Чужая жена

Глава 34

— Всем встать, суд идет!

Все присутствующие поднимаются со своих мест, я в том числе. Смотрю перед собой, стараюсь не искать глазами плачущую мать. Странно, что отец разрешил ей присутствовать на суде, когда будут оглашать приговор. Наверное, хотел показать, насколько низко пал ее любимый сын. Сейчас я на него злюсь. Мне бы не хотелось видеть, как разбивается материнское сердце, как из родных глаз текут слезы отчаянья и горя.

Каждый человек, нарушивший закон, должен быть наказан. Я это понимаю и принимаю. За все время, пока шло следствие, пока отвечал одинаково на одни и те же вопросы, во мне ни разу не проснулось сомнение: а правильно ли я поступил? Конечно, правильно. На моем месте любой мужчина, любящий свою женщину, при угрозе ее жизни и жизни ребенка поступил бы точно так же. Без сожаления, без сомнения перерезал горло тому, кто посягает на дорогое и родное.

Рассчитывать на оправдание нет смысла. Могу только надеяться на то, что прокурор будет настаивать на семи годах заключения, а не на двенадцати. Все же это первое преступление, ранее я не привлекался, даже штрафы вовремя платил. Адвокат, нанятый отцом, накануне шепнул мне, что приговор можно обжаловать, а если все же не удастся, то чуть позже за хорошее поведение могут выпустить досрочно. Осталось только хорошо себя вести, но кто знает, как тебя встретят за колючей проволокой. Обижать себя точно не дам.

Голос судьи звучит фоном, я не вслушиваюсь в слова. Ищу глазами сначала маму. Она смотрит на меня. Приветливо ей улыбаюсь, всем своим видом показываю, что не нужно расстраиваться. За все надо расплачиваться. Мама прижимает к губам платок, в глазах море не пролитых еще слез. Жалеет меня. Любит меня. Каким бы я плохим или хорошим ни был, я ее сын, ее кровь и плоть. Она меня носила под сердцем девять месяцев.

Отец смотрит холодно и отстраненно, всем своим видом демонстрируя презрение. Не удивлен. Я не оправдал его надежды и мечты. Впрочем, я никогда не был для него светом в окошке. Попытка заменить любимого Казима провалилась с треском по всем фронтам.

Мои глаза встречаются с голубыми глазами, и на душе становится тепло. Она здесь. Моя малышка. Моя любимая Жасмин. Все такая же красивая, как в первую нашу встречу. Помнит, как мы впервые увидели друг друга на моей свадьбе? Ведь именно тогда, еще не осознавая, мы попали в водоворот страсти, которая переросла в любовь.

Мне хочется ей сказать, чтобы не плакала, не смела грустить. Ее глаза такие яркие от слез, слишком яркие, никогда их такими не видел. Кусает губу, часто моргает, не плачет. Не разрешает себе плакать, держится как может. Моя смелая девочка. Все у тебя будет хорошо, малышка.

Ее рука лежит на животе. Оберегает нашего ребенка. Сегодня на ней обтягивающей джемпер, и не заметить ее положение может только слепой. Я смотрю на ее ладонь, улыбаюсь.

Все у них будет хорошо. Со мной или без меня — не задумываюсь. Не хочу думать. Пока ждал суда, пока шло следствие, Жасмин ко мне ни разу не приходила. Я не знаю причину. Мы по-прежнему с ней без связи. И вот после долгой разлуки мы видимся впервые в зале суда. Я рад и такой встрече. Будет ли она меня ждать? Будет ли писать письма? Будет ли приезжать на свидание раз в год? Не знаю. Эти вопросы страшно произносить вслух, страшно услышать ответ.

Опускаю глаза, смотрю на свои сжатые кулаки. Сегодня я, мои родные, моя любимая услышим приговор. Дело не стали затягивать на долгое время. Я свою вину признавал, не отрицал ничего, признание написал. Прокурор, мечтающий раскрыть интересное дело, заскучал уже на третьей встрече, когда понял, что никакой Санта-Барбары не будет. Вот моему адвокату пришлось потрудиться, чтобы смягчить приговор и надеяться на минимальный срок наказания.

Сколько мне дадут? Пять лет? Семь лет? Может быть, и больше. Я не задумываюсь об этом. Только одна мысль постоянно бьется в голове пойманной птицей: я не увижу, как растет малыш в животе Жасмин. Я не услышу его первый его крик. Не увижу его первую улыбку. Не услышу первый лепет. Очень много пройдет мимо меня.

Первый год — малыш перевернется, засмеется, схватит игрушку, испугается, обрадуется — без меня. Первые шаги, первые победы и поражения — без меня. Второй год, третий, четвертый… все без меня. Без моего присутствия рядом. Но рядом будет любящая мама. Мама, которая всегда поддержит, всегда поймает за руку, всегда скажет: «Ты самый лучший у меня».

— На основании изложенного суд приговорил…

Перестаю дышать. Кажется, все, кто находится в зале, не дышат, ждут окончательных слов судьи. Мельком смотрю на бедную маму, которую поддерживает за локоть отец. Перевожу взгляд на бледнеющую Жасмин. Надеюсь, ей плохо сейчас не станет. Ведь рядом с ней никого нет, кто может о ней позаботиться. Давай, солнце, крепись! Ты должна быть сильной!

— …признать виновным в совершении убийства по статье Уголовного кодекса…. и назначить срок… семь лет…

Семь лет. Слышу сдавленный не то всхлип, не то вопль матери, шепот отца, прижимающего к себе жену. Втягиваю носом воздух, выдыхаю ртом, слегка откинув голову. Мне нужно несколько секунд, чтобы уложить в голове окончательный приговор. В зале по-прежнему стоит тишина.

— Подсудимый, вам приговор понятен?

— Да, — киваю, смотрю на судью, потом на Жасмин, которая зажимает рот ладонью и по бледным щекам текут слезы.

Не нужно плакать, малышка! Не нужно. Это на самом деле не такая уж высокая цена за твое право быть свободной и не бояться за себя и за ребенка. Это мелочь, по сравнению с тем, как могла бы закончиться история.

— Дани! — надрывно кричит мать, когда конвоиры открывают дверь, чтобы меня увести из зала суда. Она умывается слезами, с тоской смотрит на меня. Качаю головой. Убиваться нет смысла, только нервы себе истреплет.

Конвоиры ждут, когда можно будет защелкнуть стальные оковы на моих запястьях. Умоляюще смотрю на отца, чтобы он увел маму отсюда, не позволил ей своим криком рвать мне душу на части. И так мне сейчас несладко. Понимаю, что причинил ей много боли, но пусть простит меня за эту боль. Подхожу к двери, протягиваю руки.

Накидываю капюшон на голову, не хочу смотреть больше по сторонам. Щелк, вот и конец. Сглатываю, храбрюсь. Я не слушаю гул вокруг себя. Адвокат спорит с прокурором. В зале присутствующие переговариваются. Я нахожу в себе силы, чтобы поднять глаза, чтобы последний раз взглянуть на Жасмин.

Она торопливо протискивается между сиденьями на выход. Она уходит, не смотрит на меня, в то время как я провожаю ее худенькую фигурку понимающим взглядом. Замирает перед дверью, словно почувствовала мой взгляд. Оборачивается, крепко сжимая дверную ручку. Ободряюще ей улыбаюсь, Жасмин не прячет глаза, не стирает слезы с лица. Зажмуривается на секунду, хватает ртом воздух.

— Я всегда буду любить тебя, — читаю по губам ее признание на азербайджанском.

Сердце болезненно сжимается в груди, мои глаза, до этого сухие до рези, наполняются предательской влагой.

— Я буду тебя ждать, — торопливо шепчет она, увидев, как один из конвоиров берет меня за предплечье и тянет в сторону другой двери, которая делит жизнь осужденного на до и после. Я оглядываюсь через плечо, но Жасмин в зале уже нет. Она ушла.

Не сопротивляюсь, когда меня уводят из зала. С улыбкой иду по коридору, уверенно смотря вперед. Страха нет. Есть надежда. И она поможет мне пережить эти семь лет.

Моя женщина меня дождется.