Глава 3 Обратная сторона

Нормально поесть у Фэйм так и не получилось, как не смогла она заставить себя выкинуть из головы трех мертвецов, наспех прикопанных в сангаррском саду. Один зарезанный, другой с разбитой головой, а третий… Кровавое месиво, оставшееся от его лица, стояло у Фэймрил перед глазами, стоило лишь на миг сомкнуть веки. И мысль о том, что эти трое пришли с целью смертоубийства, отнюдь не утешала. Нисколечко. На душе лежал тяжкий камень, не дававший как следует вздохнуть лишний раз. Конечно, для ВсеТворца не составит труда понять – она не хотела убивать этого человека, и в мыслях не было ничего подобного, просто так получилось. Случайно, непреднамеренно… Но как же противно чувствовать на своих руках чужую кровь, а на совести – чужую жизнь.

– По-моему, здесь хорошо готовят, – заметил между прочим Росс, видя, с каким огромным трудом проталкивает в горло каждый кусок рыбного пирога его сотрапезница. – Вы же сами делали заказ.

Он сменил гнев на милость и теперь пытался подлизаться к Фэйм. Совсем чуть-чуть, как бы ненароком, но все-таки сглаживая неловкость ссоры. Ее переживания по поводу убийства он принял за обиду и старался исправить положение. Получалось так себе. А может быть, лорд-канцлер просто не умел подлизываться и признавать себя виноватым?

До Бу-Керке беглецы доехали гораздо раньше, чем рассчитывал Росс. Еще даже не вечерело. Крестьянская кобылка оказалась на диво резва, телега крепка колесами, а возница не особенно говорлив. Правда, Фэйм очень сильно сомневалась – смог бы ее сейчас кто-то разговорить, кроме, пожалуй, подчиненных лорда Джевиджа из Тайной Службы, вооруженных набором пыточного инструмента. И пускай считается, что пытки запрещены, как-никак, Век Прогресса на дворе, но традиции-то остались.

Как водится, возле почтовой конторы толкалась толпа народу и далеко за порог вилась очередь из спешащих передать свою корреспонденцию на последний дилижанс. Обеденный зал в трактире до отказа набился едоками, но желающих заночевать под крышей «Златовласки» было не так уж и много. Во всяком случае, чистая комната для небогатой пары путешественников нашлась и стоила она недорого, а ужин так и вообще обошелся в сущие гроши. Но Фэйм все равно предусмотрительно спрятала остатки пирога в холщовый мешочек, чтобы сэкономить на завтраке. Никогда не знаешь, что случится завтра, а деньги лишними не бывают. Именно этой простой и незамысловатой истине научила Фэймрил Эрмаад лучшая из всех возможных наставниц – Суровая Мистрис Жизнь.

Джевидж одобрительно хмыкнул, но промолчал. Он устал и, если приглядеться, едва держался на ногах, хромота заметно усилилась, глаза покраснели. Но, очутившись в комнате, Росс не торопился рухнуть на кровать.

Он уселся на колченогий стул, ссутулился и, как показалось Фэйм, воздерживался от дремоты лишь последними усилиями воли.

– Мистрис… Фэймрил… вы так и не сказали, могу ли я вас так назвать?

– Вполне.

– Так вот, мистрис Фэймрил, я помню себя только с начала лотиса-месяца, вернее, с того дождливого утра, когда мэтр Амрит приложил к моему лбу свой медальон. – Росс специально достал его и повертел перед носом у собеседницы. – Нашел он меня в палате для буйнопомешанных Киледдонской Народной лечебницы.

Что такое Народная лечебница, Фэйм знала не понаслышке. Довелось однажды побывать в похожем заведении по благотворительным делам, и еще несколько недель спустя мистрис Эрмаад засыпала только с помощью сонной настойки. По ее мнению, хуже этого места была только преисподняя, и то не везде, а лишь в самых горячих уголочках. Даже Росс Джевидж не заслуживал такой участи.

– Я знаю… вернее, Амрит сказал… там очень плохо, – несколько смущенно пробормотал Джевидж, заметив, что собеседницу пробрала нервная дрожь. – Не страшно. Все равно я ничего не помню. К тому же мне повезло – мэтру показалось странным, что человек каждое утро просыпается и совершенно ничего не помнит, даже о том, что случилось накануне. Маг понаблюдал за мной несколько дней, сильно заинтересовался и, благодаренье ВсеТворцу, воспринял мое безумие как вызов своему мастерству.

– О да, – согласилась мистрис Эрмаад. – Волшебники – люди весьма амбициозные.

«И слишком любопытные».

– Я не могу на него пожаловаться. Он создал талисман, вылечил сложный перелом голени и воспаление легких… он сделал все возможное, чтобы вернуть мне человеческий облик. Но память…

– Память к вам так и не вернулась, – закончила за него Фэйм.

Она сидела на кровати, крепко обхватив руками колени и положив на них голову.

– Да, – согласился Росс. – Каждый вечер перед отходом ко сну и каждое утро при пробуждении я должен пользоваться талисманом, иначе большая часть воспоминаний исчезнет. И что самое неприятное – просыпаясь, я тоже почти ничего не помню.

– Как это?

Лорд-канцлер нахмурился и недовольно повел плечами:

– Мысли путаются, голова плохо соображает. Это чтобы вы завтра утром не пугались.

– Я постараюсь, – криво усмехнулась женщина.

– Иногда при этом… случается небольшой припадок, – продолжал Росс. – Вроде судорог, но… я не опасен и не причиню вам зла. Только выглядит… э-э-э… некрасиво.

У Фэйм тут же испортилось настроение. Вот! В этом весь Росс Джевидж. Сначала сделать все, чтобы отрезать жертве любые пути к отступлению, загнать в угол, распорядиться твоей жизнью по своему усмотрению, а потом еще и переложить на тебя ответственность за случившееся. Дать в руки заряженный револьвер, образно говоря, и повернуться спиной. Мол, стреляй, если сможешь и если хватит совести расправиться с безоружным.

– И что вы хотите от меня, милорд? – зло буркнула женщина. – Чтобы я стерегла ваш сон?

Она искренне недоумевала. Неужели он считает, что все вокруг так глупы и не в состоянии заметить столь откровенной манипуляции?

Но, по всей видимости, у Джевиджа на уме были еще и другие соображения, кроме традиционного кукловодства, естественно.

– Вам не кажется странным, что, не помня собственного имени, я знал ваше? – пытливо спросил Росс.

– Кажется, – пришлось согласиться его собеседнице.

– Это неспроста. Мы как-то связаны. И если вы мне не поможете, то никто мне уже не сможет помочь.

«Отлично придумано! Я еще и помогать должна?!» – едва не выкрикнула Фэйм ему в лицо, но вовремя подавила приступ гнева.

– А как же талисман? – спросила она сдержанно.

Росс тяжело вздохнул, будто не решался открыть правду.

– Он исчерпает себя в первый день зимы. Второго нарви я снова проснусь чистым листом, – после некоторого молчания признался лорд-канцлер. – Вот, смотрите. Чтобы не забыть.

И он закатил рукав рубашки, обнажая внутреннюю сторону предплечья левой руки. На загорелой коже виднелись красные полоски шрамов, образующие надпись «ат-ми-нарви» – второй день первой недели нарви месяца. Когда человек ножом вырезает важную дату на своем теле – это серьезное заявление. Фэйм стало как-то совсем неловко за резкость своих суждений.

– А разве мэтр Амрит не сможет ничем больше помочь? – спросила она участливо.

– Нет. Он умер. Его убили.

Все знают, починить волшебную вещь может только изготовивший ее чародей, и если его не стало, то любая самая сложная колдовская игрушка, исчерпав запас вложенной силы, превращается в красивый и бесполезный с точки зрения магии хлам. Хотя, конечно, драгоценные камни и золото не возбраняется продать ювелиру – наделать колечек и сережек.

Фэйм окончательно растерялась, чувствуя себе беспомощнее ребенка. К чему эта отчаянная честность? Очередная ловушка на порядочных людей, на тех, для кого слово «честь» не пустой звук?

– Зачем вы мне все это рассказываете? – открыто спросила она, глядя лорду Джевиджу в глаза до тех пор, пока он сам не отвел взгляд. – Если уж вы жаждете откровенности, то давайте будем честными до конца.

– По нескольким причинам. Я хочу, чтобы вы мне помогли…

– Да каким же образом? – всплеснула руками Фэймрил.

– Не знаю. Наверное, никто не знает. Но… я должен попробовать… – Он судорожно дернул кадыком, сглатывая вязкую слюну. – Попробовать вернуть свою жизнь.

– Сломав при этом мою?

Жалости к бывшему канцлеру Фэйм не испытывала ни капли.

– Если вы мне поможете, если у нас получится, я сумею отблагодарить…

– А если не получится? Тогда что?

Джевидж нехорошо прищурился, явно не собираясь оправдываться и пускаться в долгие уговоры.

– У вас нет выбора, мистрис Эрмаад. Либо стать жертвой нового покушения, либо отправиться на каторгу за убийство, либо идти со мной. До самой развязки, – отрезал он жестко.

Ответ в стиле лорд-канцлера, невесело усмехнулась женщина, безмолвно наблюдая, как Росс Джевидж с огромным трудом снимает сапоги и прямо в одежде ложится на свою кровать.

– Хороших снов, мистрис Эрмаад, – буркнул он и через минуту уже крепко спал.

Совсем как человек с чистой совестью.

– И тебе, негодяй, – мрачно ответствовала Фэймрил.


Вот почему ВсеТворец допускает такую несправедливость? Почему лорду Джевиджу можно, в очередной раз появившись на пути Фэйм Эрмаад, снова испортить ей всю жизнь, загубив на корню последнюю возможность стать обычной подданной Раила Второго, как и миллионы других честных эльлорцев? Чем Фэймрил Бран Эрмаад, урожденная Сааджи, хуже остальных?

Так или примерно так рассуждала она, сидя на подоконнике, куда перебралась, чтобы не видеть перед собой беззаботно дрыхнущего Росса, в то время как к беглой вдове сон и не думал приходить. Если бы лорд-канцлер не всхрапывал, то его можно было бы спутать с несвежим мертвецом, до того паршиво он выглядел.

В мире происходит множество несправедливых вещей, люди страдают от болезней, они разоряются, их бросают возлюбленные, обманывают близкие, огорчают дети, предают соратники, и все это без очевидной и непосредственной вины. Хотя, разумеется, все имеет свое объяснение. Болезни берутся от вредных привычек, разорение – от излишней склонности к риску, любовь приходит и уходит, ложь порождает ложь, а пренебрежение ребенком в детстве оборачивается его же равнодушием во взрослости. И, как утверждают мудрецы и философы, – человек прежде всего враг самому себе и в поисках виноватого в своих бедах следует первым делом поглядеть в зеркало. Истинная правда, но видит Небо и читает в душе ВсеТворец, Фэйм так и не поняла, где и в чем провинилась она перед Россом Джевиджем настолько, чтобы каждое его появление заканчивалось для нее непоправимой катастрофой.

Все началось давно и уже успело забыться всеми. Кроме, пожалуй, самой Фэйм. Еще бы! Это же была ее жизнь!

…Выпускник Имперской Военной академии – молодой лейтенант Халек Бран Сааджи дерется на дуэли с неким гражданским господином, хотя дуэли категорически запрещены высочайшим повелением, а их зачинщики строго караются. Спрашивается, что общего у единственного наследника обедневшего, но очень благородного семейства и обычного горожанина мещанского сословия? Конечно же девушка. Блистательный молодой офицер отбил невесту у скромного банковского клерка, что в общем-то не удивительно. Каштановые кудри Халека Сааджи сводили с ума барышень чуть ли не с отроческого возраста. Но мистрил Дарнеен счел себя оскорбленным. Особенно когда благородный кавалергард посвятил в подробности своей интрижки все столичное общество. Соперники дрались ночью в одном из парков, тайно, без свидетелей и секундантов, Халек ранил молодого человека и с чувством выполненного долга удалился, оставив того умирать от потери крови. История не получила бы широкой огласки, не наткнись на смертельно раненного мистрила Дарнеена военный патруль. Офицера, которому несчастный юноша успел назвать имя своего убийцы, звали Росс Джевидж. И он не стал молчать на суде, покрывая виновника из кастовой солидарности. Халека забрили в солдаты, ибо фактически он зарезал мирного подданного имперской короны. Ведь разве можно сравнивать умение владеть мечом профессионального воина и неопытного обывателя, взявшего у учителя фехтования пару уроков. Смыть же свое бесчестие Халек Сааджи решил самым простым способом – он застрелился.

Спрашивается, каким боком эта трагедия зацепила Фэйм, кроме того, что она потеряла старшего брата, с которым, по сути, и не дружила особо? А вот и да! Зацепила, и еще как. Мать не пережила смерти любимого первенца, отец тут же отдал Фэйм в пансион и, пока она совершенствовалась в хороших манерах, домоводстве, учила три мертвых языка и переписывала стихи великих поэтов в свой девичий дневничок, сумел окончательно разориться. И все бы ничего, но поправить свое денежное положение он решил, выдав подросшую дочь замуж за волшебника. Так что, по большому счету, сказать спасибо за незабываемое супружество с Уэном следовало персонально лорду Джевиджу. К тому времени уже герою первой войны с Дамодаром, кавалеру ордена «За службу и храбрость».

За девять лет, прошедших от лейтенантских нашивок до золотых эполет верховного главнокомандующего, у лорда Джевиджа приключились целых две войны, безупречная победа у порта Белангид, присоединенные к Империи обширные и плодородные территории на востоке, три подавленных без всякой жалости мятежа, два десятка неудачных покушений и одна тяжелая контузия. И пока Росс Джевидж был так плотно занят военной карьерой, у Фэйм Эрмаад все складывалось пусть не так удачно, зато менее опасно для жизни.

Но затем маршала Джевиджа ушли в отставку по состоянию здоровья и стараниями недругов из числа ближайших советников покойного Императора Раила Первого. Но отставной полководец даже не успел затосковать от бездействия. Вскоре Раил Первый скончался по причине злокачественной опухоли мозга, а на престол взошел его младший сын, тоже Раил, сумев устранить с дороги старшего брата. Естественно, в духе времени – почти бескровно. Аукнулась беспутному красавчику Майдриду неправедная юность, проведенная в объятиях продажных красоток. Газеты умолчали о срамной болезни принца, приведшей к бесплодию, о которой ходило столько слухов, но раструбили о тайном браке с дамой полусвета, и тому пришлось отречься в пользу братца. И не стоит лишний раз обольщаться насчет непричастности к этой истории бывшего маршала. Это не кто иной, как Росс Джевидж заручился единодушной поддержкой императорской гвардии и армейских полков. Ибо был момент, когда чаша весов колебалась. И уж Раил Второй сумел по достоинству оценить преданность старого друга по Имперской Военной академии – лорда Джевиджа, сделав его советником и канцлером. Явилось ли это назначение великой милостью или же попыткой нейтрализовать властные амбиции сильного и деятельного человека, предстоит еще выяснить будущим историографам, ибо должность канцлера, как известно, отнюдь не синекура. Ведь зачастую политика несет больше опасности ее активному участнику, чем любая самая кровопролитная война.

И снова Россу Джевиджу представилась возможность приложить руку к судьбе Фэйм, причем самым зловещим образом. Тот, кто надоумил Дерина Сааджи возглавить ультраконсервативную фракцию старой аристократии в Совете Лордов, воистину желал отцу Фэймрил зла. Более неподходящую кандидатуру сложно себе вообразить. С равным успехом волчья стая выбрала бы вожаком белку. Нервный, вздорный, агрессивный и склонный к сумасбродным идеям, он стал жертвой своих же непомерных амбиций. В течение полутора лет так называемая Партия Верных очень сильно разнообразила политическую и светскую жизнь эльлорцев. Наверное, ни о каком другом деятеле не было сочинено столько анекдотов, сколько их появилось про лорда Сааджи. Его регулярные предложения возобновить старинные дворянские привилегии вызывали у прогрессивной общественности дикий хохот, в особенности возрождение Права Первой Ночи. В светских салонах вошло в моду начинать вечер с пересказа очередной благоглупости лорда Сааджи, газеты наполнились карикатурами, а среди трезвомыслящих и умеренных консерваторов медленно, но уверенно нарастало раздражение, ибо бесноватый Дерин своими несусветными бреднями дискредитировал все дворянское сословие и сам институт пожизненного членства в Совете. С Правом Первой Ночи ничего, ясное дело, не вышло, зато упрямый, как стадо ослов, лорд неимоверными усилиями протолкнул закон о Суде Божьем, не поленившись поднять судебные архивы за последние пятьсот лет вплоть до средневековых летописей и доказав Совету Лордов, что право отстаивать с оружием в руках свою правоту в поединке никто не отменял. Затем папаша Фэйм умудрился одновременно насолить Ковену Магов и испортить отношения с ВсеОтцом. Даже Уэн в свое время недоумевал, как тесть сумел добиться существенных ограничений в самоуправлении магических академий. Верховному же иерарху досталось от лорда Сааджи из-за запрета ссылать в монастыри опостылевших жен, а если учесть, что данный эдикт существовал уже двести лет, то ВсеОтец оказался в крайне затруднительном положении. Лорд-канцлер взирал сквозь пальцы на шалости Партии Верных до тех пор, пока оголтелые старые маразматики не начали покушаться на государственный бюджет и внешнюю политику. И тогда Росс Джевидж самым банальным образом спровоцировал лорда Саджи и всю его фракцию. Он это умел как никто. Сначала стравил между собой наиболее радикально настроенных оппонентов, потом сделал пару прозрачных намеков, заставив каждого из противников поверить в реальность близкого поражения, и тем самым толкнул на решительные действия. Лорд Сааджи не мог похвастаться особой прозорливостью, попавшись в расставленную канцлером ловушку, где наживкой был сам Джевидж, а вместе с ним купились и остальные Верные. И добро б сами подставляли шеи, а то ведь решили устранить главного врага руками собственных детей. Разумеется, покушение на лорд-канцлера провалилось, и, само собой, заговорщики отправились кто на эшафот, а кто и по этапу на каторжные работы. Отцу Фэймрил повезло больше всех, он умер от разрыва сердца прямо в зале суда. Его имущество, если таковым считать груду старья в полуразрушенном древнем доме, как и сам особняк, конфисковали в пользу короны. А Фэйм осталась не просто одна на всем свете, не только без единственного защитника, но и лишилась последней (эфемерной) возможности подать на развод.[8]

Затем светские власти, с подачи и при активном участии лорда Джевиджа, стали потихоньку притеснять магов, поведя всестороннее наступление на вековые привилегии чародейской братии, что, конечно же, не могло не отразиться на жизни Фэймрил. А потом… Словом, все плохое, случившееся с мистрис Эрмаад, имело единый источник – Росса Джевиджа. И сейчас, вот прямо сию минуту, этот источник бед и причина несчастий находился в ее полнейшей власти.

Искушение снять со спящего мужчины талисман и утопить колдовскую штуковину в отхожем месте оказалось слишком велико, чтобы с ним справиться одним лишь усилием воли. Фэйм несколько раз подходила к постели Росса, примериваясь, как бы половчее стянуть столь ценную вещицу. Она даже прикоснулась к талисману, проведя подушечкой пальца по контурам гравировки. «Приложи меня ко лбу», «приложи меня…» – смешно и страшно. Смешная надпись, спасающая от страшных мук. Металл так нагрелся от кожи, что почти обжигал.

Как, оказывается, легко уничтожить сильного человека – надо просто отнять у него память о себе. А лишить одного из самых ценных сокровищ – жизненного опыта и знаний, – оказывается, гораздо страшнее, чем избить до полусмерти и раздеть догола на морозе.

Фэйм присела рядом со спящим, пристально вглядываясь в его расслабленное лицо. Некрасивый, или, как теперь модно говорить, – неинтересный, с шишкой на лбу, пегой щетиной на тяжелом подбородке и черными провалами глазниц, волосы всклокочены, челюсти крепко стиснуты – ничего привлекательного, ничего располагающего к себе, словно каждая черта специально придумана, дабы провоцировать людей на жестокость, бесчестие и предательство. Даже чувственные очертания губ вызывают желание вмазать по ним кулаком. Кажется, уничтожишь Росса Джевиджа, сотрешь с его лица это вечное выражение презрительного спокойствия, ударом ли, болью ли, злым словом ли, и мир изменится. Вот только к лучшему ли?

В окно глядел молодой месяц, подернутый туманной дымкой, предрекая перемену погоды. Сломанное в юности запястье Фэйм налилось тупой ноющей болью – завтра будет дождь. Женщина представила себе, как она снимет с Росса его колдовской талисман, заберет вещи и уйдет во влажную пелену моросящего дождя, предоставив лорд-канцлера страшной судьбе безумца. Ее руками свершится божье возмездие, отольются Джевиджу слезы, жизнь отыграется на нем за столько лет пренебрежения чужими страданиями… Вот только не поймет Росс Джевидж, за что наказан, будто лишайный бродячий пес, которого бьют палками, чтоб не разносил заразу, а он скулит и машет хвостом, не ведая своей вины, и плачет от несправедливости звериными горькими слезами. Потому что тот, прежний лорд Джевидж, которого знала когда-то Фэйм, попросту умер, когда его лишили памяти, и нынешний Росс – всего лишь больной, искалеченный мужчина. Который, однако же, не побоялся противостоять троим сильным молодым убийцам, чтобы спасти совершенно незнакомую ему женщину от неминуемой гибели.

Уэн назвал бы подобные сомнения слюнявым слабоволием. Он всегда получал удовольствие от свершенной мести, но на то он и был волшебником и выходцем из тех слоев общества, в которых не принято тяготиться угрызениями совести, тем паче размышлять о чести и бесчестии во вред пищеварению.

Фэйм вздохнула, спрятала талисман обратно Россу под рубашку и укрыла своего давнего недруга запасным одеялом. А сама, точно так же не раздеваясь, прилегла на свою койку напротив. За окном продолжалась бурная жизнь постоялого двора: резко и развязно хохотала над чьими-то шутками шлюха, водоносы звенели ведрами, кто-то требовал еще бутылку, а за стеной тихонечко плакал ребенок. А если прислушаться внимательнее, то чуткому уху откроется целый океан звуков – от тихого поскрипывания сверчка и шуршания мышиных шажков до сухого шелеста трав на обочине и далекого тявканья сторожевых собак. И конечно, легкое дыхание Росса Джевиджа. Куда ж без него?


Росса разбудил дождь. Тяжелые капли звонко барабанили по козырьку крыши, и назойливый звук этот постепенно ввинчивался в уши, изгоняя последние остатки сна. Пробуждение напоминало медленное всплытие со дна бездонного озера с чернильно-черной непрозрачной водой. Казалось, стоит только открыть рот, и она хлынет в глотку. Скорее! Наверх! Джевидж судорожно глотнул… Воздух! Дышать! Жить! Радость спасения ослепила его настолько, что пришлось зажмуриться от ее сверкающей белизны. Но первым, что увидел перед собой Росс, когда сумел разлепить веки, было лицо женщины – золотисто-карие глаза широко распахнуты в непритворном испуге, губы шевелятся…

– Меня… зовут… Фэйм… Фэймрил Эрмаад, – не столько услышал, сколько прочитал по губам он. – А вас… Росс Джевидж.

Росс? Джевидж?

– Вот. Возьмите, – она протянула круглый медальон с забавной надписью «Приложи меня ко лбу», а когда Росс заколебался, то сама исполнила смешную просьбу.

И несокрушимая дамба, выстроенная в разуме за ночь, снова беззвучно взорвалась, чтобы освободить половодье воспоминаний. И видит ВсеТворец, помнить себя вчерашнего и позавчерашнего приятнее утоления жажды, и пьянее вина, и лучше, чем страсть с самой прекрасной женщиной. Небо! Это такое счастье! На какое-то мгновение Росс преисполнился отчаянной любовью ко всему живому и неживому, к небу и земле, людям и животным, и особенно к мистрис Эрмаад.

– Спасибо, Фэймрил, – немного смущенно улыбнулся он. – Вы себе не представляете, как помогли мне, просто вообразить не можете. Иногда, пока я соображу глянуть на талисман, проходит половина дня.

«Еще лучше, – хмыкнула мысленно она. – Теперь мне все время придется будить его». Но лучше уж просыпаться пораньше, чем делить утро с безумцем.

Не то чтобы Фэйм очень сильно беспокоили возможные припадки Джевиджа. Ее лучшая подруга по пансиону страдала падучей болезнью. Ничего страшного тут нет, надо просто уберечь голову от сильного удара об пол или землю и не дать прокусить язык. Но одно дело, пятнадцатилетняя девушка-подросток, к которой относишься с огромной симпатией, а другое дело – чужой и опасный мужчина, чьи душевные качества далеки, мягко говоря, от совершенства.

Мистрис Эрмаад совершенно не выспалась и теперь упорно злилась на весь мир, а Росс Джевидж, напротив, пребывал в отличном расположении духа. Не смущал его ни дождь на улице, ни сырость в комнате. Он отдохнул и умственно и физически, а теперь жаждал деятельности. Первым делом он вызвался принести воды для умывания.

– Вам лучше пока не выходить на люди, – уклончиво проворчала Фэйм, подразумевая живописность синяков на его помятой физиономии. – Я – сама.

Все оттенки багрового и синего перетекали из одного в другой от линии роста волос вниз к бровям, разливались черно-лиловыми озерцами вокруг глаз и на щеках отливали нежной зеленью, к тому же нос сильно опух. Куда с такой рожей соваться?

Но Россу, похоже, было плевать на впечатление, которое он произведет на хозяев и прислугу, он не собирался уступать. Отняв кувшин у своей… ну, скажем… соратницы, лорд Джевидж отправился на кухню, надеясь разжиться не просто водой, но теплой водой.

Оставшись одна, Фэймрил привела в порядок волосы, расчесав на прямой пробор и собрав их крепким узлом на затылке. Чуть ниже, чем пристало носить вдове, в основном ради конспирации, ведь они с лорд-канцлером назвались мистрилом и мистрис Джайдэв. Затем Фэйм почистила юбку и ботинки, а потом, хорошенько поразмыслив, извлекла из саквояжа теплый жакет на подкладке. Из-за дождя похолодало, но не настолько, чтобы кутаться в пальто.

– …я прошу прощения… да-да, это обычное недоразумение… – донесся из коридора голос Росса.

– И даже не просите, милейший мистрил Джайдэв, мне нисколько не сложно вам помочь, – любезнейшим, если не сказать лебезящим тоном ответствовал хозяин постоялого двора.

Мужчины долго толкались в дверях, пытаясь пропустить друг друга вперед и рассыпаясь во взаимных комплиментах. Видно было, что господин Бэллок проникся к постояльцу самыми приязненными чувствами, ибо сам приволок два ведра воды – одно с холодной, другое с горячей. А ведь вчера вечером чуть было не выгнал за порог, настолько небогатая чета горожан ему не понравилась. Особенно – мужчина. Кабы не желание подзаработать в начале мертвого сезона, то еще неизвестно, где пришлось бы ночевать Россу и Фэйм. Не исключено, что и на конюшне.

И вдруг такая перемена. «С чего бы?» – насторожилась мистрис.

– Если пожелаете, то могу приказать истопить баньку, – господин Бэллок весь прямо лучился радостью.

– Что вы, что вы! Не утруждайте себя, сударь. Позвольте лишь позавтракать тут, в комнате, а не в общем зале, – попросил Джевидж.

– Мигом распоряжусь, – мурлыкнул хозяин и с самым серьезным видом исчез из комнаты. – Не извольте беспокоиться, – донеслось из-за двери.

– Вы его зачаровали? – изумилась Фэйм.

От упоминания магии Росс чуть заметно поморщился.

– Нет, мистрис, у меня нет колдовского дара. Иногда вполне достаточно проявить искреннее участие к нуждам и заботам человека, чтобы расположить его к себе.

«Росс Джевидж и искренность? Это что-то совершенно новенькое», – усомнилась мистрис Эрмаад, демонстративно приподнимая брови.

– Мне показалось – если раскрыть хозяину глаза на маленькое заблуждение и помочь ему сохранить честно заработанные деньги, то господин Бэллок станет поуслужливее, – невозмутимо усмехнулся бывший канцлер. – Похоже, обычный здравый смысл успешно заменяет мне отсутствующий магический дар, особенно когда речь идет о мошенниках.

– Вы их так быстро разоблачили? Как же?

Добродушно настроенный Росс Джевидж изобразил шутовской поклон в знак согласия. Мол, всегда к вашим услугам, благородная мистрис, стоит лишь пожелать.

– Это было просто… – молвил он и осекся. – Сделаем так – пока вода теплая, вы будете приводить себя в порядок, а я посмотрю в окно и заодно поведаю эту почти детективную историю. А потом меняемся местами – я моюсь, а вы рассказываете… обо мне все, что вам известно. Честно и без утайки. Договорились?

Фэйм спорить и сопротивляться не стала. В комнате имелась дешевая деревянная ширма, за которой можно спрятаться для быстрого омовения. Чтобы там ни говорили про лорд-канцлера и его скандальные похождения, но подглядывать за женщиной он не станет. Поэтому она смело обнажилась по пояс. После целого дня езды в телеге и ночи спанья в одежде тело нестерпимо зудело.

– Я всего лишь внимательно выслушал двух обаятельных господ, пытавшихся искусить нашего доброго хозяина выгодной, по их уверениям, сделкой. Прелюбопытнейшая история, скажу я вам. Все предельно просто – вы вкладываете довольно крупную сумму в некий сертификат на право аренды отличного домика на Эктарском побережье и получаете исключительное право выкупа. Причем в рассрочку и без процентов. А если вы уговорите еще двоих знакомых или родственников сделать то же самое, тогда часть денег, уплаченных за сертификат, вам непременно вернут.

– Очень напоминает аферу. Кажется, в Шиэтре несколько лет назад случился громадный скандал…

– Точно! Она самая. Только там наивным гражданам втюхивали земельные участки в доминионах. На самом деле нет никаких домиков на побережье, сертификаты поддельные и незаконные, – хмыкнул Джевидж. – Мне осталось только объяснить это господину Бэллоку. А он уже сам приказал вышибале выкинуть хитроумных дельцов за порог.

– О! – только и смогла сказать Фэйм. – Не зря, говорят, император поручил вам контролировать некоторые статьи бюджета.

– Хм-м-м-м… – задумчиво промычал Джевидж. – Значит, мои знания и умения оценены его императорским величеством по достоинству? Что ж – это приятно.

– Пожалуй, даже больше, чем следовало, – фыркнула вдова Эрмаад.

– Я злоупотреблял властью?

– В какой-то степени, – признала она, украдкой выглянув из-за ширмы. – Во всяком случае, вас неоднократно обвиняли в желании и возможности узурпировать власть.

Темный силуэт на фоне залитого дождем окна исподволь навевал мысли о кознях и тайных планах заговоров, роящихся в разуме этого мужчины. Военная выправка не давала лорду Джевиджу сутулиться и склонить голову.

– Желания и возможности – вещи разные, – холодно заметил он. – Сколько, вы говорите, я служу трону?

– Двадцать лет.

– Этого недостаточно, чтобы император убедился в моей лояльности? – удивился Росс и чуть было не развернулся лицом внутрь комнаты, но вовремя спохватился и прикрыл глаза ладонью.

– Я уже одета, – смилостивилась Фэйм.

Можно, конечно, потянуть время и назло старому недругу дождаться, когда вода окончательно остынет, но есть ли смысл мелочиться? В конце концов, мошенников он разоблачил и честно заработал возможность нормально помыться и побриться.

– Теперь ваша очередь, – напомнил Росс, скрываясь за ширмой.

«Что ж, благородный лорд Джевидж, вы сами этого хотели», – злорадно оскалилась Фэймрил и поведала своему нечаянному спутнику о его жизненном пути. Все, что знала сама, а также услышанное из уст отца, Уэна и всех своих знакомых, которые, само собой, никакой приязни к лорд-канцлеру не питали, включая сплетни и домыслы. Росс ее не перебивал, внимая непростой повести своей жизни с прилежанием школяра-отличника. Несколько раз он высовывался из-за ширмы и встречался недоуменным взглядом с рассказчицей, не отнимая притом лезвия опасной бритвы от намыленного подбородка.

А было чему удивляться, а еще больше – возмущаться и негодовать. Про самоубийственные выходки в бытность кадетом и грандиозные попойки с шлюхами с последующим разгромом борделя или трактира ходили целые легенды. Скандальный брак с распутной, как портовая шлюха, девицей, зато происходящей из древнего княжеского рода, тоже стал притчей во языцех. Поговаривали, будто Джевидж выиграл ее в карты у пьяницы-отца. И пока жена благополучно спивалась в веселой компании любовников, Росс воевал и договаривался о мире, убивал и миловал, разделял и властвовал, там, где другие лишь в бессилии руками разводили. Ему было плевать на все, что не способствовало возвышению. В ход шел политический шантаж, провокации и альковная дипломатия. Будущий лорд-канцлер переспал с женами всех советников и министров, возможно кроме совсем уж старух. Еще сильнее преуспел он в подковерных войнах с Ковеном, последовательно прижимая чародеев к ногтю во всех сферах.

– Однако… – только и мог сказать лорд Джевидж, когда Фэйм закончила повествование.

– И это при условии, что я не знаю и половины фактов, – с нескрываемым удовольствием сообщила она. – Я редко появлялась в высшем обществе, а если и выходила в свет, то лишь вместе с мужем, а он был магом…

– А я, получается, магов не слишком жаловал?

Фэйм хорошенько призадумалась прежде, чем ответить. «Не жаловал» – это мягко сказано. Лорд Джевидж питал к чародеям и волшебникам самую настоящую неприязнь, подозрительно граничащую со жгучей ненавистью. Во время второй дамодарской войны по его приказу и при непосредственном участии были расстреляны пятеро боевых магов. Якобы за дезертирство, но, как утверждали Уэн и его друзья, то была месть за активное сопротивление преступным приказам генерала Джевиджа. Скандал удалось замять, но угроза трибунала не уняла его настойчивого желания загнать волшебников всех мастей в жесточайшие рамки ограничений. А в последнее время все шло к тому, чтобы возродить скорбно известный Конклав Рестрикторов[9] и с его помощью контролировать каждый чих в недрах чародейского сообщества.

– Пожалуй, в своей нелюбви к мажеству вы составите конкуренцию легендарному Элринану-Ведьмобою, – дипломатично заметила Фэйм, другого, менее яркого сравнения она подобрать не смогла.

Росс изумленно поднял бровь. Знаменитый князь жил в те времена, когда про конституцию и парламент еще никто не знал и слов-то таких не было, а потому искоренял чародейство огнем и мечом столько, сколько ему заблагорассудилось и без оглядки на общество.

– Вот даже как? Полагаю, у меня тоже имелись веские основания для гонений. – Джевидж откровенно называл вещи своими именами. – И, согласитесь, теперь у меня еще больше поводов желать чаровникам зла.

Воистину так, ибо у князя Элринана оправдательная причина для ненависти была. Его единственного сына колдуны превратили в упыря-кровососа, которого несчастному отцу пришлось не только собственноручно убить, но потом расчленить тело и сжечь. Надо ли строго судить Ведьмобоя за то, что от четырех Великих Башен он оставил одни головешки, а черепами волшебников выложил дорогу от Каанефа до Нэну? Не помри доблестный воитель от черной оспы – не осталось бы в Эльлоре ни единого паршивого колдунишки.

– Вполне возможно, но среди знакомых моего мужа никто не мог припомнить прегрешений против вас, милорд, или кого-то из вашего семейства. Наверное, это что-то бессознательное, из предыдущих воплощений.

Тем временем подавальщица принесла завтрак с пожеланием премногих удовольствий и приятного аппетита от милейшего господина Бэллока персонально. Манная каша без комков и блины с мясом тут же исчезли в глотке Росса Джевиджа, словно уголь в паровозной топке. Фэйм и глазом моргнуть не успела, как он уже подчистил свои тарелки и сидел, прижимая ко лбу медальон, зажмурившись при этом, точно огромный черный кот. Эдакий король помойки, греющийся на солнышке. Только без усов и хвоста.

– Знать о себе хоть что-то, пускай не самое лучшее, всегда приятнее, чем теряться в догадках, – молвил Росс, не разжимая век, будто бы читая мысли женщины, и улыбнулся. – Похоже… я – счастлив. Теперь можно все начинать заново.

– Все?! – ужаснулась Фэйм.

– Все! – глаза лорд-канцлера недобро блеснули. – Почему нет? Если однажды я сумел возвыситься, то смогу сделать это еще раз.

От такой вопиющей наглости женщина на время утратила дар речи, точно громом пораженная:

– Я не ослышалась?

– Нет, не ослышались, – резко ответствовал лорд-канцлер. – Согласен, с одной стороны – будет сложнее, ибо здоровье не то и возможностей гораздо меньше, а с другой – вернуть украденное гораздо проще, чем создать заново. У меня есть взрослый сын и должны остаться если не друзья, то сторонники – это раз. Император, похоже, мне благоволил – это два. И, в-третьих, у тех, кто стирал мою память, не получилось сделать самое главное – уничтожить мою личность.

Что-то было в его негромком и сухом голосе, что-то заставляющее слушателя выше вскинуть подбородок и без колебаний шагнуть вперед. Невзирая, вопреки всему, наперекор, против всех и через «не могу».

Мистрис Эрмаад стало душно на прохладном сквозняке от пронзительного предчувствия. Злоумышленники, сотворившие с лордом Джевиджем столь жестокую шутку, пожалеют о миге своего зачатия. И позавидуют мертвым.

– Вы говорите, я был неплохим полководцем? – требовательно спросил Росс.

Фэйм согласно кивнула. Откровенно говоря, маршал Джевидж заслужил все свои воинские почести: ордена, эполеты и жезлы. Хотя бы просто потому, что приносил своей стране победу на поле брани, воюя не только числом, но и уменьем. И тут даже самые ядовитые и злоязыкие недоброжелатели вынуждены были молчать.

– Прекрасно! Значит, пора собирать армию.

Ей отчего-то стало смешно. Воображение разыгралось, должно быть, потому что привиделась мистрис Эрмаад могучая рать полоумного бывшего канцлера, состоящая из вдовы мага, хозяина постоялого двора, какого-нибудь обиженного жизнью провинциального лорденка и парочки пациентов Народной лечебницы.

– Зря вы так ухмыляетесь, Фэймрил. Из вас выйдет прекрасный солдат.

– Я польщена, милорд, – хмыкнула будущий «прекрасный солдат», не скрывая сарказма. – Нельзя ли мне для начала получить оружие?

Лорда Джевиджа смутить оказалось сложнее, чем предполагала вдова. Он без колебаний отдал ей один из револьверов, отобранных у наемных убийц в Сангарре.

– Вы знаете, как им пользоваться?

Фэйм усмехнулась, уж кто-кто, а она знала.


Вик Кешори считал себя крупным знатоком человеческих душ. Оно и понятно, когда почти четверть века только тем и занимаешься, что на глазок определяешь, сколько можно отсчитать клиенту без боязни поплатиться здоровьем и жизнью за попытку нажиться на чужом горе. Клиент, он всякий бывает, раз на раз не приходится. Порой худосочная пигалица в гневе ножом пырнет, а здоровенный дядька будет униженно просить набавить пару медячков. Ежели принесла девка-прислуга дорогую брошь, стало быть, своровала у хозяйки, и себе дороже выйдет связываться с такой вещицей. Лучше сообщить куда следует потихонечку, а потом честно поделиться с дознавателем наградой. Тихую вдовушку не грех нагреть на две трети реальной стоимости фамильного золотишка – никуда она не денется и возьмет гроши, на которые Вик Кешори расщедрится по доброте душевной. А скажем, с сочной молодухи можно и натурой взять упущенную выгоду. Словом, к каждому переступающему порог потенциальному продавцу у скупщика особый подход должен иметься. А иначе прогоришь, как пить дать прогоришь.

К парочке, заглянувшей на огонек сразу же после полудня, Вик приглядывался дольше обычного. Мужчина – типичный отставной офицер, уволенный из-за пошатнувшегося здоровья, держался уверенно, но не шибко заносчиво. Умело прятал заикание, чуть дольше обычного растягивая слова при разговоре, и старался не опираться на больную ногу. И хотя выглядел отставник неважно, но Вик Кешори все же не рискнул бы сойтись с ним в рукопашной. Убьет со второго удара, уж больно руки привычны к палашу или винтовке, а глаза повидали слишком много чужих смертей. Опасный тип, с какой стороны ни посмотри.

Его женщина… Скупщик так и не смог точно определить – жена она отставному офицеру или полюбовница, но в том, что кареглазая брюнетка – Его Женщина, можно даже не сомневаться. Потому что абы к кому не относятся такие вот упрямые солдафоны, словно к… полковому знамени. Иначе и не скажешь. И пусть на ней дешевая шляпка, платье видало виды, а боты знавали лучшие деньки и разве только каши не просят – она для отставного… ну, скажем, лейтенанта гораздо больше, чем мягкая податливая плоть, она – символ победы, королевский штандарт, который не уступают врагам.

Надо полагать, с вынужденной отставкой кончились у парочки хорошие денечки и настали тяжелые времена. Ибо женщина глядела на золотой кулончик с такой тоской, что у нее в глазах аж слезы стояли, до того не хотелось расставаться с памятной вещицей. Ужели свадебный подарок? Нет?

– А может, не надо? – проскулила она тихонько, считая, будто Вик не услышит.

– Ну, дорогая, мы же с вами договорились, – с мягким укором ответил мужчина.

Стало быть, колеблется, догадался скупщик. Еще немного, и сдастся.

– 17 таларов серебром, и ни сетом дешевле, – заявил он.

Женщина обиженно фыркнула:

– Он стоил 25 таларов, сударь.

– В Бу-Керке таких цен нет.

– Дорогой… – слезно взмолилась кареглазая.

– Двадцать, или мы уходим, – рыкнул отставной вояка и демонстративно сгреб побрякушку с прилавка.

– Хорошо! Восемнадцать с половиной, – сдался Вик.

Кулон и вправду был очень красивый, работа качественная и золото высшей пробы.

– Девятнадцать с осьмушкой, – сощурился мужчина.

Где этот гад так торговаться выучился, поразился Вик.

– Лады!

– Тогда девятнадцать с половиной!

Вик от досады сплюнул на свежевымытый пол.

– Хрен с тобой!

– Ы-ы-ы-ы-ы… – ныла дамочка, наблюдая, как ее единственная драгоценность переходит в чужую собственность.

– Не расстраивайтесь, дорогая, – смущенно пробормотал служивый, сворачивая ассигнации в трубочку. – У вас ведь осталось колечко.

«А скоро и его не будет», – без всякого злорадства подумал Вик Кешори, глядя им вслед.

Он-то лучше всех знал, как оно случается, тут и без гадания все ясно. Скорее всего, мужик вскорости дуба даст – скажутся раны и болячки, а баба отправится прямиком в работный дом, ибо для борделя бывшие честные женушки бравых офицеров подходят менее всего.

Хотя грустно все это, право слово, как грустно.


– Длань Милосердная! Теперь я себе могу вообразить, как вы руки выкручивали министру финансов, – не стала скрывать восхищения Фэйм. – Никогда бы не подумала, что вы умеете так виртуозно торговаться.

Она умела отдавать должное чужому мастерству, в чем бы оно ни заключалось.

– Главное – создать нужное впечатление, – усмехнулся Джевидж. – Остальное – дело техники. Просто я наблюдательный… хм… как выяснилось в последнее время. Когда не знаешь, кто ты такой, и нет никаких ориентиров, то иногда достаточно внимательно осмотреться вокруг. На других людей. Образ отставного сержанта делает тебя невидимкой в любой компании, а заодно без слов объясняет хромоту и… хм… придурковатость. Но вы тоже прекрасно сыграли свою роль, – признал он заслуги своей спутницы.

«Пятнадцать лет жизни с магом и не такому научат», – мысленно вздохнула Фэймрил.

– Спасибо, милорд, я старалась.

Продавать кулон решили идти вместе, изображая семейную пару мещанского сословия, чтобы не вызвать подозрений и чтобы мистрис Эрмаад не облапошили, а на лорда Джевиджа не донесли в полицию за подозрительный вид. Идея принадлежала Россу, а на долю Фэймрил досталось воплощение образов. И в итоге они разжились суммой, потребной для оплаты двух мест в дилижансе до Фахогила. Там они собирались пересесть на поезд, идущий в столицу. До 1 нарви оставалось ровно 40 дней. А точнее, всего 40 дней.

Загрузка...