Человек не отсюда

А подлинный кумир собирает в себе любовь всего поколения. Последними такими объединительными личностями были Сахаров, Лихачев, Королев, Гагарин, еще два-три крупных, великих ученых. Но вообще прошлый век, может быть, был и богат на гениев, но крайне беден был у нас на святых, чтимых всем народом, особенно молодой его порослью. Не говоря уже о веке нынешнем, когда (посмотрите хотя бы на наши телеэкраны!) у нас в крайнем дефиците такие простые, очевидные ценности, как милосердие, сострадание, самопожертвование, верность, благородство, совесть. Обходимся без образцов, примеров. Страна живет с опустевшими пьедесталами. Стоят мраморные столбы, и там — никого.

— В прошлом нашем диалоге помянуты были ахматовские слова: «Кто знает, как пусто небо на месте упавшей башни…» Вы тогда сказали: «Может, это не пустота, а пауза — гении являются в положенный час устами». Не слишком ли затянулась пауза?

— Ну, это как раз зависит и от того, создаем ли мы условия для ее преодоления.

— Кто должен взять на себя такую задачу?

— Никто. Кумиров не в силах родить ни правительство, ни даже какая-либо широкая общественная инициатива. Они рождаются без их ведома. Их повивальная бабка — всеобщая потребность народа.

— Но потребность эту должен кто-то выразить, оформить? Положим, национальным героем Чапаев стал во многом благодаря легендарному фильму. В искусстве была тогда такая потребность — предлагать, формировать представление об идеалах, хотя, конечно, часто это делалось по социальному заказу.

— Искусство давало не идеалы. Оно давало героя, который становится идеалом. Ошибка Никиты Михалкова в «Утомленных солнцем-2» в том, что он «ставил шедевр». Нельзя ставить шедевры. Надо ставить кинофильмы. Нельзя создавать образ героя, который должен стать кумиром для всех. Люди сами найдут среди создаваемых искусством образов такие, которые возьмут в примеры для себя. Нашли же в свое время такого героя в Павке Корчагине.

— Николай Островский и те, кто помогал ему готовить к печати «Как закалялась сталь», такой задачи и не ставили. Был в первоистоке просто рассказ — исповедь об одной потрясающей человеческой судьбе, как бы потом это все ни оформлялось идеологическими подпорками.

— О чем я вам и говорю. Другое дело — молодости в жизни всегда нужны примеры. Я вот в юности читал «Мартина Идена» Джека Лондона, и мне он очень нравился. Интересен был Рахметов. Сегодня это, может быть, выглядит наивно. Но — было такое время. Кто знает, может, и наше время через 40 лет покажется глупым и наивным. Но это потребность каждого времени — иметь свои примеры, своих кумиров, которым ты можешь отдать симпатии, любовь. Которых можешь выбрать в качестве жизненной опоры.

— Согласен: настоящий художник не ставит перед собой целью их сотворение. Но все же не только по неисповедимым путям читатели выбирают себе в кумиры одних литературных персонажей и не выбирают других. Вот все ваши книги об ученых — от «Искателей» и «Иду на грозу» с их довольно рельефным «оттепельным» оптимизмом — до «Места для памятника», «Этой странной жизни», «Зубра», где уже на ином, более высоком (или более глубоком?) жизненном витке куда больше печали и горечи от многой мудрости — они ведь не столько о науке, сколько о жизненном выборе. Между модусом бытия и модусом обладания, в конце концов. О нравственном наполнении времени, отпущенного нам на личное бытие.

Вы в прошлый раз говорили мне, что до сих пор удивляетесь, когда разные люди уверяют, что ваши книги повлияли на их жизненный выбор. Тут можно, конечно, предположить и некоторую комплиментарность читателей в адрес автора. Однако и мне довольно часто, и тоже до сих пор, встречаются ученые, которые на вопрос, что позвало их в науку, среди других мотивов называют ваши книги.

— Я вам вот что скажу. В науке гораздо больше, чем в других областях, порядочных людей. Конечно, и здесь — читайте книгу Симона Шноля «Герои и злодеи русской науки» — есть свои праведники и свои злодеи (один Лысенко чего стоит!). Но по природе своей — как поиск истины — сама наука предполагает высокую нравственную планку, делает человека более бескорыстным, готовым жизнь положить на поиск, положительный исход которого ему никто не гарантирует, ибо сам человек — мечтатель, он увлечен своим делом. Заплатите ему меньше, он все равно будет им заниматься. Конечно, до определенных пределов.

— А потом уедет из страны.

— Да, уедет. Но как раз для того, чтобы заниматься своим делом, а не идти торговать. Обеспечьте его всем необходимым на родине — так и не уедет! Все-таки в научном сообществе, вне зависимости от академических карьер, чинов и наград, люди хорошо знают цену друг другу именно по гамбургскому счету. И даже тот, кто получает эти знаки отличия без достаточного основания, кожей чувствует: он на самом деле ничто, пустое место в науке.

А самое главное — ученый живет впереди нас. В его распоряжении наш завтрашний день. Он в нем уже работает. И когда приезжает вечером домой из своей лаборатории, он при этом возвращается из завтра в сегодня, во вчера даже, а может быть, и в позавчера. Но он-то знает, что прокладывает путь туда, в завтра, нам всем. Поэтому наука во многом очищает, облагораживает человека, делает его терпимым, толерантным, милосердным к людям и к миру.

— Ваше любимое полотно в Эрмитаже? В Русском музее?

— В Русском музее репинский портрет композитора Глазунова. А в Эрмитаже, конечно, «Возвращение блудного сына».

Подумалось: может быть, в этом простом ответе и есть ключ к его творчеству, к его жизни? Вечный поиск нашего возвращения к самим себе от жадного, ненасытного господства модуса обладания — нет, не просто к оголенному модусу бытия, но к мудрому, дальновидному согласию этих двух извечных начал нашей жизни. Или, если словами самого Гранина: «Для Рембрандта библейская притча — непростая возможность дойти до божественной души человека».

Губернатор В. И. Матвиенко на совещании в ответ на мое выступление, где я упрекал правительство города за отсутствие идеологии, за то, что оно живет, «под собою не чуя страны», сказала: «Недавно в Уфе на Совете Союза я говорила, что вот у нас Гранин всегда был в оппозиции, выступал против политики властей, сейчас он молчит, потому что нет у нас ни идеологии, ни политики».

Март 2011

Во времена советской власти нашей бедой было качество. Товаров, машин, одежды и т. п. Низкое, вне конкуренции. Гнались за количеством. Перевыполняли план. Все попытки поднять качество ни к чему не приводили. Ибо качество — дитя конкуренции. А ее не хватало.

Ныне, когда мы вышли на рыночные отношения, оказалось, что проблема качества и на новом высшем уровне существует. Это проблема качества жизни. Мы потребляем жизнь низкого качества и производим жизнь низкого качества. Тоже — больше, быстрее, выше, и тому подобные показатели захватили все поле потребления. Летать самолетами быстрее, поезд — скорость все больше, экран телевизора тоже все больше, память компьютера, быстродействие — все больше, больше. Полет из Москвы до Владивостока — 12 часов, нет, уже 10, уже 9… И что? Путешествие стало только поездкой, лишились пейзажа, мелькание пространства, расписание, а ведь было событие.

Мобильник с его эсэмэсками лишил письмо ранга события, получаешь мгновенно, без марок, конвертов, дистиллированный текст. Да — быстрее, да — надежнее, но будничней, поездка в Москву событие заурядное. Удобно, и в то же время жизнь беднеет. Прогресс экономит и время и эмоции. Меньше красок, меньше чувств и переживаний, меньше чести, меньше гнева, доброты, меньше поэзии. Ценится доход. Он определяет качество жизни. Безопасность — это толщина железной двери. Практичность не значит прогресс. Ум трудится больше, а душа? Пожалуй, все меньше.

Прогресс разрушает природу, и мы с этим примирились, мы все время заключаем с ней сделки. Больше удобств за счет экологии.

Австрийский городок Райдинг, где 800 жителей, празднует 200-летие Ференца Листа в своем концертном зале на 600 человек, а в деревушке Хоейхаус, 500 жителей, соорудили оперный зал на 800 человек. И все это не пустует.

На производство ВВП, эквивалентного 1000 долларам США в ценах 2000 года, Япония расходует энергии в 16,6 раза меньше России.

XVII век, эпитафия:

«1741, отец наш тайный советник Плещеев, жития его было 50 лет 5 месяцев и 28 дней».

Точный срок указывали пребывания на Земле, ценился каждый день Божий.

Улыбка грудного младенца, она образец чистой радости появления на свет Божий, по крайней мере так воспринимается — бескорыстная приветливость.

Трудно стать великим, если не иметь великого противника. Тому пример два великих вампира — Гитлер и Сталин.

Молодая русская аристократия, высшее дворянство, за малое время создала неплохой генофонд русского народа. В этом участвовали и бояре со своими правилами жизни, и военные, и служивые люди, позже к ним присоединилась разночинная интеллигенция. Взаимопроникновение сословий шло энергично, и стал возникать слой отборных людей, а уж к моменту Октябрьской революции слой этот заметно увеличился. Судить об этом можно по многотысячной русской эмиграции, она уезжала из России пароход за пароходом, из Петербурга, из Одессы. Русские люди появились и в Азии, и в Африке, не говоря об Европе и Америке. Они не растворялись, неохотно ассимилировались, сохраняли свой язык, традиции и одновременно утверждали русскую культуру. Так появились школы на Востоке русского балета, русского театра, преподавали в университетах. Дмитрий Лихачев говорил: «Интеллигентность не только в знаниях, а в способностях к пониманию другого», такое понимание того, что может дать русский талант. Русская культура проявлена была даже в таких странах, как Германия, Соединенные Штаты, Франция — там, где, казалось бы, национальная культура была достаточно богатой.

Украинская ПВО сбила пассажирский самолет. Как такое могло быть? Журналисты принялись расспрашивать президента Кучму. С досадой и недоумением он сказал: «Не надо делать из этого трагедию».

Далее стал объяснять, что бывают ошибки и похуже. Дескать, ракета по-украински не понимает. Засмеялся, считая, что удачно отшутился.

68 человек погибли! Он несет ответственность как главнокомандующий. Но для него — всего 68, не велика потеря, тем более что большинство иностранцы.

Когда погибла подводная лодка «Курск» (2000) и журналисты обратились к Путину: «Что с ней произошло?» Он ответил: «Она утонула». И все. А было там 118 человек экипажа. Та же самая «ошибочка вышла». Президенты лаконичны.

Человеческая испорченность в XX веке воплотилась в показательном виде у Сталина и у Гитлера. Примечательно, что одновременно оба они, придя к власти, устремились к мировому господству. Схватка их привела к мировой войне. Погибли в ней десятки миллионов людей. За что? Были уроки Чингисхана, Александра Македонского, Тамерлана, Юлия Цезаря. История этих завоевателей ничему не научила.

Гитлер утверждал преимущество арийцев над другими народами и навеки опозорил Германию, Сталин добивался всемирного торжества коммунизма, он разорил Россию, уничтожил цвет народа, подорвал его жизненные силы и изуродовал мечту о коммунизме.

Как причудливо совпадают, перекрещиваются жизни гениев, оказывается, жизни злодеев так же. Как одновременно во всем мире наступает пауза. Например, сейчас нигде никого, к кому прислушивался бы мир.

В КПСС — Коммунистической партии Советского Союза, чудовищно огромной, больше двадцати миллионов, на самом деле с годами появилось отличие — коммунисты и члены партии. Последних становилось все больше, в партию вступали для карьеры, для преимуществ — получить квартиру, поехать за границу, всякого рода льготы. Были и коммунисты, те, что верили в создание власти справедливого свободного общества.

Я принес на помойку мусор. У контейнера стояли два мешка. Возле них валялись книги. Я заглянул в мешки. Они были набиты книгами. Новенькими и старыми. Там было собрание сочинений Гладкова. В синих переплетах — Новиков-Прибои. Страницы слиплись. Попробовал листать. Видно было, что книгу никогда не читали. Так они простояли десятки лет. Кажется, этот писатель писал что-то морское. У Гладкова я читал роман «Цемент». Наверно, про строителей. Или завод? Когда-то известный автор.

Мужик из соседнего дома швырнул свой мусор в зеленую пасть контейнера.

— Книги стали выбрасывать. Новенькие, — сказал он.

Мы разговорились. Он тоже потихоньку избавлялся от книг. Зачем они? У него есть интернет, вполне заменяет, даже словари. Букинисты старье не покупают. Да и где они, букинисты, в нашем районе? Я не мог ему подсказать. Действительно, букинистов не стало. Личные библиотеки исчезают. Какой смысл приобретать, собирать редкости, если редкость перестала быть редкостью. Любую редкость можно скачать за несколько минут. В цвете, с картинками. Любое собрание сочинений умещается в крохотном чипе. У меня три полки занимает энциклопедия Брокгауза и Ефрона, 80 томов. Интернет ее обесценил. Не надо больше ставить лестницу, лезть к полкам, искать том, искать там слово, отщелкал несколько кнопок — и через три секунды экран моего компьютера заполнен.

Книги тихо покидают нашу жизнь. Освобождают книжные шкафы. В квартирах, в библиотеках. А Министерство культуры вообще обрадовалось. Министерство, очевидно, вполне устраивает блестящая идея — стоит постепенно закрывать библиотеки в поселках, малых городах. Сразу как гора с плеч, сколько жалоб на низкие зарплаты, на бедность, на скудное пополнение новой литературой. Уговорили. И началось избавление. Пошло успешно, никакое другое решение так гладко не выполнялось. Культура в России была подвижницей только при царе.

Будем делать все, чтобы целки были сыты, а волки целы.

Чтобы писать на заборе, хороший почерк не нужен.

Не все, что написано на заборе, находится за забором.

Как сказал мне Володя Смирнов про одного олигарха: «Гроб карманов не имеет».

Самое летучее у нас министерство — это Министерство культуры. Все время там сменяются министры. Сколько их было — не вспомнить. Разве что Фурцеву. Интересно, почему она помнится? Ответа у меня нет. Но знаю про один эпизод, который кое-что проясняет. Фурцева как-то поехала на ВАЗ и заказала партию автобусов. Для артистов. Заявила: «Хватит им трястись в грузовиках». Речь шла о гастрольных поездках в регионы. Автобусы обеспечили нормальные человеческие условия для театральных коллективов.

Она понимала, что культурой нужно не руководить, культуре надо помогать. Заботиться о ней, а не указывать.

«Дорогой Даниил Александрович, вот Вам одна миниатюра:

Поликлиника. Пришли с сыном оформлять медкарту для детского сада.

В числе прочих числится врач-психоневролог. Заходим в кабинет.

Здороваемся, отдаем доктору направление. Тот начинает было задавать ребенку какие-то вопросы.

Резко, без стука открывается входная дверь. Заваливается уборщица (а-ля Баба-Яга) с ведром и шваброй и заявляет доктору, типа „щас я тут у вас уберу“. Врач тихо возмущен, но вежливо говорит: „Нина Сергеевна, а почему сейчас, а не после работы? Тут же я сижу, и люди вот пришли“. Та с ходу отвечает: „А мне сегодня раньше надо уйти!“ И начинает елозить шваброй по полу.

У доктора выражение лица, конечно, недовольно-возмущенное, но — интеллигент, к тому же психоневролог, сдерживается. Работница швабры и ведра резво оттесняет своим инструментом от стола и в 3 секунды делает имитацию протирки чистого пола грязной тряпкой. Далее подъезжает шваброй к ногам сына, недовольно заявляет ребенку: „А ты, мальчик, чего тут стоишь, не видишь, подвинуться надо побыстрее, я ж сказала, что убираю тут!“

Сын поднимает на нее свои наивные детские глазки и, не задумываясь ни на секунду, громким, звонким голосом выдает: „Пошла в жопу!“

„Баба-Яга“ замирает камнем от такого поворота дел. Резко краснеет, хватает свои инструменты и пулей покидает недоубраный кабинет.

Доктор, ни слова не говоря, берет направление и пишет: „Психически здоров“».

Это прислал мне мой друг, биолог Михаил Голубовский.

Сбили немецкий самолет. Все соседние части стали присваивать себе эту заслугу. Сбили винтовками, что, конечно, было чудо. Летчик успел прыгнуть на парашюте. Найти его не могли. Через два дня наш патруль задержал какого-то русского. Подозрительным показался его здоровый румянец и акцент. Привели в батальон. Ротный стал допрашивать. Оказалось, это летчик с того самого сбитого самолета. Откуда он знает русский? Под Липецком была школа немецких летчиков. Перед войной их тренировали на немецких самолетах, сделанных на заводе Фолкера в Голландии. Истребители и пикирующие бомбардировщики.

Рассказывал он охотно, все данные выложил, пока ротный не спросил: «Тебя разве учили бомбить русских?» — «Мы сбрасывали бомбы на учебные цели над Доном, у нас был армейский полигон под Воронежем».

— Сколько вас там было?

— Не могу говорить, я давал подписку.

— Твоя подписка тю-тю.

— Почему тю-тю?

— А ты прыгнул в расположение русских войск, так что ты предатель.

— Нет, — твердо сказал немец, — я имею право спрыгнуть.

— Видали, подписку он давал. Соблюдает правила, сука.

Действительно, они всегда чего-то соблюдали.

16 октября 1941 года черный день для Москвы. Немцы подошли вплотную к городу. Поднялась паника. Правительство эвакуировалось в Куйбышев. Оставался Сталин в Москве — неизвестно. По-моему, Косыгин, рассказывая мне про этот день, тоже не знал. По улицам громыхали грузовики, груженные скарбом. В булочных отоваривали карточки вперед за целый октябрь. На работе выдавали деньги вперед. Повсюду жгли бумаги, повсюду летела копоть, пепел. На помойках валялись портреты Ленина. Открыли склад с валенками. Раздавали. По шоссе Энтузиастов длинные вереницы машин, легковых, набитых чемоданами, коврами. Говорили вслух, не стесняясь: «Капитаны первыми покидают». Магазинщики тащили окорока, связки колбас.

Жизнь моя разделилась на две части — советская и постсоветская. В первой больше мечтаний и надежд, во второй больше разочарований. Следующий этап узнать не успею. Мой отец тоже не дожил до кончины советской власти. Он уверен был, что она навсегда. Интересно, конечно, знать, не развалится ли Россия? Устоит ли эта последняя империя?

А что изменится в вашей жизни, если вам сообщат ее смысл? Будете так же утром есть овсянку, так же искать себе туфли для поврежденной ноги. Так же завидовать брату. Что прикажете делать с этим смыслом? Начинку для пирога?

Приехали в Ватикан. Принял нас кардинал, тот, что ведает иностранными делами. Чиновник любезен. Холодноват. Тот же чиновный душок, что у нас в мэрии. Улыбчив. Черный костюм, металлический крест. Вдруг заинтересовался нашей благотворительной службой, особенно моей. Подарил четки. Пошли пить кофе в спецкомнату. Молодой священник все записывал. Кардинал долго извинялся, что папа нас не может принять. Я воспользовался этим и попросил показать сады Ватикана. Повез. Сам за рулем машины. Скромной машины. Похвастал, что единственный из кардиналов водит машину. А их 25 кардиналов!

Швейцарцы отдавали нам честь.

Внутри Ватикан оказался большим. Роскошные сады, таких нигде я не видел. Зеленые лабиринты кустов. Площадь для вертолета папы. Его апартаменты. Висят фото, каждого, кто встречался с папой. Встреча продолжается не больше пяти минут.

Вышли на балкон над площадью. Отсюда папа благословляет верующих. Это та самая, перед собором Святого Петра, какую показывают по телевидению.

«Берлингтон Мэгазин» — известный старый журнал по искусствознанию. С великими трудами мой знакомый историк разыскал его в Библиотеке Академии художеств. Как ему объяснили, никто больше в России этот журнал не выписывал. В Академии художеств комплекты журнала, к счастью, сохранились. Судя по картотеке, дореволюционные номера аккуратно прибывали, библиотека постоянно возобновляла подписку и получала этот журнал. Первый перерыв произошел в период с 1918 по 1920 год, затем номера поступали неаккуратно. Это происходило вплоть до 1930 года. Дальше академия опять получала регулярно номер за номером, все было на месте, ничего не пропало. В 1989 году — номеров нет, и дальше — нет. Получение прекратилось. Почему? Библиотекари разъяснили: подписку не возобновили. Денег больше не давали. То есть валюты. И до сих пор журнал не выписывают. Простенькая эта история уместилась на одной карточке. Первая мировая война, Революция, Гражданская война, пятилетки, Великая Отечественная и наша перестройка. История не только событий, но и история нынешнего отношения к культуре.

Непонимание между генералами и Гитлером росло. Безнадежность войны с Россией первыми поняли фронтовые генералы. Они хотели кончить войну, взяв Сталинград. Тогда капитулирует и Ленинград, и Москва. Гитлер считал, взяв Сталинград, он повернет на север, взять Москву и Ленинград. Вот тогда русские капитулируют.

К лету 1942 года наши войска потерпели крупные поражения. Одно в Крыму, второе — сдалась в плен армия Власова, и наиболее тяжелой стала неудача под Харьковом, где мы потеряли 240 тысяч пленными и около 1000 танков.

Гитлер заявил Генштабу: «С Россией покончено!» Осталось взять Сталинград.

Одновременно начинается операция «Окончательное решение» по тотальному уничтожению евреев. Всё немедленно, всё и там и тут. Уничтожение евреев ставится промышленным способом, отвлекаются для этого военные ресурсы. Неважно. Азарт войны совмещается с азартом создания арийской империи. Европейской, а может, и всемирной. Попутно Гитлер вникает в архитектурные проекты — как превратить Берлин в столицу мировую.

Геббельс пишет в дневнике, как генералитет конфликтует с фюрером, «создает фюреру одну трудность за другой». Например, «Майнштейн… намеревался сместить фюрера с поста Верховного главнокомандующего».

Начиная с августа 1941 года расхождения у Гитлера с Генштабом растут, появляются и недовольства фронтовых генералов политикой Генштаба в лице его начальника Гальдера. Неразбериха с каждым месяцем усиливается. Пока шла война в Европе, военная машина действовала слаженно, а вот в России почему-то заскрежетала, стала ломаться. Вот тут-то, может, он и появляется, «русский бог»…

Мы смотрим на время горизонтально, а Бог видит его вертикально.

Понимал ли кто-либо в Генштабе, кто-нибудь из гитлеровского окружения, что планы кампании невозможно исправить, что война, затеянная Германией, проиграна, выигранные сражения не помогут.

Возникала ли у нас мысль о капитуляции? Пожалуй, нет. Память, конечно, поблекла, ее захламили бесчисленные фильмы, книги, журналисты, послевоенные оптимисты.

И мы уже не знали, как мы выиграем, как справится «русский бог» с нашими поражениями.

Хорошо было Пушкину понимать, спустя 20 лет, откуда взялась победа, а нам, грешным, сегодня надо было откуда-то добывать.

Германия была обклеена плакатами: «Der Sieg wird unser sein!». Это наше «Победа будет за нами!».

В 1937 году стали возить сюда расстрелянных «врагов народа». Возили по 1953 год. Всего доставлено было около 45 тысяч трупов. Война кончилась, а расстрелы не утихали. Везли и везли.

Сделать Левашово мемориалом даже после XX съезда духу не хватало. Только в 1989 году вышло постановление ЦК КПСС.

Боялись. Мы уже не боялись, а ОНИ боялись. Они всегда боятся больше нас.

В СССР восстаний против Москвы не было, а вот в соцстранах восставали, и в ГДР, и в Венгрии, и в Польше, и в Чехословакии.

Радужные настроения рухнули. Москву ненавидели, это началось вскоре уже после Победы, разгрома фашизма.

Г. Державин навестил умирающего Суворова в доме графа Хвостова. Суворов спросил поэта, какую эпитафию он бы сделал на его могиле. Державин предложил краткую: «Здесь лежит Суворов».

— Помилуй Бог, как хорошо! — с радостью сказал Суворов.

Редкий пример, когда свою эпитафию умирающий узнал, одобрил, и ее воплотили. Знать, что напишут на твоей могиле, это не так мало.

Опыт был у меня, у нее никакого. Да и мой опыт был робкий. Господи, как они нас выпускали в жизнь. Родители, школа… Запрещали знать, прятали от нас книги, «тебе еще рано», а теперь уже поздно. Получить высшее образование и быть полной невеждой в самом важном — в любви.

С каким страхом соприкасались друг с другом в эти первые ночи. Чудом находили дорогу, чудом было и счастье познания. Так говорится в Библии — «он познал ее». Точное понятие — не просто «обладать», мы — познавали.

Страсть показать себя, свой архитектурный талант заставляла Шпеера отбросить все сомнения. Знал ли он, кто такой Гитлер? Может, и знал, наверняка представлял, но ничто не могло отвратить его от этой дьявольской сделки. Талант, его талант, шел на все, чтобы осуществить себя. У бездари подобного нет, ей не понять эту страсть. Шпеера все больше восхищает сила воли Гитлера, умение убеждать, его память, все качества, как он считает, великого человека. Он не может скрыть своего преклонения. Нравственные качества его не занимают, он признается, что видел в нем «героя античных преданий», который всегда побеждает. Он хочет в своих проектах превзойти Рим, Париж, и Гитлер его в этом поддерживает. Они оба теряют чувство меры.

Творец не тот, кто занимается творчеством, а тот, кто не может не заниматься творчеством.

Архитектура сблизила Гитлера, неудачного архитектора, с молодым Шпеером. Шпеер быстро выделился своим дарованием и стал все более нравиться фюреру. В 1942 году его поставили на место погибшего министра вооружения. Спустя двадцать лет, сидя в тюрьме, Шпеер утверждает, что он старался гуманизировать гитлеровскую империю, оправдать правительство посредственностей своим талантом. Чем дальше, тем труднее ему доказывать, что можно оставаться порядочным человеком среди палачей, изуверов и маньяков.

Гитлеровский режим приступает к «окончательному решению» — тотальному уничтожению евреев. Проблемы зла и добра решаются уже через миллионы жертв. Шпеер вынужден соучаствовать. Он министр вооружения, он выполняет заказы по изготовлению газовых камер для уничтожения евреев. Шпееру не хватает мужества рассказать о своей вине.

Система самооправдания у Шпеера это — он патриот, труженик, защитник немецкого народа, совестливый гражданин и прежде всего архитектор. Его поставили обеспечивать армию патронами и снарядами. Ничего не поделаешь, не оставлять же их безоружными.

Все руководство Рейха за шесть-восемь лет стало коррумпированным: они воздвигают себе охотничьи замки, имеют десятки слуг, роскошь картин, сервизов. Идет война, а количество обслуги у правителей растет. Гитлер нуждался в поддержке министров, чиновников, он закрывал глаза на то, что Геринг был хапугой, спекулянтом, что Геббельс распутничал, а Лей был пьяницей. В свою очередь, Геринг закрывал глаза на коррупцию в своем окружении.

Интересно, что в воспоминаниях Шпеера не присутствуют ни жена, ни его дети, их почти нет, главный герой у него — Гитлер.

Находясь в заключении в берлинской тюрьме «Шпандау» в течение 20 лет (его тюремный срок), Шпеер в своих мемуарах как бы изучает Гитлера, его натуру, его характер, пытается понять, как можно постоянно считать себя великим, восхищаться каждым своим поступком.

Шпеер оправдывал Гитлера за его любовь к архитектуре.

«Вас что больше интересует — Гитлер или Шпеер?» — спросила меня Магда.

Я задумался. Гитлера я, пожалуй, представляю, во всяком случае передо мной были образы некоторых наших правителей, а вот Шпеер… Зачем он стал министром вооружения, зачем ему нужна была власть? Что, он хотел доказать, что и это он может? Я не домысливал, я задавал себе вопросы. У человека должны быть безответные вопросы, которые не дают ему покоя.

Магда не понимала, как я могу видеть что-то хорошее в Гитлере, а особенно в Сталине, она презирала и ненавидела обоих. Она считала, что каждый из нас перед Богом наг, и в этой наготе вполне можно сравнивать двух фюреров. Но ей мешало то, что ей тоже нравились проекты Шпеера, его архитектура, его работы, его самостоятельный новый стиль. Она шла на компромисс — Гитлер сотворил добро, дав Шпееру осуществить себя.

История Шпеера — это история молодого архитектора, мечтавшего создать что-то великое, чуть ли не столицу мира, и вынужденного создавать оружие для фашистов и помогать Гитлеру вплоть до газовых камер.

Был ли его шаг ложным? Было ли ощущение измены своим мечтам? Он убеждал себя, что, наоборот, он прославил немецкую архитектуру. Ему постепенно удалось убедить себя. Даже после Нюрнбергского процесса, сидя в тюрьме, год за годом, видя, что он остается в Истории как преступник и соратник Гитлера, он утешал себя — он построил, сделал проекты, сделал рейхсканцелярию, он останется надолго. Где она, его ошибка? Бог указал бы, но Бога не было для него. Нюрнбергский процесс это ему не Бог, это всего лишь людской суд, суд победителей, суд мстителей. Девять месяцев продолжался Нюрнбергский суд. Добился ли он чего-то в глазах Шпеера? Да, он заставил иначе увидеть Третий рейх, увидеть, что замысел Гитлера — абсурд, но сокровенное чувство дружбы и почтения к Гитлеру — все это сохранялось. Двадцать лет он просидел, написал два больших тома мемуаров, где ни разу не пытался даже дотянуться до Бога рукой.

Я был в Берлине на выставке его архитектурных работ. «Все же это грандиозно», — повторяла мне Магда. Мы ходили между проектами, фотографиями построенных зданий. Все воинственно-строгие, заготовленные для столицы мира. Народу было много. Восхищались, осуждали, грустили.

Сегодня трудно понять, почему нам помогало, что мы не знали правил войны (например, когда положено отступать) и не знали в 1941 году, что война немцами начисто проиграна.

Я был в игре. Теперь я вне игры.

Я много выиграл, но больше проиграл.

А все, что выиграл, ничтожно или стыдно.

Режи Дебре: «Человек единственное животное, знающее что-то о своем дедушке».

«Что в человеке меняется, что неизменно, что можно изменить?»

Каждый человек по-своему осознает совесть, по-своему распоряжается ею.

Жизнь — источник радости… Если ты однажды поймешь, что приглашен на этот удивительный праздник жизни, то вдруг откроешь, что простейшие вещи и являются самыми нужными — трава, музыка, собака, книги.

Дети должны рождаться от любви, прежде всего любовью. Дети должны вырастать любовью. Дети воспитываются любовью.

«Мой утренний туалет, — пишет мне работница завода № 212, — я в пальто, выхожу на улицу, достаю тряпку, мою снегом руки, вытираю. Кашу в заводской столовой разбавляю кипятком, в закрытом цеху мы, бабы, справляем нужду». (1941 год)

В конце 1941 года художник Билибин пришел умирать в Академию художеств, туда, где начиналась его творческая жизнь.

Из письма Чикиной Александры Михайловны:

«…На память все больше приходят те моменты, которые помогли кого-то спасти, не дали возможности пасть духом, не позволили опуститься… А разве можно забыть первую премию в первую блокадную весну за подачу тока раньше намеченного, ее вручал управляющий Ленэнерго Борис Петрович Страупе. Она была продуктами!!»

К осени 1941 года стараниями Генштаба удается склонить Гитлера признать Ленинград второстепенным фронтом. Однако в марте 1942 года Геббельс в своем дневнике пишет, что фюрер снова ставит целью Ленинград, главное для него: «Кавказ, Москва и Ленинград». Спустя неделю Гитлер спускает директиву № 41 — окончательно блокировать Ленинград со стороны теперешней Финляндии и овладеть Восточной Карелией. Это апрель 1942 года.

Неудачи в войне с Россией вызвали кризис доверия к Гитлеру. Генералы не стесняются выражать свое недовольство, но и Гитлера возмущает невежество, бездарность его генералитета.

Геббельс пишет: «Оценка фюрером моральных качеств генералитета — уничтожающая. Он априори не верит ни одному генералу».

Ничего себе. Как можно воевать в такой обстановке. Все же генералы нужны. Я, правда, за всю войну видел один раз одного генерала, и то с меня хватило, но, думаю, для чего-то их все же производят. А еще у немцев были фельдмаршалы. Там вообще позволяли себе. Манштейн хотел отстранить Гитлера, снять главнокомандующего.

Мне, рядовому сталинской Красной армии, такое представить невозможно.

Смотрел спектакль в Театре комедии, сделанный Петром Фоменко, «Теркин на том свете». Замечательная эта поэма Твардовского. С момента появления ее и по сей день не нравилась она начальству не только сатирой своей на мертвечину нашей советской жизни, но и тем, чего они сформулировать не могут, а чуют: атеизмом. Атеизм вещь опасная не для религии, а для государства, построенного на вере, например в социализм, в коммунизм. Через тот свет Твардовскому по-новому удалось высмеять наш идиотизм, все давно омертвевшие формулы, которыми мы пользуемся десятки лет. Ни война, ни послевоенное, ни крушение культа — ничего не изменило в этих кумачевых призывах. По-прежнему жует мочало «пламенный оратор». Отдел кадров копается в автобио, проясняет про деда и бабку, та же борьба со штатами, их все сокращают, а они все увеличиваются.

1980

Однажды физик Евгений Львович Файнберг рассказал мне про любопытные опыты над мышами. Был построен домик со многими комнатами. В каждой что-то положили — сало, сыр, питье, орехи, а в одной комнате деревянные фигурки раскрашенные по-разному. Впустили в дом сто мышей. Они разбежались, кто куда. Примерно десять процентов из них заинтересовались комнатой с фигурками. Стали их катать, царапать, кусать — словом, как-то изучать. Эти десять процентов отделили и стали проверять их на иммунность, на здоровье. Оказалось, что по физическим данным они выше остальных мышей. Академик Симонов полагал, что это связано с мозгом. Известно, что мозг человека обладает большими неиспользованными ресурсами. Небольшой процент человек применяет в обыденной жизни. Чем больше этот процент, тем больше вовлекается в действие организм человека. Мыши-исследователи меньше болеют, живут дольше. Можно ли отсюда делать вывод, что природа поощряет творчество? Вероятно, так и есть.

Недаром Господь прежде всего Творец. Божественное в человеке — творческое начало. Большинство людей на самом деле творцы, мать творит из ребенка Человека, обучает его языку, учит ходить, есть, умываться… Наша цивилизация — результат работы бесчисленных творцов. Они придумали колеса, нож, аспирин, носовой платок. Все вокруг нас кто-то когда-то создал. И создает до сих пор. Миллионы изобретателей. Безвестные эдисоны, Менделеевы продолжали работу Первого Творца.

Когда первая советская атомная бомба была готова, к ее испытанию подготовили всю аппаратуру, наблюдательные пункты, назначили срок, и тут Курчатов вдруг заявил, что нужна вышка, откуда можно сверху фотографировать взрыв и все последствия. Вышка высотой метров сто! Его сотрудники не понимали — зачем, что это даст, достаточно наземных наблюдений. Нет, Курчатов настаивал категорически — следует выстроить башню. Никто не понимал физического смысла такого сооружения. Зельдович, Флеров, Харитон пытались переубедить шефа, что эта задержка ни к чему не приведет. Он стоял на своем. Постройка откладывала испытание на несколько недель, даже Берия не мог остановить Курчатова, не было у него аргументов. Курчатов подавлял все возражения неясными соображениями, больше ссылаясь на свое чутье.

Так бывало и раньше, в процессе работы. Ему приносят полученные данные, он смотрит, смотрит: «Нет, неправильно, здесь на кривой должен быть пик. Ничего не знаю, добейтесь вот такого пика. — И поправляет кривую. — Вот что мне нужно». Приходилось добиваться, форсировать, поправлять. В крайних случаях он вынимал из своего шкафа готовую кривую, как образец. Откуда она появлялась, неизвестно. И тут с этой вышкой такое же немотивированное упорство.

Стали ее строить. Наконец построили, поставили туда какую-то аппаратуру. Испытание прошло удачно, бомба получилась, то есть взорвалась с нужным эффектом. Атомщиков поздравляли, благодарили, награждали — был праздник.

Позже, не знаю когда, может, спустя год выяснилось: Курчатов тянул время, ему надо было успеть сделать второй экземпляр бомбы, дубликат. Он понимал, что с одной бомбой они рискуют, рискуют смертельно, весь коллектив, если что не так, им не простят, Берия, который курировал бомбу, не простит, Сталин не простит, и на них отыграются по полной. Имея вторую бомбу, они ее уже доводили, они смогут сразу повторить испытание, что-то подправить, риск уменьшается вдвое.

А еще позже его ближайшие сотрудники выяснили, что в этом шкафу, из которого он извлекал должные материалы, кривые, графики — все это были материалы, полученные от органов, их добыча в Лос-Аламасе с помощью того же Фукса и других.

Мы поняли не за что мы воюем, а с кем мы воюем.

Среди лжи, грабежей, убийств каким-то образом вырастают чудные, честные подростки. Откуда в них такой стойкий иммунитет? Природе нужны хорошие люди. Может, не природе, а человечеству. Человеку как виду, чтобы он не погиб. Так зайцу нужна быстрота, медведю спячка, ежу — иголки. Если не будет порядочных, честных, благородных, что произойдет? Исчезнут сдерживающие начала, останется только зло.

Наша Церковь, она при власти. Губернаторы следуют примеру президента и премьера, приезжают в церковь на праздники, встают со свечой за спиной священника, составляя как бы президиум. Подсвечники. Это позволяется только в православных храмах.

«Евреям всё дается большим трудом. Но всё!»

В туристской группе: он, не скрывая своего восхищения, пялился на нее. И не делал никаких попыток подойти, заговорить. Она не вытерпела. Клюнула. Спросила, чего он не решается. Он признался:

— Нет шансов. Никаких. Безнадежно пытаться. Слишком вы хороши. Волосы, фигура, манеры — куда мне.

И после этого у них пошло, покатилось.

В отставке В. И. Матвиенко роковую роль сыграли сосули. Одна зима вызвала ругань, раздражение горожан, но когда и во вторую зиму эти сосули продолжали падать на голову, когда погибло несколько человек, поднялся крик, посыпались письма в Москву. И вопрос был решен.

Выздоровев и придя в себя, помаленьку начал ходить и решил собрать моих врачей, с одной больницы, со второй, поблагодарить их. Не подарками, это они не взяли бы, не потому, что они такие святые, а потому, что они все-таки меня лечили по совести, с каким-то чувством, которое исключает всякую материальную благодарность. Я принял решение, типичное для России, — посидеть, выпить, закусить, потрепаться. Не дома, а в ресторане, не просто в ресторане, а пошикарнее. Пригласил главных врачей и просто врачей, не главных, но очень существенных при моей болезни, а еще для украшения — моих друзей. Набралось человек двенадцать. Все прошло как нельзя лучше, под конец вечера разбились по своим интересам, и группа врачей занялась своими профессиональными разговорами. Среди них присутствовал мой приятель, профессор-литературовед. Назавтра он мне рассказал кое-что из того, что он слышал в разговоре врачей, то, что его поразило. Это он решил мне изложить без всяких комментариев. Разговор у них шел про мою болезнь, она тогда казалась им несовместимой с жизнью, есть у них такое страшноватое понятие, тем более что я сам отключился и в том состоянии не мог помогать им бороться за свою жизнь. Для них было удивительно, как я выжил, это было удивление специалистов. Через их руки прошли за десятилетия работы сотни печальных исходов, а то и больше. Они кое-что знали из моей биографии, знали, что я воевал, что провел всю войну на фронте, на переднем крае. Я сам считал чудом, что я уцелел. После войны, работая в Питере, я чудом выпутался из «Ленинградского дела» — это так называемое «дело», в сталинское время кончившееся для многих расстрелом, а для других лагерной ссылкой. Меня оно миновало. Как? Почему? Тоже было удивительно. И мне было удивительно, и для всех, кто знал об этом. Были еще случаи счастливого избавления от опасных передряг и сталинского, да и последующих режимов.

И тут главный врач одной из моих больниц вдруг сказал совершенно серьезно, как будто ставил диагноз: «Я могу это объяснить только одним — у него есть ангел-хранитель». Как ни странно, ему никто не возражал, все замолчали, моему приятелю показалось, что эти слова были приняты всерьез. Услышать такое от врачей было, по меньшей мере, странно, вот эту странность он мне преподнес, ожидая, что я буду с ней делать. А что я мог с ней делать? Где-то в недрах своей души я давно подозревал вмешательство, то ли опеку, то ли интерес, а может быть, и какое-то назначение, которое я получил для своей жизни. Я не хотел вникать в эту планиду, не старался понять, что бы это могло быть, но перестал считать это рядом счастливых совпадений. Хотелось думать, что это не случайности, а вмешательство. Кого именно, для чего? На войне мне виделось это вмешательством любви. Мольба Риммы. Но шли годы, и случайности уже не убеждали, похоже, существовало что-то понадежней. А почему бы нет? Стоит ли противиться? Что мы знаем о том, что мы не знаем? Какие силы существуют в этом мире, неведомые нам, ведь неизвестного больше, чем известного. Стоит ли противиться и сомневаться в их заботе. Может быть, лучше поблагодарить?

Сидит девочка, что-то сосредоточенно рисует. Подходит воспитательница:

— Ты что рисуешь?

— Я? Бога, — уверенно отвечает она.

— Так его никто не видел.

— Теперь увидят.

«У всех романы, любовь, ревность, а у меня никак нет любви, хоть тресни. Болезнь, что ли? Влюбись, мне говорят. А как? Если только заговорю, чуть-чуть потрогаю, и она сама уже загорелась. На все согласна. Никакого процесса не получается. Прямо следует секс и дальше прилипание. Оторвать можно только с кровью. Не затормозить, какой-то я гасильник игры. Полагаются какие-то шуры-муры, тары-бары, фигли-мигли…»

Нынешняя власть поверхностно образованная. «Брошюрные дети». Обладатели «административных дипломов», «беззащитных степеней». Даже высшее ученое звание «академика» приобретают, имея позорный коэффициент цитируемости, то есть работы, абсолютно бесполезные для науки. Они командуют, они выступают, они на экранах, они в мантиях.

Его все знают по TV, но в науке никто. Его не цитируют. Если б не TV, никто не знал бы о таком ученом.

На него производили впечатление не те прогнозы погоды, которые сбывались, а ее непредвиденные капризы, ее выходки. Да и вообще все то, что не подчинялось: непредвиденные грозы, град, наводнения, землетрясения — это происходило, несмотря на все прогнозы погоды, сейсмические станции. Природа была непредсказуема, такой же, какой бывает человек. И то, что она не позволяла себя заранее вычислить, взбрыкивалась, было чем-то приятным. Ему нравилось, что она живет своей недоступной человеку жизнью, нелогичной, не зависимой от всемогущей науки. Он разделял существование на небо и землю. Небо было источником духовной жизни человечества, к небу человек обращался мысленно, всегда смотрел на него со страхом, с любовью; небо будило воображение. И огонь, и дождь, и град — все это было действием неба, но само оно оставалось недосягаемым и виделось ему как-то не материально, оно взирало сверху на него, оно его всегда видело и все могло — поразить молнией, цунами, и он воспринимал его иногда как чью-то волю. Он не смеялся над астрологией, звезды должны были что-то означать. И что-то определять в судьбе человека. На земле все менялось, небо было вечно, оно было таким же и у его предков, и будет и у его потомков.

Рано или поздно каждый из нас начинает прислушиваться к своему организму. Я не сразу дошел до этого. Он мне сигналил давно — оденься теплее; отдохни, ты устал; хватит, больше не пей… Отстань, я сам знаю — отмахивался я, и он обиженно смолкал. Иногда я отделывался от его укоров, особенно когда болел. «Ничего особенного, все пройдет, пройдет и это…» Проходило. Но не без потерь. Его советы мешали. С годами они звучать стали все тише, глуше. Я понял, что механизм портится. Или слух мой виноват. Не воспринимаю. Как перестаю слышать уличный шум из окна моего кабинета. Нет, так нельзя, так мы с ним потеряем друг друга. Ничего взамен него у меня нет.

Болезнь еще далеко, а он, организм, уже чувствует. Он мастер своего дела. Природа щедро наделила его способностями.

6–8 тысяч лет человеческой истории — это сплошь войны. Одна война переходит в другую. Что они дали человечеству? Повторялись из века в век. Чему они научили? Никаких уроков, никаких выводов для истории. Повторялись разрушения, гибель людей, народов. Мирные периоды были всего лишь паузы для того, чтобы совершенствовать оружие, стрелковое, атомное, химическое, биологическое.

Когда Владимира Яковлевича сделали директором института, он стал называть себя не «крупный ученый», а «укрупненный».

Студенты несли лозунг «Свободу заблуждениям!».

Став директором института, он больше вынес, чем внес.

К дому Антона Осиповича стал приходить какой-то незнакомец. Стоял перед его окном и смотрел. Иногда подолгу, минут двадцать, а по воскресеньям и дольше. Антон Осипович не стерпел, вышел, спросил: «Вам что-то нужно?» — тот покачал головой, повернулся и, не ответив, быстро ушел. Однажды он привел с собой двух мальчиков лет по десять. С ними постоял, и они ушли. Антон Осипович обратился в милицию. Там отказались выяснять, нет оснований, люди имеют право стоять на улице, если будут предпринимать какие-то враждебные действия, тогда другое дело.

Антон Осипович извелся. Занавешивал окна, не помогало. Сам подсматривал. И что вы думаете, довели его до того, что получил инфаркт. Еле выкарабкался. Вернулся из больницы, все кончилось. Так и не понял, что это было, а через год решил, что ничего такого не было, чистое воображение.

Мы не знаем, живем ли мы накануне расцвета искусства или накануне упадка.

Нагорная проповедь мешает жить в свое удовольствие — пить, гулять, прелюбодействовать, если надо, то и воровать.

Единственное, что должно сдерживать нас, это религия, страх наказания — где-то, когда-то оно настигнет.

Мясорубка, радиоприемник стареют медленнее, чем автомобиль… Каждый год появляются новые модели автомобилей, они-то и старят прежние машины, старят каждый год. Женские моды не так быстро меняются, как компьютеры, авто. Автомобиль еще хорош, а выглядит старьем.

Неважно, что советские пятилетки не выполнялись. Важно, что перед людьми ставили задачу — «Пятилетку в четыре года!», «В три года!». Эта задача управляла людьми, вела их, такие задачи составляют искусство управления.

Советское общество не создало своих идей. Мы пользовались марксистскими идеями. Утопиями прошлого.

Нечто подобное, впрочем, можно отыскать и в прошлом. Так, например, некий помещик написал Николаю Первому жалобу на свою дочь: «Она самовольно вышла замуж, не спросив отца». Царь написал на его жалобу следующую резолюцию: «Брак расторгнуть, урожденную такую-то считать девицей».

Мне нравится, как определил Иван Елагин работу Льва Толстого:

Когда-то мы были будущностью для людей XIX века. Они гадали, какими мы станем красивыми, счастливыми. Мой отец представлял, что я стану образованным, крупным ученым, у меня будет большая семья, зимой я буду ходить в шубе, настоящей шубе.

Попытки связаться с будущим ни к чему не приводят, никак не увидеть наших правнуков, родословная складывается только из прошлого, никак не предугадать, что получится с моими потомками, в каком мире они окажутся. Самое простое — это количественно увеличивать то, что мы имеем: делать хорошие дороги, роскошное жилье, уютные коттеджи, высокие скорости. Конечно, будут решены проблемы долголетия, освоен космос, излечим рак. Для новых поколений мы составляем подробный план достижений, все то, что у нас не получается, намечаем им сроки. Это не прогноз, это панорама желанных успехов, в ней никак не разглядеть, что будет с моими внуками и правнуками. Может быть, они избавятся от наших болезней, им смогут врачи заменить печенку, а то и сердце. Что будет с нашими детьми, как они себя будут чувствовать, будут ли они счастливы, как сложится их любовь — вот что хотелось бы знать, но я могу знать только, что было с моим отцом или дедом.

Автор эти стихов — Николай Олейников.

Большая бутыль молока. Куплена в обычном питерском магазине. Через два дня мне дали кашу овсянку, сваренную с примесью этого молока. Есть нельзя. Дочь прибавила в кофе молоко и выплюнула, вылила в раковину кофе. Она заподозрила молоко, но я убеждал, что молоко ни при чем, было решение высшего начальства — молоко должно быть натуральным, покончить с порошковым. Попробовали без каши и без кофе, оказалась отвратная химия.

Наши продукты, которыми мы хвалились, стали несъедобны. Хлеб быстро-быстро черствеет. Свежей рыбы не достать. А обещали рыбного изобилия. Колбасы, ветчина — в них мясо лишь в виде запаха.

Контрольную систему порушили. С лекарствами тоже беспризорность.

Что происходит? Власть, как ни странно, сама себя лишает властных функций. Несколько лет она для себя сооружала вертикаль. Ликвидировала выборность губернаторов, мэров. В верхнюю палату не выбирают: рекомендуют и назначают. В нижнюю — нельзя «против всех», будьте любезны по партийным спискам, а допущены всего четыре-пять. Технология выборов достигла такого совершенства, что нет смысла ходить на выборы. А нам и не надо. Активности избирателей — не надо. Обсуждения кандидатур — не надо. Отчетов — не надо.

Что есть вертикаль? Она позволила как можно дальше удалиться от избирателя, так, что оттуда, сверху вертикали, его уже не видно. И нам депутата не видно. Они там, за облаками. По телевидению их заседания не показывают. А зачем? Ну и правильно, они нас видеть не хотят, да и мы их. Я не знаю ни одного своего депутата — ни в Думу, ни в горсовет.

Вертикаль отличное средство. Избавляет от электората, т. е. от избирателя на четыре года. И не появляйся. Общение? Нет никакой необходимости. Покой нарушают катастрофы, теракты. Авария с «Курском». Спрашивают у начальства, что произошло с «Курском», начальство пожимает плечами: «Утонул». Вот вся правда, которой мы удостоились. Остальное — ложь. Почти все катастрофы снабжены ложью. Беслан, шахта «Распадская», взрыв на железной дороге Москва — Петербург, склад боеприпасов в Ульяновске. Лгут местные начальники, потом следующие и самые верхние. Образовалась стойкая привычка врать. Прежде всего надо сообщить — «Положение под контролем».

Горит лес, горит торф, горят деревни. Ничего страшного, принимаем меры. Атомный центр? Все гарантировано. Все схвачено, то есть огонь не посмеет, сто процентов. Подсчет? Ничего, все уже вывезено, так что нет оснований… Наша хваленая МЧС оказалась не готовой к стихийным бедствиям. Стихия — ничего не попишешь, она наступает без уведомления. Как сказать. Пожары последовали после засухи, а не до. Чрезвычайные ситуации, они, между прочим, стихийные. Министерство для этого и создавали. Пожарные для чего, для тушения, пожары всегда не запланированы. Москва задыхается от зноя и дыма, а тут выяснилось, что респираторов нет, марли нет. Мэра тоже нет. И возвращаться он не хочет. У него отпуск, а столица — «гори она огнем».

Все они, наши олигархи, так же, как и чиновники, проживают без стихийных бедствий.

Слабая, безвольная власть не в состоянии защитить нас ни от террористов, ни от коррупции. Выступает президент. Сегодня у него главная опасность — наркомания. Завтра главная задача — демография, дети. Послезавтра — всеобщая компьютеризация. Далее следуют всё новые и новые задачи: спорт, экология, милиция. Никак не может сосредоточиться и нам не дает.

Был у меня непростой разговор о Сталине с нашими историками — Никитой Ломагиным и Юрием Васильевичем Басистовым.

Я добивался у них сформулировать окончательное мнение о Сталине. Итоговое. Прошло уже 60 (!) лет после его смерти. Не мог добиться. Все противоречиво — он провел индустриализацию страны. Создал институты, хорошее школьное образование, страна получила атомное оружие и т. д. Так что много плюсов, много и минусов. Но в математике, если умножить сколь угодно большое число, хоть миллион, на минус единицу — получим минус миллион. Любое количество станет отрицательным.

Если правитель уничтожил — казнил, губил невинных подданных, расстрелял без суда и следствия людей, составлявших цвет народа, то, сколько бы он потом ни сделал хорошего, чем бы ни возмещал потери, все равно он остается убийцей и не подлежит оправданию. Ничто не может возместить уничтожение невинных людей, расстрелы без суда и следствия, пытки, истребление целых народов.

Сталина надо было казнить. Так же как правителей фашистской Германии.

Когда он умер, я пошел на Дворцовую площадь. Зачем? Там сошлись тысячи горожан. Никто их не звал. Толпы. Думали, что вместе как-то легче справиться с горем. Или станет меньше страха. Плакали. Оглядывались, искали, может, кто-то знает, что теперь будет. Что с нами будет?

А что могло быть с нами? Ничего не могло быть. Нет, нет, что-то произойдет. Катастрофа! Какая? Никто не ведал, будущее заволокло тьмой.

Теперь, конечно, уже не найти ни одного из тех, кто тогда был на площади. Никого не было! Никто не плакал! Невозможно представить подобное. Никто не хочет об этом вспоминать.

«Боже, как стыдно», произнести подобное — значит признаться, что ты там был. Или испытал что-то похожее. Ни за что. Слишком унизительно.

Избавлялся я от Сталина не месяцы, а годы. Даже XX съезд, речи Хрущева убедили меня не сразу. Действовала Победа в Великой Отечественной. Вспоминалось, как в 1944 году прибыли мы за танками в Челябинск. Туда был эвакуирован Кировский завод. Мою роту отправили в сборочный цех получать наши танки. Восемь машин новой марки ИС-2.

Была зима, новый цех еще не успели утеплить. В открытые настежь ворота задувал снег, мерзла броня, липла к рукам. Стояли раскаленные грелки, но ветер сдувал жар от них. Бетонные плиты пола заледенели. Ноги скользили, люди падали. В цеху работали подростки и бабы. Все голодные, слабосильные, а все детали неподъемны. Два мостовых крана не поспевали. Где можно, мы подвозили, кантовали. К концу смены нас ухайдакивало так, что коленки дрожали.

Но было одно обстоятельство, оно действовало и на нас, и на заводских. Сталин чуть не ежедневно звонил директору, справлялся, сколько машин выпустили. Подгонял. Говорил, что фронт держится на тяжелых танках, только они могут противостоять немецким «Тиграм». Нас с утра об этом оповещало радио. Приходил сам директор Зальцман.

Как мы вкалывали! Скидывали полушубки. Потом опять надевали. А поверх надо было напялить спецовку. Крики: вира!.. майна!.. стропы!

Звонок Сталина подгонял и устрашал. Все, начиная от директора, понимали, что в случае малейшей задержки, аварии головы не сносить. Пощады не будет. И вникать не станут.

Тогда, да и позже, я понимал, что этот страх накоплен годами репрессий. А в годы войны это срабатывало, наверное, сильнее агитации.

Понадобились годы, понять другое — Сталин преступник. Что бы нужного, полезного он ни делал и в войну, и до войны — он преступник, никуда от этого не уйти.

Он уничтожил больше людей, чем гитлеровский режим. В войну мы убивали вынужденно, и те и другие. Сталин уничтожал людей во имя своего властолюбия. Непомерного, сатанинского, трусливого, паранойного. Это была не акция, это продолжалось 30 лет, 40 лет. Большой террор только до войны успел расстрелять семьсот тысяч, арестовано полтора миллиона.

Во время войны гибли красноармейцы не только на полях сражений. Их расстреливали и в нашем тылу трибуналы и заградотряды.

Величайший в истории преступник не был судим. Умер, оплакиваемый народом, только не своими соратниками и подручными. Они боялись его и ненавидели.

Может ли убийца миллионов чем-то искупить свою вину? Никакие благие дела не могут искупить зло, причиненное Гитлером. Оно измеряется не только миллионами уничтоженных евреев. Уничтожены были все пределы человеческой морали.

Сталин уничтожал свой народ. Русских, башкир, грузин, украинцев, белорусов. Уничтожал свою страну, ее цвет. Он избежал суда. Но будет судим потомками. Моим поколением и следующими. Вряд ли будущее помилует его.

Возмездие настигло его детей. Никто из его потомков не может похвалиться его именем.

С тех пор как появилась возможность за деньги печататься, число плохих поэтов сильно увеличилось. Благо нет редакторов, благо можно просто заказать свои вирши любой типографии. Прилавки заполнены неизвестными авторами. Кто хорош, кто графоман — не узнать. Этот книжный поток снижает вкусы, губит интерес к поэзии.

Учитель должен стать высшей профессией, иметь наибольший престиж.

Первая забота государства — выявление истинного таланта каждого человека, истинного его назначения. Тогда появятся и лучшие врачи, физики, учителя и министры.

«Я лучше стану на четвереньки, чем на колени, — говорил он. — Так устойчивей и более откровенно».

На свете нет некрасивых женщин, а есть женщины, которые не знают, как себя сделать красивыми.

Слава богу, что созданы институты, лаборатории, где добросовестно стараются во имя этой красоты — изобретают новые кремы, прически, массаж, диеты, лаки — чего только не изготавливают и чего только не делают, чтобы помочь женщинам. Хотя при этом проблема выбора для мужчин становится все тяжелее.

Кто-то мне сказал, что женщине нужно потратить годы, чтобы сделать из мальчика мужчину, из влюбленного — друга, а вот дурака она делает за пять минут.

«Не понимаю, почему люди боятся новых идей, меня пугают старые».

На рынке я покупал творог. Продавщица протянула мне щепочку с куском творога попробовать. Творог был отличный. Я похвалил, сказал: «Дорогая моя, дайте мне килограмм».

Она посмотрела на меня, я посмотрел на нее, взгляды наши сошлись в совершенно непредусмотренном внимании. На какое-то мгновение я из безликого покупателя почему-то стал для нее мужчиной.

Она сказала:

— Хм, никто меня так не называл — дорогой. Никогда.

— Как же вы жили? — спросил я.

В России есть все, что надо для счастья, — природа благословенная, буквально со всеми ее радостями, просторами, разнообразием. Есть моря, есть океаны, есть горы, есть полярные области, есть жаркий юг. А какие реки, богатейшие недра. А какие леса. Есть, наконец, талантливый народ — от великих математиков до великих поэтов. Русский народ за короткое время обогатил мировую культуру живописью, музыкой, театром, балетом.

Что нам не хватает? Отчего у нас не получается счастье, благополучие, даже сносная жизнь? Первое, что приходит в голову, — не хватает честной власти, не гениальных полководцев, или вождей, или реформаторов — нет, всего лишь честных правителей, обыкновенных граждан, имеющих здравый смысл и любовь к России. Даже не столько к России, сколько к людям.

В Кремле селились властолюбцы. Сколько я себя помню, мы жили со страхом, ощущая там, наверху, яростную борьбу за власть. Кровавую борьбу. Заговоры, интриги, исчезновение. Один за другим исчезали конкуренты, то и дело снимали портреты… То, что происходило в Кремле, никогда не было прозрачным. Постановления выходили оттуда бестолковые, всё больше о врагах, опасностях, всегда направленные против воровства, мошенников, всегда был враг для оправданий наших невзгод. Они сменялись, враги — Англия, Германия, Америка, они раздражали своим благополучием, жизнь там была более разумной, а уж когда открыли границу, начались массовые поездки, мы познакомились с жизнью и бытом рядовых граждан, началась массовая эмиграция. Что ей противопоставили наши правители? А стали еще больше науськивать, прежде всего Америку, изо всех сил работали политологи, историки, экономисты, журналисты, они выискивали материал, чтобы очернить и охаять. Враги Америки наши друзья, но хоть и друзья, а все равно обгоняют нас, и с этим смириться власть не может.

Картину Марка Шагала «Прогулка» многие считают его лучшей картиной.

Парень и девушка на фоне Витебска, вернее, над Витебском. Он поднял ее на вытянутой руке, она парит над ним в воздухе, держась на своей вытянутой руке. Немыслимая акробатическая поза. Но в эту минуту для них нет невозможного. Это порыв влюбленного чувства, когда все достижимо. Хочется взметнуть любимую в небо не отпуская, он может ей достать звезду, он расстелил перед ней зеленым ковром город.

Шагал сохранил этот миг своей молодости с такой свежестью, силой заставив меня вспомнить свою влюбленность, именно этот миг парения. Он вернулся, былое счастье опалило меня. Не знаю, стал бы я эту картину держать дома, перед собой. Слишком жжет. И печалит. Тоже ведь так было. Похожее. Художник сохранил этот миг. Только художник мог, это счастье живописца.

Екатерина Вторая увлекалась гравюрами Джованни Батиста Пиранези. Искусство, с каким он изображал Древний Рим, пленяло ее. Пиранези! Не могу себе представить что-то подобное в жизни наших губернаторов, а тем более премьеров или президентов.

Три знаменитых полководца Европы — Карл XII, Наполеон, Гитлер.

В истории нового времени они, пожалуй, самые знаменитые правители-полководцы.

Всех троих разгромила Россия.

Мой давний знакомый, дизайнер, рассказал: он оформлял выставку в НИИ. Этот секретный институт проектировал ракетные установки. Там ему рассказали, что у них спроектирована установка на тот случай, если нашу страну постигнет атомная бомбардировка и все будет уничтожено, вся оборона, все города, все люди, страна превратится в пустыню, тогда откроются шахты, и оттуда вылетят ракеты, тоже атомные, направленные на противника, они его уничтожат так же, как он нас. Мощь ответного удара окончательно погубит все живое на Земле. Установка называется «Мертвая рука». Когда-то Алесь Адамович рассматривал вариант похожий — а что, если, допустим, США нанесет нам атомный удар, решимся ли мы на ответный, зная, что это может погубить все на Земле? Обращался с таким вопросом к генералам, адмиралам, министрам, самым разным начальникам. Все, все отвечали — конечно, ответим тем же. Идентично! Симметрично! Так что, похоже, эта «Мертвая рука» не только превентивная угроза, это, по всей видимости, реальное сооружение. Хрен с ним, с этим шариком, с этой цивилизацией, раз они так, то и мы так, без всяких гуманизмов.

В 1981 году сенсацией стали выступления Козырева с его теорией времени. Он доказывал, что время в определенных условиях превращается в материю.

На одной из его лекций я был. Зал Дома промкооперации переполнен. Лектора встречают аплодисментами. Чему хлопают, чему рады? Зачем нам превращать время в материю? Лично мне времени не хватает, а материи девать некуда. Но интересно. Но переворот… «Время бывает плотное и пустое», «Плотность зависит от второго закона термодинамики», «Плотность зависит от процессов, происходящих с материей», «Время асимметрично, оно течет в одну сторону» — я читаю эти свои записи тридцатилетней давности. А ведь вместе со всеми повторял: «тут что-то есть», «а что, если…». Где она, эта теория, этот Козырев, сам-то он верил?

Сколько их было, подобных сенсаций. Лекарства от рака, снежный человек, Нострадамус, замок с привидениями, инопланетяне, парапсихологи, телекинез, левитация… Появляются, будоражат и бесследно исчезают.

Меня знакомили с ясновидящими, с телепатами. И опять что-то было и ничего не было. На самом деле хотелось, чтобы было. Хотелось чудес, волшебства, магии.

Собаки и кошки хорошо слышат ультразвуковые сигналы. Рыбы воспринимают сверхнизкие частоты.

Животные заранее слышат приближение шторма, землетрясения. Так что, господа, нам не стоит задаваться.

— Верите ли вы в Бога?

— Какого? Их больше трехсот.

— Мечтаю быть натурщицей. Представляешь — сижу голая, меня рисуют десять молодых парней, любуются. Каждый по-своему изображает.

В мясном ларьке-сарайчике полутемь. Висит голая лампочка, света ее не хватает. За прилавком мясник — плечистый, пухлый, с широкими рыжими бакенбардами. На голове у него беретик. Покупателей нет, мясо уже распродано, несколько жирных шматков лежат прикрытые пластиком. В углу играет транзистор. За дощатой стеной шумит предвечерний рынок. Мясник жует жвачку, слушает байки рыночного грузчика по прозвищу Куся. Лицо у Куси фиолетовое, испитое, безвольное.

В ларек входит старуха в толстых роговых очках, с плетеной сумкой. Она достает оттуда сверток, разворачивает, там куски мяса.

— Что же вы мне положили, вы извините, помните, я была утром, я же вас просила, мне больному человеку бульон варить.

— Ну и что? — спрашивает мясник.

— Тут одни кости и жилы. А этот кусок подложили тухлый. Понюхайте.

— Вы когда брали?

— Сегодня брала, в десять утра.

— В каких условиях он хранился, откуда я знаю, — говорит мясник. — У меня товар свежий. Смотреть надо было.

— Разве так можно. Я плохо вижу, — женщина обращается к Кусе. — Не разглядела, а дома видно, и цвет у него плохой.

— Бабуся, из костей самый лучший бульон, — говорит Куся.

Старуха вглядывается в него.

— Зачем же вы защищаете. Вы мне замените мясо, а то я жаловаться буду.

— Кому? — интересуется мясник.

— В газету напишу, — неуверенно говорит старуха.

Мясник и Куся смеются.

Старуха держит в руках развернутый пакет с мясом, руки у нее дрожат.

— Значит, на вас управы не найти.

— Слушай, старая, я не люблю жалобщиков, терпеть не могу, со мной надо по-хорошему. — Мясник выдувает изо рта белый пузырь, который растет, растет и лопается. Старуха вздрагивает. Мужчины хохочут.

— Да что ж это такое, — женщина вглядывается, говорит тихо: — Жулье! Что же вы творите. Это ж бесправие.

— Обзываться не надо. За оскорбление вас привлечь можно, — строго говорит мясник. — Обращайтесь в дирекцию рынка. А доказательства у вас есть?

— А это что! — женщина потрясает пакетом, оттуда падают кости, но она уже не обращает внимания. — Гниль! Это же ваше мясо!

Куся хохочет, хлопает себя по бокам.

— Ну, бабка, ты даешь! А кости чьи?

Старуха распрямляется и неожиданно кричит скрипучим сильным голосом:

— Грабители! Совести нет! На ком наживаетесь!

Мясник тоже кричит, Куся забавляется скандалом.

Они не замечают, как в ларек, подпрыгивая, вбегает девочка лет десяти, бледненькая, с портфельчиком в руках, тощие рыжие косички ее повязаны белыми бантами. Услышав крик, она замирает, глаза ее перебегают от старухи к мужчинам.

— Как вы смеете! — вдруг произносит она.

Старуха обрадованно поворачивается к ней.

— А кто ж они? Он не в первый раз. У него и обвес.

— Ты чего мелешь! — встревоженно гаркнул мясник. — А ну давай топай отсюда. Чтоб я тебя не видел.

По тону мясника и по тому, как Куся направился к ней, женщина, что-то учуяв, вглядывается в девочку.

— Никуда я не пойду. Я свое требую, девонька. На, понюхай, что они мне сунули, — она подносит девочке к лицу мясо, — нюхай, нюхай, не нравится?

— Ты что расшумелась? — говорит Куся, берет ее за плечи, подталкивая к выходу.

— Убери руки, бандит! Видишь, что творят? — старуха вцепилась в девочку. — Ты посмотри на них, мы со стариком в минимуме живем, и тут нас… на ком наживаетесь!

Она хватает девочку за руку.

— Частники! Нате, подавитесь своим воровством! — она сует ей в карман свой мокрый сверток. — Хапалы, на, на!

Мясник выбегает из-за прилавка.

— Ты что ж к ребенку лезешь! Ребенок при чем?

— Пусть знает!

— На тебе мяса, бери сколько хочешь. Знаю я вашу публику!

— Не надо мне ничего, — уже исступленно кричит старуха. — Подавись! Подавитесь вы все нашей жизнью ограбленной! — Она замахивается сумкой на девочку, бьет ее, бьет Кусю. Девочка пятится к дверям, открывает их спиной, выбегает.

— Эх вы, женщина, — мать называется, — бросает старухе мясник и выскакивает за дверь.

Он бежит сквозь рыночную толпу, длинный клеенчатый фартук хлопает его по ногам.

— Погоди, Аллочка, стой!.. Подожди.

Народ расступается, не понимая, почему он гонится за девочкой.

— Украла, — догадывается кто-то. — Мясо стащила. У нее из кармана торчит.

Кто-то свистит ей вслед, кто-то кричит невсерьез, озорно:

— Держи ее!

От этих криков девочка мчится не разбирая дороги, лицо у нее слепое, портфельчик она обронила, она бежит через трамвайные пути, машины гудят, пронзительный визг тормозов.

— Остановите ее!

Его не слышно, он задыхается, хрипит.

Девочка сворачивает налево, еще налево, влетает с разбегу в кучу песка на панели, где идут дорожные работы. Падает навзничь, рыдает. Когда отец прибегает сюда, у него уже нету сил, он опускается рядом с нею на песок. Он держится за сердце, потный, испуганный, слышит, как судорожно всхлипывает дочь. Не может ничего сказать ей, так охватило ему сердце.

Встав на колени, девочка замечает в кармане курточки кости, выбрасывает их с ужасом. Ее колотит, слезы возвращаются к ней, она плачет навзрыд, горько, облегченно. Отец не решается прикоснуться к ней и слушать ее плач тоже не может. Слезы и пот мешаются на его одутловатом лице. Они сидят рядышком на куче песка и плачут. Любопытные останавливаются, постояв, молча идут дальше.

Кажется, Ганди сказал, что прогресс не умножение, а разумное сокращение своих желаний. С тех пор желания умножались и умножались. Мудрость бессильна.

«Ваш прибор сгорел, защищая свои плавкие предохранители», — так объяснял мне лаборант.

Курьерша знала нас всех по имени-отчеству и по фамилии, и жен наших знала, и адреса. А мы знали только, что ее зовут Шурочка. И оказалось, что за столько лет никто понятия не имел, как ее фамилия. Когда спросили Лахтину Александру Яковлевну, то мы сказали — такой у нас нет. И вдруг она поднимается и говорит: «Это я».

Он мечтал сделать у себя в саду пантеон умершим друзьям, всем им поставить камни, памятники с надписями, с эпитафиями.

В Китае висел лозунг «Четыре зла: мыши, мухи, комары, муравьи».

«Уничтожим мышей, они мешают двигаться к счастью».

«Пока есть, кто мешает, происходит движение к счастью».

На съезде депутатов председательствовал иногда Нишанов, это было очень весело, мы записывали за ним его фразочки вроде «Проблем у нас полный рот».

Наша жизнь резко отличается от европейской. Улыбчивость — она ведь располагает к общению. У официанта улыбка это пролог к «приятному аппетиту». Допустим, в немецкой пивной официант перекинется шуткой, поболтает. Демократичность не исключает уважения к посетителю, не уничтожает дистанции.

Пересекая границу, я попадал в европейское тепло иного нравственного климата. Беспричинная улыбка появляется на губах как знак привета. Краски становятся ярче, жизнь человечнее.

Собственно, что нам мешает улыбаться друг другу?

Вряд ли какая-то статья, обращение уговорят людей улыбаться. Нужно воспитание, нужен пример, нужна культура общения. Мне почему-то кажется, что культура Петербурга могла бы сделать его улыбчивей. Ему вовсе не идет быть хмурым городом, слишком он для этого красив.

Разумеется, в Штатах улыбка рекламная, показная, резиновая улыбка, показатель благополучия, хочешь не хочешь — улыбайся. На всех фотографиях белозубая, жизнерадостная, она плавает над всей Америкой, сама по себе, единая, многомиллионная, подобно улыбке Чеширского кота из «Алисы в Стране чудес».

Европейская улыбка, она для меня выглядит естественней, в ней больше воспитанности, меньше принуды. Допустим, еду я в метро, случайно встречусь взглядом с кем-то и получаю в ответ улыбку, короткую, небольшую. Что она означает, да ничего особенного, просто знак приветливости. Нет, пожалуй, что-то еще — открытость человека, дружелюбие. Меня это ни к чему не обязывает, разве что к встречной улыбке. Но, как я чувствовал, собственная ответная улыбка — это всего лишь легкое движение лица, оно не бессмысленно, оно порождает во мне некоторую приятность моего настроения.

В магазине, в баре, в гостинице, в банке, в самолете вас встречают с улыбкой. Называйте ее дежурной, называйте ее служебной, все равно это располагает к вежливости.

Честно говоря, подобное поведение я считал особенностью западного мира, необходимой принадлежностью конкуренции, так привлекают, мол, к себе покупателя, клиента. При капитализме приходится как-то зазывать. Мы были свободны от этой коммерческой необходимости. Но вот она появилась, и что? Да ничего.

Куда ни придешь — хмурые лица, серьезность, равнодушие. В московских гостиницах, где приходится останавливаться, ни разу меня не встретили с радостью. — «С приездом!» — хотя казалось бы…

Я уж не говорю о наших присутственных местах, какие они все там озабоченные. В лучшем случае тебя встречают нетерпеливо, или не скрывая утомленности, а то откровенно угрюмо — «как все надоели». Улыбки здесь не дождешься.

Магазины вроде начали конкурировать, но и там редко появляется ощущение, что тебя ждали, что твоему появлению рады. Недавно пришлось покупать мне обои в большом специализированном универмаге. Попросил продавца показать образцы. Начал он, как водится, с дорогих, по 500–600 рублей за рулон. По мере того как я искал подешевле, лицо его скучнело, начиная с двухсот рублей его интерес попросту исчез, я перестал его интересовать. Так что приветливость, она пока что зависит от покупательской способности.

Говоря о нашей неулыбчивости, слышишь обычно, нам, мол, не до улыбок. У нас кругом грубости, хамство, что же, мне хамят, а я буду улыбаться, с какой стати? Начну улыбаться, меня за придурка примут, чего это лезу со своей улыбкой, мы что, с вами знакомы? На что вы намекаете, что вам надо и тому подобное.

Когда-то меня поразила система японского общения. Там улыбка — обязательный элемент знакомства, разговора. Сперва она казалась приторной, но очень скоро я ощутил в ней красоту, она выступает как украшение жизни, улыбка украшает лицо, значит, и человека. Значит, и все вокруг подобно цветению вишни, солнечному свету и прочим улыбкам природы.

Жизнь наша существенно изменилась. Как бы там ни было, мы стали куда более открытыми, поубавилось ксенофобии, прибавилось европейскости, но по-прежнему мы выглядим хмурой страной. Нам для себя хватает юмора, хватает веселья, а вот улыбчивости — не хватает.

В Исаакиевском соборе Петербурга отец Андрей Кураев читал слушателям свою проповедь. Читал, пользуясь микрофоном, слышимость получалась плохая, половину проповеди, а то и больше, слушатели не могли разобрать. Между тем Исаакиевский собор, несмотря на свою величину, был тщательно рассчитан строителями на обычный голос. Мне рассказывали, что добивались этого, устанавливая в куполе специальные горшки, то было особое мастерство искусных акустиков. Нынешние хозяева собора все это позабыли. Или не хотят знать. Вручают всем микрофон, не представляют себе, что можно выступать без микрофона, особенно в таком большом церковном помещении. Это любопытный пример нашего невежества и беспамятности.

…В центральном архиве Министерства обороны хранится секретная папка, куда занесены «расстрелянные лично маршалом Жуковым и его охраной солдаты и офицеры».

Папка засекречена так же, как засекречено множество документов касательно Великой Отечественной войны.

Прошло 65, прошло 70 лет, а война продолжает быть секретной. Празднуем Победу в Великой Отечественной войне, которая оказывается секретной войной.

«В белорусском местечке Радошковичи стоит памятник капитану Гастелло. На кладбище останки экипажа, совершившего подвиг в первые дни войны, 26 июня 1941 года. И фамилии погибших выбиты на обелиске. Но имени капитана Гастелло там нет».

На самом деле подвиг принадлежит экипажу авиаэскадрилии капитана Александра Маслова, об этом написано в журнале «Военно-исторический архив». Обычная история наших подвигов — или подвига не было, или был, но совершен другими людьми. С героями нашей войны не очень понятно. Их вообще на эту четырехлетнюю войну удивительно мало. Вот, например, 900 дней блокады — кого можем назвать? В основном мы называем одного героя — Ленинград. Виктор Правдюк справедливо отмечает, что Великая Отечественная война закончилась в 1944 году освобождением своей земли, «…далее начался заграничный поход Красной армии, чтобы провозгласить коммунистическую власть в странах Восточной Европы».

«Советский Союз вступил во Вторую мировую войну по дружбе с Гитлером 17 сентября 1939 года нападением на Восточную Польшу. Это какая война? Вторая мировая».

«Параллельно, не забывая о своей выгоде, Советский Союз снабжает гитлеровскую Германию всем необходимым для ее войны против Запада. Какой войны? Второй мировой».

Вторая мировая это не Великая Отечественная. Виктор Правдюк считает, что народ воевать во Второй мировой войне не очень-то желал. Об этом нежелании говорят и цифры сдавшихся в плен бойцов Красной армии, сдавались тысячами, десятками, сотнями тысяч. По причине, не только указанной Виктором Правдюком, сдавались потому, что не хотели воевать за Советскую власть после всего, что она творила — раскулачивание, концлагеря, Большой террор, поэтому нередко отряды немцев встречали хлебом-солью и цветами. Советские люди так встречали.

«Четвертая часть окруженных в Сталинграде военнослужащих 6-й немецкой армии были наши соотечественники».

Пока архивы Министерства обороны и прочих наших заповедников не рассекречены, недоступны, пока под видом важнейших разведданных и тому подобной ветхости секретны, истории Великой Отечественной войны быть не может, и мы не знаем, что это было, — победа, освобождение или истребление народа.

Виктор Правдюк — петербургский кинорежиссер-кинодокументалист, автор многосерийного проекта «Вторая мировая война день за днем».

Хотя, по общему мнению, он был гений, избрали его в нашу Академию наук после того, как он стал членом Академий наук — американской, французской, английской. Пророков в своем отечестве нет, гениев тем более. Им, там, за границей, наш гений виднее. Речь идет о Владимире Игоревиче Арнольде. О том, что он был за человек, мне известно не так много. Хотя мы переписывались. Математик. Последние годы жил во Франции. И все резче выступал о недостатке математического образования. И во Франции, и в США едко высмеивал математическую безграмотность среди европейских студентов. Если бы только математическую. Он писал мне, что во Франции 20 процентов новобранцев полностью неграмотные (2000 год). Огорчала его и наша отечественная дремучесть. Не у солдат, а у ученых. Он прислал мне свою статью: «Что такое математическая физика», писал для журнала «Успехи математических наук». Казалось бы… Журнал считается вполне респектабельным. Арнольд — академик, лауреат и прочее, а получает отказ. Статью отклоняют по двум причинам:

1 — «Статья выражает мнение автора». Спрашивается, а чье мнение должен выражать автор?

2 — «В журнале „Успехи математических наук“ нужно писать об успехах, а не о недостатках»!!!

Видимо, о недостатках должен писать специальный журнал.

Его считали фрондером, даже во Франции он был фрондером, объяснял французским студентам, что они недоучки. Фрондер — слово французского происхождения, но в любых науках ученый — фрондер, недовольный существующими работами, явление необходимое.

У В. И. Арнольда были свои особенности. Обычно он писал свои работы начисто, без черновиков, примерно как Моцарт.

Интересно, какие для него были в мировой математике великие: Ньютон — Эйлер — Гаусс — Пуанкаре — Колмогоров. Я обрадовался такому списку — все-таки из пяти двое наших. Владимиру Арнольду приписывают немало — создатель математического языка, создатель теории катастроф, отец современной вещественной алгебраической геометрии. В каждой области, в какой он работал, он становился классиком. Я не специалист, совсем не специалист, я могу только ссылаться на чужие мнения, но хочется отдать должное человеку, который на родине вполне заслужил памятника.

Однажды его пригласили на слушания в Государственную думу. В своей речи он наговорил немало огорчительного: «Россия сократила свои расходы на науку за десять лет в десять раз. Уровень подготовки школьников опустился ниже уровня церковно-приходских училищ, что были у нас до революции».

Складывается впечатление, что это — «План подготовки рабов, обслуживающих господствующих хозяев, этих рабов учат разве что основам языка хозяев, чтобы они могли понимать приказы».

Мне позвонили из Москвы. Помню, что это была Екатерина Гениева. Попросила приехать, встретиться с Джорджем Соросом, американским миллиардером.

Это оказался невысокий, подтянутый человек средних лет, средне одетый, в очках, средней внешности. Никаких признаков миллиардера. Мы сели втроем, кажется, в ресторане гостиницы «Москва». Катя Гениева переводила. Я ее не знал. Был по-советски насторожен — американский капиталист, вербовать будет? Почему именно меня? Оказалось, Сорос хочет создать в России на свои деньги Фонды помощи культуре — театрам, издательствам, музыке, библиотекам, музеям и т. п. Особенно для провинции, русской глубинки. Не войду ли я в правление? Соблазн рискнуть был велик. Взвешивать опасения и искушения я не хотел. Где наша не пропадала. Я согласился. Перед этим мы организовали «Общество милосердия» в Питере. Благотворительное. Оно успешно поработало года два, пока не рухнуло под развалинами кризиса. Об этом я когда-то написал, не хочу повторяться. Но кроме досады осталось и убеждение, что милосердие, помощь людям придает смысл нашей жизни.

Они сказали, кто еще войдет в правление — Аузан, Рогинский, Салтыков, Раушенбах, Алексеева, Бакланов, несколько прибалтов, кто-то из Сибири. Страна еще была в полном составе.

Питеру решено было иметь отделение Фонда. Специальное помещение, небольшой штат, правление. Фонду дали название «Культурные инициативы». И мы немедленно принялись за работу.

Центральное правление Фонда занималось выдачей грантов. Кому? Режиссерам, художникам, ученым-гуманитариям, музыковедам, историкам… Длинный список специальностей все время пополнялся — этнографы, археологи, краеведы, музейщики.

Гуманитарные науки бедствовали. Естественные тоже. Молодые специалисты не могли осуществлять свои проекты, помыкаются год-другой и уходят в торговлю, в издательства, становятся монтерами, малярами, жить-то надо. Уезжают за границу. Гранты, те, что выдавал Фонд, смогли хоть как-то остановить процесс разрушения нашей культуры.

Фонд соблюдал несколько принципов, предложенных Соросом. Не требовать отчета о результатах, о потраченных деньгах. Благотворительность была основана на полном доверии. И заявки мы не проверяли. Судили на глазок, у каждого из членов правления был круг сведений о просителях, о их возможностях, мнение свое о необходимости поддержки. Как ни удивительно, эта высокая степень доверия, уважения оправдала себя.

Так мы проработали лет семь, с перерывами, и в 1995 году Фонд был преобразован в «Открытое общество» примерно с той же программой. До самого конца существования Фонда я был членом правления. Работа доставляла мне все больше удовлетворения. Тем более что кризис культуры в стране угрожающе возрастал.

Было создано, кажется, 30–50 отделений Фонда в регионах.

История Фонда, к сожалению, не написана, хотя роль его в сохранении памятников, музеев, театров, в издании литературы, учебников достаточно значительна.

В 2004 году Фонд вынужден был закрыться. Сорос заявил, что он уходит из России. Была организована травля его, называли его агентом ЦРУ, его деньги специально выделенными США для антирусской деятельности.

Всего Сорос потратил на помощь нашей культуре, поддержку ученых, художников один миллиард долларов. Решала не сумма, а то, в какой критический момент она появилась.

Теперь оказалось, что Троцкий и Ленин были друзья, что Зиновьев вместе с Лениным скрывался в Разливе в шалаше, что против Хрущева был заговор, что против Ельцина был заговор.

Оказывается, Жданов играл на баяне и поэтому считал для себя возможным поучать Шостаковича. Считался он еще и литературным критиком. Ворошилов занимался художниками и сам не отказывал себе в живописи. Сталин ходил лично в оперу и в театр. В кино они ходили все вместе.

Потери ополченцев в Великой Отечественной войне не подсчитывались. Военно-мемориальный центр Вооруженных сил занимался учетом потерь Красной армии. Ополчение отправилось на фронт через неделю после начала войны, не успев оформить свои списочные составы. Мои комбаты иногда отправляли куда-то сводку потерь, а иногда не отправляли. На то были у них свои соображения. Не было учета потерь у партизан. Учета не было и военнопленных, есть лишь примерные цифры. Пока что историки остановились на общих потерях — 30 миллионов погибших. Страшная цифра эта будет еще уточняться и, очевидно, будет расти, ее все время поправляли, власти хотели бы остановиться на тридцати миллионах. У власти есть удивительное требование к историкам — не надо без конца ворошить прошлое. В том числе и потери. Но чем же должна заниматься история, если ей не дадут ворошить прошлое? Наша власть боится нашего прошлого. Такая была удобная цифра потерь — 7 миллионов. В 1987 году пришлось назвать 20 миллионов. В 2010 году — 30 миллионов. Цифру пытались заморозить, а потери противника увеличивали. Подобное я испытал, получив запрет публиковать в «Блокадной книге», что в годы блокады погибло больше миллиона ленинградцев. Наши начальники хотели, чтоб мы выиграли войну согласно песне: «Малой кровью, могучим ударом!».

На войну они не пошли, ее не посещали, знали ее по песням.

Для «Блокадной книги» цензура потребовала шестьсот тысяч потерь блокадников, ни единицей больше. Цензура говорила: «Мало ли что историки подсчитали, ЦК дало указание категорическое».

Человек знает, что жизнь его коротка. Он хочет продлить ее, ощутить как часть чего-то большего, долгого, что будет после него. Это проявляется по-разному, например, в Европе удивительно трогательно мне было в немецких городках видеть стелы в память жителей, погибших во Второй мировой войне. Нацисты, просто солдаты, все имена их высечены в камне. Мало того, на тех же стелах сохраняются имена солдат, убитых в Первую мировую.

То же самое я видел и во Франции, и в Бельгии, в деревнях, городах, они живут с Историей, со своим прошлым, каким бы оно ни было, не открещиваются от него. Они потомки, они со своими предками. Родной город продлит память о тебе или хорошую, или плохую, это уж твоя забота.

Заведующая библиотекой в моем институте рассказала мне такую историю. Ректор института решил, что отдел художественной литературы в нашей технической библиотеке не нужен. Его следует ликвидировать. Заведующая стала отстаивать отдел, созданный еще в двадцатые годы основателем института академиком Николаевым. Он считал, что будущим инженерам нужно читать и стихи, и романы.

Ее доводы на директора не действовали. Тогда она принесла ему книгу Монтеня «Опыты». Старое издание. Раскрыла на закладке, положила перед ним на стол. Там на обеих страницах были крупно написаны ругательства, самые отборные, те, что пишут на стенах сортиров, на стенах подъездов. Узнаёт ли он свой почерк, спросила она. Он замахал руками, не скрывая возмущения. С чего она взяла, как она может ему приписывать такое! Тогда она терпеливо стала объяснять. Книгу эту за все годы брал всего один человек, нынешний директор, записана она в его формуляр лет пятнадцать назад. Есть его подпись. Подпись почти не изменилась. Имеется отметка и в карточке в самой книге, она показала ему кармашек, вклеенный в книгу.

Ректор язвительно поинтересовался, с чего это они предприняли такое расследование?

Дело в том, что они готовят выставку о книжных вандалах.

— Это как понимать, как угрозу? — спросил он.

— Нет, хуже, это шантаж, — призналась заведующая.

Ректор пожевал губами, спросил, не сразу, в чем состоит шантаж? Наверняка он прекрасно понял, в чем. Но она не стесняясь ответила прямым текстом, сохраните отдел, да, шантаж, ничего не поделаешь, зато этот экспонат — хороший пример вандализма. Книга не так уж беззащитна.

Ректор принужденно рассмеялся. Надпись делал не он, а тот аспирант, каким он тогда был, мальчишка, дурак, наверняка был бухой.

— Какой? — не поняла заведующая.

— Поддавший. Кирял я тогда, — вспомнил он без особого раскаяния.

Экспонат! Ясно было, какой эффект такой экспонат вызовет.

Ему удалось шутками смягчить свою уступку. Дорогое ей старье, всю эту лирику оставят в покое, пусть пылится. Улику-то сотрем…

На том и порешили.

Морсосы.

— Каков ваш политико-морсос? (Политико-моральное состояние.)

— А секс-морсос?

— А физ-морсос?

«Читаю творчески. Умею перелатать автора через себя».

Я себя чувствую триумфатором!

— Мой любимый скульптор — Барокко. А ваш?

— А мой Ренессанс.

— Француз?

— Да. Рене Санс.

Для меня есть разница между коммунистами и большевиками.

Что бы они ни делали, все надо высмеять, охаять. Хотя на самом деле мы без конца заимствуем и подражаем. Вплоть до того, что, празднуя дни рождения, распеваем их песенку, своей нет, бежим перекусить в «Макдоналдс», носим джинсы, жуем их жвачки, играем в TV их «Что? Где? Когда?». Наибольшая наша миграция куда? — В США. И так во всем. Подражаем, заимствуем и поносим. Хотим дружить, но не можем. Не умеем мы дружить. Ни с кем не дружим. Со всеми перессорились — Грузия, Белоруссия, Украина, Польша, Чехия, Прибалтика, Япония, Туркмения — почти со всеми соседями.

Мы пошли на войну с чувством долга не перед Родиной, а куда глубже и обязательней — перед собой. Это было сильное чувство чести, тогда еще не растраченное. Сейчас от него мало что осталось.

В уборной нашей коммунальной квартиры висели именные деревянные стульчаки на унитаз, у каждой семьи свой. На кухне расписание уборки. На входных дверях четыре почтовых ящика, на каждом фамилия и название газеты. Были еще две семьи без ящиков, они не получали ни газет, ни писем. В передней висели ряды электросчетчиков.

Бытование в коммуналках беспросветно. Оно отвращает от понятия «моя квартира», для нее ничего не хочется делать хорошего. Мы жили в старинном доме, лестницы были украшены узкими панелями красного дерева, постепенно все их выломали. Зачем? А потому, что коммуналка внедрила в сознание «они», все это казенно-отчужденное. Ангел места со всеми своими архитектурными красотами обрел враждебность. Коммуналка морально несовместима с классической архитектурой, с бывшими барскими квартирами. Коммуналка, она барачного происхождения, из бараков, позже она получалась из «хрущоб», с их тесной планировкой, низкими потолками, бетон, холодина, щели…

Где-то в сокровенных тайниках души я понимаю выходки городских «вандалов». Контрасты в их жизни слишком разительны.

В два часа ночи мы с Сашей забрались в шалаш, сели и ушли в свои уши. Через полчаса закоченели. Земля под нами подтаяла, ноги в воде. Шевелиться нельзя. Пробуем положить друг на друга головы, одну ногу, вторую. У соседнего шалаша закурлыкали. У дальних шалашей стреляют. Началось испытание охотничьего терпения. При каждом выстреле понимаешь, что к нам никто не прилетит, и надо, пока не поздно, перейти в другой шалаш.

Тетерева «чуфрыкают». Но, оказывается, когда сидишь в шалаше, то тетеревиный шепот звучит совсем рядом, на ухо. Как бы далеко ни был тетерев, кажется, что он шепчет тебе на ухо и ты один слышишь этот горячий шепот. Удивительный фокус акустики.

Ухо мое выделяет из многих птичьих голосов тетеревиный. Это потому, что мы настроились на тетеревиную волну, ничего другого птичьего мы не слышим. А птиц множество, поют, чирикают, и по мере того как светает, все больше голосов просыпается, прилетает, хор их выступает совсем рядом.

Тетеревиная песня красива, может, это за счет долгого ожидания, и мне, и Саше кажется, что она лучше всех песен, и дело не в том, что мы находимся в преддверии выстрела. Мы медлим, жаль прервать его песню. Саша останавливает меня, песнь и впрямь необычна, она состоит из странных, казалось бы, не музыкальных звуков. Главное, что слышишь, как они искренни, это не просто бездумное чириканье, это потребность сообщить о своей страсти, он не стесняется, он поет все громче. Моя рука невольно наводит ружье, я понимаю, что мы можем теперь даже шуметь, он не услышит, он поет, ему и выстрел все равно. Клохочет, захлебывается, чувства раздирают его. Я слушаю с восторгом, он увлекает меня своей любовной страстью, я завидую ему, завидую, как открыто и красиво он признается в своей любви. А ведь когда-то и я так же волновался и тоже трепетал, не в силах произнести свои слова, а он произносит, не может остановиться, ему надо высказать все свои чувства. Я вдруг ощутил этого тетерева, услыхал удары своего сердца. Ощутил наше мужское братство, братство не самцов, а влюбленных обольстителей, кавалеров, упоенных, жаждущих сообщить ей свою страсть. Боже мой, не просто владеть, а поведать о своем переживании; и для него, и для меня в эти минуты исчезло все, кроме этого пылающего призыва любви.

И Саша тоже заслушался. Стрелять невозможно.

Смертность в блокаду стали сводить к голоду. Невозможно жить при норме 250 граммов для рабочих и 150 граммов для служащих. Да еще вместо муки соя, жмых, влажность (она возросла до 68 %), это был не хлеб. Кроме хлеба изредка давали сахар и жиры. Строго говоря, блокадный паек следует считать по калорийности пищи, не по граммам. К январю 1942 года она снизилась для рабочих до 700 калорий в сутки, хотя норма составляла 3500–4500 калорий.

Для служащих с 581 калории до 473 калорий в сутки, а норма 3000–3200.

Так ведь при этом происходило и другое, не менее важное, происходила убыль человека, росли энергетические и эмоциональные затраты каждого. Человека измождал холод. Мороз вошел в дом и в каждую комнату. Что ни день, то настигала бомбежка, обстрел, пожары, жизнь все время подвергалась опасности. Угнетающе действовал страх за родных, близких и ощущение своей беспомощности.

Прессинг всех бедствий возрастал из месяца в месяц, давил на человека неотступно, человек убывал, таял.

Вот что надо понять в этой блокадной жизни, кроме хлебной пайки.

У нашего снабженца Захара не было детей. Крепкий мужик, жена красавица, дом — полная чаша, а детей нет. Горевал он страшно и, видать, ходил к врачу, потому что разговоры о разводе прекратил, значит, как мы смекнули, дело-то в нем было. Помрачнел, затосковал. И даже как-то растерялся человек. Потерял в себе уверенность, а снабженец без уверенности, все равно что пустая кобура. Однажды, на каком-то юбилейном сабантуе, поддали мы, и наш Захар признался, что не видит для себя выхода, потеряет он жену, брак их гибнет, чего он, Захар, не перенесет. Надумал он дать возможность жене погулять на стороне. Но как это сделать?

Мы посоветовали отправить ее на юг, одну в отпуск. Захар на это только плечом дернул. Было, оказывается. Ведь это первое, что приходит в мужскую голову. Ездила она в Крым, в Ялту, однако, судя по всему, вела там себя совершенно недоступно. Вот в чем загвоздка. «Любит она меня», — признался Захар чуть ли не плача, такое осложнение у них. Начисто отвергает курортные романы. Кроме того, прочитав литературу насчет наследственности, он, Захар, не желает получить ребенка от случайного прощелыги, мало ли — скрытый алкаш, или преступные наклонности скажутся, наследственная может быть эпилепсия, а также диабет, гемофилия, сердечная недостаточность…

Ужас, сколько всякой пакости можно передать детям. Поэтому он рассудил — если уж идти на такое дело, то с открытыми глазами. И смотрит он своими открытыми глазами на меня. Конечно, третий наш застольник, — инженер по безопасности Славик, — невидный из себя, да к тому же альбинос. Этот альбинос сразу ухватил, куда ветер дует, и говорит задумчиво: «Почему бы тебе, Гена, и в самом деле не помочь товарищу?» Почему именно я, говорю, если уж выбирать, можно найти более достойных, с ярко выраженными способностями, словом, всячески отговариваюсь, пока наконец Захар не обижается: я, говорит, самое заветное вам изложил, как друзьям-товарищам, а вы оскорбляете меня; ты, говорит, Гена, волочишься за кем попало, бабам от тебя проходу нет, а тут высказываешь обидное для моей жены как женщины сопротивление. Всерьез расстраивается человек, и без того нелегко, я понимаю, но верите ли, ничего с собой поделать не могу. Знаю я его жену Агнессу, дивная фигура; если бы обмануть надо было Захара, я бы к ней со всей охотой, а так, с его согласия, весь вкус пропадет, я даже уверен, что не получится у меня, оскандалюсь. Но ему говорю, что у меня по наследственной линии тоже не все в порядке, поскольку бабушка попала в психбольницу. Это ерундовина, возражает альбинос, вероятность ничтожная, кроме того, у тебя же двое детей, абсолютно здоровые ребята. Тогда я говорю, что есть другая, более серьезная причина, что, если честно, то я боюсь, потому что Агнесса мне давно нравится, я могу к ней привязаться, и она ко мне, такие случаи бывали с женщинами, с которыми я имел дело. Прилеплялись — вплоть до взаимности. Это, вижу, подействовало на Захара.

Упал он духом. Эх, говорит наш альбинос Славик, был бы тут Серафим, все мигом бы сошлось. Имелся у него такой кореш, он сейчас в Израиль уехал. Мужик с гарантией, шуровал как раз среди бездетных баб. Ставил перед ними вопрос напрямую: если хочешь иметь ребенка — пользуйся, от меня наверняка понесешь. Мои живчики, ребята с повышенной проходимостью, через все лабиринты проникнут. Конечно, когда физиология имеет полный захлоп, эксперимент может сорваться. Ну, в крайнем случае, не такая уж катастрофа, ограничиться придется удовольствием. Это он гарантировал. Обычно, говорит, самые безнадежные от меня беременели. Делаю это я безвозмездно, исключительно в порядке гуманитарной помощи. Представляете, как себя подавал. И что вы думаете, большинство соглашалось, приходили к нему, подолгу его посещали. Каков был его КПД, альбинос не знал, сам же Серафим настаивал на рекордном попадании. Теперь он с успехом сеет свои семена и на земле обетованной.

Да, говорит Захар, это было бы мне как раз. Да, говорю я, лучше иметь дело с людьми посторонними, без служебных отношений, и вспоминаю тут Толю Миронова, дружка армейского. Спортсмен. Изобретатель. Имеет авторские свидетельства и троих детей. Парень мировой, древнегреческого сложения. Захар заинтересовался. Но тут наш альбинос: «А что как твоя жена заинтересуется этим изобретателем, у которого лучше данные, чем у Гены, так, что ее не оторвать будет?» Спрашивают — могу ли я поручиться? Ну, а как я могу ручаться? Зачем мне ручаться, мало ли что. Тогда, продолжает альбинос, у меня есть идея. А именно: дать ему деньги за это дело, с распиской, чтобы в случае чего Агнессе предъявить, на баб такая корысть действует оскорбительно. И гасит непредвиденные чувства. Короче говоря, так и было решено. Самое удивительное, что мой изобретатель оказался человеком жадным до денег, он согласился за 350 рублей, приличная по тем временам сумма, объяснял, что не может без цветов, духов и прочих подарков. Нужна для него какая-то поэзия, в кино хотя бы сходить.

Захар уезжает на это время, то есть на три недели, в дом отдыха, предварительно познакомив их. В последнюю минуту он дрогнул и не решился намекнуть жене, как было договорено. Про полную свободу поведения. Мой изобретатель закапризничал, заявил, что он соглашался на содействие, а тут надо склонять к измене. Это уже за пределами сердца, говорит, чистая аморалка и требует добавочного расхода нервной энергии и принципов. Пришлось добавить ему еще сотню.

Порядок событий мне неизвестен, но, судя по тому, как Агнесса встретила своего мужа, как была смущена и ласкова сверх обычного, Захар решил, что все в порядке. То есть, с одной стороны, он пришел на работу расстроенный — все же жена не устояла, с другой стороны — полный надежд. Прошел месяц, другой — никаких подтверждений не поступило. Захар ничего не понимал, вызвали мы этого изобретателя, меня тоже привлекли как рекомендателя, спрашиваем его — было? Говорит — было! И неоднократно в своей добросовестности клянется… Доказательства сообщает: совершенно интимные приметы.

Поскольку я себя чувствую ответственным лицом, решаю сам, один на один, поговорить с мужиком, потому что история эта чем-то мне не нравится. Прихожу к нему вечером, дома его нет, задержался на работе. Сижу, жду, болтаю с его супругой. А надо сказать, что она работала в ветеринарной лечебнице и, следовательно, причастна к этой проблеме. Рассказываю ей нашу историю, разумеется, в алгебраическом виде, мол икс да игрек, у игрека не получается, привлекают на помощь зета…

Выслушала она мои уравнения, говорит: так не бывает, вчера легли — сегодня роды, капризы природы, есть и другая параллель: откуда, мол, известно про этого зета, под зетом могут быть величины с разными знаками. С какими разными знаками, возражаю я, если у него есть потомство. На это она отвечает: самодовольные люди мужчины, при чем тут муж? Чтобы ребенка родить, жена нужна, и странно, не по тексту, усмехается. Тут меня осенило.

— Из-за тебя, — говорю, — я свою репутацию испортил. Ах ты, иллюзионистка, ну да ладно.

Она аж задохнулась: с чего ты взял, да как смеешь, аж искры полетели от нее. Я смотрю — хорошо играет, но переигрывает, самую малость пережимает, и не та сцена получается. Ну, что же, говорю, это легко проверить, для медицины не вопрос, ты не беспокойся, я твоего отведу к специалистам за его же деньги.

Головка у нее быстро смекнула — хорошо, говорит, это не твоего ума дело, а дело нашей семейной чести, я все улажу.

Договорилась со мной нормально, по-деловому, сама насчет денег предложила вернуть через меня, но я это отклонил, достаточно, что она Агнессе поможет посредством автора своих детей. Что касается Толи Миронова, то тут я промашку дал, когда хотел с нее слово взять, чтобы она его не обнаруживала. Она посмотрела на меня с жалостью, неужели я не понял, что она любила своего изобретателя так, чтобы ему и в голову не пришло усомниться в своих достоинствах.

Короче говоря, у Захара спустя положенное время плюс еще примерно неделя, это бывает по капризам природы, появилась двойня, что мы отпраздновали дважды, и, между прочим, изобретатель потребовал, чтобы ему тоже поставили.

Мы жертвовали всем и ничего не просили взамен. Мы повторили трагедию потерянного поколения Первой мировой войны в куда худшем варианте. Те из нас, кому довелось еще пожить после войны, ее солдаты, у тех отняли последнее, что у них оставалось, — гордость победителей, поколения, уничтожившего фашизм, сознание освободителей Европы от нацизма. Победители не получили ничего, — сказал мне средних лет депутат член КПСС. Что вы нам завоевали: торжество сталинской политики? Оправдание репрессий? Вы сделали еще прочнее власть коммунистической номенклатуры. Победа! Ха, может, мы жили б куда лучше, если бы не ваша победа, жили бы, как немцы и японцы.

Вскоре после войны участники войны стеснялись надевать ордена.

Мое поколение это не возрастной слой. Среди моих одногодков обнаружились и другие, те, кто постарался остаться в тылу. Любыми способами уклониться от фронта. Придя в Союз писателей, я увидел там эти два течения явственными. Одним из вожаков реакционных писателей был Сергей Воронин, который уклонился от фронта, перетерпел уголовное наказание. За четыре года войны те, кто отсиделся в тылу, приобрели и должности, и наглость, и умение ужиться с властями. Тот же Воронин не стеснялся громить с трибуны писателей-фронтовиков, изображая борца за русский народ, подсчитывать, сколько в Союзе писателей евреев. Много лет он рвался к должности первого секретаря Ленинградского союза, уверенный в своем предназначении руководить этими глупыми мечтателями. У людей воронинской масти я всегда чувствовал тайное презрение к тем, кто принимал социализм, коммунизм и прочие лозунги всерьез. Характерно, что именно этих людей назначали на должности крупных руководителей. Среди членов Политбюро почти никто (кроме Брежнева) не воевал, так или иначе они уклонились от фронта. Гришин, Кириленко, Шелест, Подгорный, Рашидов… — уже не помню всех фамилий, но помню, что в биографиях у них у всех присутствуют формулы мнимого участия: «…во время Великой Отечественной войны возглавил коллектив железнодорожного депо…»

Со временем у них у всех появились ордена и медали, не совсем боевые, но кто разберет в многоярусных цветастых планках.

Моих комбатов, и одного, и другого, — полковников Литвинова и Коминарова не звали на торжественные заседания, не приглашали в президиумы, их не просили выступать. Все это за них проделывали другие, те, кто не стрелял.

Экземпляр типичной вражды к фронтовикам я встретил еще в Ленэнерго, был там такой молодой, с русой челочкой, тощий, кошачий, всю блокаду пользовался броней энергетика, его неприязнь я ощутил явственно во всяких мелких пакостях, что он чинил мне, работая в техотделе. Однажды, когда его старание приписать нам аварию и лишить премии заставило меня учинить скандал, он сказал громко, посреди общей комнаты: «Те, кто храбро воевал, не вернулись с войны». Я дал ему пощечину. Разбирали дело на парткоме всей кабельной сети. Голоса разделились. Часть членов парткома поддержала К. «Слишком много о себе думают фронтовики, пора их осадить!» Решения не принимали. Любопытно, что тогда уже, это было в 1953 году, вылезло впервые для меня чувство, которое я не понял, и только теперь, вглядываясь в него, можно обнаружить в нем разочарование.

Я считаю свою литературную судьбу счастливой. У меня нет претензий к своей Фортуне. Я писал то, что хотел, как хотел.

С годами, однако, все чаще в безостановочной работе слышалось дребезжание, неизвестно откуда он шел, этот неположенный звук. Впервые это выявилось, когда я захотел писать о войне. Память отказала. Первые недели войны еще как-то сохранились, но затем октябрь, ноябрь — пусто, все выпало. Остался общий рисунок — окопы, стрельба. Потом отдельный артпульбат. Декабрь, январь, февраль, да почти весь 1942 год на передовой: клочки, кусочки быта, конец одной атаки, большая жестяная банка сгущенного молока, я иду с ней по полю, в меня стреляют, попали в банку, я заткнул дыру пальцем и иду. И далее такая же мелочовка: с кем жил в землянке, что за бои были у Пулкова, потом под Александровкой. Провал. И так провал за провалом следовали до конца войны.

Вкуса баланды, что доставлял старшина нам в окоп, — не помню. Что-то мы сами варили. Где добывали дрова? Как топили свои печки в землянках, ночью, что ли, днем-то ведь по дыму немцы могли бы бить из минометов?… Время поглощало мою войну, ее плоть, ее быт, то, что должно было остаться со мною до конца. Меня обидели, я остался ни с чем. Где-то там, в глубинах памяти сохранилось что-то… надо было как-то извлечь. Но как? Если б я вел дневники.