Courgot

_{* * *}

Звонок. Я тоскливо покосился на пластмассовую емкость: пуста. Решил завалиться пораньше, называется. Свет горел («Осветитель не горит. Осветитель работает» — так говорили коллеги в театре.) К черту. Не поднимать трубку. Когда ее поднимаешь — начинаются проблемы.

Я поднял.

А не пойти ли нам к Олегу, у него сейшн. Сейшн? А я думал, времена сии прошли. На хрен, Леночка!

Ты что, меня бросишь? Я должна идти одна? Если не возражаешь… Ну, конечно, если ты не возражаешь… Я буду проходить мимо твоей парадной через десять минут… (Десять минут по-Кургошному — это все тридцать. Когда речь идет о десяти минутах, она приходит через полчаса. Двадцать минут — это полный час.)

Думаю: ну, десять минут — не так уж и много.

Перекуриваю. Собираюсь уходить. А на кой мне этот сейшн, где жалкие придурки с сальными волосами будут косить под «Кью»? То есть под «Кино» — ведь сам Цой косил под «Кью». Я ничего не имею против Цоя — как раз наоборот, Цоя-то я люблю. Душевный был парень. Ленка же, однако, панк в душе. Ин ладно. Панк ты, не панк — лишь бы человеком хорошим был. Не понимаю я этих течений — наверно, родился старым. Никогда не тусовался в неформалах. Ленка тусовалась, пока не стал протекать чердак. Любимый Ленкин анекдот: «Решили две кнопки приколоться. Одна прикололась, а другая обломалась».

Подхожу к окну, любуюсь мглой. Одеваюсь. Выхожу. Ртутные фонари дают дурацкую перспективу. Я раздумываю, закурить ли еще или идти спать. Ведь поди дождись. Все-таки эта дрянь появляется и тут же начинает канючить. Не слушая ее, я хватаю красну девицу за шкирку (схватить девицу за шкирку, как это куртуазно!), волоку через перекресток. Курго слабо трепыхается и хочет что-то пропищать. Я умно молчу. Через некоторое время она замолкает: понимает, что со мной спорить не надо. Я заталкиваю ее в темный подъезд и делаю вид, что хочу совершить какое-то гнусное преступление. Курго пугается. Что, подпустила в штанишки? Ей, видите ли, хотелось музыки. Ну да я сейчас устрою тебе музыку.

Я разворачиваюсь и шагаю в 41-ю. Курго плетется за мной.

Хорошие низы были слышны еще на втором этаже. Курго замедлила шаг, почему-то вновь робея. Дуры, вы все состоите из нейтрино. Существа. Будь я Тарковским или Содербергом, изобразил бы Хари совсем не такой. Можно было бы снять сиквел или приквел, не помню как это называется; в общем, предысторию. Она у меня была бы не потусторонней, а живой: толстой, в очках, курящей дешевые сигареты и пьющей паленый коньяк. Матерящейся и подставляющей свою жопу направо и налево. С Гибаряном у нее был бы роман, но пошлость такого сюжетного поворота я как-нибудь обосновал бы. Увы, сама жизнь пошла́.

Попытался выстучать на двери первые такты «House with No Door» Хэммилла — это был условный сигнал, — но сбился на пионерский марш и просто толкнул ее. Она оказалась не заперта. Я и забыл, что когда хозяин кого-то ждет, то отпирает дверь заранее. Раньше у меня была такая же привычка.

Четырехваттные динамики хорошо грузили. «А мужички в ватничках слушают одноваттнички», — вспомнил я плоскую шутку Олега. Надо же, четыре ватта — и такая отдача. Казалось, что дверь сорок первой квартиры пляшет сама по себе. Это были не обычные динамики, а какие-то особенные, найденные на помойке. Глупые буржуи платят тыщи баксов за винтажную акустику, а она у нас тут просто валяется. Ее всего лишь нужно найти. Отдача действительно была потрясающая. Внезапно саунд сдох, испарился. Я небрежно махнул: проходи, мол. Откуда пошел этот обычай — пропускать женщину вперед, уж не из пещерных ли времен. А вдруг там хищный зверь? Хихикая над этим трюизмом, я вошел вслед за Курго в прихожую. Работал нелепый свет. Сколько раз я говорил Олегу: это напрягает — оставлять свет в прихожей. На этот счет у него была железная отмазка: он, видите ли, находится в предвкушении визита гостей.

Сжирать Курго никто не собирался. В комнате висел тугой табачный дым. Благоухало анашой. Первое, что я увидел — инструменты, брошенные как попало на пол. Две гитары и некая фиговина с клавишами; синтезатором ее было назвать трудно, поскольку она надевалась на плечо. Попсовый инструмент для курортной музыки.

Олег был пьян в задницу. Он полулежал у тумбочки с телефоном, будто ждал звонка. Беззвучно мерцал телевизор. Зачем им телевизор-то, творцам? Поозиравшись, я узрел пару-тройку личностей: один сидел на кухонном табурете, а двое других по-гопницки расположилась на полу. Тусовка. И стареющий юноша в поисках кайфа. И перепиленный на четыре дорожки «Тембр-2М», завершающий картину — гордость хозяина.

— А музыка будет? — поинтересовалась Курго.

На навороченном мюзик-центре Олега что-то помигивало. Можно было попросту протянуть руку, коснуться квазисенсора — и началась бы великая радость, которая никому даже и не снилась.

— Привет, — тухло бормотнул я. Уверенность, что пришел сюда зря, росла. Завтра на работу. Опять эти грузовики, эта Лариса. — Я — Марк.

— Сергей.

— Дима…

— Дэн… — Последний товарищ разлепил губы с явным нежеланием, ему было благоугодно пребывать в нирване. Ништяки и таски.

— А это — Лена, — меня просто-таки перекручивало от банальности сцены, — честь имею… Или вы имеете… А может, она имеет…

Олег пробудился, но как-то не вовремя. И угас.

— Чуваки, а где ваш ударник? — Эх, подолбить бы сейчас в барабаны, как встарь. Но барабанов не было. — Отдыхает? Или его вообще нет?

Ленка сделала пакость — или не пакость, а просто воплотила мою мысль — подошла к м-центру и вдавила то, что показалось ей клавишей. Заорала музыка. Были подключены колонки на сто ватт («родные» давно спалены) — видимо, на лестничной площадке я ошибся. У Олега два комплекта колонок: стоваттные, на тот случай, когда он отрывается по полной, и четырехваттные, для души. Иными словами, на те ситуации, когда он пьян и когда трезв. Или наоборот. Мне непонятен этот закос: у меня тоже на сто, другие, и инода я даже слушаю их в бесхмельном виде. Олеженька же не таков: утро он начинает с прослушивания какого-нибудь древнего альбома на паршивой магнитоле, стоящей на кухне, потом врубает систему. Выдергивает недоигравшую кассету, на которой осталось минуты три, втыкает ее в муз-центр и ставит вольюм на «три часа». Удивительно, но четырехваттники не палились. Низы были очень сочными (это без эквалайзера-то!)

Может, лучше посношаться? Ходу пять минут, ну десять со всеми разговорами. Завалить Ленку и вдуть. Да нет, кажется, вчера это было.

Я крутнул рукоятку на девять. Потом на семь. Олег зашевелился — кажется, обрел способность разговаривать. Посмотрев зачем-то на полуразбитый разваливающийся телефон, друг промолвил:

— Водка на столе. — И опять как-то подотрубился.

Курго узрела бутыль. Не надо, подумал я. Совсем не надо. Ну не надо, не насилуйте меня!

В блюдце валялся недоеденный огурец. Ах, как аристократично. Если бы пришлось эту водку занюхивать рукавом, я бы отказался. Но был огурец! Интеллигенты…

Мы хряпнули по штрафной. Сережа (или Дима) заявил, что нужна двойная. Мы повторили. Затем он сказал, что ударника у них нет и не предвидится. Я опешил. Привет Браффорду! А как же без ударника? Та́к. Есть драм-машина. Вот эта херня? — я покосился на пианолу, валявшуюся под телевизором. Да нет, терпеливо стал объяснять Сережа или Дима, драм-машина — это совсем другая херня. Я устыдился от глупости своего вопроса. Хорошо. Но кто-то должен ведь на этой штуке играть?

Как я отстал от жизни! Конечно, мне давно было известно о подобных устройствах, мо́гущих работать в автоматическом режиме. Но ведь они, считал я, в принципе не способны создать что-либо мало-мальски серьезное. У Олега очень неплохой вкус, и вряд ли бы он пригласил в гости раздолбаев. А у меня возник некоторый когнитивный диссонанс.

Я налил еще, Курго не предлагая. Хватит маленьким баловаться. Мне стало страшно: Олег таки пустил в свой дом каких-то попсовиков. «Я и мой ритм-бокс», была такая песня в одном авангардном фильме. А дальше стало куда страшнее: Дима-Сережа схватил инструмент, с ходу воткнул джек куда-то в нутро м-центра, хлопнул по квазикнопке и начал лабать. Ленка расцвела. Никогда я еще не видел такой счастливой рожи. Нет, явно трахаться ей было не так интересно, как слушать эти звуки. Мне даже стало противно.

— Как звучок, — спросил Дима-Сережа, — не слабо? — Поскольку я промолчал, Д.-С. что-то переключил на дьявольской машинке, и вот тут-то началось самое страшное. Ничего более жуткого, клянусь, я не слышал за всю свою жизнь. Олег оживился и стал помахивать якобы в такт, отставая от ритма, как Ахиллес от черепахи. Да, этот идиот Д.-С. еще и запел.

Ну что мне оставалось делать? Я выпил.

Текста я не воспринимал. В общем, что-то о дали светлой. По наивности своей ударился в размышления: что это такое — предел надругательства над музыкой, или нет. Вступил Олег. Когда он пьян, то почему-то воображает, что умеет петь. Это мне напоминает бородатый анекдот, который я уже не один раз рассказывал Олегу: едет Шаляпин на извозчике. Чем занимаешься, барин? — спрашивает возница. Пою, отвечает Шаляпин. Эка невидаль! — прибалдевает кучер. — Я как напьюсь, тоже пою! Олег явно забыл этот анекдот. Странно — ведь память у него хорошая. Курго хрумкнула остатком огурца и окончательно приторчала.

Домой! Меня останавливало только то, что Ленка останется без провожатого. Какая-то галантность еще во мне трепыхалась. Закруглить зазнобушку, однако, было сложно — я даже не пытался. Оставить же ее с этими маньяками я тоже не мог. Эх, так не в кайф, и эдак тоже. Завтра работа. И непонятно, что хуже — такое вот времяпрепровождение или ментальное трахалово с Ларисой. С Ларисой все-таки лучше, подумал я. Почему бы мне не стать ее любовником? На миг эта перспектива показалось очень радужной. Может быть, она даже неплохая хозяюшка. А ежели не просто трахнуть, а стать ее мужем? М-да.

Я посмотрел на Курго. Ее лицо вспотело от услады. Курго, кругом! Я затащился от каламбура. Дэ-Эс рванул последний аккорд, подобие музыки стихло. Был хороший момент, чтобы взять Ленку под локоток и тихонько уйти. Но я его упустил. Я не понимал, чего мне больше хочется: пить, жучиться, спать или идти на работу. Если жучиться — то с кем? Не с Курго же. И не с Ларисой. С кем? С той самой прекрасной незнакомкой на ступенях библиотеки? Опять-таки грезы. Я перерубил вход на селекторе, дав по кнопке; зажурчало что-то приличное. Это было гораздо круче истязаний драм-машинки Дэ-Эса. Дэн всхрапнул: тот ли альбом? Тот, успокоил я его. Хотя это был не «Кэмел» семьдесят седьмого. Намедни мы слушали его с Олегом. Философ торчал.

Потом я вырубил. Надо было уходить. Группа молчала, это меня и подвинуло на рекорд — проводить Ленку домой. Рекорд заключался в том, что, доведя ее до дома, надо было провести сеанс психоанализа, то есть обосновать, что ты, Курго, идешь правильным путем, ну и все такое прочее. Признать ее правоту. В лом было, но я решил преподнести такой подарок. Если бы эти уроды опять начали играть и петь, тогда я бы, конечно, ушел, плюнув на Курго. Но они хранили тишину, и это было прекрасно. Тишь была вязкой — приятно, что такое иногда бывает. Курго пыталась крутить рукоятку громкости — ничего не выходило.

— Пока, — сообразил я, — мы уходим. Ленка сопротивлялась. — Ну, пойдем ко мне?

Завизжала; ох, как я не люблю этот бабский визг, но они же только из него и состоят, только говорят, что это мы, сволочи, довели их до жизни такой, мы, мужики. Да хочешь — оставайся. Однако, м-м, отдача замучает. Лучше доставить ее домой. Три квартала безумных ртутных фонарей. Потом один — ты опять один в своем доме. Ленки нет. И ладно.