Что скрывает прилив

5

1 июля 1988 года

Солнце выглянуло в просвет между облаков, на мгновение засеребрив лезвие топора, описывающего в воздухе дугу. С приятным «хрясь» он вонзился в центр бревна и расколол его на две равные части. Бросив их в растущую груду, Элайджа взялся за следующее.

Он снова взмахнул топором и расщепил бревно пополам. Лезвие увязло в толстом суку. Покрутив топорище туда-сюда, Элайджа извлек его наружу. Опять занес топор и, кряхтя, разрубил полено на две одинаковые деревяшки. Закинул их в кучу дров и потянулся было за следующим поленом, как вдруг услышал хруст гравия под автомобильными шинами. Он был не один.

Элайджа бросился к заднему крыльцу, сгреб рубашку с перил и, натягивая ее на ходу, вошел в дом. Сердце бешено колотилось. Кто, черт возьми, к нему пожаловал? Он уж точно не рассылал пригласительные на новоселье.

За все это время Элайджа трижды осмелился выехать в город, чтобы закупиться чистящими средствами и бакалейными товарами, с каждым разом все глубже надвигая кепку и пряча подбородок в воротник. В магазине ему попалось несколько знакомых лиц: учитель из средней школы, чьи золотистые волосы теперь подернулись сединой, подруга матери, с их последней встречи прибавившая по меньшей мере пятьдесят фунтов, пара одноклассников, которые не покидали Пойнт-Орчардс и практически не изменились. Элайджа прилагал все усилия, чтобы его не узнали, и считал, что неплохо справляется. До этого момента.

Он остановился у двери, кое-как державшейся на клее и армированном скотче, повернул ручку. На мгновение в мыслях сверкнула пара черных глаз. От их обжигающей, пронзительной ясности сердце впечаталось в ребра. Он отогнал от себя промелькнувший образ. Нет, невозможно.

Элайджа открыл дверь и, шагнув на крыльцо, заметил бежевую «тойоту», припаркованную на подъездной дорожке. Дверь распахнулась, и из пикапа вылез здоровенный сквалом лет шестидесяти пяти. Элайджа расцвел в улыбке.

– Читто! – Элайджа скатился по лестнице и заключил лучшего друга отца в объятия.

– Дай-ка на тебя посмотреть, – воскликнул Читто и окинул его взглядом, словно оценивая, сильно ли он переменился. Сильно ли его помотало.

Элайджа слегка отстранился и тоже оглядел его. Не считая морщин, углубившихся на грубом лице, и преобладавшей в черной косе седины, Читто ни капли не изменился. Элайджа задумался, какую перемену уловил в нем человек, на глазах которого он вырос. Все еще худощавый, но раздался в плечах, на лбу залегли первые складки. Темные волосы, в старшей школе вьющиеся около ушей, стали короче. Облик дополняет густая щетина – не столько дань моде, сколько признак лени.

– Как ты узнал, что я приехал?

Читто бросил взгляд внутрь дома.

– С тех пор как твой папка умер, я приглядываю за домом. Проезжаю мимо время от времени – просто чтобы убедиться, что он на месте. Я не с пустыми руками.

Читто достал из кузова новенький набор инструментов. Элайджа вытаращил глаза.

– Спасибо! – воскликнул он, беря чемоданчик.

– Пригодится, чтобы привести это место в божеский вид. От инструментов отца толку мало, наверное, ржавеют себе в сарае. – Глаза, окруженные морщинками, вновь остановились на его лице. – Я, конечно, удивился, увидев мотоцикл. Но сразу смекнул, что это ты. Он всегда говорил, что ты вернешься. Жаль, не дожил.

Элайджа кивнул и, отгоняя нахлынувшее чувство вины, поспешил сменить тему.

– Сам-то как? В мастерской все пучком?

– Еще бы. Когда твой отец захворал, забот, конечно, поприбавилось. Непросто вести дела в одиночку, но я не жалуюсь. Если ищешь работу, приходи – лишние руки всегда нужны.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал Элайджа. – Я пока обживаюсь, привожу дом в порядок. Сбережений на какое-то время хватит.

– Что ж, посмотрим, как ты обустроился. – Читто похлопал его по плечу и подтолкнул к крыльцу.

– Многого не жди, – предупредил Элайджа, втайне радуясь возможности продемонстрировать хоть одной живой душе плоды своего труда.

– А это у тебя?.. – Читто указал на дверь, облепленную полосками скотча. – Ладно, лучше мне не знать.

Элайджа засмеялся и повел его в дом.

Оказавшись внутри, Читто протяжно присвистнул.

– Черт, да тут все блестит – не сравнить с тем, что было.

– Прибраться любой может. Пойдем, что покажу!

Положив инструменты на столешницу, Элайджа повел Читто в просторную кладовую. У маленького окошка, прорезанного в стене между комнатами, на подставке стояли несколько горшков.

– Я нашел на кухне пакетик с крошечными семенами и посадил их. Когда был маленьким, мама выращивала тут зелень. Помню, она обрывала листки, добавляла их в супы и в другие блюда. Толком не знаю, что тут вырастет.

– Тимьян, – определил Читто, разглядывая крохотные ростки.

– Теперь глянь-ка сюда.

Противоположную стену от пола до потолка занимали полки, почти пустые, за исключением трех стеклянных банок с содержимым, по виду напоминающим жидкий томатный суп.

– А тут что? – спросил Читто.

– Ежевичный джем. В лесу полно ежевики – жалко стало, что пропадет, поэтому я закинул ягоды в кастрюлю, добавил чуток сахара и сварил джем. Следующие на очереди голубика с малиной – я пока храню их в холодильнике. Приятно украсить полки банками. Сразу вспоминаю маму. При ней кладовка была под завязку набита вареньем и соленьями. Она даже тушеную курицу закатала, когда куры перестали нестись. Думаю, что со временем, если хорошо постараюсь, то сумею жить натуральным хозяйством.

Читто глядел на него смеющимися глазами.

– Вот чего хотели твои родители. Они перебрались сюда из города и завели хозяйство. Именно об этом мечтала твоя мать – о кусочке земли, на котором они смогут жить сами по себе. Хоть она и не была скваломкой, но по духу вполне могла за нее сойти. Она обладала какой-то магией.

Элайджа кивнул.

– В детстве я об этом не задумывался. Понятия не имел, сколько сил уходит на поддержание хозяйства.

– Что еще покажешь? – ободряюще улыбнулся Читто.

Элайджа повел его на задний двор и продемонстрировал большой прямоугольник рыхлой земли, которую возделал мотыгой, – на месте, где у мамы когда-то был огород. Пока проклюнулось только несколько крошечных ростков, остальные семена таились в земле, и единственным доказательством упорного труда были роговые мозоли на ладонях.

– Тебе стоит натянуть сетку, чтобы отвадить оленей и кроликов, – сказал Читто.

– Отличная мысль, – согласился Элайджа. – Поищу, может, где-нибудь завалялась.

– Вы только поглядите! – кивнул Читто в сторону дров, выложенных аккуратными рядами, и высокой кучи поленьев, дожидавшихся своего череда.

– Я распилил дерево, упавшее за забором, – пожал плечами Элайджа. – Вышло дешевле, чем покупать готовую древесину. К тому же я помню, как колоть и укладывать дрова, хоть и давненько не практиковался. Мы с папой кололи дрова каждое лето. Это как с ездой на велосипеде – раз научился, уже не разучишься. – Он описал круг в воздухе. – Правда, сейчас все дается труднее, чем раньше. Плечи адски ноют. Когда пройдет, хочу взять папин лук и пойти в лес на охоту. Я уже несколько недель не ел мяса.

Читто обернулся к Элайдже, темные глаза блуждали по лицу.

– Дружок, нельзя же вечно тут прятаться, – тихо сказал он.

– В каком смысле?

– Я не знаю, почему ты прибежал домой, поджав хвост. Но что бы тебя к нам ни привело, знай: тут тебя примут с распростертыми объятиями и вопросов задавать не станут. Ты вырос в этих краях. Через пару дней будет салют, приходи посмотреть. Теперь его запускают на пристани. Над водой фейерверк выглядит невероятно.

Повисла короткая пауза.

– Я подумаю.

– Подумай-подумай. О работе в мастерской тоже подумай, лишние руки всегда пригодятся.

Элайджа проводил Читто до машины и помахал ему вслед. Пикап уже скрылся за поворотом, а он все стоял, рассеянно глядя на дорогу. Читто прав. Тело еще может протянуть на яйцах, дичи и зелени с огорода, но станет ли отцовское собрание книжек Луиса Ламура[2] достойной пищей для ума? Если рядом не будет ни одного собеседника, ни одной живой души, Элайджу вполне может постичь отцовская участь; в конечном счете он, вслед за отцом, начнет прикладываться к бутылке, а то и к чему похуже, пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту.

Элайджа прошел мимо курятника в покосившийся сарайчик. Перешагнув через грабли и старые мешки с землей, он остановился у груды пыльной черепицы. Захватив столько осколков, сколько мог унести, Элайджа вышел во двор и остановился у лестницы, прислоненной к стене дома. Зажал черепицу под мышками, вскарабкался наверх, спустился и через пару минут, набив рот гвоздями и сжимая в руке молоток, вновь полез на крышу.

Последние утренние облака рассеялись, послеполуденное солнце обжигало спину Элайджи, пока он неустанно стучал молотком, латая щели в ветхой кровле. Ему надоело подставлять кастрюли, когда идет дождь. В одной только спальне было три трещины, через которые сочилась вода, и звонкие капли барабанили по жестяному дну, мешая ему спать.

Элайджа осторожно ползал по крыше, нащупывая податливые участки – верный признак плесени или гнили. В некоторых местах ветер почти начисто смел кровлю, и через зияющие проплешины виднелись стропильные балки. Он дважды возвращался в сарай за новой черепицей, и к тому времени, когда он спустился с крыши, в воздухе сгустились лиловые сумерки, тело ломило, а от жары слегка лихорадило.

Элайджа разогрел на плите банку чили и, усевшись на крыльце, умял ее в компании сверчков. Очень скоро воцарилась темнота. За хижиной высились черные деревья. В тысячный раз Элайджа повторил про себя, что он один, но не одинок, – таков был его девиз в последнее время. Он верил в него до сегодняшнего дня – пока в первый раз за несколько недель не увидел знакомое лицо. Расхаживая по участку в компании Читто, он остро ощутил свою обособленность. Можно ли назвать ее добровольным выбором? По правде говоря, решение напрашивалось само. Деньги на то, чтобы дальше снимать свою небольшую квартирку в Сан-Франциско, да и вообще жить там, где цены растут с каждым днем, у него закончились. Дом, где прошло его детство, оказался единственной подушкой безопасности. Дом, в котором можно жить даром и который формально принадлежит ему. А самое главное – в этом месте он, писатель-неудачник, сможет зализать свои раны. Лучше хранить свой секрет в одиночестве, чем ходить по городку и слушать, как приветливые соседи сочувственно шепчутся за спиной. А вот идет Элайджа Лит. Да-да, тот самый парень с короной на голове, думал, Пойнт-Орчардс для него слишком мелок, и поехал в большой город становиться писателем. Похоже, не сложилось.

Элайджа выскреб тарелку ложкой, облизал ее. По большому счету, Читто прав, нельзя ему вечно тут прятаться. Рано или поздно сбережения иссякнут, и ему придется выйти из своего убежища. Почему бы не сделать это четвертого июля и не пойти посмотреть праздничный салют? На набережной соберется весь городок и половина резервации. Самое время. Встав со стула, Элайджа размял затекшие ноги. В запасе еще пара дней, чтобы поразмыслить.

Где-то послышался вой сирен, и Элайджа замер в дверях. Глядя, как в сторону резервации мчатся красно-синие огни, он гадал, не придет ли посмотреть фейерверк женщина из маленького домика, что стоит на окраине резервации?