собой его сына. Мальчику было всего девять лет. Генри согласился.

Лене знала Маттеса. Мрачный человек, горький, как желчь. Она старалась его избегать. Вроде и привыкла, что в деревне их считают изгоями, но с Маттесом было иначе. Он ненавидел их семью.

– Что же произошло?

– Они попали в жуткий шторм. Мальчик утонул, а твой отец лишился ноги.

– Значит, это был несчастный случай? – с надеждой спросила Лене.

Хиннерк покачал головой.

– Твой отец так говорил. Но потом, несколько месяцев спустя, в Лер приехал матрос из Амстердама и рассказал, как все было на самом деле.

– Вот как? Значит, была и другая правда, – тихо произнесла Лене, чувствуя, как сердце сжалось от предчувствия чего-то страшного.

– Ты умная девочка, Лене. У каждой истории две стороны. Матрос сказал, что Генри позволил мальчику утонуть, чтобы спасти свою шкуру.

– Что?!

– И тот матрос был не единственным, кто так говорил. Маттес пошел к дросту и стражникам. Твоего отца не повесили только потому, что он в конце концов признал свою вину. Он тебе не рассказывал?

Лене провела рукой по лицу.

– Нет, – наконец ответила она. – Мы из-за этого все потеряли?

Хиннерк пожал плечами.

– Одни говорили, что это Божья справедливость. А другие…

– Что?

– Другие шептались, что Маттес был влюблен в Ренше. Я это только слышал. – Хиннерк поднял свои большие руки. – Сплетни. Говорят, между ними что-то было. Маттес тогда был богат. У него были земли у ручья, и ходили слухи, что он каждый год закапывает горшочек с серебряными гульденами.

Старик провел рукой по губам.

– Ну, вот и все.

Он встал, сложил руки и тихо прочитал «Отче наш». Потом надел шляпу и повернулся к выходу.

– Лодка в обмен на гроб.

– Хиннерк! – Лене вскочила и побежала за ним. – Это все, что у нас осталось! Как я прокормлю Зейтье и Ханну? Буду руками ловить креветки и плести корзины? Они ведь еще дети!

– Достаточно взрослые, чтобы работать. Подумай хорошенько, но не затягивай. К вечеру Ренше нужно вынести. Ночью холодно, конечно, но она уже весь день лежит. Пастор приходил?

Лене покачала головой.

– Ты все еще можешь устроить бедняцкие похороны. Но лучше с цветами и отпеванием. А потом – крест из железа, у меня как раз есть один. Или камень с именем. Ренше заслужила это. Пусть хотя бы в смерти получит то, чего достойна, а не будет закопана в самом дальнем углу кладбища. Я оставлю телегу здесь, а ты пока подумай.

Он удалился широкими, размеренными шагами. Вдали Лене увидела Марту с ее четырьмя детьми, жену пекаря. Марта перешла на другую сторону, когда Хиннерк прошел мимо. Потом коротко кивнула Лене и свернула к своему дому.

Лене только сейчас заметила, как тихо было в деревне. Все казалось вымершим, и причина была не в трауре по Ренше. Те, кто остался, ждали возвращения мужчин. Стоял ледяной холод, но не он заставлял Лене дрожать. Ее тревожила мысль о том, что еще не все кончено и где-то там, на перекрестке, лежит окровавленный человек, который не даст уйти никому из них.

Она вернулась в дом, где царила тяжелая тишина. Зейтье подошла к ней, взглянув на железный котел на давно остывшем очаге.

– Я хочу есть, – прошептала девочка, опустив глаза, словно стыдилась своих слов.

Лене начала перебирать немногочисленные кувшины и горшки. Все, что она нашла, – это горсть чечевицы.

– Иди и посмотри, не выросла ли черемша. Или одуванчики, или руккола. Я сварю нам суп.

Того торфа, который дала Юле, хватит лишь на это. Лене набросила платок на голову и плечи. На улице по-прежнему завывал ветер, хотя буря уже утихла. Зейтье в своем старом, не раз заштопанном платье дрожала от холода.

– А ты куда?

– Пойду что-нибудь одолжу.

– У кого? Нам никто не даст.

Сердце Лене разрывалось на части. Она потянулась за материнским платком, собираясь набросить его на плечи сестры, но Зейтье испуганно отстранилась.

– Он мамин!

– Больше нет. Теперь он твой.

– Его отец подарил…

– Я знаю, – мягко сказала Лене, оборачивая платок вокруг хрупких плеч сестры. – Он не рассердится.

– Он вернется? – с сомнением спросила Зейтье.

– Остальные еще не вернулись. Возможно, он с ними.

Зейтье бросила тревожный взгляд в темный угол, где покоилась их мать.

– Что он скажет…

Малышка крепко обняла ее. Ханна увидела это, подбежала и тоже прильнула к старшей сестре. Лене почувствовала, как у нее затряслись колени. Голод, как будто дикое животное, терзал ее изнутри. Стало на миг дурно, но она быстро взяла себя в руки.

– Ханна, иди с Зейтье. Соберите травы. Я скоро вернусь.

Девочки кивнули и быстро выбежали на улицу. Лене закрыла дверь и направилась к ближайшему дому – дому пекаря. Но Марта не открывала. Лене отступила и заглянула в убогий сад.

– Марта? Открой!

Наконец щелкнул засов, и на пороге появилась жена пекаря. Она была ровесницей Ренше, но выглядела гораздо моложе – вероятно, благодаря хорошему хлебу, который они ели каждый день.

– Чего тебе?

Ее взгляд, скользнувший по оборванной фигурке, говорил сам за себя.

– Мы голодные.

– Что, дома ничего не осталось? Где Генри?

– Еще не вернулся.

– Ну так жди, пока вернется. Пусть сам заботится о своей семье.

Дверь захлопнулась прямо перед ее носом. В других домах Лене ждало то же самое. Лишь кузнец дал ей несколько гнилых картофелин, а пастор Хинрихс протянул небольшой сверток, который выглядел многообещающе.

– Вот, дитя мое. Времена тяжелые. Ты понесла огромную утрату, и милость Господа будет с тобой. Я не откажу тебе в помощи. Но знаешь ли ты, что такое попрошайничество и разбой?

Лене потянулась за свертком, но пастор быстро убрал руку. Видимо, сначала она должна выслушать проповедь.

– Вернется ли твой отец?

– Не знаю.

– Он должен заботиться о своей семье, а не полагаться на милостыню.

– Он не полагается.

– Как будет похоронена Ренше?

Лене опустила взгляд.

– Как заслуживает. Со службой, псалмами и достойной могилой в хорошем гробу.

– И кто за это заплатит? Не вздумай лгать!

– Я.

Лене подняла голову. Их глаза встретились. Пастор, готовый уже произнести резкий ответ, вздохнул с явным неодобрением и протянул ей сверток.

– Ты побираешься, Лене. Я понимаю, времена трудные. Наводнения последних лет унесли последние колосья с полей, и милосердие сейчас не главная добродетель. Сегодня вечером я помолюсь за Ренше. Было бы хорошо, если бы вас заботила и духовная пища.

Она кивнула. Все ясно: больше от него помощи не будет.

– Спасибо, – тихо произнесла она.

Не успела Лене дойти до калитки, как услышала: пастор с шумом захлопнул дверь за ее спиной. Она стояла на улице, чувствуя, как лицо горит от стыда.

«Ты побираешься».

Прямо на улице осторожно развернула сверток. Внутри оказался кусок черствого хлеба и колбаса с зеленоватым налетом. По крайней мере, ее можно сварить, это придаст супу хоть какой-то вкус.

Она уже собралась вернуться домой, когда издалека донесся металлический звук. Корабельный колокол. В тот же миг весь Хогстервард словно очнулся от глубокого сна, как если бы его разбудил пушечный выстрел. Все двери распахнулись. Женщины и дети выбежали на улицу, а за ними и те мужчины, кто не присоединился к ночной вылазке, потому что были слишком стары или слишком богаты. Например, пекарь, который зарабатывал достаточно, подмешивая в муку опилки. Или кузнец, боявшийся воды. И старый Йон, опирающийся на руку своей жены Эльзы, – когда-то он был зажиточным крестьянином. Ходили слухи, что в его саду закопан горшочек с золотом, и он был одним из немногих, кто еще не распродал свое имущество.

– Они возвращаются! – закричал один из сыновей кожевника.

Лене положила сверток в торбу и затянула ее покрепче. Сердце подскочило к горлу. Может, кто-то из тех, кто возвращался, спас Генри? «Это возможно», – нашептывал ей голос.

О Господи! Если у Тебя есть хоть капля милости, верни его!

Она бросилась бежать.

Картина возвращающейся флотилии Хогстерварда навсегда запечатлелась в душе Лене. Сумерки опустились на землю, небо за низкими облаками горело огнем. На пристани собралась вся деревня, крики и возгласы смешивались с хриплым криком чаек. И вот на горизонте показались суденышки.

Впереди шла «Грете». С тугими парусами она ворвалась в маленькую гавань, как королева. На носу стоял капитан; Йорг Грот поднял руки, будто принимал приветственные крики, возвращаясь из победоносного похода. За «Грете» следовали лодки поменьше, встречаемые с таким же восторгом. Дети бегали вдоль набережной, откуда-то выплыл красноносый Фолькер с аккордеоном, вперемешку играя «Прощание с Польшей», «Лютт Маттен», «Айзенбарт» и «Хаммель-Польку».

Весь Хогстервард был на ногах. Лене стояла в стороне. Ей хотелось плакать, в то время как деревня утопала в почти безумном ликовании.

– Что у вас? – раздавались крики со всех сторон. – Что вы привезли?

Йорг опустил руки, пытаясь успокоить людей.

– Идите по домам! – закричал он в толпу, которая сначала его не услышала. – По домам!

Мальчишки кожевника поймали канат и закрепили «Грете» у причала. Йорг спрыгнул на берег.

– Расходитесь!

Радостные возгласы сменились недоумением.

– По домам, живо! – Йорг прокладывал себе путь через толпу, направляясь в сторону Лене. Соседи не давали ему пройти так просто, но восторженные вопли постепенно превращались в ропот, да и тот стих, когда Йорг остановился и повернулся к людям.

– Береговой пристав мертв. Кто-то вонзил ему нож в спину. Идите по домам и запирайте двери. Мы рыбачили! Рыбачили, слышали? – Он посмотрел на Лене. – А ты иди со мной!

Лене не понимала ни слова из сказанного. Через мгновение она почувствовала, как Йорг грубо схватил ее за руку. Ругаясь и проклиная все вокруг, он потащил ее через улицу к своему капитанскому дому, который построил несколько лет назад. Дом стоял выше других, за дамбой, чтобы его не заливало во время сильных штормов.

– Пусти! – закричала Лене, сопротивляясь.

Но Йорг был в такой ярости, что его силы удвоились.

– Чего тебе?! – не сдавалась Лене.

Они дошли до живой изгороди, окружавшей дом, словно забор. Йорг остановился, тяжело дыша. Лицо исказилось яростью, словно он собирался повесить Лене прямо здесь. Он резко развернул ее к себе, заставляя посмотреть в глаза.

– Береговой пристав мертв. Ему вонзили нож в спину. Приедут люди из Лера и дрост из Гретзиля, начнут задавать вопросы.

Лене снова попыталась вырваться, но не тут-то было.

– При чем тут я?

– Ты? Ты же была с Генри в море. А потом вы внезапно пропали.

– Нет!

– Где твой отец?

– Он остался в море! Гик ударил его, я ничего не смогла сделать!

Йорг так резко отпустил ее, что она едва не упала.

– Значит, это он убил пристава.

Сначала Лене подумала, что ослышалась.

– Да. Он убил его. Так и было.

– Это ложь! – закричала она.

Йорг снова схватил ее обеими руками и затряс, как кувшин с молоком, когда сбивают масло. Голова Лене чуть не оторвалась, ей стало трудно дышать. Потом он отшвырнул ее.

Лене оказалась на земле, а Йорг стоял над ней, широко расставив ноги. Бежать было некуда.

– Убийцы! – крикнул он.

– Вы знали, что огонь будет погашен! – закричала Лене в ответ. – Вы в сговоре со смотрителем маяка! Мы с отцом все видели. Он хотел вернуться, чтобы не оказаться с вами на виселице!

Йорг присел на корточки, почти навалившись на нее, и Лене беспомощно заерзала ногами, пытаясь освободиться. От Йорга пахло брагой и по́том, он был крупным и сильным мужчиной.

– Но теперь береговой пристав мертв, – сказал он, тяжело дыша. – Мы узнали об этом и выбросили за борт все, что взяли с проклятого корабля. Пристава зарезали исподтишка, по дороге к Миддельствееру. Никто из нас этого не делал, но все нас будут подозревать. Что ты об этом знаешь?

– Ничего! – Мысли Лене путались. Пристав вроде был жив, когда они с Пу И бежали. Но теперь он мертв…

– Где ваша лодка?

– На отмели!

– Где твой отец?

– Он ушел! – закричала она в смертельном страхе. – Ушел!

– Слушай меня внимательно. – Йорг наклонился так близко, что едва не уткнулся в нее носом. – Ты будешь держать рот на замке, если хочешь жить.

Прилив страха придал Лене сил. Ей удалось оттолкнуть Йорга и подняться на ноги. Она развернулась, собираясь побежать вниз по склону, и увидела, что внизу собралась вся деревня. Мужчины держали в руках все, что подвернулось: вилы, корабельные канаты, весла. Стояли плотной стеной, и в их глазах полыхала жажда убийства.

Лене в ужасе повернулась к Йоргу.

– Хватайте ее! – закричал он. – Хватайте!

Вперед вышел краснолицый Хиннерк с ножом в руке.

– Это правда? Генри убил пристава? И она была с ним?

Оскорбления посыпались на Лене как град.

– Повесить ее!

– Виселица – это слишком мягкое наказание!

– Люди! – крикнул Йорг. – Люди! Что бы ни случилось, этой ночью нас дважды предали. Если кто-то проговорится о нашей вылазке, будет иметь дело со мной. И если Генри убил пристава…

Лене попыталась возразить, но тут же почувствовала, как Йорг стукнул ее кулаком по затылку.

– Тихо! – прошипел он и снова обратился к толпе: – Если Генри убил пристава, то он сделал это ради нас!

Гневные крики немного поутихли.

– Оставьте Лене в покое, слышите? – продолжил Йорг.

Лене начала было возражать:

– Но мой отец…

Он тут же снова ударил ее по голове.

– Закрой уже свой глупый рот!

– Мой отец не убийца! Он упал в море, и я сама привела лодку к берегу, а потом… – Лене осеклась, понимая, что уже сказала слишком много. Еще одно слово – и могла бы признаться, что видела пристава. Кто бы поверил в то, что это китаец его ударил? Кто бы поверил в то, что пристав был жив, когда она убежала? Никто. Лене почти физически ощущала петлю на шее, которая сжималась все туже и туже.

Йорг поднял руки:

– Вы все слышали. Генри этой ночью вышел на берег. Один.

– Что? – закричала Лене. – Вы же все были там!

– Нет. Мы там не были. Кто может это подтвердить?

Толпа загудела, подтверждая. Лене не верила своим ушам. Здесь она родилась и выросла. Это были ее соседи. С их детьми она играла в детстве, они вместе пережили голодные зимы и страшные наводнения, которые смыли последние остатки урожая с полей.

– Это сделал Генри, – сказал кто-то.

И все подхватила:

– Это сделал Генри!

– Закуйте ее в цепи! – завизжал женский голос, и Лене показалось, что это Марта, жена пекаря.

– Запрем до приезда стражников!

Неужели Фолькер, тот самый добродушный Фолькер, обняв свой аккордеон, смотрит на нее с такой ненавистью?

Толпа сомкнулась, шаг за шагом, дюйм за дюймом поднимаясь по склону дамбы. Спасения не было.

Вдруг кто-то встал рядом с Лене. Не Йорг, а Бирте, его жена. Она была выше Лене на целую голову и когда-то считалась самой красивой девушкой в деревне. Мужчины до сих пор оборачивались ей вслед, когда она шла по улицам с корзиной, всегда одетая в добротные вещи. Поговаривали, что ее приданое было неслыханно щедрым – дочь управляющего с двумястами акрами земли. Почему она выбрала именно Йорга, оставалось загадкой для многих. Но не для всех.

– Деньги тянутся к деньгам, – говорила Ренше.

Йорг с его хукером и торговыми связями в Шотландии был выгодной партией.

Появление Бирте заставило толпу замолкнуть. Она стояла на возвышенности перед домом, высокая и гордая, точно королева. Светлые волосы спрятаны под черной шапочкой, а простое платье с серебряными пуговицами и пряжками выглядело так, словно только что прибыло от портного из Лера.

– Оставьте ее в покое, – приказала она и повернулась к Лене.

Бирте тоже была ровесницей Ренше, но как они отличались друг от друга! Аккуратно очерченные брови, красивые губы, большие темно-синие глаза смотрели на Лене почти с нежностью.

– Разве девочка не достаточно пострадала? Мать умерла, отец – убийца, которого забрало море. Сколько еще ей нужно вынести? – Бирте обняла Лене. От нее пахло розовой водой, а не кислым потом и неделями не стиранной одеждой, как от Ренше. – Мы все знаем, что произошло этой ночью. Поэтому должны держаться вместе. Один за всех – это наш долг. Пристав засек нас, и поэтому его убили, чтобы он не отправил всю деревню на виселицу. Это сделал Генри. Разве мы не должны проявить больше милосердия к его сиротам?

Слова Бирте оказали действие: люди опустили оружие. Все осознали, что увязли в грязи по уши и что это трусливое убийство не останется без последствий.

– Генри был одним из нас. Бедняк, конечно, но мы могли бы сделать больше для его семьи, после того как он потерял ногу. Вероятно, в отчаянии он пытался подкупить смотрителя маяка, а тот позвал пристава. Генри потерял самообладание и убил его. – Бирте посмотрела на своего мужа: – Так ведь?

– Сегодня же пошлю гонца к маяку. Он подтвердит.

– Вы не можете так поступить! – закричала Лене. – Отец не мог этого сделать! Корабль затонул, и будет расследование!

Бирте посмотрела на Лене с холодным презрением.

– Если убийца не Генри, то кто?

– Не знаю! – закричала Лене.

– Тогда замолчи навсегда. И это касается всех. Бедность толкнула Генри на промысел, а страх перед виселицей – на это ужасное преступление, на убийство.

Толпа начала недовольно роптать. Во вновь нарастающем шуме Бирте прижала Лене к себе.

– У тебя есть выбор, – прошептала она. – Когда приедет дрост, твое слово будет против всей деревни. Подумай о Ханне и Зейтье. Хочешь, чтобы их отправили в работный дом?

Лене попыталась вырваться, но Бирте сжала ее еще крепче.

– Генри никогда не вернется. Но ты спасешь целую деревню, если позволишь свалить вину на него. Это будет выгодно и тебе. Ян?

Из толпы вышел ее старший сын, крепкий, широкоплечий парень. В детстве он сломал нос, что придавало его лицу жесткость. Быть может, добрый нрав мог бы смягчить это впечатление, но доброта не была свойственна Гротам, и Ян знал, как влияет на людей его внешность.

За Яном следовал Каспер. На фоне могучего старшего брата он казался его искаженным отражением: ниже ростом, толще, бледнее. Каспер всегда оставался в тени Яна, но хотя бы его крупный нос находился на своем месте.

– Уведи Лене в дом, – приказала Бирте. – А вы все идите по домам. Вы ничего не видели и не слышали этой ночью. Дрост и его стражники скоро прибудут, и никто из вас не скажет ни слова. Лодки не выходили в море. Мы сами поговорим с высокими господами. Не волнуйтесь.

Она подтолкнула Лене к Яну, который неохотно схватил ее за руку и потащил в дом.

Лене никогда не была в доме семьи Грот. Снаружи он выглядел большим и светлым, богатым, что там говорить, а внутри был еще лучше. Полы из золотистого дерева блестели так, будто их ежедневно натирали песком. По дороге Лене удалось заглянуть в просторную гостиную. На стенах висели портреты людей с суровыми лицами, написанные столь искусно, что они казались живыми. Свет великолепных масляных ламп отражался на полированных столах, а мягкие стулья и канапе явно предназначались для важных гостей. Тончайшие кружевные занавески украшали окна, и в углу Лене заметила массивные напольные часы.

В следующее мгновение Ян грубо толкнул ее:

– Иди, нечего пялиться.

Ему явно было не по себе от того, что он повел Лене в дом на глазах у всей деревни. В другой ситуации это вызвало бы много пересудов и сплетен. Он обеспокоенно отбросил волосы назад. От отца Ян унаследовал крепкое телосложение, а от матери – яркую красоту. Разве что сломанный нос портил впечатление. Все девушки в деревне были в него влюблены – до тех пор, пока он спьяну не начинал приставать к ним. Но даже тогда, как поговаривали, некоторые охотно позволяли коснуться себя или поцеловать, а то и зайти дальше, надеясь обеспечить себе столь выгодную партию.

Ренше рассказывала об этом, качая головой:

– Бирте не пустит в дом невесту без приданого. Так что будь осторожна, дитя мое. Не дай вскружить себе голову. Во всем потом виноваты девушки.

– В чем? – спросила Лене. Ей тогда было двенадцать или тринадцать лет, но она уже прекрасно понимала, о чем говорит Ренше.

– В том, что пузо растет.

В доме пахло картошкой и рыбой, и желудок Лене болезненно сжался. Но вместо того чтобы повернуть налево к двери, за которой звенели кастрюли, Ян пошел дальше. Его голубые глаза хитро блеснули.

– Не каждая может похвастаться тем, что ее впустили в дом Гротов. Обычно все наоборот: девушки меня впускают.

Лене быстро посмотрела на дверь. Бирте, Йорга и Каспера не видно. Снаружи слышались голоса, но они отдалялись вместе с толпой.

Ян открыл дверь справа. Узкая каменная лестница вела вниз, в темноту.

– Спускайся.

– Нет. Что это значит?

Он грубо схватил ее за руку.

– Спускайся!

Лене попыталась вырваться, но Ян, предвидя ее сопротивление, схватил крепче и притянул к себе, Лене ощутила его желание.

– Ты еще поймешь, что к чему. Думаешь, сбежишь? Тебя повесят.

Пронзительный голос Бирте эхом разнесся по дому:

– Ян? Ян! Где ты?

– Но перед этим мы могли бы славно повеселиться. Что скажешь?

Она плюнула ему прямо в лицо. Ян даже не успел осознать, что произошло, как Лене вырвалась и бросилась бежать. Однако он был быстрее. Возможно потому, что хорошо знал, как ловить крупных рыб и испуганных девчонок. Через несколько шагов он уже схватил ее. Лене попыталась закричать, но Ян зажал ей рот своей огромной лапищей и, несмотря на ее сопротивление, потащил обратно к лестнице и толкнул вниз. Лене почувствовала удар о каменные ступени, а потом наступила темнота.

Первое, что она почувствовала, была боль. Колени и руки содраны, вся левая сторона тела превратилась в один сплошной синяк. Сколько времени она пролежала у подножия лестницы? Часы? Ощущение времени исчезло. Если здесь, внизу, и были окна, то сейчас, должно быть, глубокая ночь – Лене не могла разглядеть даже свои пальцы. Холод пробирал до костей, да еще вкус крови на языке – она прикусила его во время падения.

Застонав, Лене попыталась собраться с мыслями.

Она в подвале Гротов.

Их с Генри обвиняют в убийстве. Ее собираются выдать властям.

Ненадолго она снова впала в забытье. Что-то ее разбудило. Может быть, сквозняк, может, скрип далекой двери. Боль все еще терзала тело, но она сумела успокоиться. Но когда уловила едва слышные шаги, волосы на затылке встали дыбом.

Вдруг на нее обрушилась тяжелая фигура, лишив дыхания. Лене хотела закричать, но не могла. Она узнала Яна по запаху – рыба, соленая вода, водоросли, грязь и пот. Она укусила его – кажется, за плечо. Ян вскрикнул и отпрянул, что позволило ей снова вздохнуть.

– Паршивая крыса! – завопил он. – Ты, подлая мерзавка!

После его тычка Лене ударилась головой о пол и снова потеряла сознание. Очнулась, когда Ян навалился сверху, задирая юбку.

– Пусти!

Свободной рукой он зажал ей рот.

– Раз уж тебя все равно заберут, так хотя бы пригодишься напоследок!

Лене отчаянно брыкалась, пытаясь сопротивляться, но Ян был слишком силен. Ей не хватало воздуха.

– Пусти! – прохрипела она, когда он убрал руку, чтобы расстегнуть брюки.

– Ты же этого хочешь? Все знают, что у вас дурная кровь.

– Я всех вас на виселицу отправлю! – огрызнулась она.

– Правда? – Голос Яна дрожал от яростного возбуждения. Он потянулся к губам Лене, но она отвернула голову и попыталась сбросить его с себя, но куда там. – Никто тебе не поверит. Мать права: считай, что делаешь доброе дело. Ты спасешь весь Хогстервард.

– Ценой своей жизни? – закричала она в ужасе.

– Не переживай. Такое удовольствие, как со мной, многие за всю жизнь не получают.

Она резко укусила Яна за ухо. Его крик, должно быть, был слышен даже на берегу. Парень отшатнулся, и Лене, воспользовавшись моментом, оттолкнула его. Он повалился на бок, а она вскочила на ноги и побежала вверх по каменным ступеням. И почти добралась до двери, когда увидела огонек свечи и бледное лицо Каспера.

– Что?..

На нем был ночной колпак и длинная рубашка. Ужас, с которым он уставился на Лене, заставил ее поспешно вытереть кровь с губ. Внизу Ян орал, как кабан при кастрации.

– Уйди с дороги! – прошипела она и попыталась распахнуть дверь. Но этот осел заблокировал ее ногой. Невероятно! – Исчезни!

– Лене! Ты не можешь уйти!

– Не могу? – вскричала она, в отчаянии налегая на дверь. – Ян пытается меня изнасиловать, а твоя мать собирается выдать меня дросту!

Страх сжимал ее сердце. Каспер продолжал стоять, загораживая единственный путь к спасению. И надо же было появиться именно сейчас, лишить ее последнего шанса! В эту минуту Лене ненавидела его ничуть не меньше, чем Яна.

– Не убегай! Есть другой выход, – выпалил он. – Я знаю, что ты невиновна. Моя мать просто боится, что ты можешь дать показания против нас. Но тебе не нужно этого делать.

Время стремительно ускользало. Нужно уйти как можно скорее, пока ночь может ее прикрыть, а этот глупый мальчишка стоит и несет какую-то чепуху. Лене с трудом сдерживалась, чтобы не закричать на него. Чудо, что они не перебудили весь дом!

– Пусти меня, Каспер. Сейчас же. Или будет слишком поздно.

– Ты хочешь меня? – внезапно спросил он.

– Что?

– Лене! Ты хочешь меня?

Лене не понимала. Нет – понимала, но что, ради всего святого, он хочет сказать?!

– Если ты станешь Грот, с тобой ничего не случится!

– Каспер! – раздался рев снизу.

По звукам тяжелых шагов было понятно, что Ян поднимается по лестнице. Лене затрясло от страха.

– Ты… хочешь сказать, что защитишь меня, если я стану Грот? – прошептала она.

– И тебе не придется давать показания ни против кого! Если ты станешь моей женой, ты не сможешь нам навредить. И мы тебе тоже.

Тайный брак?[14] Сейчас? Он в своем уме? Нет, видимо, совсем спятил.

– Я беру тебя в супруги, – настаивал Каспер. – Ты согласна? Скажи это!

– Каспер! – Ян был уже в нескольких ступенях от них. – Что, черт возьми, ты здесь делаешь?!

Лене открыла рот.

– Нет! – раздался отчаянный крик с лестницы, ведущей на второй этаж.

Каспер от неожиданности отпрянул, освобождая проход, и Лене выбежала в коридор. Бирте, в длинной белой льняной ночной рубашке и с распущенными волосами, спускалась по ступеням.

– Нет! Каспер, ты с ума сошел?!

Она выглядела как привидение, и, возможно, именно ее вид заставил Лене упустить последнюю возможность. Ян схватил девушку сзади, и в то же мгновение раздался громкий, настойчивый стук в дверь. Замок был не заперт, и в дом вошли трое мужчин. Казалось, все замерли: Бирте у подножия лестницы, Каспер со свечой в руках, Лене, крепко схваченная Яном. Впрочем, нет – Ян тяжело дышал от боли и ярости. В довершение всего, с верхнего этажа появился Йорг, босой, с голым торсом и диким взглядом человека, которого разбудили среди ночи.

– Что происходит? Кто тут шумит посреди ночи? – громко спросил он.

Один из вошедших был хорошо одет и вел себя властно, его сопровождали кривой Андреас из Миддельстевеера и Йоханн Круйк, нищий батрак с торфяников. Оба были местными приставами, которых призывали, когда возникала необходимость. У Андреаса был с собой веревочный кнут, а у Круйка – ржавая сабля, от вида которой французы, наверное, покатились бы со смеху.

Неизвестный мужчина с ужасом посмотрел на Яна, с чьего левого уха по шее стекала кровь.

– Я… эм… Август Витте, деревенский староста из Гретзиля и представитель юрисдикционного округа.

Лене судорожно глотнула воздух. Из огня да в полымя! Хватка Яна усилилась, заставляя ее согнуться, она дрожала от страха, как грешница, готовая к наказанию.

– Где, черт возьми, вы пропадали?! – возмущенно воскликнул Ян, брызжа слюной. – Я уже думал, вы вообще не придете! – Он потряс Лене, как мешок с картошкой. – Эта мерзавка напала на меня! Коварная и подлая, как все Воскампы!

– Спасите! – в ужасе закричала Лене, поднимая руки, чтобы защитить лицо.

Но дрост лишь посмотрел на нее с презрением.

– По поручению судебной канцелярии и на основании судебного и процессуального устава нижестоящих судов Королевства Ганновер я пришел, чтобы арестовать тебя, Лене Воскамп, – произнес Август Витте.

Ян толкнул ее, и она упала прямиком в объятия Йоханна Круйка, который оскалился, обнажая гнилые зубы.

– Вы с отцом виновны в гнусном пиратстве. Вы погасили огонь на маяке и устроили засаду. А когда появился береговой пристав, ты убила его.

– Нет! – закричала Лене, задыхаясь от смрада: Круйк вонял, как вчерашняя рыба, пролежавшая весь день на солнце. – Это они! Йорг и все остальные из деревни!

Тем временем Йорг, самый богатый человек в Хогстерварде, спустился с лестницы и протиснулся мимо своих сыновей, бросив на них раздраженный взгляд. Бирте сжала губы в торжествующей улыбке. Она появилась как раз вовремя, чтобы предотвратить самое худшее – не изнасилование, а безумное намерение Каспера жениться на Лене прямо в коридоре дома. Опустив плечи, юноша стоял рядом с братом и наблюдал, как воск капает со свечи на пол.

– Это не я! – Лене вложила в свой голос всю силу убеждения. – Спросите у смотрителя маяка, с кем он был в сговоре!

– Мы уже спросили, – самодовольно ответил дрост и махнул своим помощникам. Круйк и Андреас схватили Лене с обеих сторон. – Маяк погасил твой отец, Генри Воскамп. Он ударил смотрителя, а ты убила пристава. Довольно лгать, девочка. Это тебе не поможет. Ты предстанешь перед судом по законам Ганновера. Ордер на арест будет исполнен!

Лене изо всех сил сопротивлялась, брыкалась, отбивалась, но все было бесполезно: ее уводили прочь.

– Каспер!

Юноша поднял голову, их взгляды встретились.

– Я беру тебя в супруги! – крикнула Лене в отчаянии. Она сделала рывок и наконец смогла повернуть голову. Увидела, как Бирте беспомощно всплеснула руками и что-то пробормотала. Потом Йорг дал Касперу такую оплеуху, что тот рухнул на пол. Остальное утонуло в хаосе – и в мучительной безысходности.

Тюрьма в городе Лер была тесной, сырой и отвратительно грязной. Крысы шныряли у ног, а воздух был пропитан смрадом от стоявшего в углу ведра с нечистотами. Свет проникал только через решетчатое окно под потолком, и день сливался с ночью, как и все бесконечные часы ее заточения. Чем дольше Лене здесь находилась, тем более безнадежным казалось ее положение.

Вместе с ней в камере находились еще две женщины: Каролина, которую обвиняли в том, что она бросила ребенка, и воровка по имени Йоханна, которую также обвиняли в бродяжничестве. Они обе уже долго ждали своего приговора. Лене сразу забилась в дальний уголок, уступив соседкам место у двери, где можно было первой дотянуться до кувшина с водой и куска заплесневелого хлеба.

Тюрьма не оставляла надежды. В соседних камерах были заключены мужчины, и, судя по их крикам и стонам, многие из них находились на грани безумия.

– Генрих ждет уже два с половиной года, – сказала Йоханна, чей возраст невозможно было определить: ей могло быть как тридцать, так и сто лет. Ее юбка висела лохмотьями, рубашка и платок были изрешечены дырами, язвы на руках сочились гноем, ногти на скрюченных пальцах напоминали когти. – Он ограбил дом, украл деньги. А раньше был на службе под голландским флагом и побывал в Вест-Индии. Генрих! – крикнула она через решетку двери.

– Чего? – отозвался грубый голос.

– Где ты там был?

– На Кюрасао! – раздался ответ. – Десять лет и шесть месяцев, двойной срок! Эти проклятые вербовщики обвели меня вокруг пальца!

– Кюрасао, – повторила Йоханна, кивая Лене с таким удовлетворением, будто сама там побывала. – Здесь все бывалые люди. А ты что натворила?

– Ничего, – тихо ответила Лене, но в ответ услышала лишь насмешливое фырканье.

В какой-то миг она потеряла счет времени. Не могла понять, прошло несколько дней или несколько недель с тех пор, как она оказалась в этом ужасном месте. Хлеб и вода, что им приносили, были заражены. Укусы клопов и блох она уже почти не ощущала, но царапины воспалились. Волосы сбились в колтуны. Платье у нее отобрали – выдали вместо него лохмотья, настолько грязные, что можно было поставить в угол, как деревяшку. Снаружи, должно быть, уже бушевала весна. Деревья зеленели, на полях цвел рапс. Но здесь, в камере, существовало только одно «время года», и называлось оно Бедствием. У Лене не было денег, чтобы хоть как-то облегчить свою участь. Все ждали суда, но девушка подозревала, что о них просто забыли.

Время от времени Каролина начинала петь слабым, призрачным голосом – чаще всего колыбельные для своего брошенного ребенка, который не пережил ледяную февральскую ночь на ступенях церкви.

– Ее на виселицу как пить дать отправят, – шепнула Йоханна сокамернице. Лене лежала, свернувшись калачиком на трухлявой соломе, и надеялась, что желудочные спазмы скоро пройдут. – Лучше бы она утопилась вместе с малышом.

– Все замерзло, – раздалось из другого угла. – Мне пришлось бы прорубать лед. И я не хотела убивать ребенка!

– Но ведь убила, – язвительно выкрикнула Йоханна, и в следующее мгновение женщины снова сцепились.

Лене зажала уши. Неужели в аду хуже? Может ли вообще быть хуже?

Иногда Каролина пела народные песни и баллады. И вот однажды – утром, вечером или днем, кто теперь может сказать? – она схватила Лене за руку.

– Знаешь что? Я твое будущее вижу.

– Неужели?

– Дай мне хлеба, и я расскажу, сколько у тебя будет возлюбленных.

– Неужто ты всерьез думаешь, что у меня еще кто-то будет?

Но это было хоть какое-то отвлечение от беспросветной тьмы, пусть и сомнительное. О мужчинах в этом аду думать не приходилось. Тем не менее Лене отломила кусочек хлеба и сунула его в скрюченную руку.

– Ну давай, говори.

– Их четверо будет.

– Четверо? Боже правый! Не слишком ли много?

– Четверо, – настаивала Каролина своим странным напевным голосом. – Четыре раза влюбишься, трижды потеряешь, а четвертый будет последним.

Забрав хлеб, Каролина сразу же отошла в свой угол, не собираясь рассказывать Лене подробности ее бурной личной жизни, и вскоре это странное пророчество было забыто: слишком много сил уходило на выживание.

И вот однажды, в день, который Лене переживала, как в тяжелой лихорадке, тюрьму охватила необычная суета. Йоханна и Каролина прекратили свои пререкания. Было слишком рано для дневной порции воды и хлеба, так что предстоящее событие ощущалось задолго до того, как оно произошло. Что-то изменилось. В воздухе витало напряжение. Казалось, дверь тюрьмы распахнулась, и легкое дуновение свежего ветерка коснулось коридоров. Так или нет, но где-то во дворе звякнули ключи тюремщика.

Из соседней камеры, где содержались мужчины, донеслось тревожное бормотание, потом кто-то закричал: «Выпустите нас отсюда!» – и остальные подхватили.

Лене услышала шаги. Дверь женской камеры со скрипом открылась, и человек в форме выкрикнул:

– Лене Воскамп!

Тюремщик.

Лене с трудом приподнялась и застонала от боли. Свет керосиновой лампы ослеплял настолько, что ей пришлось заслонить глаза рукой.

– За мной.

Йоханна подползла к ней, как хорек.

– Радуйся, уже сегодня вечером ты узришь свет Господа!

– Четверо! Запомни мои слова! – послышалось из угла, где сидела Каролина.

– Давай уже! – поторопил тюремщик.

Лене кое-как встала и пошатнулась. Она была настолько слаба, что пришлось опереться о влажную стену. Ее волосы, беспорядочно падавшие на плечи, кишели паразитами. Ноги были черные от грязи, тело покрыто язвами. Она медленно поплелась к двери, и тюремщик брезгливо отступил – видимо, слишком воняла.

Толчок в спину указал направление: по коридору до лестницы, которая вела наверх, к свету и жизни. Чем выше она поднималась, тем сильнее слезились глаза. Никто ее не бил, но она снова и снова ощущала удары дубинки по ребрам. Наконец, споткнувшись, она преодолела последнюю ступеньку и оказалась в просторной комнате, освещенной лампами и небольшим камином. Стены были из грубо обтесанного камня, и, возможно, днем через два узких окна проникал свет. Но сейчас окна были темными. Лене не могла вспомнить, была ли она здесь раньше.

– Стой на месте.

Тюремщик исчез. Он был человеком жестоким, но не мучил заключенных ради удовольствия. По его суровому мнению, каждый получал то, что заслужил.

Лене обняла себя за плечи и приблизилась к огню. Искры разлетались, пламя плясало, и это зрелище зачаровывало ее. Она опустилась на колени, чтобы оказаться как можно ближе к этому чуду, и почувствовала, как к ней возвращаются силы.

– Лене? – прозвучало у нее за спиной.

Она обернулась – осторожно, с болью в каждом суставе. В комнате стоял мужчина в плаще с низко опущенным капюшоном. Его лицо скрывала тень, но что-то в облике казалось знакомым.

– Каспер? – спросила она, с трудом поднимаясь.

Он скинул капюшон. Судя по ужасу на его лице, выглядела Лене хуже некуда. Она неловко провела рукой по лицу и голове, пытаясь пригладить спутанные волосы.

– Господи боже, – прошептал он и, вместо того чтобы подойти ближе, отступил на шаг.

В комнате не было ничего из мебели – только каменная скамья рядом с дверью. Лене, пошатываясь, направилась к ней и опустилась на холодный камень.

– Что ты здесь делаешь? – Ее голос напоминал карканье вороны.

Каспер сглотнул, дернув кадыком. На лбу у него выступили капельки пота. Он беспомощно посмотрел на огонь, потом оглянулся на дверь и, понимая, что не может убежать, вновь перевел взгляд на Лене.

– Завтра ты предстанешь перед судом.

Для Лене новость стала ударом. Она ждала дня суда, возможно, даже надеялась, что приговор станет избавлением, однако ледяной холод все равно сковал тело. Ее охватил озноб.

– Что с Зейтье и Ханной? – спросила она, стуча зубами.

– Они в приюте для бедных в Лере.

Лене сжала левую руку в кулак и прижала ко рту, чтобы не закричать от ярости и боли.

Быть может, сил ей придало тепло от огня. Или то, что впервые за долгое время она могла с кем-то поговорить – поговорить на равных. Быть может, вид Каспера сыграл свою роль – глядите-ка, щеки, как у откормленного теленка, в изысканном костюме, в нарядных туфлях с пряжками… Дрожь прекратилась. Опираясь на стену, она медленно встала, и Каспер торопливо прикрыл нос шейным платком.

– Твоя мать сдала меня дросту. Ты прекрасно знаешь, что мы невиновны. Ты был на «Грете» и все видел! И ты не сказал ни слова!

Лене шагнула к нему.

– Ты обрек моих сестер на голодную смерть! Согласился отправить меня на виселицу, чтобы вы смогли вытащить свои шеи из петли!

Каспер поднял руки, словно защищаясь. Было похоже, что его сейчас стошнит, но Лене было все равно. Пусть посмотрит, что с ней случилось из-за него и его семейки!

– Я не виноват! Я не хотел, чтобы так произошло! Твои сестры в приюте! – закричал Каспер срывающимся голосом. – Там их учат прясть и ткать, чтобы они могли честно зарабатывать себе на хлеб!

– Ты прекрасно знаешь, что это не так. – Лене сделала еще шаг вперед, и Каспер отступил. Его лицо покрылось потом. Неужели здесь настолько жарко? Сама Лене снова ощущала холод. – Зачем ты пришел?

Каспер отошел в сторону, ему хотелось оказаться подальше от нее. Как же Лене его презирала! Его и всю его семейку! И себя – за то, что не распознала их заговор раньше.

– Что еще тебе от меня нужно?

В руках у Каспера был мешок, который Лене заметила только сейчас.

– До завтрашнего дня тебе дадут отдельную камеру.

– Благодарю покорно! Чем же я заслужила такую милость?

Каспер положил мешок на пол и развязал. Внутри оказалась ее старая одежда.

– Ты моя жена, – сказал он.

– Нет.

– Для меня – жена. И я хочу, чтобы ты выглядела прилично. Ну, хотя бы чистой.

– Ты хочешь, чтобы я выглядела прилично на пути к собственной казни?

– Это все, что я мог сделать! – Отчаяние на лице Каспера было настоящим. – Я уже все перепробовал! Я не могу противостоять родителям! Они перекрыли все пути, все до единого. Взятки не помогают, охраняют тебя втрое усерднее, чем остальных. Я пытался поговорить с судьей, но меня к нему даже не пустили! Поэтому я хотел, чтобы у тебя было хоть что-то, в чем ты… ну, – он сглотнул, – чувствовала себя лучше.

– Чувствовала себя лучше?

– Я принес тебе мыло, чтобы ты могла умыться. А еще – гребень и немного еды. И Библию.

Каспер вытащил из мешка книгу и протянул Лене, но та недоверчиво покачала головой. Ее беспокоила лишь одна мысль.

– Мы женаты?

Каспер положил Библию на скамью и беспомощно провел рукой по волосам.

– Думаю, да. Моя мать в ярости. Она хотела, чтобы я женился на дочери рыночного мастера в Нордене.

– Ага. – Лене положила руки на бедра и попыталась изобразить мрачную усмешку. – Прекрасная партия. А я все испортила.

– Я не это имел в виду!

– Один раз, один-единственный раз ты осмелился пойти против матери. Ты выбрал меня, потому что знаешь, что я невиновна!

Каспер уставился на Лене, и в его глазах засветилась решимость.

– Да. И я готов сделать все, чтобы вытащить тебя отсюда.

Лене опустила руки.

– Ты обманываешь сам себя. Хочешь спасти и меня, и свою семью? Это невозможно. Тебе придется решить, на чьей ты стороне.

Лене знала, что поступает несправедливо. Каспер был единственным, кто сделал хоть что-то, однако из всех возможных планов он выбрал худший.

Каспер открыл рот, чтобы что-то сказать, но послышались тяжелые шаги тюремщика. Лене быстро подошла к парню и схватила за плечи, заставляя посмотреть себе в глаза. Каспер поспешно, с отвращением, отвернул голову.

– Ты ужасно пахнешь, – сказал он извиняющимся тоном.

– Забери моих сестер из приюта.

– Я не могу…

– Придумай что-нибудь. Устрой их куда-нибудь – прислугой, плести сети, куда угодно. Вытащи их оттуда!

– Я не могу…

Лене толкнула Каспера в грудь.

– Хочешь, чтобы я преследовала тебя до конца жизни? Невиновная, которую вы отправили на виселицу? Хочешь, чтобы тебе не было покоя ни ночью, ни днем? – Лене толкала Каспера снова и снова, но тот не сопротивлялся. – Я прокляну тебя, отныне и до конца твоих дней, если ты не вытащишь Зейтье и Ханну из приюта! И если сегодня мой последний день, будь уверен: для моей души этот день не станет последним. Она будет являться к тебе снова и снова, пока ты не сделаешь то, что я говорю!

Тюремщик вошел в комнату и сразу бросился к Лене.

– Прочь! – Он оттащил ее от Каспера. – Господин, она вас побеспокоила?

Каспер застонал и двумя пальцами потер шею под воротником. Потом успокаивающе поднял руку и пробормотал:

– Нет. Все хорошо.

Злобно сверкнув глазами, Лене подняла мешок.

– Быть может, меня все-таки оправдают, и тогда я вернусь в ваш дом как Лене Грот. И он будет принадлежать мне, только мне, ведь вас всех повесят!

– Прекрати! Ты еще и господина оскорбляешь? – Тюремщик схватил Лене за руку, но не так грубо, как в первый раз.

– Я скажу правду, клянусь Богом!

Перед тем как Лене увели, она увидела ужас на лице Каспера.

По крайней мере, новая камера была лучше. Лучина освещала квадратное помещение шириной в четыре шага. В углу стояли лохань и кувшин с водой. И было мыло! Лене сняла с себя лохмотья и в ужасе осмотрела пятнистую, покрытую корками крови кожу. Никогда прежде ее кости не выпирали так сильно. Осторожно опустив руки в воду, она почувствовала жжение там, где раны воспалились, и стиснула зубы. Сначала вымыла волосы, потом лицо, руки, грудь. Потом живот, промежность, ноги и ступни. Наконец, расчесала волосы, насколько могла, и облачилась в свою старую одежду, которую принес Каспер. Одежда была выстирана и заштопана – вероятно, какая-нибудь служанка оказала ей эту последнюю услугу.

Удивительно, но среди вещей она нашла свою торбу. Взяла ее в руки и провела по грубой ткани, вспоминая, как ходила по деревне, прося милостыню. Тогда ей казалось, что она достигла дна. Она и представить не могла, насколько глубже может пасть.

Достала колбасу и хлеб – каменные, покрытые плесенью несъедобные куски. Рядом лежал мешочек с испорченным чаем. Мешочек высох и был легким.

Китаец… Хотя бы одна душа была спасена в ту ужасную ночь. Он хотел добраться до Бремена – скорее всего, чтобы найти корабль, идущий в Англию. Его одежда была слишком хороша для простого юнги. Может, он торговец? Или сын торговца? Впрочем, теперь это уже не имеет значения…

Она бросила мешочек на пол и вздрогнула, услышав глухой стук. Тут же наклонилась, схватила его и начала ощупывать содержимое. Когда мешочек был мокрым, он казался набитым чаем доверху, однако теперь Лене отчетливо ощутила внутри небольшой круглый предмет.

Торопливо развязав ленту, она сунула руку внутрь и достала маленькую монетку.

Серебро. Несомненно, серебро! Лене прищурила глаза, но не смогла разобрать знаки на монетке. Она не видела такой чеканки. В центре отверстие, явно сделанное специально, поскольку края были гладкими и отполированными.

Серебряная монета… Лихорадочно размышляя, она аккуратно положила ее обратно, к выцветшим от соли чайным листьям. Что бы ее ни ожидало впереди, на пути будет священник. Можно отдать эту монету ему и попросить передать сестрам. Конечно, иностранные деньги не стоят так много, как местные, но, быть может, на эту монетку девочки смогут купить немного хлеба или обувь на зиму.

Лене улеглась на соломенный тюфяк. Ее согревала мысль о том, что она хотя бы что-то оставит после себя. Не исчезнет бесследно, как пыль, а подарит сестрам надежду на будущее. Лежала и смотрела на трепещущее пламя лучины до тех пор, пока глаза не начало жечь, а свет не угас. Медленно подползал страх. Казалось, эта мрачная каменная каморка соткана из страха, он скрывался в каждом камне, в каждой трещинке, в каждом углу. Если эта ночь действительно станет последней, ей не хотелось упустить ни одного мгновения. На тюфяке лежало тонкое одеяло. Она закуталась в него и замерла, прислушиваясь к собственному дыханию. В какой-то момент сон взял свое, и она провалилась в темноту.

Засов с грохотом отодвинулся, дверь камеры распахнулась. В коридоре танцевал свет факела, и невозможно было понять, ночь ли сейчас или уже утро.

Помощник тюремщика принес миску каши, кружку молока и с кряхтением поставил на пол. Странный, кривенький человечек с перекошенным лицом – в детстве он, наверное, получил страшную травму. Мужчина открыл рот, будто собирался что-то сказать, но вместо этого лишь беспомощно развел руками и, волоча ногу, вышел из камеры.

– Эй!

Лене вскочила и успела остановить его, прежде чем дверь захлопнулась.

– Как тебя зовут?

Он удивленно уставился на нее воспаленными, покрасневшими глазами.

– Как тебя зовут?

Из его горла вырвалось странное бульканье. Он несколько раз попытался что-то произнести, и наконец Лене разобрала имя.

– Ханнес?

Мужчина кивнул.

– Я вернусь сюда после того, как вынесут приговор? – спросила Лене, но Ханнес, промолчав, с грохотом захлопнул за собой дверь и задвинул засов.

Лене кричала, стучала и била по двери, но ответа не было. В конце концов она вернулась к тюфяку. К каше она не притронулась, выпила лишь глоток молока, а остальное пролила – зубы стучали, а руки дрожали, не удерживая кружку. «Пусть все закончится, – вертелось в голове. – Пусть все поскорее закончится».

Колокол ближайшей церкви пробил восемь, потом девять, потом десять, одиннадцать – но ничего не происходило. Наконец, незадолго до полудня, засов снова отодвинулся, и появился тюремщик, которого сопровождали двое драгунов в потрепанных синих мундирах.

– Вставай, – прозвучал хриплый приказ.

Лене не смогла сразу подняться, и тюремщик жестом подозвал драгунов. Те подняли ее неожиданно бережно. Молодые солдаты явно не испытывали удовольствия от того, что им приходится сопровождать на судилище девушку едва ли старше их самих.

Тюрьма и суд находились в одном здании – старом, с высокими тяжелыми сводами, напоминающими о неумолимой власти закона. Шаги гулко отдавались в пустых коридорах, заставляя каждого чувствовать себя ничтожно малым перед судьбой.

Лене никогда не доводилось бывать в таком месте. Из больших окон открывался вид на реку Леда, у берегов которой покачивались пришвартованные лодки. С улицы доносились крики моряков, загружавших и разгружавших суда, изредка раздавался стук копыт. Несмотря на холод и серость, одно из окон было приоткрыто, и резкий запах рыбы, дождя и птичьего помета проникал внутрь, смешиваясь с тяжелым воздухом старого здания.

Лене глубоко вдохнула. Каждая минута была бесценна, каждый шаг напоминал о том, что она еще жива. Но сколько ей осталось? Сердце стучало в груди столь быстро, что казалось, вот-вот остановится. Страх сжимал горло. Она споткнулась, и тюремщик нетерпеливо толкнул ее вперед. Даже боль была в некоторой степени утешением – по крайней мере, она еще что-то чувствовала. На лестнице слышались звуки шагов и голоса. Начали появляться люди: они шли мимо – сосредоточенные, встревоженные, недовольные или просто задумчивые.

Еще через несколько шагов Лене стало трудно дышать. Тело не выдерживало такой нагрузки: дни или недели, проведенные в грязной камере, оставили свой след. Желудок сжимался от боли, ноги дрожали так сильно, что она боялась упасть. На мгновение она остановилась, схватившись за холодные каменные перила, и почувствовала на себе взгляды – удивленные, пренебрежительные, исполненные отвращения. Тюремщик уже собрался ударить ее, чтобы заставить идти дальше, но один из драгунов, высокий и плотный, поднял руку.

– Оставь ее! – прикрикнул он на тюремщика. – Девчонка справится.

Эти слова принесли Лене короткую, но важную передышку. Она опустила голову и, цепляясь за холодные перила, принялась подниматься по лестнице, шаг за шагом. Так, в сопровождении стражников, она дошла до большого зала, где людей было куда больше, чем в коридорах. Толпа бурлила: адвокаты, судьи, истцы и ответчики с семьями и слугами переговаривались и спорили.

Если кто-то случайно встречался взглядом с Лене, то быстро отворачивался. Исхудавшая девушка в лохмотьях была очередной потерянной душой – воровкой или бродяжкой, или, быть может, детоубийцей, и в таком случае надежды для нее уже не было. Воздух в зале был тяжелым, пропитанным запахами множества тел и не всегда чистой одежды.

– Сюда!

Лене толкнули к столу, за которым сидел судья. Он выглядел важным и состоятельным, носил на шее тяжелую цепь и был погружен в книгу, едва удостаивая происходящее вниманием. Два драгуна и тюремщик остались стоять за спиной девушки.

– Имя? – монотонно спросил судья, не поднимая глаз.

– Лене Воскамп, – ответила она, стараясь говорить ровно.

Судья прищурился и внимательно ее осмотрел. Он был человеком неприятным, едва ли скрывающим свое высокомерие и презрение к подсудимым. Черная мантия выглядела новой, а накрахмаленную манишку под ней служанка, должно быть, наглаживала до самого рассвета. Своей неестественной бледностью этот человек отличался от всех людей, которых Лене знала. Она попыталась улыбнуться, но судья не ответил.

– Фабрициус? – спросил он, обращаясь к кому-то.

Мужчина с полулысой головой протискивался через толпу, которая громко спорила. На Лене он даже не взглянул. Судья достал из толстой потрепанной папки лист бумаги.

– Береговое пиратство и убийство пристава из Лейхорна при отягчающих обстоятельствах. Признание вины зафиксировано в окружном суде Гритциля. Арест произведен моим помощником Шлеем. Что скажет представитель прокуратуры?

Фабрициус слегка поклонился и небрежно произнес:

– Виновна, ваша честь.

– Не виновна! – крикнула Лене, и голос ее сорвался. – Я не убивала его! Клянусь! Где мой адвокат?

Тот, кого назвали Фабрициусом, – местный прокурор – впервые удостоил Лене взглядом.

– У вас нет адвоката?

– Нет!

Судья откинулся назад с раздраженным вздохом, достал из кармана жилета маленькие карманные часы, раскрыл их, снова вздохнул и убрал обратно.

– Бернард? – оглядываясь по сторонам, позвал он. – Бернард Пуфогель!

Люди, занятые своими делами, начали оглядываться.

Прокурор провел рукой по полулысой голове.

– Если дело не будет продолжено, мы его отложим, – заявил судья. – Мне пора обедать. Сегодня вторник, значит, подадут жареного гуся.

Лене не могла поверить своим ушам. Ее ждет еще одна ночь в камере, над ней висит смертный приговор, а судья думает об обеде? Она уже собиралась возмутиться, когда вдруг появился худощавый молодой человек, деловито сжимавший под мышкой стопку бумаг.

– Вы звали, ваша честь? – с поклоном спросил он.

Несколько листов выскользнули из его рук и упали на пол. Лене быстро нагнулась и помогла их собрать.

– Спасибо, – пробормотал молодой человек и осторожно потянул за штанину прокурора, который случайно встал на один из листов. Прокурор нехотя шагнул в сторону.

– Бернард, – судья с явным раздражением поднялся. Он выглядел сердитым, а сердитый судья – последнее, что сейчас нужно было Лене. – Вы адвокат этой женщины.

Молодой человек натянуто улыбнулся и произнес с подчеркнутой вежливостью:

– Всегда к вашим услугам. – Он слегка поклонился, принимая собранные Лене бумаги.

– Кто платит? – спросил судья, не скрывая нетерпения.

Все взгляды устремились на Лене.

– У меня нет денег, – призналась она.

– О… – Адвокат с мрачным видом повернулся к судье: – Тогда, к сожалению, я вынужден отказаться от…

– Заплатит мой муж, – перебила Лене, не дав закончить фразу. – Каспер Грот из Хогстерварда.

Судья снова сел, взял документы и небрежно пролистал.

– Почему об этом ничего не сказано?

– Все случилось довольно неожиданно, – ответила Лене. – Но вчера он приходил меня навестить. Тюремщик может подтвердить.

Она обернулась к надзирателю, который, казалось, растерялся от того, что его неожиданно привлекли к процессу.

– Да, – неуверенно произнес он, переминаясь с ноги на ногу. – Каспер Грот из Хогстерварда сказал, что он ее муж.

Прокурор принялся рассматривать свои ухоженные ногти.

– Гроты – одно из самых богатых семейств в Нордмарше, – заметил он.

– Ну что ж, – засиял Бернард Пуфогель. – В чем обвинение?

Лене откашлялась и спросила:

– Разве вы не хотите сначала прочитать документы?

– Нет необходимости, дитя мое. – Пуфогель слегка усмехнулся. – Господин судья обычно излагает все одним предложением.

Судья кивнул.

– Убийство и пиратство.

Улыбка Пуфогеля угасла, и Лене решила, что ей придется вмешаться. Возможно, ей было бы лучше без адвоката.

– Это неправда. Я никого не убивала. И не тушила маяк в Лейбухте.

– Тогда кто это сделал?

Лене глубоко вздохнула, распрямила плечи и с решимостью произнесла:

– Гроты.

Пуфогель удивленно поднял палец. У него на лице отразилась растерянность.

– Эм… эти господа – родственники вашего мужа?

– Да.

За высоким лбом адвоката явно происходила напряженная работа мысли. Обвинение Лене ставило под угрозу любые шансы когда-либо получить от семьи Грот хотя бы малейшую выгоду. Для прокурора же дело становилось все более интересным.

– Очевидно, эта женщина лжет. Она просто переворачивает все с ног на голову. Гроты лично выдали ее властям.

– Гроты… – Пуфогель нервно вытер пот со лба. – Ваша собственная семья?

– Они заставили меня молчать, пока меня не арестовали! Все было заранее спланировано!

– Тишина! – Судья раздраженно ударил молоточком по столу. – Подсудимая, говорите только тогда, когда спрашивают! – Он пролистал бумаги. – У меня здесь показания Йорга Грота, уважаемого человека из Хогстерварда. Согласно этим показаниям, в ночь с семнадцатого на восемнадцатое марта тысяча восемьсот тридцать четвертого года вы с вашим отцом отправились к заливу Лейбухт. Там вы напали на смотрителя маяка, погасили огонь, чтобы сбить с курса «Леди Грей», судно, направлявшееся в Лондон, и обогатиться за счет груза с потерпевшего крушение корабля.

– Мы бы не смогли провернуть подобное вдвоем! Для такого дела нужно целое село! – возразила Лене.

– Смотритель маяка – добропорядочный человек. Его репутация безупречна. Он опознал вас! – Судья выразительно ткнул в документ. – Мужчина с деревянной ногой и молодая женщина лет семнадцати. Цвет лица здоровый, волосы светлые, рот большой, нос маленький.

– Под это описание подходит половина Фрисландии, ваша честь! – в отчаянии вскрикнула Лене, оглядывая зал. – Он мог описать вон того мужчину или вон ту женщину! Или ту! – Она указала на блондинок в комнате, которых было немало. – Я никогда в жизни не была на маяке. И, клянусь, мы с отцом не высаживались на берег Лейбухта!

Пуфогель беспомощно оглядывался, его голова металась из стороны в сторону.

– Ваше судно было найдено за Лейхорном на отмели Пильсум. До маяка оттуда всего десять минут пешком. Отрицать бессмысленно. Вы изобличены. – Судья сложил бумаги. – Согласно вердикту Королевского окружного суда города Лер Лене Воскамп приговаривается к смертной казни через повешение…

– Нет ни одного доказательства! – выкрикнула Лене, в отчаянии сжав кулаки.

Раздраженный и явно голодный судья повернулся к ней.

– Они нам и не нужны. Наказание вынесено на основе подозрений, поскольку ошибочное освобождение несет больше вреда, чем ошибочное осуждение.

– Кто вам заплатил?! – Лене задохнулась от негодования.

Судья, оставаясь невозмутимым, закрыл папку и сложил руки на столе.

– Следующий!

– Кто вам заплатил?! Йорг Грот, верно?

Фабрициус подал знак стражникам. Один из них попытался схватить Лене, но она вырвалась. К ней внезапно вернулись силы.

– Вы все здесь заодно!

Пуфогель, который до сих пор не имел либо смелости, либо возможности вмешаться, с ужасом прижал бумаги к груди.

– Позвольте! Что вы себе позволяете?!

– И вы еще называете себя адвокатом? – прошипела Лене. – Что вы для меня сделали?

Пуфогель сглотнул, пытаясь сохранить самообладание, и обратился к судье:

– Пиратство карается смертной казнью, как и предумышленное убийство. Эти два преступления отвратительны, но я прошу о снисхождении. Повесьте ее только один раз.

– Что?! – закричала Лене, голос которой теперь дрожал не только от ужаса, но и от недоумения.

Уже направляясь к выходу, Фабрициус лениво заметил:

– Присоединяюсь к просьбе. Ввиду юного возраста преступницы одного раза будет достаточно. Желаю всем благословенной трапезы, господа.

Драгуны схватили Лене за руки.

– Нет! – закричала она, сопротивляясь из последних сил. – Вы не можете так поступить! Нет!

Судья громко ударил молоточком по столу и объявил:

– Смертная казнь через повешение состоится на рассвете. Следующий!

Как бы Лене ни сопротивлялась, как бы ни кричала и как бы ни размахивала руками, ее все равно повели обратно в камеру. Вокруг стояла тяжелая тишина – кто-то смотрел с состраданием, кто-то с отвращением, но никто не вмешивался. На следующее утро, в пять часов, ее жизнь подойдет к концу.

Лене попросила бумагу, чтобы написать прощальное письмо, но ей отказали. Она умоляла, чтобы ей позволили отправить весточку сестрам, но просьбу отклонили.

Сквозь зарешеченное окно проникал тусклый свет. Стены здесь были не такими сырыми, как в подвале, но холод все равно пробирал до костей. Лене чувствовала, как горят щеки, и думала: «Даже если начнется лихорадка, я все равно не успею выздороветь».

Ночь она провела в полудреме, мучимая кошмарами и горькими мыслями. Было еще совсем темно, когда ее разбудил скрип открывающейся двери. В камеру вошел мужчина в сутане, державший в одной руке керосиновую лампу, а в другой – Библию.

– Я отец Евсевий, – сказал он с легким поклоном.

Высокий, с продолговатым лицом и редеющими волосами, капеллан осторожно пригнул голову, чтобы не задеть низкий потолок. Он явно был привычен к подобным визитам – даже не обратил внимания на то, как за ним закрыли дверь. Осветив пустое ведро для нужды, он перевернул его, чтобы сесть.

– Я провожу тебя в последний путь.

Вообще-то он выглядел рассудительным человеком и наверняка умел приносить утешение даже в самые тяжелые часы, но Лене не думала, что он придет так рано.

То, что смертница не бросилась к нему сразу, а осталась сидеть на своей соломенной подстилке, заставило его приободряюще улыбнуться.

– Мы будем молиться вместе. Слово Господне принесет тебе утешение и…

– Вы можете сходить в приют? – прервала его Лене.

Капеллан положил Библию на колени и сложил руки.

– Дочь моя, давай помолимся за спасение твоей души.

– Моей душе не будет спасения, если вы не передадите весточку моим сестрам. Они там, в приюте… – Голос Лене дрогнул. Она думала, что выплакала уже все слезы, но ее глаза снова наполнились влагой. – Вы можете навестить девочек?

Капеллан задумался.

– Как их зовут?

– Зейтье и Ханна Воскамп.

– Это можно устроить. Сколько тебе лет?

– Восемнадцать. Девятнадцать будет в июне… – Лене осеклась. – Зейтье восемь, Ханне двенадцать. Мы потеряли родителей в один день. И младенца, которого, надеюсь, похоронили вместе с матерью.

– Мне очень жаль.

– И… подождите, пожалуйста… – Она вытащила мешочек с чаем. – Я бы хотела сделать сестрам подарок. Это все, что у меня есть. Не знаю, имеет ли эта вещица какую-то ценность, но, быть может, они выручат за нее немного хлеба.

Нащупав монету, Лене протянула ее священнику, который удивленно поднес ее к свету, держа между большим и указательным пальцами.

– Откуда она у тебя?

– От одного из пассажиров «Леди Грей», которого я спасла. Мы с отцом не хотели быть пиратами. Заметив, что огонь на маяке не горит, мы попытались развернуться. Но отец упал за борт. Я услышала крик и бросила веревку, думая, что это он… – Лене прикрыла лицо руками, сдерживая рыдания. – Но это был не он.

Священник осмотрел монетку с разных сторон. Его особенно заинтересовали отверстие в центре и надписи.

– Она валялась на берегу вместе с вынесенным морем добром?

Лене опустила руки.

– Нет! Меня там не было! Клянусь! Я получила монету от человека, которого спасла. Его звали Пу И, он направлялся в Бремен.

– Ты знаешь, что это?

– Монета?

– Китайская монета. – Священник вернул ее обратно, что показалось Лене плохим знаком. – Я видел такую в одном из иллюстрированных журналов, которые люблю читать. Особенно мне интересны статьи о дальних странах. Эта монета дает право на торговлю чаем в Китае.

Святой отец сделал паузу, словно ожидал какой-то реакции, а потом продолжил:

– Торговля чаем, как и любыми товарами из Китая, строго регулируется. Только те иностранные купцы, которые пользуются абсолютным доверием китайцев, могут покупать товары в Кантоне. И лишь немногим избранным позволено въезжать в Китай. Я не знаю, дает ли эта монета такие права. Но она очень ценная. Очень, очень ценная.

Все это казалось нереальным. Слова капеллана не укладывались в голове. Эта монетка – и очень ценная? Она дает право торговать чаем? Ничего себе – узнать об этом в день своей казни, сидя в тюремной камере! Похоже, судьба обладает странным чувством юмора.

– Ты кому-нибудь о ней говорила?

– Нет. И на суде у меня не было возможности сказать хоть что-то. Мне не поверили. Сегодня я умру за то, чего не делала. Вы должны попросить отсрочку! Это же доказательство, правда?

Капеллан потер подбородок и покачал головой, выражая сомнение.

– Ты виновна, Лене. Ты могла заполучить эту монету самыми разными путями.

– Есть только один путь, вот что я вам скажу. Как бедной девушке из Хогстерварда удалось бы связаться с китайскими торговцами чаем и получить разрешение на торговлю? Зачем?

Капеллан скользнул взглядом по ее истощенной фигурке и не очень убежденно сказал:

– Некоторые молодые женщины сбиваются с пути добродетели…

Прошло несколько секунд, прежде чем Лене осознала смысл услышанного.

– Нет. Не я.

Капеллан встал, перекрестил Лене и пробормотал несколько слов, которые она молча слушала, охваченная гневом.

– Я вернусь позже, – сказал он и постучал в дверь камеры. Дверь открылась. Ханнес заглянул внутрь и отошел, пропуская святого отца.

– Хотя бы пошлите им весточку! Обещайте! Прошу вас! – крикнула Лене ему вслед.

Капеллан кивнул, и дверь закрылась, погружая камеру в темноту.

Возможно, следовало бы помолиться… но Лене не находила слов. Бледная заря робко проникла в камеру. За стенами, наверное, серо и ветрено. Как же ей хотелось поднять лицо к небу, закрыть глаза и вдохнуть полной грудью! Она горько сожалела о каждом миге, который не ценила, о каждом дне, который, несмотря на все тяготы и лишения, был днем на свободе, а она этого не осознавала.

Монетку Лене отдаст капеллану. Если та действительно настолько ценна, как он говорит, возможно, ему удастся продать ее, а вырученные деньги передать ее сестрам. Несмотря на гнев, который Лене испытывала к святому отцу, тот казался порядочным человеком.

Она лежала на убогом соломенном тюфяке, пытаясь воскресить в душе светлые воспоминания. Их было немного, но все же были. Время, проведенное с отцом. Смех и шутки женщин на отмелях, с которыми они долгими летними днями ловили креветок. Ярмарка и объятия Матца. Робкий поцелуй, его жаркое дыхание у нее на шее, его дерзкие руки… Любовь Ханны и Зейтье, которой они так щедро одаривали ее день за днем, их нежная кожа, пахнущая свежей травой после того, как они возвращались домой с лугов… Воскампы были бедны, жили на окраине деревни, вдали от общины. Жизнь была трудной и, как могло показаться, лишенной радости. Но остались и теплые воспоминания, мимолетные, словно солнечный лучик, пробивающийся сквозь густую листву деревьев. Достаточно яркие, чтобы теперь в них верить.

Лене поклялась себе, что не произнесет ни слова, не станет молить о пощаде. Она встретит палача с гордо поднятой головой. Но теперь, когда время пришло, силы покинули ее, и она не смогла даже подняться.

– Уже пора? – прошептала она, увидев Ханнеса.

Тот почесал в затылке и посмотрел в сторону двери, где стоял мужчина в форме.

Потом Ханнес поднял Лене на ноги. Она пошатнулась и вынуждена была опереться на него. Он хотел что-то сказать, но из его горла вырвался хриплый звук. Медленно, шаг за шагом, они пошли к двери.

Мужчина был офицером британского флота. Лене уже видела такую форму в порту Лера: темно-синий мундир с золотыми пуговицами и галунами. На нем шляпа с широкими полями, лицо почти полностью скрывал платок, который он прижимал к носу.

– Это она?

Моряк посмотрел на ее заштопанную рубашку и юбку, которая открывала босые щиколотки. У него за спиной Лене заметила тюремщика и судью. Седовато-каштановые волосы служителя закона стояли дыбом, выдавая волнение и спешку, с которой он сюда явился.

– Да, – сказал судья. – Лене Воскамп из Хогстерварда. Убийца и пиратка.

Лене уже открыла рот, чтобы ответить, но моряк поднял руку, и она замерла. От него веяло властностью. Он казался куда внушительнее судьи или тюремщика.

– Документы, – приказал он, не убирая платка.

– Конечно-конечно, ваша светлость, – ответил судья, передавая документы. В его глазах, которые вчера смотрели на Лене с презрением, теперь читался страх.

Мужчина в форме… Кто он? Адмирал? Нет. Скорее лейтенант.

– Лене Воскамп? Монета у тебя?

Тюремщик и судья быстро переглянулись.

– Монета? Девицу обыскивали и ничего не нашли, ваша светлость. Речь о краже? Ее и так поведут к палачу. Вы, боюсь, опоздали.

Моряк не удостоил судью взглядом.

– Покажи, – сказал он.

Лене лихорадочно размышляла. Если у нее отберут эту единственную ценность, сестры останутся ни с чем. Но с другой стороны, мужчина был первым, кто задал ей вопрос и, казалось, действительно ждал ответа. Взвесив все за и против, она полезла под юбку за маленьким мешочком. Присутствующие даже не подумали отвернуться – впрочем, ситуация не располагала к скромности. Лене не раз приходилось бегать по отмелям с задранной юбкой или стоять на рынке под дождем в одной тонкой рубашке, торгуя креветками под любопытными взглядами покупателей. Ханнес пялился на ее бедра откровеннее других. Она метнула в его сторону сердитый взгляд, но это его не смутило: он не собирался упускать возможность.

Когда она наконец достала монету, англичанин, взяв кругляшок за край, осторожно и тщательно осмотрел с обеих сторон.

– Откуда она у тебя?

– От пассажира корабля, что потерпел крушение.

– Значит, ты признаешь…

– Ничего я не признаю! Да, мы были в море. Да, мы надеялись найти что-то на берегу. Но потом отец увидел, что маяк не горит, и сразу же развернул лодку. Мы даже не добрались до Лейбухта.

– А кто добрался?

При других обстоятельствах его акцент показался бы забавным, но здесь он звучал чуждо и угрожающе.

– Все, – ответила Лене. – Все жители Хогстерварда.

– Имена?

Лене судорожно сглотнула. В деревне существовало правило, которое никто, кроме Гротов, не нарушал: не называть имен.

– Было много людей… Все произошло слишком быстро.

– Как эта монета оказалась у тебя, если ты не была на берегу с остальными?

– Мой отец упал за борт. Немного погодя я услышала крики. В воде был человек. Я бросила ему веревку, потом мы сели на мель перед болотами и в итоге оказались на берегу. Его звали… Пу И. Кажется.

– Как?

– Пу И. Думаю, он китаец. Он выглядел не так, как все.

– Ты спасла ему жизнь?

Лене опустила взгляд.

– Я просто сделала то, что должна была.

Офицер, в каком бы чине он ни был, повернулся к судье:

– Почему эти обстоятельства не были упомянуты?

Человек, который вчера не моргнув глазом вынес ей смертный приговор, теперь выглядел жалким, как загнанная в угол крыса.

– Ваша светлость… Эта девица потушила сигнальный огонь, что стоило жизни многим доблестным английским морякам. Это тяжкое преступление. Пиратство при таких обстоятельствах карается смертью. Она несет огромную вину, которую должна незамедлительно искупить…

– Адмиралтейство требует подробного расследования. Вы всерьез утверждаете, что это дитё виновно в гибели более тридцати человек?

Лене похолодела от страха. До сих пор она не знала о масштабах катастрофы.

– Есть свидетели! Смотритель маяка опознал ее и ее отца! При всем уважении…

– Я прикажу провести новое расследование. Освободите это дитё.

– Не могу! Кто за нее поручится? Где свидетели?

– В Лондоне, – спокойно ответил офицер. – Спасенный – сын китайского торговца чаем. Он уведомил Адмиралтейство о своем чудесном спасении. Где нашли ее лодку?

Судья пролистал дело.

– Вот. У Лейхорна, точнее, перед болотами Хамсвера, в Пильсуме. Гробовщик отправился туда и конфисковал ее.

По крайней мере, Хиннерк позаботился о Ренше и ребенке, достойно похоронив их в освященной земле…

Судья передал карту. Офицер внимательно изучил ее и вернул обратно.

– Это подтверждает слова юноши. Судя по приливу и отливу, девушка не могла быть на маяке. Да и что за странное пиратство: погасить маяк, но вместо того, чтобы собирать добычу, спасать потерпевших кораблекрушение? Вы ошибаетесь. Ищите настоящих преступников.

– Но… – Судья указал костлявым пальцем на Лене. – Она виновна!

Мужчина вытащил из кармана бумагу.

– Вот показания Пу И, сына Ма И, друга второго графа Грея и одного из важнейших торговых партнеров британской короны.

Лене окончательно перестала понимать, что происходит.

Судья вытер пот со лба.

– Китаец… Насколько можно верить его показаниям?

– Корона не успокоится, пока настоящие виновники не будут найдены. Вам предстоит сделать выбор. Хотите повесить ее и стать соучастником преступления? Или назначить новый процесс на основании этих показаний и, по крайней мере, спасти свою шею?

Судья поднес документ к свету лампы и быстро пробежался по нему глазами.

– Это нужно добавить к делу, – сказал он наконец.

Британец кивнул:

– Прошу. Это заверенная копия.

– Китайский… Не знаю, было ли у нас что-то подобное раньше. Это недействительно!

– Что ж, ваш приговор тоже. Я настоятельно рекомендую пересмотреть дело. Если вы проигнорируете показания человека, который имеет огромное значение для всей английской и континентальной торговли чаем, то это может привести к серьезным последствиям. Вам решать, сыграете ли вы в этом процессе роль беспристрастного следователя или гнусного соучастника.

– Да как вы смеете!

На мгновение уголки рта англичанина дрогнули в легкой улыбке.

– Я просто указываю на возможные направления, в которых может пойти ваша жизнь.

В судье явно шла внутренняя борьба. Тюремщик и его напарник стояли в стороне и, казалось, мечтали стать невидимыми. Лене едва осмеливалась дышать. Наконец судья, который собирался отправить ее на смерть, принял решение.

– Лене Воскамп, будь готова к новому процессу. А пока ты останешься под стражей.

– Нет, – сказала она. – Я не буду сидеть в этой крысиной норе! Я свободна или нет? Если да, то я ухожу. Если нет, то вам придется арестовать весь Хогстервард!

И когда она вдруг стала такой смелой?

Англичанин кивнул:

– Вам нужно определиться. Нельзя быть «немного» справедливым.

Судья громко захлопнул папку с бумагами. Он выглядел так, словно вот-вот лопнет от злости.

– Ну что ж. Пусть идет.

У тюремщика глаза чуть не выпали, а Ханнес почесал грудь. Англичанин коротко кивнул.

– Вы – истинный человек закона, высокоученый сударь.

После этих слов офицер устремил взгляд на Лене. Та не понимала, чего он от нее хочет. Все произошло слишком быстро, и она еще не до конца осознала случившееся. Ханнес прочистил горло и изобразил торопливый поклон.

– О да! – Лене присела в глубоком реверансе. – Благодарю, высокочтимый сударь.

Правильная ли это форма обращения? Лене не знала, но когда она выпрямилась, на лице судьи мелькнуло некое удовлетворение. Он все еще нервничал, однако, видимо, понял, что чудом избежал беды.

– Ты останешься в Хогстерварде, – приказал судья. – Мы немедленно начнем расследование, которое затронет всех жителей. Никто не сможет сказать, что мы пренебрегаем королевскими законами. Мы сделаем все возможное на основании показаний этого… – судья глубоко вздохнул, словно пытаясь отсрочить произнесение того, что считал немыслимым, – этого китайца, чтобы найти настоящих виновников.

Офицер снова кивнул и вернул Лене монету.

– Сколько она стоит? – быстро спросила девушка, пока тот не ушел.

– Зависит от тебя. Скупщик, может быть, даст тебе несколько талеров, – повернулся к ней англичанин. Взгляд еще раз скользнул по ее лохмотьям и остановился на лице. Когда он поднял руку, Лене дернулась, но мужчина всего лишь взял ее за подбородок и заглянул в глаза. – Или же ты можешь рискнуть…

– И сделать что? – прошептала она, затаив дыхание.

Он был старше ее отца. Лене только теперь заметила шрамы, когда он стоял так близко и свет лампы в руках судьи падал на его лицо. Один шрам тянулся от уха через щеку до шеи. Рука офицера была костлявой и твердой.

– То, на что еще ни одна женщина не осмеливалась.

С этими словами он отпустил ее и ушел. Некоторое время Лене смотрела ему вслед. Судья что-то говорил, но она не слышала.

– Что?

– Можешь идти, но оставайся в распоряжении суда. Тебе повезло, девочка. Очень повезло.

Лене глубоко вздохнула. О странных словах ангела-спасителя в британской морской форме она подумает позже.

Она медленно повернулась и посмотрела прямо на судью:

– Нет, ваша честь. Это вам повезло. Не дразните удачу, продолжая покрывать виновных.

Лене сама не верила, что осмелилась такое сказать.

Вскоре она уже стояла на улице перед зданием суда. Зазвонили колокола – начался новый день. Мимо сновали тяжело нагруженные телеги торговцев, кареты сворачивали на улицу, ведущую к порту. Оконные ставни богатых домов были распахнуты, служанки выметали сор на улицу. Подмастерья пекарей несли корзинки с хлебом, мужчины и женщины прогуливались по высоким тротуарам. Мальчишки-посыльные свистели друг другу, кухарки возвращались с рынка или спешили за покупками.

Судья продолжит вершить несправедливость, потом отправится на обед. К нему, возможно, присоединится Фабрициус. Семейство Грот потерпело поражение. А она, Лене, теперь свободна. Она может идти куда захочет. Лишь потому, что вытащила юношу-китайца из воды.

Жизнь была похожа на игру с мраморными шариками. Некоторые долго катятся, пока не найдут свою цель.

Тихий свист за спиной заставил Лене обернуться. Ханнес прятался за лестницей, прижимаясь к кирпичной стене. Он поманил ее к себе, и Лене с недоверием подошла ближе. А вдруг это ловушка? Но Ханнес лишь растянул кривое лицо в улыбке, обнажив два оставшихся желтых зуба.

– Куда теперь пойдешь? – спросил он.

Не успела она удивиться тому, что он вдруг заговорил так отчетливо, как Ханнес уже схватил ее и втянул в тень.

– Судья сказал, что ты свободна. Но это неправда.

– Что? Почему?

Уродец наклонился ближе, и Лене почувствовала исходящий от него запах бренди. Похотливый взгляд устремился к вырезу на ее рубашке, и она поспешила запахнуть его.

– Тебя ждет виселица.

– Почему? Я невиновна!

– Ну и что? Значит, будешь невиновной висеть. Все уже оговорено. Но жалко: такая красота зря пропадет. – Ханнес ущипнул Лене за ягодицу так быстро, что она не успела его оттолкнуть.

– Что тебе известно?

– Высокочтимый господин судья много пьет и играет в вист. Оба этих занятия ему не на пользу.

– У судьи игровые долги?

Ханнес осторожно посмотрел поверх ее плеча, оглядывая улицу. Но никто не обращал на них внимания.

– У тебя в Хогстерварде есть враг, у которого много денег.

Йорг Грот. Лене кивнула.

– Считать умеешь? Тогда сложи все, что привело тебя в тюрьму. Высокочтимый господин судья сделает все, чтобы спасти свою голову. Начнет расследование в твоей деревне. Будет процесс, и все будут клясться, что их соблазнила ведьма…

– Ведьм больше нет!

– То, что их больше не судят, не означает, что их нет.

Ханнес покачал головой, покрытой язвами и струпьями. Лене думала поначалу, что он один из тех несчастных, кто из-за проблем с мозгами может выполнять только самые простые работы, но теперь ее мнение изменилось. Оказывается, Ханнес может не только ночные горшки выносить и не только лапать женщин. Он умеет говорить и трезво размышлять, а еще знает все хитроумные пути, как порой выносятся смертные приговоры.

– Им нужен виновный. Ты будешь висеть, Лене. Тебе просто дали отсрочку. Вернешься – попадешь рыбаку в сети. Ты – рыба, остальные – прилов. Есть у тебя пара талеров?

– Нет. У меня ничего нет.

Ханнес жадно взглянул на руку, в которой Лене по-прежнему сжимала китайскую монету.

– Синий прав, – сказал он, имея в виду британца в морской форме. – Продай ее и исчезни.

Лене не собиралась обсуждать такие вещи с похотливым тюремщиком. Ей нужно как можно скорее убраться отсюда.

– Или сделай то, что еще никто не делал, – ухмыльнулся он.

– Я подумаю. Спасибо.

– Вспомни Ханнеса, когда разбогатеешь. Или перед тем как помрешь.

С этими словами уродец так сильно хлопнул Лене по ягодицам, что она вскрикнула, и юрко, как лис, исчез за углом дома.

Лене принялась раздумывать над предупреждением.

Если ей удастся дожить до второго суда, то все жители деревни встанут и укажут на нее пальцем. И рядом не окажется никакого британского офицера, который мог бы ее спасти.

Но если она исчезнет, это все равно что признать свою вину. Ее будут искать. Во всех гарнизонах получат ее описание, и она нигде не будет в безопасности.

Вдруг у нее заурчало в животе. Впервые с той ночи, когда начался ее кошмар.

Она раскрыла ладонь. Монета тускло блеснула на свету. Пу И, сын китайского торговца, дал ей эту монету. Зачем? Чтобы подарить несколько месяцев беззаботной жизни? Или… мысль была такой невероятной, что Лене застыла и, разом ослабев, осела на колени, опираясь на стену. Неужто она, Лене Воскамп, обвиняемая в убийстве и пиратстве, может отправиться в Китай с одной-единственной монетой и заняться торговлей чаем?

Она вспомнила сказку братьев Гримм, которую учительница читала им в школе, – «Бременские музыканты». О том, как осел, пес, кот и петух отправились в путь, чтобы найти выход из бедственного положения. «Что-то лучше смерти найдешь где угодно».

С трудом поднявшись на ноги, девушка посмотрела на улицу, ведущую к гавани, и двинулась в путь.