Черная рука

4 Таинственная шестерка

Борьба не прекращалась все лето 1904 года. Петрозино продолжал лоббировать создание Итальянского отряда, а Мак-Эду выдавал отказ за отказом. Баланс нарушила серия ужасных преступлений «Черной руки». Стало ясно, что Общество не исчезает, а, наоборот, становится сильнее, и что журналисты с Парк-Роу[193] будут продолжать раздувать истерию. Газетные заголовки трубили о возрастании влияния Общества.

14 сентября Мак-Эду вызвал Петрозино в свой кабинет. «Ваша просьба, наконец, удовлетворена, – неохотно сообщил он детективу. – Теперь вы уполномочены создать Итальянский отряд. Подбирать его состав будете сами»[194]. Это был неожиданный поворот. Команда Петрозино стала бы первым отделом такого рода в истории страны. Но Мак-Эду поступил хитро. Петрозино просил «немного власти» для итальянцев, и комиссар дал ему именно это – немного власти. Петрозино говорил об отряде в двадцать человек, но вместо этого получил пятерых – бюджет был соответствующий.

Когда Мак-Эду объявлял прессе о создании нового подразделения, он обозначил довольно скромную цель деятельности: «Честный итальянец должен прийти к выводу, что полицейские для него не враги, а друзья»[195]. Однако Петрозино понимал, что это лишь вторая ступень: вначале надо как следует ударить по «Черной руке» и вбить в нее страх. Только после этого можно обрести доверие людей.

Озаботившись поиском пятерых соратников, детектив принялся обходить участковые пункты полиции Манхэттена. Однако, учитывая особые требования к членам отряда, большого выбора у детектива не было. В 1904 году в полиции Нью-Йорка служили около десяти тысяч полицейских, но менее двадцати человек из них знали итальянский, и, возможно, четверо или пятеро могли разговаривать по-сицилийски. Первыми членами Итальянского отряда стали детективы из разных районов города, с которыми Петрозино или уже работал лично, или хорошо знал их репутацию.

Для начала его выбор пал на Мориса Бонноила, сына франко-ирландских родителей, выросшего в Маленькой Италии. Бонноил прославился тем, что умел бегло говорить на нескольких языках: его сицилийский был едва ли не лучше, чем английский. Морис уже работал с Петрозино в течение многих лет и находился на пике весьма успешной карьеры, в ходе которой чего только не совершил: от спасения молодой женщины, попавшей в лапы хозяев опиумного притона, до ареста так называемых Прекрасных близнецов – братьев-трансвеститов, обожавших прогуливаться по Бродвею в «шуршащих юбках и больших нарядных шляпках». Следующим кандидатом в Отряд стал Питер Дондеро – двадцатисемилетний парень с хорошо поставленной речью, который, проработав в полиции три года, уже успел прослыть эстетом. «Это самый великолепно украшенный город, который я когда-либо имел удовольствие посещать, – поделился он с корреспондентом газеты Los Angeles Herald, когда приехал в Калифорнию забирать заключенного. – А яркое солнце и прохладный бриз делают его просто идеальным». Наличие тонкого вкуса в области урбанистики не мешало Дондеро быть крутым полицейским. Немного позже, после победы в битве с бродягой по имени Гарри «Пусси» Майерс, он станет обладателем неровного шрама через все лицо. Во время другого задержания итальянский преступник прижмет револьвер ко рту Дондеро и взведет курок. Полицейский успеет отвести оружие от лица за мгновение до того, как грянет выстрел.

Джордж Силва, Джон Лагомарсини и Уго Кэссиди завершили формирование отряда. Последний просил своих новых коллег называть его Хью[196] Кэссиди – в память о его любимом стрелке с Дикого Запада Бутче Кэссиди[197]. Самым известным делом Уго до прихода в отряд стало возвращение шести тысяч долларов, украденных из шифоньера, принадлежавшего сыну любимого массажиста короля Бельгии. Чтобы добраться до денег, злоумышленники спустились через люк в крыше здания на 113-й Восточной улице. В общем-то, и в самом Кэссиди было что-то от преступника: в 1895 году, когда он еще служил патрульным, его обвинили в попытке вымогательства у подозреваемого крупной суммы наличных. Обвинил его бывший землемер, утверждавший, что Кэссиди угрожал ему ложным арестом, после чего, в ответ на отказ землемера, напал. Детектив упорно настаивал на своей невиновности, и два года спустя обвинения были сняты. Петрозино, сам отличавшийся добродетельностью и непорочностью священника, по-прежнему был готов рискнуть и поработать с людьми далеко не безупречными.

Как только отряд был укомплектован, Петрозино проявил себя, став своеобразным начальником, чрезвычайно трудолюбивым и ярким, но при этом не вполне открытым. Феноменальная память и многолетний опыт самостоятельной работы сделали его самодостаточным. У него никогда не было напарников-копов, на которых он мог бы положиться, а постоянные оскорбления со стороны сплоченного братства ирландских полицейских превратили его в параноика. Одному из членов Итальянского отряда, которому не терпелось приступить к исполнению своих обязанностей в первый рабочий день, Петрозино приказал следить за подозреваемыми, но при этом отказался даже в общих чертах сообщить, в чем именно подозреваются эти люди. Подобное продолжалось неделями. Петрозино усвоил горькие уроки, полученные в те годы, когда итальянцы поносили его на улицах или раскрывали мафиози его замыслы. Откуда ему было знать, что на уме у новых детективов?

Однако, несмотря на разный жизненный опыт, существовала сила, сплачивающая Петрозино и его команду (прозванную в The Evening World «таинственной шестеркой»[198]), а именно – враждебность со стороны коллег-копов. Детективное бюро, в котором преобладали ирландцы, не принимало ни новичков, ни даже их командира. «Им не дали своего кабинета, – отмечала одна газета. – У них не было ни двери с золотыми буквами, ни лакированных столов, ни отдельного телефона, ни стенографистки, ни посыльного»[199]. Не было даже шкафов для хранения папок. Поначалу Петрозино держал все дела отряда в голове, как привык за много лет. Его квартира превратилась во временное место дислокации Итальянского отряда. По утрам они являлись на ежедневное построение на Малберри, 300. Затем, когда сотрудники отдела по расследованию убийств и детективы бюро расходились по своим кабинетам, итальянцы уединялись в маленькой нише оживленного коридора и начинали вполголоса планировать рабочий день. Ирландские копы с удовольствием наблюдали за ними, наслаждаясь «потерянными»[200] выражениями лиц итальянских неудачников.

Отряду предписывалось «разобраться со специфическими проблемами, постоянно возникающими в итальянских кварталах»[201]. По сути, Мак-Эду возложил ответственность за несколько сотен тысяч итальянцев, разбросанных по территории в десяток квадратных километров, на шестерых мужчин. Для сравнения, за гражданами Рима, которых в 1904 году насчитывалось примерно столько же, присматривали тысячи полицейских и карабинеров при полном содействии судов, прокуроров и полицейских чиновников. Ожидалось, что Итальянский отряд Манхэттена справится с таким же объемом работы, ограничившись смехотворными ресурсами.

И ведь упавшее на «таинственную шестерку» бремя увеличивалось с каждым днем. Итальянская иммиграция в Нью-Йорк продолжалась с бешеной скоростью с первых дней существования отряда. В 1904-м, в год основания отряда, в Соединенные Штаты въехали 193 296 итальянских мужчин, женщин и детей. К 1905 году число иммигрантов подскочило до 221 479, а цифры за следующие два года оказались еще выше: 273 120 и 285 731 соответственно[202]. Совершенно неизбежно, что многие из вновь прибывших были преступниками. «В Нью-Йорке и Бруклине появились тысячи грабителей и убийц „Черной руки“, – признавался Петрозино газете Times в октябре 1905 года, – и они представляют собой быстро растущую угрозу»[203]. Позже он подсчитал, что число итальянских преступников, активно промышлявших на Манхэттене, составляло от 35 до 40 тысяч человек[204], причем без сомнения каждый день оно увеличивалось.

Альберто Пекорини – редактор газеты, изучавший Общество, – согласился с оценкой Петрозино. Он пришел к выводу, что 95% мелких бизнесменов, владельцев магазинов, шарманщиков, рыбаков и неквалифицированных рабочих из итальянских колоний платили Обществу еженедельный сбор за страховку от вымогательства – ради обеспечения безопасности своих бизнесов и семей[205]. Если эта цифра хоть сколько-то верна, то это значит, что только в Нью-Йорке насчитывались сотни тысяч жертв «Черной руки». Но даже это число нельзя считать полным, поскольку в него не включены иммигранты, вынужденные бежать из страны в страхе за свою жизнь. «Черная рука», – писал журналист Фрэнк Маршалл Уайт, – разорила и изгнала из Соединенных Штатов тысячи честных, трудолюбивых итальянцев, которые вполне могли стать отличными гражданами»[206].

Возможно, эти цифры – преувеличение. Несомненно то, что о большинстве преступлений «Черной руки» не сообщалось полиции, затрудняло оценку их истинного числа даже таким проницательным людям, как Петрозино или Пекорини. Но из других источников поступало множество свидетельств – конфискованные у членов «Черной руки» списки жертв, репортажи журналистов Сент-Луиса, Чикаго и других городов, – что число пострадавших оставалось высоким, и, безусловно, в одном только Нью-Йорке ежегодно исчислялось тысячами. Особая опасность грозила мелким бизнесменам, сумевшим накопить хоть какое-то состояние за годы, проведенные в Америке.

Словом, демография играла против Петрозино. Итальянский отряд можно представить как тонкий разреженный строй людей, вставших на атлантическом побережье лицом на восток, чтобы дать отпор волне, которая еще даже не набрала полной силы и поднималась все выше. Многие обозреватели полагали, что Полицейский департамент Нью-Йорка ограничился символическим жестом, создав подразделение и одновременно отказав ему в необходимой организационной поддержке. «Многим это показалось пустой победой, – писал один историк, – не более чем пиар-трюком»[207].

Обучая своих людей тонкостям работы с Обществом, Петрозино одновременно добивался выделения средств на нормальное служебное помещение для их отряда. Наконец Мак-Эду согласился. Детективу не разрешили разместить свое подразделение на Малберри, 300 (а возможно, Петрозино сам захотел штаб подальше от ирландцев), однако позволили арендовать офис на Уэверли-Плейс[208], 175 – в том самом месте на Манхэттене, где теперь находится Вест-Виллидж[209]. Петрозино раздобыл какую-то офисную мелочевку, несколько старых столов и повесил на окне табличку с надписью «Недвижимость». Гражданам, которые стучали в дверь и интересовались покупкой или продажей собственности, здесь вежливо отказывали. Этот простой «бизнес» стал прикрытием для реальной работы Итальянского отряда.

Как только «шестерка» надежно обосновалась в своем новом доме, New York Times выслала репортера взять подробное интервью у шефа этого экзотического нового подразделения. Репортер описал ожидавшего его человека такими словами:

Петрозино начал интервью с экскурсии по офису. На стенах висели фотографии итальянских преступников, на деревянном столе была разложена коллекция оружия, конфискованного отрядом: стилеты, револьверы, дубинки. Детектив поднял что-то похожее на безобидный перочинный ножичек. «Вы только взгляните», – сказал он. На деле это оказался нож, отнятый у вымогателя.

Когда короткая экскурсия завершилась, они сели за интервью, и репортер спросил, как Петрозино планирует уничтожить «Общество Черной руки». Ответ, возможно, показался репортеру неожиданным, поскольку исходил от легендарного крутого детектива. «С помощью просвещения», – сказал тот. А затем пояснил:

Даже в самом начале этого нового эксперимента в области правоохранительной работы Петрозино утверждал, что полицейского надзора будет недостаточно. Итальянцы не ощущали себя частью Америки – им нужны были учителя, представители, социальные работники. Детектив старался подчеркнуть, что его соотечественники любили свободу не меньше американцев, но их обескураживал механизм работы политической системы Америки и они сомневались, следует ли ей вообще доверять. Петрозино призывал американцев проявить терпение к его народу. Среднестатистический итальянец, по его словам, «много работает, довольствуется простыми радостями, любит красоту и устраивает своих детей учиться в государственные школы. Он достоин того, чтобы его просвещать»[210].

Когда журналист опубликовал свою статью, выпускающий редактор сопроводил ее следующим заголовком:

Каждое утро сотрудники Итальянского отряда прибывали в дом 175 по Уэверли-Плейс, одетые в рабочие комбинезоны и широкополые фетровые шляпы, которые тогда только-только входили в моду среди contadini[211]. Шеф отряда просматривал сотни зацепок, полученных от nfami, и распределял их между детективами. Затем мужчины по одному или по двое покидали помещение и неторопливо направлялись по Уэверли выполнять задания, переодетые в строителей, якобы высланных на ремонт сдаваемой в аренду недвижимости.

Насилие со стороны Общества нарастало пугающими темпами. Бомбы рвались в Маленькой Италии, Бруклине и Ист-Сайде. В Уильямсберге, районе на севере Бруклина, трое полицейских охраняли магазин, когда его кирпичный фасад вдруг обрушился с оглушительным грохотом. Заряд динамита был установлен внутри без ведома хозяев. Магазин практически разорвало на куски. Никто не видел бомбиста, и полиция так и не смогла установить, как удалось пронести взрывчатку в помещение[212]. Письма другим предпринимателям сулили то же самое. «Если ты не заплатишь, великий трус, – гласило один из них, – то тебя ожидают страдания. Сопротивляться бесполезно. Теперь смерть будет смотреть тебе в лицо»[213].

Серрино Низзарри был пекарем, державшим магазинчик в доме 98 по Баярд-стрит, на территории нынешнего Чайнатауна. Как-то раз Энтони Фазиа из «Черной руки» совершил покушение на его жизнь, выманив из парикмахерского кресла и попытавшись ударить ножом в грудь, однако Низзарри сумел увернуться и сбежать. Ему пришло письмо, уточняющее, с кем он имеет дело: «В нашем Обществе, помимо итальянцев, состоят и полицейские с юристами. Если вы „сольете“ куда-нибудь содержание письма, то мы узнаем об этом сразу»[214]. В послании также говорилось, что как только он будет готов заплатить деньги, то должен вывесить в своем окне красный носовой платок.

Но красный платок так и не появился. Низзарри решил сопротивляться.

Однажды вечером он выпекал хлеб в подвале своего магазинчика, рядом с ним находились его дочь и ее ребенок. Ощутив чье-то присутствие, Низзарри поднял глаза и увидел медленно спускавшегося по лестнице в подвал мужчину. Это был Фазиа. Бандит из «Черной руки» заметил пекаря и, вытащив пистолет, направил его в грудь хозяина. В замкнутом пространстве подвала два выстрела бахнули оглушительно. Пули не попали в пекаря, но дочь его в волнении опрокинула кастрюлю с кипятком прямо на своего ребенка, издавшего ужасный крик. Малыша ошпарило насмерть[215].

Итальянский отряд выследил Фазиа, арестовал и доставил в городскую тюрьму временного содержания, известную под прозвищем Гробницы. Фазиа отказался от адвоката. Явившись в суд, он вызывающе заявил с трибуны: «Я сяду в тюрьму, но он [Низзарри] за все заплатит. Мои друзья о нем позаботятся на славу. Прочтите письмо. В нем все написано»[216]. Фазиа вел себя нагло, но Итальянский отряд ощутил удовлетворение от маленькой победы: Низзарри встал и решительно дал показания против своего преследователя, после чего бандиту ничего не оставалось, кроме как провести лучшие годы жизни в Синг-Синге. Будь таких исходов больше, Общество понесло бы ощутимый урон.

Битва между «Черной рукой» и Итальянским отрядом стала популярным предметом разговоров в городе. Даже дизайнеры бижутерии не остались в стороне. Одна из газет сообщила, что «”Черная рука” сейчас в моде», и далее поведала, что «после недавнего заявления детектива Петрозино из полиции Нью-Йорка о том, что никакого „Общества Черной руки“ не существует [это была перевранная цитата: Петрозино сказал только, что никакой общенациональной организации не существует], все это стало восприниматься как шутка». Далее шел рассказ о том, как уличные торговцы начали продавать маленькие металлические сувениры в виде черных рук – в качестве брелоков для часов или нагрудных значков. Спрос, сообщала газета, намного превосходил предложение. В магазинах на Манхэттене даже стали предлагать специальную писчую бумагу с эмблемой «Черной руки» и соответствующие конверты, чтобы можно было отправить любимой девушке или двоюродной бабушке в Рочестер письмо, подписанное „Черной рукой“». Символы смерти и ужаса были подхвачены светским обществом, все это «превратилось в настоящую моду»[217].

Однако среди людей попроще продолжало бушевать настоящее насилие. В соседнем Уэстфилде, штат Нью-Джерси, возвращавшегося домой в час ночи Джона Клируотера, «белого» (в смысле, не итальянца) владельца ресторана, подкараулила банда «Черной руки», незадолго до этого угрожавшая его жизни. Преступники наставили на него оружие, однако Клируотер выхватил свой пистолет и принялся отстреливаться. Ресторатор упал на землю, задетый двумя пулями. Члены Общества тут же набросились на него с кинжалами и стали наносить удары в шею и лицо. Клируотер истек кровью на месте[218].

Ни одна деятельность не гарантировала отсутствие внимания со стороны «Черной руки». Когда пароход «Сибирь» с грузом фруктов из Вест-Индии вошел в гавань Нью-Йорка и пришвартовался к пирсу № 1, его сицилийскую команду уже ожидала пухлая пачка корреспонденции. Один из моряков вскрыл адресованное ему письмо и обнаружил в нем записку от Общества. «Если команда не заплатит „Черной руке“ по пятьдесят долларов с каждого, – гласил текст, – то моряки будут убиты один за другим». Капитан приказал передать это сообщение в Итальянский отряд. «Нет! – категорически отказались мужчины. – Ради бога, нет! Мы ни в коем случае не должны этого делать! Иначе нас убьют тут же!» Отказавшись покидать судно, сицилийцы отсиживались в своих каютах, «сбившись в кучу, как овцы, не выпуская из рук револьверы, в основном одолженные, а у кого-то были только дубинки». Матросы внимательно присматривались к каждому грузчику, поднимавшемуся на борт, пока фрукты выгружались из трюма. Команда так и не успокоилась, пока судно не отчалило из Нью-Йорка[219].

Итальянцы Нью-Йорка откровенно паниковали. Тони Марендино, младший сын подрядчика, исчез с одной из улиц Бруклина средь бела дня. Итальянский отряд обратился к отцу мальчика, однако тот отказался с ними разговаривать. Но даже без помощи семьи отряд сумел вычислить похитителей, коими оказались Сальваторе Пекони и Вито Ладука. Первый давно был связан с «Черной рукой» и ранее уже задерживался за похищение ребенка. Обоих арестовали и поместили в тюрьму в ожидании решения большой коллегии присяжных. Но как только об этом стало известно отцу жертвы, тот немедленно бросился в суд и стал пытаться внести залог за похитителей. Он дошел даже до того, что заявил, будто Пекони его лучший друг и на этом основании должен быть немедленно освобожден. Марендино не сомневался, что если Пекони осудят за похищение Тони, это сделает жизнь его семьи невыносимой. Подрядчик отказался давать показания против преступников, и Итальянскому отряду пришлось закрыть дело.

Запугивание процветало повсеместно: когда во время процесса по делу «Черной руки» одна из главных свидетельниц появилась в суде, детективы стали наблюдать за толпой, пытаясь заметить любого, кто подал бы ей «знак смерти». И вот в тот момент, когда она собиралась назвать имя главы Общества, она увидела в толпе нечто такое, что заставило ее резко прерваться. Она чуть не упала в обморок, но нашла в себе силы продолжить. Однако после еще одного сигнала она поднялась и закричала: «Клянусь Богом на небесах! Клянусь могилой моей дорогой матери! Клянусь, я ничего не знаю! Я ничего не могу сказать! Я больше ничего не скажу!»[220] После таких инцидентов судья в Балтиморе приказал переставить скамью присяжных и свидетельскую трибуну так, чтобы люди в зале не могли видеть тех, кто давал показания[221].

В офис на Уэверли потекли донесения. В дверях появлялись мужчины, которые отдавали письма или лично рассказывали об исчезнувших детях, таинственных пожарах, ночных взрывах. К Петрозино только начинало приходить понимание масштабов стоящей перед ним задачи. Он подсчитал, что на каждого итальянца, решившегося встретиться с ним, приходилось двести пятьдесят хранивших молчание. Скверна «Черной руки» уже достигла масштабов эпидемии.