Чудеса в Гарбузянах

Глава первая, в которой Бровко начинает что-то предчувствовать… Кажуть, люди, кажуть…

И вот снова солнышко выглянуло из-за Лысой горы и радостно улыбнулось нашим Гарбузянам. И заговорщицки подмигнуло Бровко, который сидел возле своей будки, склонив голову набок и оттопырив одно ухо. Бровко и сам не знал, к чему он прислушивается.

Утро было обычное, летнее, и никаких подозрительных звуков не было слышно. Но ночью Бровко приснился фантастический сон с удивительными головокружительными приключениями, который заставил его проснуться на рассвете в неспокойном тревожном настроении. «Ой, что-то все-таки сегодня, наверно, случится, — подумал Бровко. — И снова с моими ребятами… Можно было бы гавкнуть им, разбудить, предупредить, но пока что не буду, пусть поспят еще, сердешные… Чует мое собачье сердце — хлопотливый будет у них сегодня день».

Бровко почесал задней лапой за ухом, потянулся, клацнул зубами и, позвякивая цепью, полез в будку досыпать.

Это воскресное утро было на редкость тихим и безмолвным.

Колхоз давно закончил жатву, собирать свеклу и картошку еще не время, и в селе было почти безлюдно. Кто подался на базар, кто в город по разным делам, а большая компания во главе с дедом Коцюбою и председателем колхоза Максимом Богдановичем Танасиенко поехали на свадьбу дедовой внучки Галочки и нового агронома Сергея Петровича аж в самый Киев. В этой компании были и родители Марусика, и Сашки Цыгана.

И поэтому мальчишки, оставленные под опекой мамы и бабушки Журавля, втроем спали сегодня на чердаке у Цыгана, зарывшись в душистое сено. И всем троим снились прекрасные радужные и безоблачные сны. В отличие от Бровко, ребята ничегошеньки не предчувствовали.

Первым проснулся Марусик. Наверно, от непривычки спать на чужом чердаке. Может быть, Журавль тоже бы проснулся по этой причине, хотя, как вы уже знаете, он любил поспать, и ему было безразлично, где и в каких условия он спит. Всегда и всюду ему снились одинаково увлекательные и невероятные сны.

Марусик протер глаза и взглянул сначала налево, потом направо. Слева было ухо Сашки Цыгана. Справа торчала из сена босая нога Журавля, которая не отличалась излишней чистотой. Нога пошевелила пальцами, потом дернулась раз, другой… Наверно, Журавль во сне то ли куда-то бежал, то ли играл в футбол.

Марусик зевнул и ткнул ногу пальцем. Нога дернулась и спряталась в сено.

Марусик повернулся к уху, взял тоненькую соломинку и пощекотал ее ухо. И ухо сразу исчезло. Вместо него появился глаз Сашки Цыгана, который сонно взглянул на Марусика.

Какой-то миг глаз смотрел непонимающе, потом моргнул и сделался сердитым.

— Да хватит спать, — поспешил улыбнуться Марусик. — Сколько можно?! Вскоре все трое уже спускались с чердака во двор.

— А что мне сегодня снилось, ребята… — сонно растягивая слова, как всегда, начал Журавль.

Но рассказать ничего не успел. Потому что с соседнего двора послышался ласковый, заботливый голос его матери:

— Журавлик! Сыны! Вы уже встали? А ну бегите скорее завтракать… Давайте, ребятки! Давайте, дорогие!

Мама Журавля была очень добрая и ласковая женщина, нежно любила своего сына, уличное его прозвище приняла как-то сразу и называла теперь сына не иначе как Журавлик. И в ее устах это звучало так трогательно, что нельзя было даже представить, чтобы она называла сына как-то по-другому. За ней и бабушка начала называть внука Журавликом. И Сашка Цыган в глубине души, скрывая даже от самого себя, завидовал другу из-за прозвища. Но тут уже ничего не поделаешь. Прозвища не выбирают. Какое тебе люди дали, с тем и живи.

На плите шипело что-то такое вкусное, такое аппетитное, такое дурманящее.

Журавлева мама, Катерина Ивановна Сырокваша, на все Бамбуры была признанная мастерица стряпать. Да и не только на Бамбуры. Со всех концов Гарбузян, даже из соседних сел, приходили частенько хозяйки поучиться у нее. А когда намечался в Гарбузянах какой-нибудь большой праздник — свадьба или рождение ребенка, проводы в армию или еще что, — то Катерина Ивановна уже знала: прибегут к ней с просьбой. И она не отказывала никому.

Она очень любила угощать людей, и, наверно, наибольшим наслаждением для нее было смотреть, как человек с аппетитом ест приготовленную ей пищу, и причмокивает, и нахваливает, айяйкает от удовольствия…

Вот и сейчас мама Журавля села к столу, подперла рукой щеку и с невыразимой нежностью смотрела на ребят, которые уминали вкусное жаркое.

— Ешьте, голубчики, ешьте, я вам еще положу. Ешьте, пока не остыло… Ведь тогда уже совсем другой вкус.

Да ребят не надо было и упрашивать. От такой вкуснятины их и за уши не оттянешь.

— Фу-у! — отодвинулся наконец от стола Сашка Цыган. — Что вы, тетя Катерина, с нами делаете? Так же и лопнуть можно. Спасибо!

— Ага, отодвинулся и Марусик. — У меня живот как барабан. Так вкусно готовить — просто преступление. Разве удержишься, чтобы не… того… Фу!

— Да для того же и готовится, чтобы ели. На здоровьечко, голубчики. Вам это полезно, вам расти надо, — Катерина Ивановна была довольна и улыбалась лучезарно.

— Еще раз благодарю, — поднялся Сашка Цыган. — Теперь и за дело можно.

— Какое там дело! Гуляйте, голубчики! Последние же денечки, скоро в школу.

— Ага, — сжал губы Сашка Цыган.

— А кур накормить, а свинье дать, а…

— Да идете уже, идите! — махнула рукой мама Журавля. — Я сама.

Марусик с надеждой глянул на Сашку Цыгана.

— Нет! — решительно мотнул тот головой. — Я родителям обещал, когда уезжали.

— Ага, — вынужден был уже поддакнуть Марусик. — Я тоже… Надо…

— А мы быстренько, вместе, — поднялся Журавль. — Сначала у Марусика, потом у Сашки…

— Ну, смотрите, — приголубила их улыбчивым взглядом Катерина Ивановна. — Если вы такие герои труда, то давайте.

Даже не очень увлекательная работа сообща делается весело. Весело и быстро. И вскоре со всеми хлопотами по хозяйству было покончено.

— «Кажуть люди, кажуть!» — подняв вверх правую руку, торжественно воскликнул Сашка Цыган.

И ребята весело засмеялись.

В прошлом году в их колхозе был организован народный хор. Первое же выступление хора, первая же исполненная песня имели огромный успех. Участники вышли на сцену, где стояла длинная лавка, двумя шеренгами — впереди женщины (в одинаковых голубых платьях), сзади в вышитых сорочках мужчины.

Руководитель хора, с длинными, до самых плеч, кучерявыми волосами, в желтых сапогах на высоких каблуках, Арнольд Бакалина, который только что закончил Киевское культпросвет училище, звонко объявил:

— «Кажуть люди, кажуть…» Музыка и слова народные. Исполняет хор села Гарбузяны.

Он взмахнул правой рукой, и тут — хоп! — все мужчины, как один, резко взлетели вверх над женщинами, встав позади их на лавку. Это произвело на зрителей огромное впечатление. Зал взорвался аплодисментами. Само исполнение песни такого впечатления уже не произвело. Потому что хористы очень кричали — старались. А в песне, как известно, не сила звука, а душа.

После этого выражение «Кажуть люди, кажуть…» стало в Гарбузянах крылатым. Когда хотели кого-то похвалить, но не сухо, официально, а с теплой улыбкой, то говорили: «Кажуть люди, кажуть…» — и добавляли: «Музыка и слова народные».

— Ну, а теперь, ребята, надо посмотреть, как там в Липках, — сказал Журавль. — Мы же обещали деду…

— Конечно, — согласился Сашка Цыган.

— Нет вопросов, — подхватил Марусик.

Вчера, когда уезжали на свадьбу, дед Коцюба, прощаясь, наклонился к ребятам и шепнул то ли в шутку, то ли всерьез:

— Вы уж, ребята, наведывайтесь к моей развалюхи, чтобы, чего доброго, что-нибудь не того… — и, подмигнув, добавил: — Я там для вас горшочек меда оставил.

…Ребята уже направлялись к воротам, но тут неожиданно загавкал Бровко. Он рвался на цепи, подпрыгивал, припадал к земле, мотал головою, вилял хвостом, повизгивал и гавкал, гавкал, гавкал…

— Что с тобою? — обернулся к нему Сашка Цыган. «Ребята! Дорогие! Ну возьмите меня с собой! — умоляюще гавкал Бровко. — Я вам пригожусь. Вот увидите. Вы же ничего, глупенькие, не знаете, не предчувствуете. Поверьте моему собачьему нюху. Ну возьмите, ребята. Я же никогда вас так не просил, как теперь прошу-у-у…» Но ребята не поняли его слов.

— Перестань! — сурово приказал Сашка Цыган. — Видишь же, все поуезжали. Должен кто-то остаться на хозяйстве. Вот приедут, когда погуляем.

Сашка ласково похлопал пса по загривку, и ребята вышли со двора.

Бровко вздохнул и только сокрушенно покачал головою: «Эх, люди, люди!»

Глава вторая, в которой наших героев ожидает неожиданная встреча… Таинственный «мерседес»

Ребята шли безлюдным, притихшим селом. Даже куры не кудахтали, гуси не гоготали и свиньи не хрюкали, словно их и не было. Наверно, неинтересно было кудахтать, гоготать и хрюкать, когда не кому их слушать.

Гарбузяны замерли, затаились.

За всю дорогу до Липок ребята увидели только на огороде юбку Тайфун Марусиной бабушки Параски.

— А вкусный все-таки мед у деда Коцюбы, — задумчиво произнес Марусик, когда за пригорком уже показался липняк.

— Ты только ради меда и идешь? — язвительно спросил Сашка Цыган.

— Ты что? Скажешь тоже. Да я так наелся, что три дня на еду и смотреть не могу, — вспыхнул Марусик.

— Прекрасно! Нам с Журавлем больше доста… — Сашка Цыган не договорил, потому что сразу все трое остановились как вкопанные.

У соседней с дедовой хатой, окна которой были крест-накрест забиты досками, стояла автомашина. Возле автомашины двое: один — совсем уже старый, в широкополой ковбойской шляпе, квадратных темных очках и яркой полосатой рубашке на выпуск, другой — пожилой, лысоватый, с фотоаппаратом.

Не надо было быть очень сообразительными, чтобы понять, что машина иностранная, а эти двое — иностранцы. И вид машины, и номер — длинный, белый, с латинскими буквами, кроме цифр, — сразу свидетельствовали о ее нездешности.

— «Мерседес»… Западногерманский… — прошептал побелевшими губами Сашка Цыган. Ребята не спорили. Сашка Цыган, как вы помните, в машинах разбирался, как никто в Гарбузянах.

Лысоватый иностранец поднял фотоаппарат к глазам и начал щелкать. А старый «Ковбой» ходил в это время по двору, что говорил, размахивая руками, и показывал то в одну сторону, то в другую. Наверно, что-то доказывал, объяснял лысоватому. Ребят они не видели, ведь те были еще далеко да и придорожные кусты заслоняли их.

Что надо было иностранцам в глухом углу села, среди заколоченных, старых хат, в которых уже никто не жил? Что они тут фотографируют? Это же не военный объект, не секретное предприятие…

И вдруг молнией вспыхнула в голове Марусика мысль: для пропаганды! Антисоветской пропаганды! Чтобы напечатать эти снимки в западной прессе и раструбить на весь мир: вот, дескать, в каких лачугах живут советские колхозники, вот какие у них запущенные, заросшие бурьяном сады, огороды и дворы. Все равно, что никто тут уже не живет, что не сегодня-завтра все это снесут. Под снимками будет подписано, что никого дома нет, потому что все, и старые и малые, с утра о ночи каторжно работают на государственных полях, не имея ни сил, ни времени обработать собственную делянку….

Захлебываясь, шепотом Марусик выложил все это друзьям.

Ребята какое-то время молчали, пораженные полнейшей вероятностью такого предположения.

— И выбрали же момент, когда в селе нет никакого — ни людей, ни начальства, — прошипел Сашка Цыган.

— А ты думал! Видишь, какие… супер! Это тебе не наш «диверсант» Сергей, о котором мы черт знает что думали, а он… Эти уже настоящие… — Марусик был горд, что именно ему пришла эта мысль, что именно он, а не Сашка Цыган додумался до такого.

— А этот старый, может, и воевал на нашей земле. Что-то очень он уверенно руками размахивает. Словно у себя дома. Словно все тут знает, — высказал предположение Сашка Цыган.

— Точно! — сказал свое слово наконец и Журавль.

И правда, старый иностранец в ковбойской шляпе вел себя так, будто местность ему была хорошо знакома, и, рассказывая что-то лысоватому, все время ходил по двору и что-то показывал. Вдруг старик остановился, резко снял с головы и поднес к глазам руку.

Ребята удивленно переглянулись.

Плачет он, что ли?

Но это было всего лишь мгновение. Старик снова надел шляпу, подошел к машине, открыл багажник, и они с лысоватым начали копаться в багажнике, что-то перекладывая и доставая.

Воспользовавшись тем, что незнакомцы стояли к ним спиной, ребята друг за другом, скрываясь за придорожными кустами, подбежали ближе и заняли удобный наблюдательный пункт — за старым забором, неподалеку от двора, в котором были чужаки.

Пригодился недавний опыт — именно отсюда они следили за Бобинцом и Бобешко.

Прибывшие тем временем достали из багажника два раскладных стульчика, газовую плитку с баллоном, кастрюлю, чайник, большую белую сумку-холодильник с продуктами, разложили это все не земле и принялись готовить завтрак.

Потом старик еще за чем-то полез в багажник и, перекладывая в нем вещи, вытащил широкую лопату с деревянным черенком и острым лезвием. И тут…

— Ой! — тихо ойкнул Марусик и сразу закрыл рот рукою. — Ой, ребята… — зашептал взволновано. — А может… может, они как та миссис Гапка… и… и Фишер?

Ребята пораскрывали рты.

…Тут я вынужден прервать свой рассказ и вместе с вами перенестись в прошлое, лет на двадцать назад, когда ни вас, ни наших героев еще не было на свете, а Липки еще не были безлюдными, как теперь… Тогда тут произошло событие, о котором любят рассказывать на посиделках наши гарбузянцы и о котором, конечно, Марусик, Журавль и Сашка Цыган прекрасно, во всех подробностях знали с малых лет, потому что слышали множество раз.

Но поскольку вы ее еще не слышали, я позволю себе вам пересказать.

Глава третья, в которой речь идет о делах далеких и даже очень далеких как по времени, так и в пространстве

…По соседству с дедом Коцюбой жила тогда семья Бойко — Петр Васильевич, его жена Катерина Семеновна и их дочь Люба, восемнадцатилетняя чернобровая красавица.

Петр Васильевич был знатным механизатором, передовиком, портрет его висел на Доске почета. Катерина Семеновна, доярка, соревновалась с мужем и частенько, бывало, красовалась на Доске почета рядом с ним. Люба трудовой славы родителей еще не достигла, но и ее портреты то и дело появлялись на страницах районной газеты (не столько, правда, из-за показателей в труде, сколько из-за того, что фотокорреспондент был в нее влюблен).

Одним словом, семья Бойко была известна на все Гарбузяны.

И вот неожиданно, как гром среди ясного неба, облетела Гарбузяны неожиданная новость: к Петру Васильевичу едет из Америки в гости сестра.

Петр Васильевич ходил растерянный, Любу корреспондент перестал фотографировать, а Катерина Семеновна даже плакала потихоньку.

— Миллионерша… А… Обычные бедные люди за океан в гости не летают. Один билет на самолет тысячу долларов стоит. Мне швейцар из «Интуриста» говорил. Я знаю. Точно. Нет никаких сомнений. Миллионерша! Я в таких делах никогда не ошибаюсь. У меня нюх! — говорил Тимофей Гузь, дальний родственник Степаниды Неварикаши, который приехал на неделю погостить и уже третий месяц жил за ее счет.

И пошло, поползло по селу: «Миллионерша… Миллионерша… Ишь-ты, родная сестра передовика — миллионерша! Акула капитализма!.. Ай-яй-яй!»

— Да не родная! Двоюродная, — объясняла Катерина Семеновна. — Да и то не очень, их отцы были по отцу только родные. Дед их Стефан сам с Львовщины. Семью там имел. Но жена молоденькой от чахотки померла, сына оставив, Гапкиного отца… А наш Бойко уже от другой, от здешней…

— А как же он сюда попал, Стефан этот? Львовщина была, кажется, за границей, в Австро-Венгрии.

— А он учился во Львове, в Высшей политехнической школе. Познакомился там с украинским помещиком Танцурою, и тот взял его к себе управляющим.

— Этот дед Петра Васильевича на минуточку, значит, управитель? Эксплуататор трудового крестьянства. Хе-хе-хе! — подхихикивал Гузь.

— Управителем он здесь только год всего и был. А потом женился на простой крестьянке-красавице, поставил тут шинок и стал шинкарить.

— Тоже неплохо! Имел, значит, на минуточку кусок хлеба с маслом. Не голодал.

— Сам то не голодал. А вот жена и сынок, Василий, отец моего Петра, не поверите, почти голодали. Этот Стефан был такой скряга, такой скупердяй, какого свет не видел. Жена у него жила хуже батрачки…

— Подождите, а как же Гапка в Америку попала?

— Да пишет: во время оккупации фашисты в Германию увезли. Очутилась в американской зоне. Родители от бомбежки погибли, хата сгорела, возвращаться, казалось, некуда. Вышла в Германии замуж за поляка, у которого родственники в Америке…

— И теперь, бедненькая, миллионерша… А что? Раз может себе позволить на минуточку смотаться в гости из Америки к нам, то уж копеечку имеет, и не малую!

— Не знаю, чужих денег не считаю.

Сам Петр Васильевич на расспросы отвечал смущенно:

— Да я её всего раз в жизни и видел. Перед войной. В сороковом. Как освободили Западную, приезжали они с дядькой Львом и теткой Антониной в гости на две недели. Надутая такая была, неразговорчивая. Какая она сейчас, и не представляю даже. Столько лет не отзывалась. Я уже был уверен, что… И вдруг… «Дорогой братец! По украинскому радио на заграницу узнала, что ты живой и здоровый. Очень хотела бы тебя увидеть… Встречай… Еду… «А я еще выступать не хотел, от корреспондента бегал…

— Ну и встречайте… Может, машину вам привезет ваша сестричка миссис Гапка… «Крайслер-Форд» или «Ягуар»… Хи-хи-хи! — Тимофея Гузя вся эта история чрезвычайно тешила. Он целыми днями только о ней и говорил.

С легкой руки Тимофея Гузя все село стало называть сестру Бойко «миссис Гапка».

Её приезда ждали с нетерпением, и вот наконец…

— Едут! Едут! Едут! — отчаянно закричал отец Цыгана, тогда еще чумазый шестиклассник Павлушка, который сидел с самого утра на верхушке здоровенного дуба, что рос у дороги, возле ворот дома Бойко.

Подъехала длинная, с открытым верхом интуристовская машина, и, кроме миссис Гапки, черноволосой, худощавой, совсем не похожей на Петра Васильевича пожилой женщины, вышли еще какие-то иностранного вида толстяк и стройный широкоплечий молодой человек в сером костюме и ослепительно-белой рубашке с ярким галстуком.

Выйдя из машины, миссис Гапка с минуту растерянно шарила глазами, оглядывая большую толпу, которая собралась у ворот Бойко, пока Петр Васильевич сам первый не сделал к ней шаг, чтобы, чего доброго, сестра не перепутала и не кинулась обнимать соседа Павлентия Кандыбу или же секретаря сельсовета Любомира Цимбалюка.

И тогда миссис Гапка раскрыла свои объятия и шагнула навстречу Бойко.

— Братец! Ах, братец, я есть такая счастливая, что тебя нашла. Отчаянно! Всё-таки, семья, видишь, это есть самое важное в жизни… О, я это хорошо знаю… — Она обвела взглядом вокруг, и Петр Васильевич поспешил кивнуть на жену и на дочь, которые смущенно топтались позади него.

— Сестра! — воскликнула миссис Гапка и, освободив одну руку, обняла Катерину Семеновну. Но тут же пришлось освобождать другую руку и совсем оставить брата, ведь надо же было обнять и племянницу Любу. — Племянница!.. Ах, я так рада, что вас нашла… это есть счастье!

— Прошу в хату! — сказал Петр Васильевич. И новоприбывшие пошли во двор.

Тимофей Гузь сунулся было за ними, но секретарь сельсовета Любомир Цимбалюк деликатно пресек его дорогу, наступив на ногу.

— Ах, да! — сказал Гузь. — Такой момент! Не будем мешать!

И все любопытные остались за воротами.

Уже в хате миссис Гапка вдруг опомнилась и сказала:

— Ах, извините, ведь я вас не познакомила! Это мистер Фишер, — она показала на толстяка, который едва наклонил голову. — Мой… приятель… А это… ваш… товарищ Олексиенко…

Стройный молодой человек в сером костюме, приятно улыбаясь, всем по очереди пожал руки. Причем Любе улыбался с особой симпатией.

Именно он внес в хату два чемодана, один большой, другой поменьше. Мистер Фишер что-то коротко сказал по-английски товарищу Олексиенко, и тот, снова-таки приятно улыбаясь, обратился ко всем:

— Знаете, вы тут себе по-родственному поговорите, а мы с мистером Фишером немного проедемся по селу, он хочет…

— Но же… — Катерина Семеновна переглянулась с мужем. — Мы сейчас за стол садимся.

— Ничего-ничего, мы минут через двадцать вернемся, — Олексиенко как-то странно посмотрел на миссис Гапку. Казалось, что-то его беспокоило.

Миссис Гапка тоже посмотрела на Олексиенко как-то странно.

Было такое впечатление, словно она боится остаться в одиночестве с родственниками.

И, когда мистер Фишер и Олексиенко вышли, она сразу бросилась к маленькому чемодану, раскрыла его и начала поспешно вытаскивать разные вещи.

— Это, братец, тебе… Это, Катюша, тебе. Извините. А это, Любаша, тебе, племянница. Это есть платье для венчания. Смотри, какое красивое, люксовая! Ведь у вас таких платьев для венчания быть не может. Это есть настоящий американский нейлон.

— Спасибо, но… — Люба почувствовала большую неловкость. Да и старшие Бойко тоже.

— Это ты не можешь отказаться. Пользуйся шансом, что имеешь тетку в Америке. Разве ваши девки могут иметь такие вещи?!

— Ну что вы, у нас тоже есть очень хорошие, — начала Люба, но тётка её перебила:

— Да псу на подстилку подошли бы эти ваши вещи. Разве у вас такой жизненный стандарт, как в Штатах? Вот, смотри, жилетка… А вот платье из кримплена. Это есть сейчас страшно модно, — кримплен.

— Спасибо, но…

— Но, не смотри, что немного рыжее подмышками. Небось, не на пупке — подмышками! Да и не будет же пани всё время держать руки вверх. Элегантная пани должна руки держать при себе… Видишь, это есть все немного поношенное. Натурально. Однако, за новые вещи, за новые платья надо на таможне платить большие деньги.

Красный как мак Петр Васильевич переглянулся с женой, с дочкой и, запинаясь, сказал:

— С… спасибо, сестра, спасибо… Не надо. Идём, я тебе… я тебе лучше свою пасеку покажу.

— Ты же не знаешь, он же у нас пасечник! — слишком громко воскликнула Катерина Семеновна. — Рыжий Панько. Замечательный пчеловод. А как же! Это его, как у вас говорят, хобби. Так увлекается, что полгода опухший ходит. Новый вид вывел. Только у него на нашем конце села такие пчелы, что весь мёд съели. Да еще и два пуда сахара.

— Ну, что ты говоришь? — склонив голову набок Петр Васильевич. — Что ты, извини, понимаешь в пчеловодстве?

— А что это, люди добрые, за пчелы! Что, вместо того чтобы давать мёд, весь его до капли съедают. Еще и кусаются. Не пчелы, а какие-то, прости господи, голодные собаки. Только что не гавкают.

— Мама! — укоризненно воскликнула Люба.

— Тебе лишь бы навар, лишь бы навар! Материалистка, — ухмыльнулся Петр Васильевич.

— А ты идеалист! Утопист! Утопишь меня в слезах своими пчелами.

— Ну вот, берешься говорить, а ничего в предмете не понимаешь, — обернулся к сестре Петр Васильевич. — Это же… Понимаешь, у нашей обыкновенной пчелы хоботок шесть и два десятых миллиметра, а у меня семь и одна. На целый миллиметр! Понимать надо! Обыкновенная никогда тебе с клевера взяток не возьмет, а моя — пожалуйста! Потому что хоботок!

Весь этот разговор велся слишком громко. Бойко старались как-то заглушить неловкость, вызванную этими ношенными подарками.

— Ну, вы идите, а с Любой закончим на стол накрывать, — сказала Катерина Семеновна.

Петр Васильевич водил сестру по саду, где у него была пасека, рассказывал о пчелах, но чувство неловкости, неестественности не оставляло его. И он не мог прямо взглянуть в глаза сестре, и она избегала взгляда.

Наконец подъехала машина. Вышли мистер Фишер и товарищ Олексиенко.

Все зашли в хату и сели за стол. Но и застолье не принесло утешения.

Все сидели будто не за праздничным столом, а на приёме у зубного врача. Разговор никак не завязался. Толстый мистер Фишер заметно нервничал. Он уже несколько раз обращался с резкими короткими фразами на английском языке то к миссис Гапке, то к товарищу Олексиенко.

Американская сестра Бойко, краснея, что-то так же коротко отвечала, Олексиенко, приятно улыбаясь, тоже. Наконец она не выдержала:

— Да скажите уже вы, товарищ Олексиенко, а то я не могу.

— Ну что же… — приятно улыбнулся Олексиенко. — Наверно, придется мне. Так вот, товарищ Бойко… Петр Васильевич, Катерина Семеновна и… — он улыбнулся еще приятнее, — и Любовь Петровна… Должен отрекомендоваться. Я — представитель инюрколлегии по Украине, занимаюсь делами иностранных граждан на территории нашей республики. В инюрколлегию поступило заявление от гражданки Соединенных Штатов Америки Лукашевич-Бойко о выдаче ей наследства по завещанию гражданина Бойко Стефана, который умер в городе Нью-Йорке (США) восемнадцатого апреля 1963 года на девяносто четвертом году жизни. Наследство это состоит из золотых и серебряных вещей (перстни, обручальные кольца, браслеты, портсигары, ложки и т. д. — реестр прилагается), оцениваемый приблизительно в сто пятьдесят — сто шестьдесят тысяч рублей по нынешнему курсу. Вещи это закопаны во дворе бывшего шинка Стефана Бойко в десяти шагах на запад от старого дуба (план местности прилагается). Шинок сгорел еще в гражданскую войну, но дуб, как видите, сохранился… Значит…

Если бы в хате сейчас взорвалась бомба, семья Бойко так бы не удивилась. Все онемели.

— Если бы гражданка Лукашевич-Бойко обратилась к нам сразу, то есть в течение шести месяцев после смерти Стефана Бойко, — продолжал Олексиенко, — она имела бы право на получение наследства полностью…

— Если бы я знала… — проговорила сестра Бойко.

— А так, — улыбнулся своей волшебной улыбкой Олексиенко, — она имеет право на двадцать пять процентов стоимости наследства, как лицу, нашедшему клад… То есть около сорока тысяч рублей…

— Я согласна! Я согласна! — поспешно сказала Гапка.

…Но тут я вынужден прервать свой рассказ о прошедших годах и немедленно вернуться в наше время. Потому что неожиданно произошла вещь, нашими героями не предвиденная и не ожидаемая.

Позавтракав, иностранцы сложили вещи в багажник, потом закурили и пошли в сад за хату.

Что они там делали, ребятам не было видно. Минут через пять из-за хаты вышел старый «ковбой», сел в машину, завел мотор и поехал… Через минуту лишь пыл курилась над дорогой.

Ребята удивленно взглянули друг на друга.

— А… а где же тот… лысоватый? — прошептал Марусик.

— Кто его знает… — прошептал Сашка Цыган. Журавль только молча пожал плечами.

— Айда глянем, — прошептал Сашка Цыган, и ребята на четвереньках осторожненько, прячась за бурьяном и кустами, двинулись в сад за хату.

Так случилось, что на этот раз первым полз Марусик (В каком порядке они притаились у забора, в таком и ползли).

В саду под грушей, раскинувшись на траве, лежал без движения лысоватый иностранец…

— У-у-убил, — едва шевеля губами, пролепетал Марусик.

— А-а-га, — только и мог прохрипеть Сашка Цыган. Журавль обошелся невыразительным звукоподражанием.

— Не… не захотел сокровищем делиться… Что же… делать? — Марусик чуть не плакал. — Ре-ребята. Что же… А?

— Милицию надо, — прохрипел Сашка Цыган.

— Где же ты возьмешь, эту милицию, сейчас? Валигура же в больнице, — напомнил Журавль.

Правда, участковый милиционер товарищ Валигура, который жил в семи километрах в селе Васюковка, позавчера лёг в больницу из-за обострения радикулита. Это знал весь участок из пяти сел, который он обслуживал. А до райотдела двадцать километров. Без транспорта — полдня бежать.

— Да что же это делается? — вырвалось у Журавля. — На что же эти люди способны ради…

— Это не люди, а фашисты, — прошипел Сашка Цыган. — Награбим в войну, закопали, когда бежали, а теперь друг друга…

— Ой! — Марусик судорожно вцепился в плечо Сашки Цыгана.

«Убитый» иностранец пошевелился.

— Жи… живой, — прошептал Журавль.

— Да он просто спит в холодке, а мы… Пусти, а то синяк будет!

— Тю! — Марусик разжал пальцы.

…Теперь я могу спокойно оставить наших героев и возвратиться в прошлое на двадцать лет назад, к праздничному столу в хате Бойко, где только что огласил представитель инюрколлегии товарищ Олексиенко завещание Стефана Бойко.

Глава четвертая, в которой продолжается рассказ о миссис Гапке, мистере Фишере, дармоеде Гузе и других участниках приключения, связанного с поисками клада

— Братец! Сестра! Клянусь вам, я не виновата, что дед это всё мне отписал. Ведь дед не знал, что вы есть живые. Дед еще в войну писал твоему отцу Василию, но ответ не получил. Думал, что все погибли. Ведь с этим имел, собственно говоря, такие душевные терзания… Дед в Америке, видишь, очень бедствовал. Отчаянно! Был почти все время без работы. Все ему было безразлично, не было охоты ни к чему. Жизнь вел неумеренную, употреблял алкоголь. И когда я его нашла (когда нагло бросил меня Юлько, выгнав из дома и я осталась совсем одна), дед был просто страшный. Обязательно требовал ухода. Однако я за ним ходила как за малым ребенком. Он мне рассказал, что когда в восемнадцатом бежал с Украины, но не успел выкопать свой клад, который собирал всю жизнь. Как он о нём горевал, если бы вы знали! А в нотариате, однако, ему сказали, что это все должны ему отдать. И, видишь, он мне это завещал — за тот мой уход. Разве я виновата?

В глазах у неё стояли слезы.

Мистер Фишер, не понимая, что она говорит, встревоженно переводил взгляд с неё на Бойко и снова на неё.

Бойко понемногу приходили в себя. Растерянность сменилось на удивление и интерес.

— Ну что ты оправдываешься, сестра? — сказал наконец Петр Васильевич. — Я же тебя не упрекаю. Идем выкапывать твое наследство.

Когда они отмеряли эти десять шагов на запад и очутились на огороде в картошке, Катерина Семеновна не выдержала:

— Сколько лет тут в земле копалась и не знала, что на кладе топчусь. Нет чтобы глубже копнуть. Чертова работа.

Олексиенко попросил позвать двух понятых. Позвали соседа Павлентия Кандыбу и соседку старую Степаниду Неварикашу. Принесли три самых острых заступа и начали.

Сначала копали вглубь, потом вширь, но кроме старого башмака и ржавого погнутого колеса от детского велосипеда, пока что ничего не выкопали.

— А дед часом шутить не любил? — спросил Петр Васильевич, вытирая пол со лба.

— Но! Что ты такое говоришь. Дед мне столько об этом рассказывал. Не один раз. Двести, триста раз. Дед с этим имел такие муки. Собственно, из-за этого так быстро переехал на тот свет.

— Ничего себе быстро! На девяносто четвертом году!

— Но! Так что! Однако, он был крепкий, как этот дуб. Это такой род. Его прадед прожил сто девять лет.

— Ты же сама видишь: копаем, копаем, еще немного — и до Америке докопаемся, а ничего нет.

Больше всего почему-то нервничал приятель Гапки мистер Фишер. Сам он не копал, но бегал вокруг ямы, заглядывал и что-то то и дело стрекотал то ли Гапке, то ли Олексиенко.

— Скажи, братец, а во время войны сюда не попал какой-нибудь снаряд или бомба? — спросила Гапка.

— Кажется, нет. Я бы об этом знал. Хотя меня самого тут тогда не было. Меня в Германию вывезли. Вместе с молодежью села. Как и тебя. А мать, сестру, тетку немцы… — Петр Васильевич тяжко вздохнул. — За связь с партизанами. Отец после этого замолчал. Черно молчал полгода. Почти не спал. Он, когда освободили Гарбузяны, после тяжелого ранения приехал домой, на поправку. А как раны зажили, снова на фронт напросился. Не хотели брать, а он… И не вернулся… Лежит где-то под Берлином.

— Ой! Смотрите! Смотрите! — послышался вдруг из ямы взволнованный голос Павлентия Кандыбы.

Все обернулись к нему.

Павлентий Кандыба, бросив заступ, что-то отчаянно тёр о штаны, плевал на руку и снова тёр.

— Что? Что такое? Что?

Павлентий раскрыл ладонь. На черной от земли ладони что-то желто блеснуло.

Не успел никто опомниться, как мистер Фишер, с неожиданной ловкостью для его тучной фигуры спрыгнул в яму и схватил с ладони Кандыбы то, что там лежало.

— Оу! Голд! Голд! — закричал он.

— Десятка! Золотая! Царской чеканки! — вырвалось у Катерины Семеновны.

Мистер Фишер всем показывал золотую монету, но из рук не выпускал.

— Ты смотри!

— Правда!

— А я уж думал, что шутки!

— Значит, есть-таки клад!

— Копайте, копайте!..

С новой энергией взялись за поиски.

Но прошел час, другой…

Солнце давно зашло.

Стемнело.

Копали уже на ощупь.

— Хватит! Откладываем до утра. Потому что так темно, что вместо того чтобы найти, еще засыплем. Вылезайте, Павлентий. — Пётр Васильевич вылез сам, помог соседу.

Наступила ночь.

О! Это была незабываемая ночь!

Про эту ночь больше всего любили рассказывать на посиделках гарбузянские старожилы приезжим да своей молодежи.

Началось с того, что мистер Фишер захотел ночевать на огороде возле ямы. Как он пояснил с помощью Гапки и Олексиенко, у него асматический бронхит, в хате он задыхается и спать может только на огороде.

— Эге! Задыхается! От страха, чтобы кто-то этот клад ночью не выкопал, — шепотом хихикнула Люба матери.

Все уже заметили, что мистер Фишер волновался из-за клада больше, чем Гапка.

— Сестра, извини, а кто он тебе такой? — тихо спросил Пётр Васильевич.

Гапка смутилась:

— Приятель… Абштификант, как у нас говорят. Потом, потом когда-нибудь расскажу… — и отвернулась, не желая продолжать разговор.

Вытащили абштификанту Фишеру раскладушку на огород и поставили, но его настойчивой просьбе, у самой ямы.

— Смотри, чтобы он только ночью в яму не свалился, — сказала Катерина Семеновна.

— Да чтоб его паралич разбил! — махнула рукой Гапка. Такая реакция Катерину Семеновну немного удивила, но она ничего не сказала (какие только отношения не бывают даже между самыми близкими людьми).

Этот их разговор слышал Тимофей Гузь, который давно уже крутился на огороде, хотя его никто в понятые не приглашал и принимать участие в поисках клада не просил.

Когда Катерина Семеновна и Люба пошли в хату устраиваться на ночевку и Гапка осталась на минуту одна, Тимофей Гузь немедленно воспользовался этим, подгрёб к ней и начал, сочувственно вздыхая:

— Глубокоуважаемая пани, сердечно вам сочувствую. Я вижу, у пани тонкая нежная натура. Пани не понимают. Я вижу, как относится к пани этот, извините, её приятель, абштификант. У него только клад в голове. Только золото, деньги… Гапка вздохнула, на глаза её навернулись слёзы.

— Это страшно больно, когда тебя не понимают, — увидев это, активизировался Гузь. — Ох, как я тебе сочувствую! Как сочувствую! Мне самому пришлось в жизни… Поверьте…

Гапка снова вздохнула и с благодарностью посмотрела на Гузя.

— Я сразу почувствовал к пани душевное влечение, сердечную симпатию… Как к родной, близкой душе… Это не важно, что пани, может, на несколько лет старше меня…

— Ну, если лет двадцать — это несколько… — улыбнулась Гапка. — Мне, извините, сорок семь…

— А мне тридцать … семь… — соврал на десять лет Гузь.

— Пан очень хорошо сохранился…

На этом разговор оборвался, потому что подошел Пётр Васильевич, который ходил с Олексиенко и Павлентием Кандыбой купаться на речку.

Этой ночью никто не спал.

Сначала все поукладывались, затихли. Гапка крутилась, крутилась, потом не выдержала, накинула халат и на цыпочках вышла во двор.

Ночь была месячная, чудесная.

Где-то в кустах сладко и влюблено пел соловей. Из липовой рощи ему отвечал другой, третий…

Гапка вздохнула.

И вдруг из кустов послышался жаркий шепот Тимофея Гузя:

— О! Пани!.. Какой я счастливый! Я знал, что пани выйдет… Я не зря ждал…

Гапка вздрогнула:

— Пан сошёл с ума?

Но дармоеда нельзя было остановить.

— О! Пани!.. Я полюбил вас с первого взгляда!.. Я вижу — пани несчастлива со своим приятелем… Я честный человек. Я женюсь на пани… Я художник… Мне не нужны деньги…

— Да пусть пан уходит отсюда прочь! Ведь услышат родственники… Что пан себе позволяет! — возмущенно зашептала Гапка, но вместо того, чтобы вернуться в хату, почему-то побрела через сад в огород.

— О! Пани! Пани такая красивая… такая пре… прекраснейшая!

Ковыляя на расстоянии за Гапкой по саду и по огороду и бормоча свои пылкие признания, Гузь в темноте не заметил ямы и — оп! — полетел туда вниз головою.

— Вай! — подскочил на раскладушке мистер Фишер и визгливо заговорил по-английски.

Из хаты выскочили Бойко и Олексиенко. Беспорядочно залаяли соседские собаки.

Как вытаскивали из ямы незадачливого Гузя, как он безуспешно пытался доказать, что и мысли не имел тайно ночью выкопать клад, как, не доверяя ему, мистер Фишер сгоряча ударил его ногой, а тот отчаянно заверещал: «Смотрите! Классовый враг, капиталист дерется! Держите меня, а то я сейчас учиню международный скандал!» — об этом гарбузянские старожилы любили рассказывать с красочными подробностями, которых с каждым годом становилось всё больше.

Вот такая вот была памятная ночь.

А утром, когда землекопы снова взялись за дело, приехал дед (он три дня гостил в Киеве у родственников).

— Оп-па! Что это, Пётр, у тебе такое творится? Атомное бомбоубежище копаете или еще что? — удивленно спросил он.

— Да… — почесал затылок Петр Васильевич. — Клад ищем. Деда Стефана. Оказывается…

— Ясно! — перебил его дед Коцюба, решительно махнув рукою, — закидывайте яму! Нет там ничего. Выкопали давно, еще в войну.

— Как?! Кто?!

— Матерь божья!.. — растерянно прижала руки к груди Гапка.

— Отец твой, друг мой Василий… — Дед Коцюба вздохнул. — В сорок четвертом приехали мы с ним после ранения на поправку в село. И тут именно и отыскали его письмо из Америки, в котором написано было написан об этом кладе. Ты сам в Германии тогда был — откуда мог этом знать. А мы с отцом снова на фронт. Так он и погиб, не увидевшись с тобой…

— А вы… почему же вы мне ничего не рассказали? Почему? — воскликнул Пётр Васильевич.

— Не хотел он, чтобы ты знал — вздохнул дед Коцюба. — Стыдно ему было за своего отца. Душу ему жгли эти деньги. Все до копеечки отдал государству — для фронта, и просил, чтобы никому… Не хотел он, чтобы ты даже знал, что у тебя в Америке дед есть.

— Так что, дед Стефан забыл о том своём письме, что ли? Не понимаю.

— Может, потому что батька не хотел писать деду, а просил, чтобы отослали это письмо назад, в Америку, написать, что село было партизанским и жителей фашисты расстреляли. Дед, наверно, решил, что и отца твоего убили и нет никого живого.

— А не боялся дед, что кто-то прочитает письмо и выкопает клад.

— А в этом письме так хитро было написано, что только отец мог расшифровать, где закопано. «Десять шагов на запад от того, сынок, места, где ты когда-то на меня плюнул, а я тебе зуб передний выбил». Вот такой ориентир! Чтобы никто кроме Василия, не сообразил.

— А зачем дед вообще письмо прислал?

Да заболел, горемыка, боялся, что не встанет. Думал откупиться от безносой. А потом поправился.

Обеспокоенный мистер Фишер что-то застрекотал Гапке. Она в ответ даже бровью не повела в его сторону. Окаменела, потупив глаза в землю.

— Отец сначала не хотел и выкапывать. А я говорю: «Это деньги нормальные, что ж ты, это народные деньги… Где Стефан их взял? У народа наторговал, и выходит так, словно предки наши, которые несли в шинок своё горе, теперь, в тяжелую годину, помогают нам. Врага помогают уничтожить, село наше из руин поднять…» Вот так вот!

— Значит, нет клада… — тихо вымолвила наконец Гапка. — Нет… нет… Ой! Что же теперь?! Что?

— Извини, сестра! Сама видишь, сама слышала, как оно вышло. Я тут не виноват.

— Я вижу, вижу… Никто не виноват… Несомненно! Деньги, наторгованные в селе, справедливо вернулись в село. Это, наверно, справедливо. Да… что же мне делать? — В голосе звучало отчаяние.

Мистер Фишер снова раздраженно застрекотал, размахивая руками.

— В чем дело? О чем это он! — удивленно спросил Олексиенко у Гапки. — Говорит, что этот клад его. Но завещание же на ваше имя.

— Это есть правда! Его! — Гапка сокрушенно покачала головой. — Такое подписала соглашение, контракт: девяносто процентов ему и лишь десять процентов мне. А что я могла сделать? Что?! Разве я могла сама добраться сюда? Могла? Как, если я два года нигде не работаю. Но… Вы знаете, что такое это в Америке два года без работы? Два года!

— Ой, мамочки! — всплеснула руками Катерина Семеновна.

— Как Юлько бросил меня, нашел себе богатую вдовушку, и очутилась я натурально на улице, нанялась в ресторан мыть посуду. А два года назад из-за этого, — она кивнула на Фишера, — чтоб его черт побрал!.. Я, видишь, разбила ему гипсовую фигурку. Поставил её на пол, а я шла с полным подносом посуды, не видела, зацепилась и … В восемьсот долларов оценил. Старая паршивая фигурка какой-то голой красавицы. А то, видишь, антиквариат. Где бы это я взяла такие деньги? Только и имела, что дедово завещание. Да и то едва не выкинула — не принимала его всерьёз. А он, — снова кивнула на Фишера, — снова загорелся. Говорил, что один эмигрант из России в прошлом году ездил и получил наследство. Ну и написал контракт… И на дорогу ссуду документом оформил — тысячу двести. Не за кладом, видите, ехала… Продала тот клад. Чтобы хоть день прожить на родной земле… на Украине. Теперь можно и в тюрьму…

Пётр Васильевич с болью смотрел на сестру. В глазах у него были слёзы.

— Стой, Гапка, стой! — воскликнула внезапно Катерина Семеновна. — Не плачь! Отдадим этому американцу его чертовы деньги, пусть лопнет! Чертова работа!

— Конечно! Конечно! — подхватила Люба.

— Но, как это? Как отдадим?! Где я возьму такие деньги? Две тысячи долларов! Вы знаете, что это такое?

— Подумаешь, две тысячи! — выкрикнула Катерина Семеновна.

— Это как? — растерянно посмотрела на брата Гапка.

— А вот так… — решительно сказала Катерина Семеновна. — Сейчас пойдём, возьмем и отдадим. Беги, Петя, доставай книжку… А очередь на машину Кандыбам отдадим.

— Умница-разумница моя! Дай я тебя поцелую! — растроганно обнял Бойко жену, потом обернулся к Олексиенко. — Товарищ дорогой! Вы же поможете нам оформить всё это официально. И… И чтобы Гапка больше не ездила ни в какую Америку…

— Поможем! Поможем! Не волнуйтесь! — весело и, как всегда, приятно заулыбался Олексиенко.

…Остаётся только добавить, что Гафия Лукашевич-Бойко, бывшая миссис Гапка, живет в Гарбузянах до сих пор. Замуж за дармоеда Гузя она, конечно, не вышла, потому что он из Гарбузян на следующий день куда-то исчез, да и, как вы наверно, догадываетесь, замуж она не собиралась. Работает она шеф-поваром в сельской чайной и живет в центре села рядом с сельсоветом. Колхоз помог ей построить хату. Вышла замуж за вдовца из Васюковки и счастлива с ним.

А вот Люба, вы не поверите, вышла замуж за представителя инюрколлегии товарища Олексиенко, переехала в Киев и, когда пошли дети, забрала к себе сначала маму, а потом и папу. Конечно, когда они стали уже пенсионерами.

Вот так началось обезлюдение Липок…

…А теперь быстренько возвращаемся в наше время, ведь Сашка Цыган, Журавль и Марусик закоченели в лопухах, следя за иноземцами.

Убедившись, что лысоватый не мертвый, а просто спит, они уже не сомневались, что старый «ковбой» непременно вернется.

И правда, где-то часа через два послышалось шуршание «мерседеса», подъехала машина и из неё вышел старый «ковбой» и еще один пожилой дяденька со шрамом, который наискось пересекал левую щеку…

Ребята удивленно взглянули на него.

А кто это?

Глава пятая, в которой ребята делают перерыв на обед, во время которого происходит неожиданная случайность. «Оу! Дер Кнабе?!»

Лысоватый иноземец проснулся.

Дяденька со шрамом, который только приехал, не поздоровался с ним (слова «гутен морген», «гутен таг» ребята хорошо знали, ведь они учили немецкий язык), а сразу начал, немного запинаясь, что-то рассказывать.

Из этого ребята сделали вывод, что человек со шрамом из их компании. Наверно, они где-то его оставили, а вот сейчас забрали.

— Наверно, проверял, разведку проводил, чтобы убедиться, что никто не помешает, — прошептал Марусик.

— Да цыц! Дай послушать! — цыкнул на него Сашка Цыган.

Но как ни вслушивались ребята в разговор прибывших, не могли понять ничего. То, что говорят они на немецком языке, было ясно — отдельные слова знакомы, а вот о чем речь — хоть убей. Вот когда пожалели ребята, что на уроках Олены Всеволодовны ловили мух, играли в «морской бой», да обстреливали жеванными бумажными пульками Панька Цигалика. Но от этого не легче.

— Почему же они не копают? — прошептал Сашка Цыган.

— Ага… Я уже есть хочу, — тихо проговорил Журавль.

— Наверно, ждут ночи. Тайно, без разрешения сокровища, как правило, выкапывают только ночью, — авторитетно заявил Марусик. Он читал больше друзей, любил приключенческую литературу и имел в детективных делах немалый опыт.

— Так что — нам до утра тут сидеть без крошки во рту? — прошептал с тревогой Журавль. — Мать сегодня такой обед готовит… борщ с пампушками, утка с яблоками… на третье печенье и компот.

Марусик тяжело вздохнул.

— Ребята, — шепнул Сашка Цыган. — А зачем нам всем трем тут торчать? Давайте по очереди на обед сбегаем. Двое дежурят, а один…

— А что матери скажем? — шепнул Журавль. — Почему не вместе?

— Ну… ну… что рыбу на Голубеньке ловим. Клюет невероятно… не можем оторваться… Ты первый, Журавль, и иди. Твоя же мать, подготовишь её. Да и есть ты всегда больше хочешь. Иди…

Журавль не стал спорить. Как вы уже знаете, спорить он не умел. Да и мысль об душистом борще с пампушками, румяной утке с яблоками и сладкое печенье с компотом лишила его сил спорить.

За время дежурства Сашки Цыгана и Марусика ничего важного не произошло, иностранцы сидели и разговаривали.

Ребята даже не представляли себе, о чем еще можно так долго беседовать. Причем больше говорили старый «ковбой» и лысоватый, человек со шрамом слушал, иногда переспрашивал, изредка кивал, но сам говорил мало.

Лицо у него было задумчивое и скорбное.

— Наверно, войну вспоминают, — шепнул Сашка Цыган.

— Ага, — согласился Марусик.

Журавль вернулся разомлевший и виноватый:

— Бегите, ребята, бегите быстрее! Такой борщ! А утка! Я уже не говорю о печенье и компоте…

— Ну, беги, Марусик! — самоотверженно приказал Сашка Цыган.

— А почему я, беги ты, ты же… — не очень уверенно начал Марусик.

— Я сказал! — сжал зубы Сашка Цыган.

— Ребята, бегите вдвоём, чего там. А я подежурю. А то борщ остынет и утка… Мать сказала, чтобы…

— Правильно! Нет вопросов! — подхватил Марусик.

— Да мы же договорились… — заколебался Сашка Цыган.

— Да что там договорились. Бегите быстрее, а я сам тут справлюсь.

— А, если… — начал Сашка Цыган, но Журавль перебил его:

— Ничего не «если»! Ведь как перестоит обед, мать вам не простит.

— Ну, хорошо. Ты уж тут смотри. Мы быстро. Одна нога тут, другая там.

Сашка Цыган подбадривающе похлопал Журавля по плечу, и они с Марусиком исчезли.

Журавль остался один.

Не будем скрывать: одному в опасной ситуации всегда хуже, чем вдвоём. Казалось бы, должно быть вдвое, но это почему-то значительно хуже, — вдесятеро, а то и больше… Никто этого не подсчитывал и подсчитать не сможет. Просто, когда ты один, не перед кем скрывать свой страх, и все в тебе дрожит, как в лихорадке. И это совершенно естественно: страх — это инструмент самозащиты, инстинкт, который предупреждает об опасности. Не было бы страха, человечество давно бы погибло, в самом начале своего существования. Это Марусик вычитал в какой-то книге и очень любил повторять. Правильность этой мудрой мысли Журавль почувствовал сейчас всем своим существом.

То, что перед ним немцы, которые во время войны воевали на нашей земле, не вызывало никакого сомнения. И по возрасту, и по некоторым другим признакам (хотя бы те же самые шрамы) они полностью подходили под эту категорию. Разве что лысоватый в войну был совсем юным. Но, как видно, в конце войны, во время тотальной мобилизации, в армию брали даже пятнадцатилетних мальчишек. Значит, все они бывшие фашисты, а может, даже и военные преступники.

Гарбузяны были тогда партизанским селом, тут орудовали каратели. Значит…

Приехали они сюда не просто так. Просто так иностранные туристы в Гарбузяны не ездят. В Гарбузянах нет ни Софии, ни Лавры, ни других исторических памятников. Иностранным туристам тут осматривать нечего. Значит…

Что-то они тут ищут. Это несомненно. Что? Наверно, то, что осталось с войны. А что могло остаться? Либо какие-нибудь секретные документы, которые говорят о чем-то важном — или об агентуре, навербованной из разных предателей и оставленной в нашей стране, или о каких-то военных секретах. Либо награбленные драгоценности, которые они тогда они по каким-то причинам не смогли вывезти.

Либо… кто его знает. У Журавля не хватило фантазии.

Во всяком случае, увидев мальчишку, который за ними следит, бывшие фашисты цацкаться с ним не станут. По голове — бац!.. Яму выкопают (лопата в багажнике!), закопают и — будь здоров.

Совершенная реальность такого поворота дела заставляла сердце Журавля биться с бешеной скоростью, как только кто-то из иноземцев смотрел в ту сторону, где он прятался в кустах смородины.

Как много стоит в нашей жизни случайность! Как менялись временами даже судьбы людские от совсем, казалось бы, незначительных случайных обстоятельств.

И откуда взялась эта худющая полосатая одичавшая кошка.

Она неожиданно появилась у хаты и хрипло замяукала, глядя на иностранцев.

— Оу! Ди катце! — воскликнул старый «ковбой», широко улыбаясь. — Ком! Ком!

И протягивая руку, он пошел к кошке.

«Фашисты любили животных больше, чем людей…» — успел подумать Журавль (он когда-то читал об этом) и тут увидел, что одичавшая кошка убегает от немца в кусты, в которых он сидел.

Немец двинулся за ней. Шаг, еще шаг и…

Журавль не выдержал, вскочил, ломая кусты и царапая руки, бросился прочь.

— Оу, дер Кнабе! — послышался сзади удивленный голос немца. Что тот еще говорил, Журавль уже не слышал. Он бежал так, как не бегал никогда в жизни. Сердце его замирало. Ему казалось, что вот-вот он услышит сзади погоню, выстрелы и …

Но выстрелов не было. И погони не было тоже.

Сашку Цыгана и Марусика он встретил почти у самых Бамбур.

Ребята, отяжелели после обеда, шли неторопливо и о чем-то весело переговаривались. Увидев Журавля, они так и остолбенели, пораженные.

— Что такое?

— Что случилось?

Журавль, виновато склонив голову, всё рассказал.

— Ну! Ну ты даешь! — воскликнул Сашка Цыган. — Зачем ты вскочил? Он бы тебя и не заметил. А так… провалил такой наблюдательный пост и вообще. Теперь они знают, что за ними следят. Вот лопух! Вот…

«Ага! Хорошо тебе сейчас в компании размахивать руками! Побыл бы ты один на один с этими фашистами», — подумал Журавль, но вслух не сказал.

— Я думаю, сейчас идти туда нельзя, — произнес Марусик. — Да и ни к чему. Я же говорил, они днем не будут копать.

— Точно, — согласился Журавль. — Они бы давно уже… если бы…

— Значит, пойдем ночью, — сказал Сашка Цыган.

— И что — всю ночь будем… — Марусик не закончил.

— Если надо, то будем, — отрубил Сашка Цыган. — А что?

— Да я думаю, всю ночь не придется. Я думаю, они, как только стемнеет, своё сделают и — ищи ветра в поле. — Журавль свистнул.

— Их нельзя отпускать. Это, по-моему, главное, — сказал Сашка Цыган. — Задержать надо, пока не вернуться наши.

— Нет вопросов, — подтвердил Марусик. — Это — главное! Точно!

— А как же их задержать? Они такие здоровые. Не справимся, — серьезно сказал Журавль.

— Машину испортить… Колёса проколоть или еще что… А?

Марусик вопросительно посмотрел на Сашку Цыгана.

— А если они просто туристы? Международный скандал… Нет! Нельзя, — Сашка Цыган отрицательно замотал головой.

— А что, если перекопать дорогу? — прищурил один глаз Журавль.

— О! Это идея! — загорелся Сашка Цыган. — У хаты Неварикаш. Там как раз узкое место. И горка. Не видно будет, как мы будем копать.

— А с другой стороны — за дедом Коцюбой, у липняка, где лужа, — подхватил Марусик.

— Молодцы мы! Умные ребята, — весело воскликнул Сашка Цыган. — Айда за заступами. Сразу и начнем!

— И ребята бегом бросились в свои родные Бамбуры.

Глава шестая, в которой рассказывается о ночных приключениях, о катастрофе и верном Бровко

Липки — всего лишь одна улица, что протянулась по всему концу села, огибая липовую рощу и переходила в полевую дорогу.

Когда-то это был старый путь на Васюковку и далее на юг, в Крым, путь, которым чумаки ездили за солью. Движение тут было очень оживленным, и, как вы помните, рядом с дедом Коцюбой когда-то стоял тут даже шинок Стефана Бойко.

Но потом дорогу на Васюковку спрямили, построили мост через Голубеньку, и этой старой дорогой уже никто не ходил. Разве что механизаторы в поле. Да и то редко.

Значит, с этой точки зрения идея перекопать дорогу вызвать осложнения вряд ли могла.

Сначала, засветло, решила копать за дедом Коцюбой, у рощи. Там прибывшие увидеть их никак не смогут. А это направление казалось ребятам самым важным. Ведь если «мерседес» будет уезжать после «операции», то наверно всё-таки, через поле на Васюковку, чтобы не ехать через всё село. Да и прибыли они в Липки именно с той стороны, из Васюковки. В этом ребята убедились, когда с заступами в руках кружным путём добрались до липняка. На дороге было четко видны следы «мерседеса».

— Вот тут! — сказал Сашка Цыган.

Дорога в этом месте шла овражком. С одной стороны начинался липняк, с другой — крутой склон, а за ним сразу глубокая лужа. Объехать было невозможно.

Ребята поплевали на руки и принялись за дело.

— Глубже, глубже копайте! — командовал Сашка Цыган. — И землю на одну сторону сбрасывайте, вот сюда. Чтобы было как противотанковый ров. А то у этих «мерседесов» такой мотор, что…

— Ага! Глубже! Тут хоть бы как, — недовольно буркнул Марусик.

Заступы скрипели, ребята тяжело дышали.

Перекопать битую дорогу, которую сотни лет раскатывали, трамбовали колесами миллионы всяких разных возов, колымаг, дормезов и других средств передвижения, — ой, нелегкое это дело.

Земля была твёрдая, как камень.

До самых сумерек провозились друзья. Но дорогу всё-таки перекопали. Упрямые они были ребята.

— Не пройдет! Не только «мерседес» — вездеход «Нива» и то не пройдет! — уверено сказал Сашка Цыган.

Уставшие Журавль и Марусик, которые лежали навзничь у края дороги, только молча тяжело вздохнули в ответ.

— Ну, а теперь глянем, что они там делают, и — на другой объект! — скомандовал Сашка Цыган.

— Да подожди! Дай отдохнуть немного. Ишь, упорный! — запротестовал Марусик. — У меня спина не разгибается.

— Они ждать не буду, их твоя спина не интересует. Вставайте, ну!

Но ни Марусик, ни Журавль даже не пошевельнулись.

— Ну хорошо. Десять минут на отдых.

Однако и через двадцать минут ребята не поднялись. Только через полчаса Сашка Цыган сумел поднять их. И откуда у него бралась эта энергия?!

Посреди двора горел костер. Иностранцы сидели вокруг костра и разговаривали. И снова больше говорил старый «ковбой», а те двое слушали и лишь иногда вставляли пару слов. Ничего копать, кажется, они не собирались.

— Странно, — пожал плечами Сашка Цыган. — По-моему, им давно можно было бы и начинать.

— Это они хотят сбить нас с панталыку, — сказал Марусик. — Они же видели Журавля, и подозревают, что какая-то ребятня за ними следят. Вот и решили дотянуть до глубокой ночи.

Журавль промолчал.

— Может… Может, и ждут, чтобы все уснули, — согласился Сашка Цыган. — Но не на тех напали. Идём!

Между двором, где когда-то старые Кандыбы, и двором покойной Степаниды Неварикашу (той самой, помните, что, как и Павлентий, была понятой, когда искали клад). Липовая улица была очень узкой. Очень узкая и очень разбитая. Тут и без этого всегда застревали подводы, а в непогоду буксовали машины.

Лучшего места для преграды и не найдешь.

Тем более, что улица отсюда начинала подъем на пригорок, а уж затем спускалась к липняку.

Поэтому иностранцам совсем не было видно, что тут делается.

— Ну, давайте! Дружно! Не расслабляйтесь! — закомандовал Сашка Цыган, когда они, снова таки огородами, в обход, добрались сюда.

— Но, ребята… — сказал вдруг Журавль, почесывая затылок. — Вам хорошо, у вас дома никого, а мои мать и бабушка там уже, наверно, паникуют, думают, что мы утонули. Никто же так поздно рыбу не ловит.

— Так что ты предлагаешь? — скривился Сашка Цыган.

— Ну, пойти, покрутиться, поужинать, сделать вид, будто идем на сеновал спать, а самим сюда.

— У тебя только ужин в голове! Нет! Сначала перекопаем, а уж потом…

— Не вопрос! — поддержал Сашку Цыгана Марусик. — А то будем ужинать, а они…

— Ну хорошо, — согласился Журавль.

— Только давай быстрее, а то…

Но всегда, когда хочется быстрее, когда надо быстрее, выходит наоборот. Это уже закон.

Журавль так старался, что черенок заступа неожиданно — хрусть! — и сломался. Он, правда, и так был надломан. Но надо же, чтобы именно сейчас…

Журавль аж плюнул от досады. Ремонтировать заступ в темноте без инструментов нечего было и думать.

— Есть надо меньше! — прошипел Сашка Цыган. — А то такую силу наел, что всё сломаешь.

Журавль только виновато вздохнул. Два заступа — конечно, не три. Дела пошли ровно на треть медленнее. Журавль подбегал то к одному, то к другому:

— Дай покопать. Ты уже устал. Дай!

Но ни один, ни другой не давали.

— Отойди.

— Не мешай.

Журавль на минутку отходил, а потом снова начинал:

— Дай! Ну смотри, как ты сопишь.

— Знаешь, беги домой, — сказал Сашка Цыган. — Правда, там уже волнуются. А мы потом.

— Нет! — замотал головой Журавль. — Без вас не пойду. Дай я покопаю.

— Еще один хочешь сломать? Пусти! Ну, пусти, говорю! Всё равно не дам.

Эх! Какая же это мука смотреть, как друзья работают, а ты стоишь, ничего не делаешь. Из-за того, что нет инструмента. Большое дело инструмент.

— Ну дайте… Ну!

Марусик первый сжалился. Потому что всё-таки устал.

— На уже. Покопай немного.

Журавль схватил заступ с таким азартом, словно это был ценный подарок.

Минут через двадцать, когда Марусик отдохнул, позволил себя подменить и Сашка.

В небе давно зажглись звезды и молодой месяц серебряным парусом выплыл на необъятный небесный простор.

— Ну всё! Хватит! — сказал наконец Сашка Цыган.

Несмотря на усталость до Бамбур бежали очень быстро. Мать и бабуся стояли у ворот.

— Ну, слава богу! — всплеснула руками бабуся, издалека увидев ребят.

Мать молчала, пока не подошли.

— О! Это такая рыбалка? Вместо удочек заступы, — улыбнулась мать.

— Что это за рыба нынче пошла? Не подводная, а подземная какая-то. Что за сорт? Как называется?

— Да мы… мы червяков копали, — запинаясь, сказал Журавль.

— В три заступа. И так, что даже один сломали? — спросила бабуся.

— Да это они, наверно, клад искали… Да, сынок?

Журавль отвернулся. Не любил он врать матери.

— Вот вы какие! От вас не спрячешься, — вместо Журавля ответил Сашка Цыган. — Искали. Правда. Но… — он вздохнул и развел руки.

— Эх вы, копатели! — ласково помолвила, ероша волосы сына (он была довольна собственной догадливостью). — Ну, бегите ужинать, а то всё перестояло.

После ужина ребята пошли «спать» — покарабкались на чердак к Цыгану (словно знали, что им придётся ночью куда-то идти, и еще вчера договорились с матерью Журавля, что ночевать будут вместе).

На чердаке было темно, тихо, пахло сеном, чабрецом, мятою, еще какими-то травами, которые сушились под крышей. Где-то в углу стрекотал сверчок.

— Ждем, пока не лягут спать, и тогда… — сказал Сашка Цыган. — Только и правда не засните.

Предупреждение оказалось не лишним. Ибо уже через две минуты Журавль видел первый сон, задремал и Марусик. Пришлось Сашке Цыгану их расталкивать.

Слезли с чердака осторожно, мягко ступая на лестнице, чтобы не скрипнуть.

Неожиданно загавкал Бровко.

— Да ты что, глупый!.. Это же мы! Цыц! Цыц! — зашипел на него Сашка Цыган.

Но Бровко рвался на цепи, бросался и жалобно скулил:

«Ребята! Я с вами! Ребята! Возьмите меня!.. Я вам пригожусь! Чувствую! Всем сердцем чувствую. Возьмите! Ну! Ребята!..»

Сашка Цыган был вынужден подойти и приласкать его.

— Цыц, глупенький, цыц! Ну не можем мы тебя взять. Ты нам только всё испортишь. Не можешь, извини. Сиди тихо. И сторожи тут хорошо. Сторожи!

Бровко замолк. Но не успокоился. Рвался, пока ребята не исчезли.

Небо затянуло тучами. Месяц и звезды скрылись. Ребята едва разбирали дорогу.

Стал накрапывать дождь.

— О! Этого еще не хватало, — буркнул Сашка Цыган.

— Наоборот. Для разных военных выкапывателей плохая погода — самая лучшая, — со знанием дела возразил Марусик.

Во дворе у «мерседеса» была поставлена палатка, которая светилась изнутри. На стенах колыхались тени. Дождь усиливался. Поднялся ветер.

— Э!.. Промокнем до нитки. Давайте в хату, — сказал Сашка Цыган.

И они побежали скособоченную развалюху, что стояла по соседству с двором, в котором были иностранцы. В хате пахло плесенью и было сыро, как в погребе. На ощупь ребята добрались до единственного окошка с выбитым стеклом, которое смотрело в сторону палатки.

Но, выглянув в окно, палатки ребята не увидели — мешал какой-то столб, который торчал перед окном снаружи.

— Ну надо же! — ругнулся Сашка Цыган. — Подождите, сейчас!

Не успели ребята опомниться, как Сашка Цыган просунул в окошко ногу (оно было низко над полом) и сильно толкнул столб раз, другой, третий…

И вдруг…

Этот гнилой столб подпирал со двора крышу и словно только и ждал, чтобы его толкнули…

— Ой! — приглушенный крик Сашки Цыгана ребята даже не услышали: страшный грохот перекрыл его.

Марусик и Журавль едва успели в последний момент отскочить от окна и упасть на пол. Угол хаты, где было оконце и дверь, завалился.

— Сашка!

— Сашка!.. Цыган!

Слабый стон послышался в ответ.

— Сашка!.. Что с тобой?! Цыган!

Прошло почти полминуты, прежде чем до них донесся приглушенный голос:

— Зава… завалило… Нога болит очень… А… вы… как?

— Да нас-то не зацепило. Только не видно ничего, темно, и вход, наверно, завалило.

— Подожди! Мы попробуем что-нибудь сделать. А ну, Марусик, давай… Я вот тут нащупал… тяни…

Что-то угрожающе заскрипело.

— Не трогайте! Мне на голову сыплется, — прохрипел Сашка Цыган. — Свалится… Тогда всё!

— Это что же делается? Нам-то ничего. Мы и до утра ждать можем… А ты же как? Очень болит?

— Б-болит… Перелом, наверно… — Сашка Цыган не мог сдержать стона.

Ребят охватил страх. Липкий холодный страх безнадежности.

— Цыган, — тонким дрожащим голосом сказал Марусик. — Ты не молчи, знаешь… Ты… давай стони, кричи даже, не стыдись… Цыган, ты же там ближе до… до… ты что там видишь? А то мы — ничего…

— Вижу… Палатку… Ох!.. вижу…

— Стони… Кричи, Цыган! Кричи, миленький! Я тебя умоляю… — Марусик чуть не плакал.

— Зря… Они не придут… Они же… Ох! Ох!.. Если бы… они бы уже…

— Они, наверное, подумали, что это гром, — сказал Журавль. — Они не могли подумать, что…

— Давай кричать, давай, Журавль, раз он не хочет. А-а-а!

— Нас не услышат. Сейчас дождь, ветер. По палатке так лупит, что…

У Сашки Цыгана уже не было сил терпеть. Он уже стонал, стонал непрерывно, всё время…

— Держись, Цыган! Держись, — умоляющим голосом раз за разом просил Марусик.

И Журавль в растерянности повторял за ним:

— Держись, Цыган! Держись, друг!

Они боялись что-нибудь делать, чтобы правда не началось дальше обваливаться и не завалило насмерть.

Это была безысходность. Страшная черная безысходность.

Они утратили чувство времени, и неожиданно…

Неожиданно они услыхали гавканье. Знакомое гавканье Бровко.

Сначала они решили, что это бред.

Ну откуда мог тут взяться Бровко, если он крепко привязан на цепи там, на Бамбурах?

И всё-таки это был Бровко. Гавканье его звучало то справа, то слева… «Где вы, ребята, где вы? Отзовитесь!..»

И когда Сашка Цыган сквозь стон позвал хрипло: «Бровко-о!», верный пёс сразу услышал и через какую-нибудь минуту был уже возле него, и лизал мокрое от дождя лицо хозяина, которое выглядывало среди руин поваленной старой хаты. И скулил, и удивленно гавкал, не понимая, как это всё произошло…

Но главное — он сообразил сразу, что ребята в беде.

Бровко тряхнул головою, отчего звякнул обрывок цепи на ошейнике, и решительно бросился к палатке…

Что гавкал иноземцам Бровко, я вам пересказать не смогу, но гавкал он так настойчиво, так требовательно, так отчаянно, что те понял его. Первым из палатки вылез человек со шрамом.

— Что такое? Что это ты? — спросил он Бровко. Потом вылезли под дождь и другие двое.

— Вас ист лос?

Дальше они все трое заговорили на немецком языке и все трое пошли за Бровко к завалившейся хате, подсвечивая карманными фонариками. И когда подошли и увидели Цыгана, возглас отчаяния и сочувствия вырвался у всех трех, словно из одной груди…

— Мальчик! Ты живой? — бросился к Сашке Цыгану человек со шрамом.

Цыган только простонал в ответ.

Они снова заговорили по-немецки, после чего мужчина со шрамом спросил:

— Ты один или еще кто-то там есть?

— Еще двое…

Снова несколько слов на немецком, и старый «ковбой» и лысоватый бросились к «мерседесу». Заурчал мотор, засветились фары, и машина двинулась к поваленной хате.

Вытащили из багажника лопату, топор, тросы и в свете фар начали осторожно расчищать, растягивать завал.

Бровко сначала метался по двору, потом сел напротив хозяина и только изредка подавал голос.

Так случилось, что Марусика и Журавля освободили раньше, чем Сашку Цыган. Хотя Сашку было видно, а ребят только слышно, как гудят, словно, словно из-под земли.

Ведь растягивали сверху, с крыши, и как только Марусик и Журавль увидели свет, увидели, что образовалась дырка, сами полезли и выбрались на волю.

Вот, наконец, осторожно вытащили из-под обломков и Сашку Цыгана. Он кривился от боли и делал страшные усилия, чтобы не стонать. Но стон невольно вырвался из его груди.

Бровко тоскливо завыл.

— Надо в больницу. Немедленно! — сказал человек с шрамом. Старый «ковбой» осторожно нёс на руках Сашку Цыгана к машине.

— Айда, ребята, с нами. Покажите, где больница. Быстрее!

Машина развернулась и с места рванула вперед. Бровко, звеня обрывком цепи, бросился следом. Ребята онемели, с ужасом смотря на дорогу…

Вот сейчас… сейчас… сейчас…

— Доннер Веттер! — выругался лысоватый, который сидел за рулём, резко тормозя.

— Что такое?! Дорога перекопана! Этого же не было! — человек со шрамом повернулся к ребятам, которые сидели на заднем сиденье рядом со старым «ковбоем», — тот держал на руках Сашку Цыгана.

Ребята втянули головы в плечи и молчали. «Мерседес» начал разворачиваться, чтобы ехать назад. И тогда Журавль не выдержал:

— Не надо… Там тоже… Дайте лопату! Мы… мы… закидаем. Мы…

Человек со шрамом что-то сказал по-немецки, открыл дверь и вышел из машины. Достал из багажника лопату и принялся закидывать ров.

Ребята тоже выскочили из машины и, встав на колени, начали руками сгребать в ров мокрые, но твердые комья земли, которые еще совсем недавно они с таким трудом выковыривали из утрамбованной дороги.

Кто же знал, что такое случится?

По лицам текли потеки, в которых слёзы смешивались с дождём.

Бровко смотрел на них, и по его глазам тоже стекали капли.

Казалось, что он плачет.

Засыпали только в двух местах, чтобы можно было проехать. Наконец… — Хватит. Пройдет…

И правда, «мерседес» немного пробуксовал, но проехал.

Бровко долго бежал за машиной, пока наконец не отстал.

Потом, грязные, мокрые, ребята сидели рядом с иноземцами в коридоре на белом деревянном диванчике и ждали.

Пахло тем особенным запахом больницы, который всегда заставлял чувствовать себя неспокойно, тревожно и одиноко.

Человек со шрамом молчал, ничего не спрашивал, и ребята были благодарны ему за это.

«Откуда он знает наш язык? — подумал Марусик и решил: — Наверно, был в плену…» Он не раз читал об этом в книжках.

Но вот вышел высокий усатый врач. Лицо у него было озабоченное и суровое.

— Хорошо, что сразу привезли. Перелом голени, рваные раны бедра. Еще немного — и мог быть сепсис, то есть заражение. — Врач перехватил испуганные взгляды ребят и добавил, устало улыбнувшись: — Но ничего страшного, жить будет, прыгать будет, в футбол играть будет. Только немного придется полежать… Раны уже промыли, зашили. Сейчас гипс накладывают. Не волнуйтесь, ребята! Могло быть хуже, — он снова нахмурился. — Ну зачем вас понесло в ту аварийную развалюху? В непогоду, среди ночи… Зачем?

Марусик и Журавль опустили глаза и молчали…

Глава седьмая, заключительная, в которой выясняется, наконец, кто такие пассажиры таинственного «мерседеса» и зачем они приехали. «Палата героев»

Тогда ночью так ничего и не выяснилось.

Иностранцы отвезли ребят домой, на Бамбуры, пожали им руки, ободряюще похлопав по плечу. Те двое сказали: «Гут! Гут! Гут нахт!».

А человек со шрамом сказал: «Спокойной ночи!». И поехали в Липки, так ничего и не сказав, кто они и зачем приехали.

Поскольку они ничего не спрашивали у ребят, то и ребятам расспрашивать было неудобно. Да и крайне изнуренны были и Марусик, и Журавль.

Ребята попросили, чтобы их не подвозили до самого дома, а высадили за полкилометра, чтобы не разбудить маму и бабусю. Но мама и бабуся, взволнованные и мокрые, встретили их во дворе.

Как эти мамы чувствуют, что с их детьми что-то неладно, что их заставляет просыпаться ночью, и карабкаться на чердак, и убеждаться, что там никого нет, и часами стоять под дождём, ожидая, — объяснить вам не берусь. Это одна из тайн и загадок природы.

И пришлось ребятам рассказать обо всём: и об иностранцах, и перекапывании дороги, и о катастрофе в старой хате, и о неожиданном появлении Бровко, и о том, как их спасали…

Мать и бабуся только ахали и всплескивали руками. А услышав, что произошло с Сашкой Цыганом, мать так заохала, так заголосила, что даже бабушка была вынуждена её успокаивать. Она даже хотела немедленно ехать в район в больницу. Едва её отговорили.

Бабуся и мать быстро отмыли ребят от грязи и уложили спать — они еле держались на ногах.

Последнее, что спросил, уже засыпая, Журавль:

— А где Бровко?

Бровко не было.

Бровко исчез…

С иностранцами всё разъяснилось утром, когда вернулись из Киева те, кто ездил на свадьбу.

Иностранцы приехали к председателю колхоза Максиму Богдановичу Танасиенко, тот собрал правление (ведь не каждый же день приезжают в Гарбузяны гости из Германской Демократической Республики и из Федеративной Республики Германии), и на правлении состоялся сердечный разговор и тогда… Но послушаем лучше вместе с Сашкой Цыганом (мальчишке же тоже не терпится), как про всё это рассказали ему вечером в больнице Журавль и Марусик.

Сашка Цыган уже пережил днём посещение отца и матери, слёзы матери и вздохи отца, сочувственное айайкание Марусиковых родителей и матери и бабуси Журавля… И теперь, забыв о загипсованной ноге, забинтованных ранах, о своей боли и переживаниях, нетерпеливо торопил друзей, чтобы быстрее рассказывали:

— Ну… ну, во-первых, — начал Марусик. — Во-первых, этот со шрамом — совсем не иностранец.

— Как?!

— А вот так. Это подполковник в отставке, активист Комитета ветеранов войны Андрей Васильевич Дидух. Он воевал в нашем районе, освобождал наше село.

— А какое же он имеет отношение к этим иностранцам?

— Да подожди! Не всё сразу. Сейчас расскажем. Этот старый «ковбой» это… как его… подскажи Журавль.

— Пауль Беккер, из Федеративной Республики.

— О! Я же говорил! «Мерседес»!

— Ага! А этот лысоватый — это Рудольф… как его, вот не запоминаю я фамилий, хоть ты убей. Журавль!

— Рудольф Грос. Из Германской Демократической… Из Веймара, где жил Гете, тот, что написал «Лесной король», — мы учили, помнишь: «Вер раитет зо ишет дурх нахт унд вінд…»

— «…Ес іст дер фатер міт зайнем кінд…»

— Точно!

— Так они из разных стран?

— Выходит.

— А зачем же?..

— Да подожди, дай же рассказать. Не перебивай! Больной, называется…

— Ну, рассказывайте, я буду молчать.

— Ну, так вот… Оказывается, отец Рудольфа Гроса…

— Гюнтер Грос.

— Да, Гюнтер Грос погиб тут у нас, в Гарбузянах. Причём как погиб! Его расстреляли фашисты.

— Ну!..

— Ага. Он был солдатом, но антифашистом. Помогал нашим партизаном. Ему приказали расстрелять ты знаешь кого? Параску, бабушку Тайфун Маруси… Она была связной у партизан, её схватили. И он, Гюнтер Грос, её отпустил. И тогда его…

— А сын Гюнтера, Рудольф Грос, искал всех, кто что-нибудь знал об отце.

— Подожди, Журавль, подожди, дай я… Он, понимаешь, всюду писал, в газеты, в журналы, выступал по радио… Он сам журналист… И вот этой весной совершенно случайно в Югославии, на курорте в Опатии (есть такой городок на Адриатическом море), он встретился с этим Паулем Беккером из ФРГ. И оказалось, что тот тоже антифашист и знал его отца, дружил с ним, они вместе служили. И Пауль Беккер был тогда в Гарбузянах, когда всё произошло. И видел, как расстреливали Гюнтера Гроса тут, в липовой роще… И теперь приехал с Рудольфом Гросом, чтобы показать ему место, где погиб его отец.

— А подполковник Дидух из Комитета ветеранов сопровождает их, ведь они совсем не знают нашего языка.

— Вот видишь, — потрясенно произнес Сашка Цыган. — А мы думали… Эх, неудобно как! — он немного помолчал и добавил: — Надо было бы памятник там поставить.

— Правление уже приняло такое решение, — сказал Журавль. — И постановили поручить уход за могилой антифашиста Гюнтера Гроса нашему классу… И еще те развалюхи в липках решено немедленно снести и заложить пчелоферму.

— Правильно, — сказал Сашка Цыган.

— Не вопрос, — отрубил Марусик.

— А этот Пауль Беккер где живет, вы говорите? — спросил Сашка Цыган.

— В Федеративной Германии. Да хоть живет он в капиталистическом Мюнхене, но борется за мир, принимает активное участие в антивоенных демонстрациях и даже в полиции за это дважды сидел…

— Ты смотри…

— А что же вы думали, ребята! Всюду есть честные люди, которые борются за мир. Во всех уголках света, — сказал сосед Сашки Цыгана по палате, который внимательно слушал разговор друзей. Он лежал на высокой кровати с подвешенной, едва не до потолка, загипсованной ногою. У кровати сидела жена, симпатичная курносая молодка, которая всё время белозубо улыбалась, смотря на ребят.

Их палату больные уже окрестили «палатой героев». Палата была маленькая. Лежало их там только двое.

Соседом Сашки Цыгана был комбайнер из Васюковки Павел Денисович Завгородний. О нём знал не только весь район, а и вся область. О нём писали в газетах, рассказывали по радио и даже по телевидению…

Две недели назад он возвращался из Киева домой, на станции вдруг увидел, как путь перебегала девочка. А тут идет на скорости товарняк. Девочка остановилась на шпалах и замерла от испуга.

Павел Денисович бросился на путь, схватил девочку, оттолкнул, но сам отскочить уже не успел. Тепловоз с ходу ударил его, отбросил метров на десять, хорошо, что не под колеса. Но ногу раздробило. Хирурги семь часов собирали и складывали вместе обломки костей… Полгода ему теперь лежать в гипсе, не меньше.

Жена поправила ему подушку, нежно погладила по руке. Он улыбнулся её ласково и вздохнул:

— Эх, Аня, смотрю я на ребят и вспоминаю наши с Явой похождения.

— Да! Не зря дед Салимон вас шалапутами называл, — белозубо улыбнулась жена.

Павел Денисович подмигнул ребятам:

— Есть у меня друг Ява, Иван Васильевич Рень, пограничник сейчас, заместитель начальника заставы. Эх! Мы с ним в детстве такое вытворяли… И метро под свинарником копали, и на необитаемый остров бежали, и с коровою Контрибуцией «бой быков» устраивали… И незнакомца из тринадцатой квартиры по всему Киеву искали, и…

Что они еще вытворяли с другом Явою, Павел Денисович рассказать не успел, в этот момент за окном во дворе послышалось гавканье.

Ребята замерли. Потом Марусик и Журавль вскочили и бросились к окну.

— Бровко! Бровко!

Под окном, грязный, в репьях, с обрывком цепи на ошейнике, сидел Бровко. Палата была на первом этаже, окно открыто.

— Бровко! — крикнул с кровати Сашка Цыган.

Бровко гавкнул отчаянно, разогнался, прыгнул и вскочил на подоконник.

— Ой!

Бровко бросился к кровати и, прижав уши, виляя хвостом и жалобно повизгивая, начал ластиться к хозяину.

Сашка Цыган обхватил его двумя руками и, пряча слёзы, ткнулся лицом в шерсть.

Двери палаты открылись, и появилась голова медсестры в белой косынке:

— Ой! Что это? Откуда собака?! Вы что? Нельзя! Нельзя! В палате собака — это недопустимо!

Сашка Цыган, не разжимая рук и не поднимая головы, произнёс:

— Он мне… жизнь спас.

Неизвестно, как события разворачивались бы дальше, но тут в коридоре послышались голоса.

Двери широко раскрылись, и в сопровождении высокого усатого врача зашли председатель колхоза Максим Богданович, подполковник Дидух, Пауль Беккер, Рудольф Грос и еще какие-то люди, которые уже не поместились в палате и стояли в коридоре.

— О! Да ты тут не скучаешь! Даже Бровко тебя развлекает. Здорово, герой! — весело воскликнул Максим Богданович. — Вот наши немецкие друзья пришли тебя проведать…

Пауль Беккер и Рудольф положили на тумбочку яркие полиэтиленовые пакеты с оранжевыми апельсинами и конфетами в цветных фантиках. Потом вытащили из карманов и подарили всем ребятам, а так же Павлу Денисовичу и его жене значки и цветные открытки.

— Битте! Кляйне сувенир! Битте!

На прощание они всем пожали руки, а Сашку Цыгана Пауль Беккер наклонившись, поцеловал.

А потом все ушли, забрав и Бровко. Ушла и жена Павла Денисовича.

Павел Денисович задремал. А Сашка Цыган смотрел в окно на то, как садилось солнце за Лысую гору, и думал:

«Как это, наверно, страшно, когда война… И как хорошо, что есть такие люди, как Пауль Беккер, Рудольф Грос и другие, которые во всех уголках света борются за мир, чтобы войны не было. Ну, и, конечно, наши — вся страна, весь народ борется…

Ведь такие, как тот мистер Фишер и другие разные мистеры-шмистеры, ради денег и золота готовы на всё что угодно…

Но ничего у них не выйдет!.. Не выйдет! Ничего!»

И солнце — мать всего живого на планете, что, как каждая мать тоже за мир — соглашаясь, кивнуло Сашке Цыгану с безоблачного неба. И спряталось за Лысую гору…

Чтобы завтра снова встать и улыбнуться нашим Гарбузянам, и Васюковке, и Пескам, и Дедовке, и всей земле необъятной нашей, красивей которой нет для нас ничего на свете.