Courgot

_{* * *}

Однажды Курго заявилась ко мне, дабы навести порядок. Накануне она провела рекогносцировку и пришла к выводу, что у меня нехорошо. Взяла тряпку, понюхала. Запашок ей не понравился. «У тебя надо убирать», — изрекла она. Судя по всему, на одну только эту мысль у нее ушло немало энергии.

Сегодня, когда я заходил за ней, на лестнице сидел какой-то придурок, смахивающий на бомжа. Ленка с ним поздоровалась, как с родным, и дала ему денег. Еще он хотел ключи от квартиры, но тут-то она его обломила. Хотя сначала хотела ему их отдать, но передумала.

Дальше события развивались забавно — теперь, правда, подобные вещи меня уже не развлекают. Вся эта Кургошная психодель давно стала поперек горла.

Спутившись на лифте и выйдя во двор, я закурил. Ни Ленки, ни бомжа не было. Раз так, злобствовал я, пойду домой один. Похрен, что помыл ей посуду, а благодарности никакой. Пол подождет. Был запланирован творческий обмен, показавшийся сгоряча весьма выгодным: я мою ей посуду, она мне — пол. Я, мол, мыть посуду терпеть не могу, а пол — люблю. Отлично. Тут эта сладкая парочка нарисовалась; я даже не успел затушить бумажную трубочку с табаком. Бомжара ныл о том, как ему плохо. Ленка внимала. У меня не было, разумеется, никакого желания слушать этот бред, и я потихоньку двинул вперед. Курго стала разрываться между мной и им, но все-таки побрела. Кирилл (так звали бомжа) плелся следом и клянчил еще бабла на пиво. А предыстория была такова: этот чудак, получив зарплату, решил взбрызнуть. В лопатнике у него были еще и деньги, подзанятые на покупку какой-то серьезной вещи типа домашего порнокинотеатра. Кроме того, наличествовал паспорт и еще кое-какие документы. И всего этого в конце концов умник лишился, встряв в какую-то ссору. Вдобавок получил фонарь и другие малозначительные повреждения тела и духа. Я даже проникся. Эх-х. Его кликуха была, как я узнал намного позже, Полторашкин. Это оттого, что он не любил покупать пиво в стекле или жести, а предпочитал пластмассу по 1,5 л. Эстет.

Вот так мы дебильно и шествовали: тополя, ивы, асфальт, Курго в крутых босоножках (не в маминых, понятно, а в своих, Кургошиных), и странствующий рыцарь Кирилл. Когда меня напрягало, я уходил вперед; жалея Курго, мне приходилось останавливаться и ждать. При этом Ленка мочила какой-то очень умный текст. Наконец мы дошли до моей парадной. Ласково светило солнце, и набитая морда неудачника изрядно контрастировала с весенним пейзажем. «Сегодня не твой день», — заявил я Кириллу, думая о нем, как о левом персонаже. Я здорово ошибался, поскольку это был Ленкин супруг. Или почти супруг, ха. Гражданский. Король рок-н-ролла! «Вот что, иди-ка ты домой. Подруга идет ко мне мыть пол» (представляете, что́ он подумал? До меня только потом доперло). Бомжара-муж крутнулся на каблуках и почесал в даль светлую. Мы с Ленкой загрузились в лифт; войдя в квартиру, я сразу ткнул ее носом в бардак на кухне. «Я все приберу, сейчас приведу в порядок. Дай только тряпку». Мы сели за убогий кухонный стол совдеповских времен и закурили. Ленка во второй раз внимательно обозревала интерьер кухни. «Неплохо бы тебе и окна помыть, — размышляла подруга вслух. — Заодно и потолок побелить, и верхнюю часть стен. А плита-то у тебя какая кошмарная!» — «Я жарил дичь на живом огне! Вот так-то! Дичи это не нравилось…» — «Ну, — Курго захабарила, — давай инструменты». Я живо вскочил и поскакал в сортир, ища швабру и тряпку. Нашлись. «Ведро есть?» — «На кой тебе ведро?» — «Ну не буду же я каждый раз полоскать тряпку в сральнике?» — «Ага, ну, валяй».

Я открыл окно, хотя было прохладно — отопление уже вырубили. Курго долго журчала водой в ванной, наконец наполнила ведро. Стала трудиться. Я наблюдал, как женщина переходит от слов к действиям. Естественно, ее не хватило надолго, как и всех нас. Какое-то дежа вю, врубался я, куря. На полу валялось много всякой гадости. Курго умело смела все в ноль, обмакнула ткань в жидкость (в том, что эта субстанция являлась водой, я уже не был уверен, как и в том, впрочем, что половая тряпка оставалась тканью, а не приобрела какие-либо новые загадочные свойства, переставшие роднить ее с сестрами, коих на помойки мира выкидывается миллион в минуту), и тщательно намотала ее на швабру. Я млел. Только подлинный извращенец, Извращенец с заглавной буквы в состоянии понять мой кайф. Ко мне пришла дама, барышня, кошелка — называйте, как хотите, но ведь для чего, а? Чтобы помыть пол. А господин с подбитым глазом отдыхает. Я не удержался и высказал ей все соображения на этот счет. Тут и выяснилось, что никакой он не бомж, а вроде как муж, с которым случилось такое вот несчастье. Мне стало хихикнуто. Ленка тем временем тщательно оттирала северо-западный участок моей кухни; казалось, она принялась за дело всерьез. Оторвав задницу от стула, я посозерцал результаты труда. Почти квадратный метр сиял, как лицо (или попка?) гламурной блондинки. Совсем неплохо, прикинул я. Примерно за 180 000 секунд она ототрет мне всю хату. Подсчеты радовали.

Но вышла ошибка. Я не учел перекуры и выпивоны. И работу маршрутизатора (ментального, того, который в голове). Если с первыми можно было как-то смириться (сам грешен, дымлю, как паровоз), то после каждого следующего глотка паузы затягивались все сильнее, швабра все неохотнее начинала приниматься за дело, а в воздухе отчетливей начинало пахнуть фиаско. Наконец Ленка бросила швабру и заявила, что хочет спать. Тряпка — говняная. Мыть такой невозможно. «А как же договор?» — попытался напомнить я. «Какой договор?» — «Ну, наш договор, или уговор, как тебе больше нравится. Я мою тебе посуду… (меня накрыли легкие сомнения, было ли это на самом деле), а ты, гм, моешь мне пол». — «Так ведь тряпка у тебя неправильная». — «Что?» — «То́, что это не тряпка, а какая-то херня. Ты посмотри на ворс. Понял?» — Я ничего не понял. Тряпка как тряпка. Буду я еще вникать в этакие тонкости! Еще скажи, вода у меня не та из крана течет.

«Не-ет, — Курго аккуратно швырнула тряпку на пол, — в таких условиях работать я не могу. Налей-ка пива». Я услужливо налил. Ленка, выпив, вздыхала и нюхала опоржненный стакан так, словно была приговорена к смерти, и любование сим артефактом было ее последним желанием.

Один кваратный метр. Плюс-минус. Я вспомнил одну девочку, она качалась на качелях; мне пришлось отъехать от дачи аж на семь или восемь километров — в те годы это путешествие было серьезным! В голубом (лазоревом?) платьице она качалась на качелях, а я крутил педали — мимо! Странно, но тогда меня впервые накрыла мысль: вот оно, счастье, это — она, та самая. После этого у меня было много женщин. Да что я гоню? Мало ли, много ли, мечтов и мечтаний Г. Гумберта?

Вот еще что: фетишист. Пиво в совокупности с Курго действовали уже на полную катушку. Супераддитивный эффект. На ней были очки (на девочке, не на Курго). Дурацкие совдеповские очки из черной пластмассы, где ж они теперь. Минус, естественно. Около трех. И тополя. Я мечтал.

Итак, девочка качалась на качелях, голубое платьишко ее задиралось, а я мчался мимо на своем «Орленке». Дальше дорога шла под гору, мне казалось, что я развил скорость около семидесяти. Потом меня надолго, почти на тридцать лет, это утомило, и я решил, что хватит себе врать, скорость, хоть и на спуске, никак не могла превышать сорока, даже тридцати пяти. И что это я ее вдруг вспомнил?

Лена вздохнула и вновь принялась драить пол. Впоследствии я смекнул, что это была непростая задача. На этот раз Курго расстроилась очень быстро; я даже не успел обломаться. Квадратный метр увеличился раза в полтора, не более, и тут труженица решила, что на сегодня действительно хватит. Она захотела еще пива. Я набулькал.

Когда-то я пытался установить на рабочий комп знаменитый «Ил-2», вернее, его аналог. Программа встала и заработала, но оказалось, что в нее совершеннно невозможно играть. Самолет кренился на двадцать градусов или около того. Иногда приходили радиосообщения, что, мол, на нас напали. Я судорожно лез в меню и искал настройки. Интерфейс был вполне неплох, но я никак не мог понять, где у меня посадочные фары, а где команда убрать шасси. Да, пилот из меня еще тот. Но все это чепуха. Покажите мне водителя-профессионала, который мог бы прорулить на гаишном тренажере. Затея явно обречена. Курго вновь дымила. «Что-то я утомилась», — Ленка внимательно рассматривала сигарету, выпустив дым могучей струей.

Самолет! Я могу лететь!

«Тупица, — думал я, вспоминая „Ил“. — Индюк. Дело ведь не в том, сколько лететь. Дело в том, как лететь». Слева нарисовались товарищи, дальнейшие мои действия их слегка удивили. Для начала я сделал бочку. Спустя час вспомнил о петле Нестерова. И потянул рычаг на себя. Скорость упала до каких-то двадцати, но я умно спикировал вниз, затем выровнял машину. Попутчики исчезли; точнее, я потерял их из поля зрения. Тут пришел клиент, точнее, клиентка, и рассказала о том, что разводить кошек, а потом их продавать, весьма непросто. Да. Согласен. Скорость была уже почти 300. Я чуть не плюхнулся в океан, но помчался дальше. Что-то мне не нравилось. Надо переключить режим двигателя. Мотор чихнул и замолк. Это мне знакомо; проходили. Я завел. Опять клиент! Ну? Ага, фотографии. Сделаем. Кинем вас в экслюзивную папку. Все? До свидания. О, как кайфово было сделать «мертвую петлю»!

Теперь мотор работал как-то не так, будто у него был не прямой привод, а какая-то хренова гидротрансмиссия. Мне это не нравилось. Но я продолжал полет. Иного варианта у меня не было. Разве что клиенты (клиентки?). Я так их люблю. Люблю этих сумасшедших тетенек, да…

Ебаторий. Так говорит Ленка.

Мотор работал. С самолетом все было в порядке, если не считать крена. Я летел. Ленушка, где ты? И как насчет любви?

Лариса попыталась отнять меня от штурвала. Ты, наконец, дашь мне полетать? Я пересек океан. Это было долго. Мотор был единственный, другого нет; альтернатива — падать. Я устал. Но не сдался. Шлепнув пару раз по правой стрелке, выровнял крен. Долечу. Мать вашу, плевать на всех, долечу. И задание выполню.

Пришла налоговая. Какое дерьмо. То есть они приходили раньше и делали контрольную закупку. Полная лажа. Лариса напряглась. А я расслабился. В моем полете все было прекрасно. Мотор работал. Пара истребителей слева была своей. Ведомые. Они вновь появились. Уже не обращал внимания на английские реплики. Дура училка говорила, что русский язык — международный. Попробуйте купить хотя бы одно вот такое международное дерьмо, то есть товар — он наверняка окажется китайским; у них свои сантиметры. Телевизоры, шузы, автобусы, даже какое-то подобие снетков. Что сто́ят законы, если их суть бумажна, а наши президенты меняются, словно картонные паяцы? Закон вышел — по поводу языка, да. Или я фантазирую? В законе говорилось конкретно: никакой товар не может быть продаваемым без инструкции на русском, ну пусть не без нее, а хотя бы с указаниями, где произведен этот продукт. Что за херня: покупаешь вяленую рыбу, а она не наша. Сладкая китайская дрянь.

Христос, говорят, пил с налоговиками. И находил в этом какой-то кайф. До Христа мне явно далеко. С этой козлотой, мытарями, мне не хочется гадить на одном поле. «Если вы не сделаете срочно по обычному тарифу, у вас будут проблемы». Я как раз пошел покурить. Вернувшись (они как раз выходили), я застал Ларису в слезах. Суки! Она все распечатала на «Кэноне». Объяснять что-то Поджеру о расходниках и тем более о налоговой было бесполезно. Лариса должна была заплатить.

Тошное благородство играло во мне, и хотелось сказать: половину расходов я беру на себя. А чего там половину! Три четверти! Девяносто процентов! Полную и окончательную единицу! Внутренний же голос разума (или хитрости, или подлости) говорил так: сейчас самый подходящий момент, чтобы завязать с этим дурацким донжуанством. То есть с донкихотством, я совсем не то хотел сказать! Ты тратишь свою нервную энергию на глупую Ларису; так ведь она сама виновата. Надо было послать этих наглецов куда подальше. И будь ты на ее месте, так и сделал бы. Даже ценой большого конфликта с Поджером — истина дороже. Настолько большого, что это обратилось бы увольнением. И ты б, конечно, на это пошел.

Но ты вышел, когда они вошли (а потом наоборот: обмен разумов). Да, давно собирался идти курить. Раза три тебе перехотелось и вот захотелось вновь. Ты мог бы перехотеть еще раз, но не стал этого делать. Ты решил, что Лариса, кстати (это ведь правда), имеет куда больший опыт общения с этими, так сказать, людьми, и справится с этой ситауацией не хуже тебя, а наверняка даже и лучше.

Лариса?

Мне захотелось опять покурить, что-то много я курю. Что было делать с ней? Обнять и сказать, что все не так плохо? А ведь кому вставит пистон А. Н., не мне же? Стало жалко ее. Я заставил себя поцеловать коллегу. Она ответила. Мягкая баба. Еще было много электричек, мы целовались, и все никак не могли расстаться.

Программу пришлось вырубить: я вынырнул обратно, из воспоминаний в реальность, и увидел Ленку. Она почти молчала, наблюдая за мной-сомнамбулой. Полтора квадратных метра сияли.

И я задумался: что́ Курго? То́, что она пыталась помыть мне пол, хоть эта попытка и накрылась медным тазом? А может быть, мы, мужики, такое же говно, как и они? Не ошибся ли Создатель? Вот богохульство.

Так почему же мы такие дрянные?

Интересно, что скажет на этот счет Таня. Хотя какая разница?