Кавказская слава России. Черный гусар

Глава первая

– Инчес узум анел, Ростом? инчес дзернакел, ай тха?…[2] Чтоб тебя забрали горные духи!.. Чтобы они разбросали твои кости в белых горах!..

Тяжелый кулак Джимшида врезался племяннику в ребра, сминая легкое сукно черной чохи. Парень не шелохнулся. Вместе с гневом мелик ощутил и гордость за славный род владетелей гавара[3] Варанды. Этого богатыря не сшибет копытом и лучший жеребец Мамед-бека… Но порядок в семье должно соблюдать даже в чужой стране. Молодых нужно учить уважать старших.

– Кому ты вздумал подражать, мальчик? Быстро подними бурку! Слышишь?! Я тебя…

Он незаметно, не наклоняя голову, пнул ослушника в голень. Так же сильно он мог ударить и камень, лежащий в основании дома. С такой же силой и почти с таким же успехом. Джимшид снова отвел кулак, но стоящий рядом Фридон перехватил его руку.

– Успокойтесь вы оба. Смотрите – они уже двигаются сюда!..

Ровные шеренги темно-зеленых мундиров расчеркивали Дворцовую площадь, уходили к Адмиралтейству, таяли в морозном тумане. Там, вдали, изредка стучала дробь невидимых барабанов, взлетали отрывистые команды. Император принимал вахт-парад, развод караулов гвардии Санкт-Петербурга.

Павел Петрович спешился и быстро пошел, почти побежал, чуть оскальзываясь на заметенной снегом брусчатке. Он сбросил шинель, даже не оборачиваясь, зная, что ее подхватят десятки услужливых рук. Остался в одном мундире. Двадцатиградусный мороз щипал его узкие плечи, прямую, длинную спину, упрямо вздернутый нос. Император только отфыркивался.

Самодержец российский торопился. Он еще не знал толком куда, но уже понимал, что опаздывает. Там, где его еще не было, клубился сплошной беспорядок. Женщины привели дела государственные в расстройство. Три четверти века огромной державой управлял случай. Служить государству никто не хотел. Ни один чин, гражданский или военный, не знал и не ведал точно, за что ему должно быть в полном ответе. Где действовать самому, а где ждать приказа или – по крайней нужде – испрашивать. Все норовили успеть: спрятаться, проскочить, поднырнуть, схватить и снова убраться в укрытие. Гвардейские офицеры запрягали в кареты шестерки цугом и прятали руки в муфты. Кто же, как не государь, должен подавать пример силы, воли и мужества!..

Гвардию он уже успел обуздать. Зеленые мундиры стояли навытяжку, равняясь в рядах на косу переднего. Волосы, заплетенные на проволоку, посыпанные пудрой и перевитые лентой, указывали направление строя и марша. Так было правильно и красиво… Недавно ему доложили, как бы невзначай, между прочим, что назначенные к разводу готовят прическу с вечера и после уже более полутора суток не спят. Во всяком случае, не ложатся, боясь испортить уставное строение головы. Павел Петрович топнул ногой и отвернулся. Солдат и должен быть терпелив. Также как храбр и вынослив…

Он подбежал к очередному солдату и стал перед ним лицом. Преображенец тянулся и таращил глаза.

– Ну! – рявкнул из-за плеча Аракчеев, штаб-офицер того же полка, где полковником числился император. – Службы не знаешь, ракалия! Сгною!..

Солдат службы еще не знал, Павел Петрович понял это сразу. Он вырвал ружье, проверил – хорошо ли примкнут штык, сделал «подвысь», приступил, притопнув, правой ножкой, открыл – закрыл полку и встряхнул, наконец, оружие кверху. Шомпол стукнул внутри ствола. Император ловко сделал «на караул» и принял к ноге.

– Понял? – грозно спросил он стоящего перед ним парня.

Преображенец ухватил отданное ружье, но повторить показанный прием не додумался. Тянулся, сглатывал и бледнел. Государь сморщился и отвернулся. Как и прадед, он не любил трусливых и малодушных.

– Под арест! – бросил он и побежал дальше. За спиной слышался яростный рык Аракчеева…

На левом фланге развода, отодвинутые алебардой сержанта, нестройно толпились зеваки. Несколько франтов в наброшенных шубах, с цилиндрами, сдвинутыми на затылок, должно быть, только возвращались домой с очередного бала; мастеровые, застрявшие по пути поглазеть, как марширует государево войско; высокий разносчик, водрузивший на голову деревянный поднос с горячими пирогами; бабы, замотавшие головы и груди шерстяными платками; две женщины, известного, должно быть, общества… Надо бы им всем тоже устроить сообразное место, но это потом. Пока пусть понемногу приучаются к должному устроению жизни. Рыба тухнет, говорили ему еще в младенчестве, с головы. Сам он пока не проверял, но поверил до времени. Так же с головы, решил, и следует исправлять оставленное маменькой государство, это несуразное чудище, распластавшееся по суше на восток от Европы, от Пруссии, от Берлина.

Хотел было уже повернуть назад, но глаз выхватил из толпы странную группу. Двое мужчин в толстых накидках, будто бы епанчах. А рядом юноша в незнакомом мундире. Верхнюю одежду сбросил к ногам, держится прямо, тянется изо всех сил, словно чувствует себя тоже в строю.

Император подбежал ближе.

– Кто и откуда?

Рядом возник, будто из снега выскочил, кругленький человечек. Заговорил быстро, ужимая слова, как и положено при отдаче рапорта:

– Мелики, князья армянские, Джимшид и Фридон прибыли с нижайшей просьбой Вашему Величеству выслушать их о делах, Российской выгоде и славе касаемых…

– Знаю. Докладывали. Помню…

Далекие страны за южной границей требовали внимания. Покойная императрица тоже интересовалась высокими горами и незамерзающим морем. Посылала туда одну за другой армии. Безрезультатно. Последнюю остановил уже он. Повернул полки в Петербург и отправил в отставку командующего. Графа Валериана Зубова. Брата отвратительного мальчишки князя Платона! Что за азиатская дурь – генерал-поручик на деревяшке!..

Пока император присматривался к меликам, Ростом разглядывал императора. Грозный государь был легок на ногу и быстр в движениях. Он умело управлялся с ружьем и ловко фехтовал эспантоном. Переводчик объяснил, что так называется короткое копье, которым вооружены офицеры – юзбаши, сотники императорской гвардии.

За семнадцать прожитых лет Ростом успел повидать и царей, и ханов. Если они сходили с коня, то на спину согнувшегося слуги, а потом ступали лишь по ковру, раскатывавшемуся под ноги. Беки и мелики были немногим лучше. О султане и шахе говорили в доме лишь шепотом и добавляли, что лучше бы этих не видеть никому вовсе… Государь, который мог показать простому солдату, как проверяют порох в затравке, Ростому понравился. Даже очень…

Юноша улыбался. Павел Петрович глянул ему прямо в глаза. Тот вернул взгляд, и не подумав потупиться. Прямо смотрел на самодержца великой империи и – бесстрашно растягивал свои пухлые губы.

– Спроси – чему радуется, дурак?!

Сзади – он почувствовал это спиной – приблизилась свита. Встревожились мелики. Толмач, запинаясь, длинно, чересчур длинно перевел. Мальчишка ответил коротко, будто проклекотала хищная птица.

– Говорит, что рад видеть великого государя!

Павел Петрович притопнул, на этот раз от удовольствия. Он знал, что умеет читать в глазах, душах, сердцах, понял, что молодой горец не льстит, не фальшивит. Он в самом деле рад видеть его – грозного императора Всероссийского. Другие, с нечистой совестью, уклонялись от нечаянной встречи, отговаривались от службы болезнями, выходили в отставку сотнями. Этот же вроде сам тянулся навстречу. Странное горячее чувство поднялось изнутри, споря с декабрьским морозом.

Император покосился на переводчика.

– Скажешь – больше тянуть не будем, завтра пусть подойдут… Алексей Андреевич!

Аракчеев показался из-за плеча.

– Назначишь время. Жду – всех четверых…

Император поднимался затемно, в четыре часа утра. С пяти работал над бумагами, с девяти объезжал город, с одиннадцати принимал вахт-парад, с часу обедал. Меликам назначили прийти в пять пополудни.

Странные люди встретили их на площади и повели кругом дворца к боковому ходу и дальше пустыми длинными коридорами, передавая от одного к другому, обмениваясь тихо условленными, должно быть, фразами… Наконец ввели в кабинет государя.

Павел Петрович сидел за зеленым столом на зеленом же кресле. К нему учтиво склонялся знакомый уже человек. Худощавый, но страшной, должно быть, силы; голова его сворачивалась направо, будто в оттопыренное ухо неслышно нашептывал кто-то, сидящий на крепком прямом плече. Джимшид с первого взгляда понял,кто этот наперсник, хотел перекреститься, но побоялся оскорбить императора.

Павел резко мотнул головой. Аракчеев выпрямился.

– Пусть докладывают свое дело!..

Мелики договорились заранее о порядке. Говорил Шахназаров как старший по возрасту. Бегларян слушал, готовясь добавить упущенное. Толмач уже знал суть дела, потому переводил быстро и четко, забегая порой вперед.

– И просят Ваше Величество взять христианских князей Карабаха под свою высокую руку…

Переводчик закончил. Джимшид умолк еще раньше. Павел вскочил с кресла и быстрыми шагами прошелся по диагонали. В углу повернулся «направо кругом».

– Рано! – выкрикнул он. – Пока еще рано!

Толмач не торопился передавать, ожидая, что изволит еще высказать государь. Но мелики уже почувствовали недоброе и почти перестали дышать.

– Прадед мой посылал войско к Каспийскому морю. Мелик Исраэл Ори обещал военную помощь всех племен закавказских. Знаю, помню, что, пока армия Петра пробивалась от Астрахани до Дербента, сорок тысяч грузин, армян, татар прикаспийских собрались у…

Павел Петрович запнулся и обернулся к дальнему углу комнаты. Там зашевелился не замеченный прежде меликами человечек. Виден был один белый парик, закрывавший лоб, виски и затылок. Упругая косичка торчала почти параллельно столешнице.

– Гянджи… – долетела едва слышимая подсказка.

– Да, – крикнул император, – именно там! Вместе мы хотели избавить вашу страну от угнетения турками, персами. Но европейские события не позволили государю продолжить путь и соединиться с ополчением вашим. Армии пришлось вернуться в Россию…

Он оборвался и ждал, пока толмач перетолкует его слова.

Джимшид слушал, согнув мощную шею, и мрачнел. Не поднимая головы, он бросил несколько слов. Переводчик смягчил как умел.

– Всех наших вырезали потом янычары Абдулла-паши. Кто уцелел – погиб, когда с другой стороны пришли сарбазы страшного Надир-шаха…

– Невозможно! Невозможно было нам оставаться за Астраханью. Уже не одни шведы, а французы с британцами грозили нам, что станут заодно с Блистательной Портой… – Павлу Петровичу вдруг показалось, что он оправдывается, но он завершил упрямо то, что начал: – Невозможно нам было смотреть в три стороны сразу. Север, запад, юг… Откуда-то пришлось отвернуться…

Он не стал говорить, что после Прутского поражения одна турецкая угроза могла заставить новорожденную империю забыть надолго о Закавказье.

– Полстолетия мы не могли заглянуть за Кавказские горы. Сколько сил мы тратили на европейские страны…

– Сколько наших людей погибло под саблями турок и персов, – буркнул, не удержавшись, Джимшид, но тут же показал толмачу – не переводи, не надо…

– Но теперь, думаю, иное дело. Покойная императрица обещала Грузии покровительство. Пятнадцать лет тому назад… – Павел Петрович подумал и поправился: – Шестнадцать лет назад подписан трактат о дружбе между Россией и Грузией. Царь Карталинии Ираклий просил государыню Екатерину оказать покровительство его несчастной стране. Но императрица смогла отправить через горы только два егерских батальона. Да и те пришлось в скором времени отозвать к Суворову на Дунай. Как после этого расправились персы с Тифлисом, всем ныне известно… – Император сделал паузу, словно бы приглашая присутствующих помянуть всех жителей несчастного города, замученных полчищами Ага-Мохаммед хана. – Теперь же посылаем к царю грузинскому Георгию полномочного министра и подтверждаем наше намерение защищать за горами Кавказскими единоверцев наших, а также иных, кто только выкажет расположение к короне Российской. А чтобы доказать искренность наших побуждений, подкрепим посольство корпусом генерала Кнорринга. В том тайны нет.

Павел Петрович оглянулся на Аракчеева, тот мигом поднял со столешницы бумагу, относящуюся, очевидно, к предмету.

– Но силы наши не чрезмерны. И хватит их для охраны одной Карталинии. Тех двух царств, что подвластны ныне царю Георгию. Ссориться же с персами, турками сейчас прямого резона пока не видим. Вас принял тайно, чтобы не узнали о том ни в азиатских посольствах, ни в европейских…

Слушая толмача, Джимшид сжал кулаки, стиснул зубы. Императоры, падишахи, султаны забавлялись мудреной игрой «ста забот», составляли замысловатые комбинации. Малым же народам надлежало покорно ждать, когда же придет очередь то ли двинуться вперед на одну клетку, то ли вовсе слететь с доски.

Но император продолжал говорить:

– Однако же, если вам, князья христианские Карабаха, и однородцам вашим нет больше мочи терпеть угнетения иноверцев… разрешаем – выйти в Грузию вслед известному нам уже мелику Абову…

Фридон шумно выдохнул и тут же, испугавшись своей оплошности, откачнулся за спину владетеля Варанды.

Павел Петрович оглядел напрягшихся меликов и – вдруг подмигнул им, хихикнул и – развернувшись на каблуке, на одной ножке запрыгал в угол.

– Пиши! Быстро…

Над полувидимым столом снова качнулся парик.

– Статс-секретарю Коваленскому… Приложить все старания к тому, чтобы вышедшие из Персии мелики поселились на землях грузинских на выгоднейших для себя условиях… Каковые им надлежит обсудить с нашим министром, тем же упомянутым Коваленским… Но им, князьям армянским, тоже надобно будет платить дань принявшему их Георгию. Деньгами, а также людьми, если вдруг нужда государства того потребует…

Только переводчик выговорил последнее слово, мелики, не сговариваясь, бухнулись на колени, уперев руки и лбы в блестящий пол. Павел Петрович прыгнул в сторону.

– Здесь не Персия! – крикнул он возмущенно. – Здесь Петербург!

Аракчеев шагнул от стола, открыл было рот, хотел, может быть, позвать стражу. Но тут юноша, простоявший неподвижно все двадцать минут аудиенции, скользнул вдруг на одну линию с дядей и – припал на одно колено, приложившись о паркет с изрядной громкостью. Наклонил почтительно голову и застыл.

– Спроси! – крикнул император. – Спроси – где он этому научился?

– Видел, – перевел короткий ответ толмач.

– Врет! Кто-то умный ему подсказал! Но – хорошо! Пусть встанет… И эти тоже…

Когда армяне поднялись, Павел Петрович подбежал к юноше. Тот, как и вчера, смотрел на него прямо, без малейшего страха. Император не привык к таким лицам. В детстве, помнилось ему, были рядом Порошин, Панин. Но те поучали, наказывали, сердились. Этот же…

– Спроси – чему улыбается?

– Рад видеть великого императора, – повторил юноша вчерашнюю фразу, но произнес вдруг по-русски и достаточно чисто.

Павел Петрович оглядел армянина с подозрением. Не великан, но и не карлик; широкие плечи подчеркивает шарф, в несколько витков обхвативший талию; черные, густые брови сходятся почти вплотную и – обрываются резко к мощному энергичному носу.

– Откуда знаешь язык?

– Долго ехали. Страна большая. Вокруг все говорят. Не выучить – много труднее.

– А эти что же?

– Я хотел, – коротко и с достоинством объяснил Ростом императору.

Павел Петрович отошел, повернулся резко, вгляделся снова. Прожив четыре с половиной десятка лет, он так и не привык, чтобы ему радовались при встрече. Разве что Нелидова, но и та каждый раз о ком-то просила.

– Что-нибудь хочешь?

– Служить. В лучших войсках императора. Умею стрелять. Умею рубить. Дядя научил хорошо.

Павел Петрович чуть не хлопнул в ладоши, словно бы в детстве. Мальчишка не врал. Мальчишка в самом деле хотел только служить. Мальчишка в самом деле был очень хорош. Рыцарски хорош, вздохнул он, вспоминая мальтийских подвижников.

– Как думаешь? – обернулся он к Аракчееву. – Не взять ли его к нам, в Преображенский?

– Государь, – укоризненно начал тот. – Лучший полк вашей гвардии…

Павел Петрович бешено вытаращил глаза. Он любил в себе это чувство гнева и ярости и не пытался сдерживаться никогда, ни перед кем.

– Лучший? – завопил он, хватая воздух. – Лучший? Полк, где две тысячи только числятся и ни разу не видели строя?! При матушке моей, при Потемкине он может быть и был лучшим. А в моей армии… – Перевел дыхание и добавил, понизив голос почти до нормального: – И в моей армии он будет лучшим. Когда в нем будут служить только лучшие…

Аракчеев бледнел, но пытался настоять на своем:

– Согласно закону…

– Здесь ваш закон!!! – завизжал император совсем уже нестерпимо, ударяя себя в грудь сухим кулачком против сердца. Замахнулся было на втянувшего голову в плечи генерал-лейтенанта, но удержался.

Повернулся к армянам, сбившимся в кучку. Не разбирая слов чужого языка, они вовсе не поняли, к чему относится этот крик. Даже мальчишка перестал улыбаться, хотя испуга в его глазах Павел Петрович не обнаружил.

– Скажи, что могут идти, – кинул он толмачу. – Пусть возвращаются к себе и готовятся к выходу. Через год земли для них, для их людей будут выделены…

От дворца до нужного им дома мелики шли быстро и молча, прикрывая ладонями рот, спасаясь от жгучего ветра, бросавшего в лицо пригоршни колючего снега.

Только оказавшись в комнатах, скинув бурку, чоху, оставшись в одном архалуке, Джимшид прижал спину к голубоватым изразцам печки и обратился к племяннику:

– Что ты затеял, мальчик? Зачем тебе армия русского императора?

Ростом стоял у стены, прямой и напрягшийся, ждал, пока дядя задаст вопрос.

– Хочу быть сильным, – ответил он, не раздумывая.

– Ты и так не самый слабый парень в горах Арцаха. Муж моей сестры был бы доволен, увидев тебя сегодня. Зачем вольному человеку оставаться в этом сыром и холодном городе?

– О какой воле ты говоришь, дядя? Мне надоело кланяться каждому беку! Я не хочу больше прятаться от нукеров аварского хана! Не желаю ждать в страхе, когда к нам двинется очередной паша из Карса или мирза из Тебриза! Я хочу обладать настоящей силой. Хочу узнать, как сотни обращают в бегство десятки тысяч!

Фридон отнял от горячей печи ладони, повернул голову к Джимшиду.

– Может быть, мальчик и прав! Где ему еще научиться сражаться?

Обрадованный поддержкой племянник мелика Варанды шагнул вперед.

– Иосиф Эмин изучал военное дело в армии далекого острова. Царь Ираклий тогда не поверил ему, потому что эти англичане уже помогали персам строить корабли на Каспийском море. Я буду учиться у русских. Мы все теперь будем под властью русского императора. И Грузия, и Карабах.

– Грузия – да, – ответил Джимшид медленно и не сразу. – Карабах – не знаю.

– Ты сам уже ездил сюда с посольством Ибрагим-хана, – напомнил ему Фридон. – Тогда Мирза-Мамед Кулий просил императрицу Екатерину протянуть свои ладони и над Шушой.

– Из этого разговора вышло больше вреда, чем пользы. Кто-то сообщил Ага-Мохаммеду, и тогда он выступил из Тегерана. Персия рядом, Петербург – далеко. Если нам разрешили переселиться, надо как можно быстрее идти в Лори. Нужно будет поднять сотни семей. Мне потребуется помощь каждого человека, каждая рука, каждый палец! А этот глупец хочет затянуть свое тело в тесный кафтан унылого цвета и топтать площадь под стук барабанов!!!

Последние слова он выкрикнул прямо в лицо Ростому. Но тот не пошелохнулся. Так же стоял навытяжку, как солдаты гвардии императора Павла.

– О чем шумите, армяне? – послышался вдруг мягкий голос от двери.

Незамеченным в комнату вошел Минас Лазарев, брат хозяина дома.

Семья Лазаревых перебралась в Петербург из Новой Джульфы – армянской колонии в Иране. Туда вывел обитателей Карабаха еще шах Аббас. В середине 18 столетия Лазарь Назарович отправился на север, купил дом в Москве, в Артамоновском переулке, будущем Армянском, и занялся устройством шелковых мануфактур. Сын его Ованес взял имя Иван и двинулся дальше, на запад. Поселился в Петербурге, хотя его промышленные интересы тянул на восток, к Уралу, в царство железа и меди.

Иван Лазарев был богат, знатен – получил титул графа Австрийской империи, – великодушен, образован и вместе с тем имел вкус к приключениям. Именно ему приписала легенда главную роль в истории алмаза «Орлов».

Якобы Ованес еще в Иране купил огромный и безумно дорогой камень, когда делили добычу, захваченную Надир-шахом в Дели. Узнав, что Лазарев покидает страну, персы потребовали отдать драгоценность. Ованес сказал, что он уже продал алмаз, и спрятал покупку в – собственное же тело, в разрез на ляжке. Перебравшись в Россию, купец совершил обратную операцию, а камень продал Григорию Орлову. Цену алмазу определили в 450 тысяч рублей, и то, вероятно, продавец сбросил немало, рассчитывая на будущие милости от фаворита. Сам же камень Григорий Григорьевич поднес императрице Екатерине.

Затем Иван Лазарев построил на своем подворье Армянскую церковь, а у красной линии[4] Невского возвел два трехэтажных дома, окаймлявших проход к храму. В первом этаже одного из них и поселились карабахские мелики. Впрочем, общались они больше не с хозяином, а с его младшим братом Минасом, Миной. Тот держался скромно, но говорили, что Иван Лазарев редкое дело предпринимает, не спросив совета у Мины. Будто бы именно ему армяне обязаны и церковью святой Екатерины напротив Гостиного двора, и другой, заложенной на Васильевском острове.

– Чем ты расстроен, уважаемый Шахназаров? Я слышал, император говорил с вами благосклонно, хотя не без гнева… Да-да, дорогой, не удивляйся. Новости в Петербурге бегают быстро.

Джимшид и Фридон отошли от печки. Обычай требовал выказать уважительное почтение, да и голова с сердцем настаивали на том же.

– Император разрешил нам выйти в Грузию в следующем году.

– Это большая удача.

– Соглашусь с тобой, уважаемый Минас Лазарев. Но она чуть было не пролетела мимо. И все из-за упрямого малолетнего ишака!

Лазарев чуть приподнял большие веки.

– Удача порхает на легких крыльях. Эта птичка капризнее юной девушки. Чем же осмелился наш Ростом вызвать гнев государя?

Юноша наклонился вперед:

– Я хочу служить в гвардии императора!

Джимшид сжал мощную ладонь в объемный кулак и погрозил племяннику:

– Молодежь совсем забыла, как почитать старших. Они хотят, они думают, они – говорят, когда их еще не спросили!

Фридон пошевелил плечами. Владетель Гюлистана уступал Шахназарову не только в росте, но также и в возрасте. Он был ближе к Ростому на целых пятнадцать лет и лучше понимал сильного и горячего парня.

– Государь вряд ли разгневался из-за такой просьбы, – осторожно заметил Лазарев. – Ему нравится, когда хотят служить в его войске.

Джимшид уже остывал.

– Это был лишний вопрос. Не он разъярил императора. Но в гневе тот мог отказать и нам в нашей просьбе.

Минас согласно закивал головой.

– Не надо просить у сильных мира сего лишнее. Иначе они могут запретить даже необходимое… Но что же с мальчиком, дорогой Джимшид? Ты увезешь его обратно в Арцах?

– Зачем армянам чужая армия?

– Если вы выходите в Россию… А Грузия теперь будет Россия… Тогда эта армия для вас уже не чужая.

Джимшид насупился.

– Такой маленький вопрос. Нам сейчас нужно решать судьбу двух гаваров.

– Жизнь одного человека мало значит рядом с тысячами других, – согласился Лазарев. – Но иногда и от нее зависит, в какую сторону качнутся весы Времени. Государь пылок и тороплив. Он уже прислал офицера, чтобы узнать – действительно ли Ростом, сын мелика Шахназарова, хочет служить в гвардии российского императора?

Юноша так просиял, что трое взрослых едва удержались от смеха.

– Отпусти мальчика, – подал голос Фридон. – Может быть, у армян появится еще один воин.

– Я вернусь сильным, как Давид-бек! – задыхаясь, крикнул Ростом.

Джимшид кивнул:

– Возможно, вы правы. Возможно, так будет лучше. Но я слышал, что в гвардию приходят только знатные русские.

– Солдатом может наняться каждый. Но нашему мальчику нужно стать офицером. Для этого требуется грамота о дворянстве. Однако, что за проблема, уважаемый Шахназаров? Он не сын твой, он твой племянник, но – такой же мелик, такой же князь, как и ты… Что с вами, друзья мои?

– Выйди, – кинул Джимшид почерневшему вдруг Ростому. – Выйди, мальчик. Дай поговорить взрослым мужчинам…

– Нехорошо поминать родителей дурным словом, – медленно начал свою речь владетель Варанды. – Но вы оба знаете, что за человек был мой отец.

Фридон кивнул, а Лазарев посмотрел удивленно.

– Я слышал – в стихах на его надгробьи есть такая строка:гордостью он являлся армянской нации…

– Это могила моего деда. Хусейн Шахназаров, владетель одного из меликств Хамсы[5], союзник Давид-бека и спарапета Мхитара. Он вырезал передовой отряд Абдулла-паши, что осмелился остановиться на зиму в Аветараноце. Да, уважаемый Минас, не платил он дани ни одному царю, // Был мощным оплотом всей страны… А сын его, Шахназар Шахназаров, стал – проклятием армян Карабаха…

Он жестом остановил Фридона, пытавшегося возразить. И сам замолчал надолго. Оба собеседника тоже стояли тихо, не решаясь тревожить воина, взрывавшего память своего рода…

– В нем была половина турецкой крови. Что до сих бушует во мне и, – он кивнул в сторону двери, – в этом молодом ишаке. Мой отец – Шахназар Второй – убил своего сводного брата, законного мелика гавара Варанда. И четыре других властителя – Гюлистана, Хачена, Джраберды и Дизака – выступили против убийцы. Но Шахназар не стал дожидаться, когда его прихлопнут, как крысу. Он позвал на помощь вождя племени Джеваншир – Панах-Али-хана…

– Кочевники, что остались в наших степях еще со времен великого Надир-шаха, – пояснил Лазареву Фридон.

– Они уже не хотели пасти скот, – мрачно продолжил свой рассказ Шахназаров. – Они хотели построить свою крепость в горах. Так выросли стены укрепления Панах-абад. Позже его назвали Шуши-каласы… Говорят, что отец своей рукой положил первый камень в стены Шуши. Он думал, что возводит новый знак своей силы, а вышло, что он вырыл могилу и себе, и всем меликствам Карабаха.

Джимшид прервал рассказ, подошел к двери, приотворил, желая убедиться, что племянник не подслушивает беседу старших. И продолжил:

– Но – пока Шахназар Второй был жив, он считал своим все, что ему хотелось иметь. Не колеблясь, протягивал руку к любой вещи, что лежала не слишком удачно. А если хозяин надежно прятал сокровище, мелик Варанды сбивал любые затворы.

Лазарев чуть улыбнулся. Ему показалось, что Джимшид все-таки гордится своим жестоким отцом.

– Может быть, мы присядем? Рассказ, я чувствую, будет долгим и любопытным.

Минас с Фридоном опустились на мягкие подушки дивана. Джимшид остался стоять.

– Мне так будет легче… Я был старшим из четырех сыновей мелика. Тех, которых он сам признавал своими законными. Из дочерей выбрал двух. Прочих я не возьмусь перечислить. Однажды он прилег с нашей служанкой, а потом родилась девочка Сона. Мать умерла при родах, малышку оставили в доме. Она быстро бегала, смешно говорила. Я считал ее свой младшей сестрой. Хотя по возрасту она могла быть мне и дочерью. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, я отдал ее замуж. Я! Отец так ни разу не посмотрел в ее сторону. Я нашел девочке мужа. Хороший человек, не грубый и работящий. Он умел хорошо работать с железом и медью. Через полтора года родился Ростом, а еще через два напали лезгины…

– Разбойники, – опять пояснил Фридон. – Постоянно спускаются из Белокан большими партиями, добираются и до Гянджи…

– Так случилось и в этот несчастный год. А Сона с Григолом как раз поехали в город что-то продать, что-то купить. Наверное, Господь отвернулся не вовремя и не успел отвести глаза негодяям… Я мигом собрал людей, ринулся на поиски, но не нашел ни его ни ее. И никто не знал, что с ними случилось… Потом, я слышал, эту партию перехватили русские, уже у самой Куры. Тот отряд, что императрица направила в помощь царю Ираклию. Они не сумели закрыть дорогу туда, зато отомстили за нас, когда разбойники возвращались обратно. Они выгнали их из леса и погнали как стадо овец в воду. А на берегу поставили пушки. Рассказывают, что трупы – и лошадей, и людей – запрудили бурную реку от одного берега до другого. Жалею об одном, что меня не было в этот день с ними. Я бы тоже стрелял, пока хватило пороха и свинца, пока ствол ружья не прожег мне ладонь насквозь!

Он замолчал. Минас и Фридно, потупив глаза, ждали, пока владетель Варанды заговорит снова.

– Благодарение Господу, они не взяли мальчика в дальний путь, оставили у соседки. И я взял его в свой дом. Я воспитывал его как сына, если бы он у меня был. Он может объездить любого жеребца в Карабахе, он сбивает ласточек из ружья, он срезает сухой тростник шашкой. Он умеет читать, писать, он хорошо считает, он говорит с любым человеком в горах на его собственном языке. Я думал, он будет помогать мне управлять моими людьми. Мы ведь не молодеем с годами… Я не могу сделать его наследником, но он был бы рядом с моим старшим зятем, когда придет время, и тот станет на мое место…

Снова повисла долгая пауза. Первым решился разорвать ее Минас:

– Мы показываем молодым людям нашу дорогу, широкую и прямую. А они уходят кривой и окольной, но своей собственной. Отпусти мальчика, дорогой Джимшид! Он хочет быть воином.

– Мало нам приходится драться рядом с собственным домом, – проворчал Шахназаров. – Он хочет быть воином!.. Он хочет, чтобы русские сделали из него воина!.. Он уже воин, он уже убил двух или трех. Может быть, даже больше, но я не видел… И это я сделал его мужчиной!

– Вот как, – заинтересовался Лазарев. – Мальчик уже сражался?

– Ему было только пятнадцать, когда Ага-Мохаммед вернулся к Шуше. Этот евнух уже приступал к крепости за два года до этого, но тогда нам удалось отсидеться. Ибрагим-хан, сын Панах-Али-хана, храбрый воин, несмотря на свой возраст. Мы запаслись водой, зерном, порохом и надежно укрепили ворота…

– Вы стояли заодно с мусульманами? – недоверчиво спросил Минас.

– Зачем же ждать, пока чужаки разорвут нас поодиночке. А вместе мы надеялись удержаться. Так оно и случилось. По крайней мере, в тот раз… Ага-Мохаммед привел за собой огромное войско. Он обещал закидать Шушинское ущелье нагайками своей конницы. Лучше шапками – предложил ему Ибрагим-хан… Персы уложили наших пленных рядами и погнали по ним лошадей, подкованных навыворот, шипами наружу… Племянник Ибрагим-хана, славный Мамед-бек, сделал конную вылазку. Там участвовал мой отряд, там впервые увидел своих врагов и Ростом… Мы хорошо рубились той ночью. А вернувшись в Шушу, выложили на площади высокую пирамиду из ушей и носов сарбазов…

Фридон слушал своего товарища совершенно спокойно, но Лазарев невольно поежился.

– Ты бы видел, уважаемый Минас, что эти персы натворили в Тифлисе!.. Когда Ага-Мохаммед понял, что Шушинская крепость так и останется девственной, что не ему, скопцу, взломать эту красавицу, он отправился в Грузию…

– Можешь не повторять, – прервал его Минас. – В Петербург приехал купец Артемий Богданов, он был в городе спустя день после ухода персов. Я уже знаю подробности. И жалею, что не забыл их по сегодняшний день.

– Мужчина должен видеть и помнить, – проворчал угрюмо Джимшид. – И мстить. За Тифлис, за Гянджу и за Шушу.

– Ты же сказал, что вам удалось отстоять крепость.

– В тот раз – да. Но на следующий год Ага-Мохаммед появился снова. А перед ним пришел голод. Сначала персы вычистили страну до последнего перышка когда шли на Тифлис, и когда возвращались. А потом обрушилась засуха…

– Люди съели скот, птицу, зерно… – печально поддакнул Фридон. – В моих селах крестьяне начали собирать коренья.

– И мы поняли, что нам больше не удержаться. Этот великий скопец, Ахта-хан, – Джимшид произнес кличку будто бы сплюнул, – правильно выбрал время. Ибрагим-хан бежал к тестю – аварскому хану. Я попытался увести своих людей в Грузию. Нас нагнали на половине дороги. Моя дружина могла бы ускакать в горы, под нами были славные кони, но рядом шли и пешие, и женщины с детьми, и просто крестьянские семьи. Кто мужчина, тот принимает бой – сказал я. И мы повернулись к персам…

– А мальчик? – почти выкрикнул Лазарев. – Он тоже остался с вами?

Джимшид устало кивнул.

– Но ему повезло. Два десятка моих людей все-таки вырвались, и он был среди уцелевших… Мы заняли самое узкое место в ущелье и дрались, чтобы женщины и крестьяне смогли подняться по узкой тропинке… Я оглянулся в очередной раз и понял, что люди уже ушли. Крикнул воинам, тем, что еще остались в живых, что можно подумать и о себе. Но тут меня ударили в голову, и я рухнул вместе с конем…

Джимшид опомнился, когда кто-то пнул его сапогом в бок. Он застонал от резкой, неожиданной боли и тут же пожалел, что не смог удержаться.

– Этот живой! – крикнули рядом. – Саддык-хан! Их начальник жив! Тот, за кем мы так бешено скакали с рассвета…

Сильные руки поставили Джимшида на ноги, повернув его против света. Ему слепили глаза острые лучи полуденного солнца, ему мешала видеть кровь, стекающая из раны на лбу.

Кто-то скомандовал, и мелика потащили в сторону, подняли в воздух и опустили в седло. Лицом к хвосту лошади. Джимшид принял позор без слов; он чувствовал свою слабость, понимал, что от малейшего движения свалится под копыта. Он думал, успели ли пешие забраться достаточно высоко, смог ли кто-либо из его людей вырваться из-под сабель всадников Ага-Мохаммеда, что случилось с Ростомом…

Ему связали руки за спиной и начали сводить ноги.

– Переверните его! – прорычал голос, умеющий отдавать приказания.

Снова несколько рук вцепились в мелика, опять подняли его над седлом и посадили уже лицом к гриве. Кто-то с силой провел несколько раз по лицу тряпкой, отдирая засохшую кровь. Шахназаров открыл глаза.

Воин в блестящем панцире и чешуйчатом шлеме подъехал к нему вплотную.

– Ты хорошо бился, мелик. Мы повезем тебя с честью, как храброго воина. Шах велел доставить тебя. Унижать – такого приказа не было… Но – скажу честно – лучше бы тебе умереть прямо в этом ущелье…

Джимшид невольно вздрогнул и оглянулся. Насколько он мог видеть, повсюду лежали тела воинов: армяне, татары, персы. Спешившиеся победители снимали хорошие доспехи, забирали дорогое оружие, приканчивали тех, кто еще шевелился.

Отряд Саддык-хана вернулся вовремя, чтобы успеть подняться в Шушу вместе с прочим персидским войском. Мелик Шахназаров трясся в седле, еле удерживаясь от стона: затекали руки, примотанные к задней луке седла, ноги, крепко стянутые где-то под лошадиным брюхом, немела шея, перехваченная волосяным арканом. Он старался смотреть вверх, на ханский дворец, возвышавшийся на отвесной скале. Из этого орлиного гнезда, помнилось Джимшиду, можно было увидеть и серебристую ленту быстрой реки на юге, и белые шапки громадных гор на северо-западе. Никогда и никому не удалось бы взять эту крепость приступом. Никто не сумел бы привести ее к покорности. Если бы только не голодное время, не ум и хитрость Ага-Мохаммеда.

А шах тоже поднимался к Шуше, по той, единственной дороге, что вела к ее мощным воротам. Среди скал, среди отвесных стен и утесов тянулась колонна сарбазов. Впереди шли «бешеные», лучшие бойцы повелителя Ирана. За ними вели под уздцы коня самого Ага-Мохаммеда. Он смотрел вверх на башни Шуши, уходящие к облакам, и радовался, что успел короноваться на царство. Теперь в его руках вся бывшая империя великого Надир-шаха.

Когда-то он дал клятву – оставаться до тех пор правителем, а не царем, пока власть его не будет признана во всем Иране, от востока до запада. Он был терпелив. Мал ростом, сухощав, на лице его никто бы не сумел насчитать и пяти волос. Но мудрость Ага-Мохаммеда заключалась не в бороде. Он не забывал обид, он умел ждать, и он точно выбирал момент, когда нужно ударить. Он жалил больно и быстро, как юркие и ядовитые змеи пустыни. Он не прощал даже мертвых.