Цвета истины

Глава восемнадцатая

2007 год

Некоторые города со временем меняются, а другие упрямо остаются такими же. Например, Сиэтл за прошедшие десять лет стал неузнаваемым для местных жителей. Достаточно было появиться интернет-торговле и дизайнерским кофейням, и жители этого прекрасного большого города, которые раньше ходили в спортивной одежде и при первой возможности спешили на природу, превратились в самых что ни на есть хипстеров. Повсюду шумели стройки, огромные оранжевые краны торчали на горизонте, словно гигантские хищные птицы. Каждый день новый небоскреб взмывал в серое подбрюшье неба. В переживающем экономический бум городе множились рестораны в стиле «фьюжн» с невообразимыми меню, а там, где прежде были лишь безликие здания и дорожные знаки, мгновенно возникали уютные кварталы. Знаменитая смотровая башня Спейс-Нидл и построенный в начале XX века небоскреб Смит Тауэр с каждым днем казались ниже и старше, а ведь когда-то в городе других высоток и не было.

И Виви-Энн тоже изменилась. В тридцать девять лет она растеряла почти весь свой юношеский оптимизм и энергию. Несколько раз в году, чувствуя себя особенно одинокой, издерганной и раздражительной, она ездила в большой город.

Она непременно придумывала себе отмазку – говорила, что покупает упряжь на аукционе или присматривает лошадь, – договаривалась с няней и пыталась найти утешение в темных барах, но если ей изредка и случалось провести ночь с каким-нибудь мужчиной, то чувствовала она себя еще грязнее и несчастнее, чем до этого.

И всегда она возвращалась в Ойстер-Шорс, где никогда ничего не менялось. О, здесь построили новые дома, цены на недвижимость выросли, но все-таки это место, сокровенный кусочек теплоты в штате холодной воды, оставалось относительно уединенным. Несколько лет назад летнюю резиденцию на Канале построил Билл Гейтс, и местные перепугались, что его примеру последуют другие миллионеры, что их старые, удобные дома снесут, чтобы возвести на побережье «типовые» особняки. Это и в самом деле происходило, но пока еще медленно.

Многие из магазинов на старых улицах остались прежними, только вывески теперь стали покрасивее благодаря летним деньгам. Чуть больше ресторанов, чуть больше пансионов, новый трехзальный кинотеатр, но в остальном никаких изменений. Цветы так и цвели на подоконниках в ящиках на Главной улице, свисали из кашпо на фонарях вдоль Шор-драйв.

Самые большие перемены затронули как раз Уотерс-Эдж. Виви-Энн и представить себе не могла, что ранчо станет настолько успешным. Два работника трудились целыми днями не покладая рук, арена почти никогда не пустовала, превратившись в своеобразный общественный центр города, и дел у Виви-Энн было столько, что приходилось выискивать время для встреч с сестрами.

На этот раз она сидела в своей любимой кабинке в закусочной напротив Авроры. Как обычно перед Днем поминовения, обедали здесь сегодня лишь местные, неспешно беседуя. Через неделю праздник, тогда сюда набьются туристы.

– Говорят, в городе новый банкир. По слухам, симпатичный, – сказала Аврора, убирая за ухо прядку недавно осветленных волос. В последние несколько месяцев она выбрала в качестве образца для подражания Николь Кидман: выпрямляла утюжком выкрашенные в пшеничный цвет волосы до подбородка и так щедро мазалась солнцезащитным кремом, что и ядерный взрыв ее бы не обжег.

– Правда? – ответила Виви-Энн.

Они обе знали, что ей на это плевать.

– Может, тебе стоит обратить на него внимание. Уже двенадцать лет прошло, – сказала Аврора, взглянув на Виви-Энн в упор.

Как будто Виви-Энн сама не знала, сколько времени прошло со дня ареста Далласа. Она до сих пор иногда не спала по ночам, а днем порой казнила себя за то, что подписала заявление о разводе. Иногда в ночной тишине она спрашивала себя, а не испытывал ли он ее? Может быть, он хотел, чтобы она доказала свою любовь, не отказавшись от него?

– Давай сменим тему?

– Конечно.

Аврора заплатила по счету, и они вышли на залитую солнцем улицу.

– Спасибо, что согласилась пообедать со мной.

– Ты что, шутишь? Я люблю прогуливать работу. В следующий раз наряжусь ради тебя.

– Ты? Ха-ха.

– Я знаю, тебе не нравится обедать с женщиной в джинсах пятнадцатилетней давности.

– Городок у нас маленький, выбор у меня ограничен. Если бы не ты, мне бы, наверное, пришлось обедать с клушами из женского клуба и в который раз выслушивать, какая же я дура, что упустила Ричарда. Завуалированный намек, что надо было закрыть глаза на то, что он трахает медсестру.

Виви-Энн взяла сестру под руку. После тяжелого развода Авроры прошло уже четыре года, но никто лучше Виви-Энн не знал, как долго затягиваются некоторые раны. Аврора, похоже, и на самом деле чувствует себя дурой – проглядела измену мужа.

– А вообще, как ты? Если честно?

– По-разному.

– Слышала я эту песню, – вздохнула Виви-Энн.

Ей ли не знать, что любому терпению есть предел. Приходит время отпустить ситуацию. Все, что нужно было сказать об Аврорином разводе, уже сказано. Поэтому она спросила:

– Как работа?

– Не поверишь, нравится. Мне давно надо было выйти на работу. Продавать ювелирку – это, конечно, не от рака лечить, но так я хотя бы дома не сижу.

Виви-Энн собиралась еще что-то сказать, но тут у нее зазвонил телефон. Она достала его из сумки и раскрыла.

– Виви? Это Лори Льюис, из школы. Ноа в кабинете директора.

– Сейчас приеду.

Виви-Энн, выругавшись, закрыла телефон:

– Ноа что-то натворил в школе.

– Опять? Хочешь, я поеду с тобой?

– Нет, спасибо.

Торопливо обняв Аврору, Виви-Энн поспешила к новой машине. Проехав три квартала, она припарковалась вплотную к тротуару. Вошла в вестибюль, напряженно улыбнулась секретарше:

– Привет, Лори.

– Привет, Виви, – откликнулась Лори и проводила ее до кабинета директора. – Ноа там с Хардингом.

– Спасибо, – поблагодарила Виви-Энн, открывая дверь.

При ее появлении Хардинг, довольно крупный мужчина, встал. Белая рубашка с короткими рукавами натянулась на пузе, мешковатые коричневые штаны из полиэстера держались на подтяжках. На мясистом лице с проступившей щетиной от огорчения пролегли складки, как у бассет-хаунда.

– Добрый день, Виви-Энн, – сказал он. – Извините, что вызвали вас. Я знаю, как вы заняты на ферме.

Она кивнула и посмотрела в угол, где, развалившись и вытянув ноги в сапогах, сидел ее почти четырнадцатилетний сын. Прядь черных как смоль волос падала на лицо, закрывая зеленый глаз – единственную черту, которую он унаследовал от нее. В остальном же Ноа был копией отца.

Когда она подошла поближе, Ноа отвел от лица длинные волосы, и она увидела фонарь под глазом и порез на подбородке.

– Господи, Ноа…

Скрестив руки на груди, мальчик уставился в окно.

– Он подрался на обеде. С Эриком-младшим, Брайаном и другими мальчиками. Теду даже рентген пришлось делать, – сказал Хардинг.

Из коридора доносились крики учеников.

Директор нажал на кнопку телефона:

– Позовите Ронду, пожалуйста. – После чего в упор посмотрел на Ноа: – Молодой человек, мое терпение кончилось. Ты в этом году уже третий раз дерешься.

– А что, здесь быть побитым – преступление? – спокойно спросила Виви-Энн.

– Некоторые из учеников говорят, что он первый начал.

– Неудивительно, – с усмешкой ответил Ноа, но Виви-Энн слишком хорошо знала своего сына и разглядела под напускной бравадой обиду.

Хардинг вздохнул.

– Я-то на время отстранил бы его от занятий, но миссис Иверс вроде считает, что надо дать ему еще один шанс. И поскольку до конца занятий осталось только две недели, я с ней соглашусь. – Он посмотрел на Виви-Энн: – Но вы уж приструните парня, очень прошу. Пока он кого-нибудь не укокошил, как его…

– Я этим займусь, Хардинг.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Ронда Иверс.

– Можешь идти, Ноа, – сказал Хардинг.

Ноа тут же вскочил, попытался прошмыгнуть мимо матери, но Виви-Энн схватила его за руку, развернула к себе. Они уже были одного роста, но он не только высокий, а еще и нескладный.

– После школы сразу домой. В магазин не заходи. Двести долларов не забирай. Понял?

Ноа высвободился:

– Понял….

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, Ронда, – сказал Хардинг, когда Ноа ушел, и, пристально посмотрев на обеих женщин, добавил: – Беседуйте здесь. Мне надо присмотреть за детьми в столовой.

Ронда заняла место за большим столом директора. Среди стопок бумаг она выглядела хрупкой, словно птичка. Прическа и стиль одежды у нее не изменились за двадцать с лишним лет, с тех пор как она пыталась убедить Виви-Энн в достоинствах «Восставшего из ада», но Виви-Энн не любила фильмы ужасов.

– Садись, Виви, – сказала она.

Виви-Энн так устала от всего этого, она как будто на протяжении двенадцати лет сражалась с одним невидимым врагом за другим. С тех пор как Альберт Бейлор спросил Далласа, что тот делал в ночь на Рождество.

– Мы все знаем историю Ноа, – начала миссис Иверс, переходя на официальный тон, когда Виви-Энн села. – И его проблему. Мы понимаем, почему он плохо себя ведет, почему он несчастлив.

– Вы думаете, он несчастлив. Я думала… я надеялась, что все подростки такие.

Ронда Иверс сочувственно улыбнулась.

– Вы знаете, что дети над ним смеются?

Виви-Энн кивнула.

– Ему нужен друг и, возможно, помощь психолога, но это, конечно, вам решать. Я здесь, потому что у него в этом году выходит двойка по английскому. Я просмотрела записи, он столько уроков прогулял, что оценку уже не исправить.

– Если вы оставите его на второй год, это только усугубит проблему. Все будут думать, что он тупой, а не просто… не такой, как все.

– Вот и я так подумала. – Миссис Иверс достала толстую тетрадку в черно-белой обложке и подтолкнула ее к Виви. – Именно потому я даю Ноа возможность исправить оценку. Если он летом заполнит этот дневник честными записями, я переведу его в следующий класс.

Виви-Энн почувствовала огромную благодарность к женщине, которую они когда-то звали мымрой.

– Спасибо.

– Подождите благодарить меня. Для Ноа это будет тяжкий труд. Все лето ему придется писать по восемь страниц в неделю. Я буду встречаться с ним каждый понедельник и давать новую тему. Начнем на следующей неделе, до уроков. Скажем, в семь пятьдесят в моем кабинете? А в конце августа я поставлю ему оценку. Его дневниковые записи я просмотрю, только чтобы убедиться, что он сам все написал. Понятно?

– Более чем.

Миссис Иверс улыбнулась чуть грустно:

– Ему точно нелегко.

Прошлое в таком городке всегда недалеко, оно на виду, как глубокая грязь под слоем свежего снега.

– Да, – согласилась Виви-Энн, протягивая руку к пустому дневнику. – Нелегко.

Виви-Энн вернулась на ранчо к началу уроков. Отец с парой товарищей ловил бычков на лассо. Наемные работники – теперь приходящие, больше жилье в Уотерс-Эдж никому не предоставляли – ремонтировали загоны. Помахав рукой, она прошла в офис при арене и начала делать флаеры к серии заездов следующего месяца.

За прошедшие годы ранчо стало финансово успешным, но мало что поменялось под прожекторами на арене. Все те же деревянные скамейки на трибунах и загоны для бычков с воротцами; три большие желтые бочки сдвинуты в сторону; сегодня вечером родео с бочками, и их расставят как надо.

Лошади, где смогли дотянуться, изжевали доски в конюшне, отчего их края стали неровными. В углах висела густая паутина, яркие объявления на стенах рекламировали разные товары на продажу, уроки и клубы, а также услуги ветеринаров и кузнецов. График использования арены теперь утверждался задолго вперед. Виви-Энн по-прежнему проводила несколько джекпотов в месяц, а также более длинную серию родео с бочками, по-прежнему давала уроки и объезжала лошадей. Кроме того, несколько организаций регулярно арендовали арену: конные клубы для взрослых и детей и конкурсы лошадей. Раз в месяц покататься приезжали дети с особенностями. Только вот сама Виви-Энн больше не участвовала в родео. Ни одна лошадь не могла заменить ей Клем.

Следующие четыре часа она работала без отдыха. После школы явились девочки из конного клуба, настолько юные, что лошади им нравились больше любых мальчиков и к урокам они подходили весьма ответственно. Они боготворили Виви, и она чувствовала себя рок-звездой в их компании. Она знала, что скоро эти девочки вырастут, продадут лошадей и найдут себе другие занятия. Таков жизненный цикл в здешних краях: сначала лошади, потом мальчики. А через несколько лет нынешние девочки вернутся уже взрослыми, со своими дочерями, и все начнется сначала.

В конце дня она выключила верхний свет, проверила каждую лошадь и пошла в большой дом, где отец сидел на крыльце в любимом кресле-качалке. Как обычно после долгого рабочего дня на ранчо, он попивал бурбон, стругая деревяшку.

За последние десять лет он сильно постарел. Лицо, и без того морщинистое, осунулось, а некогда буйные волосы поредели, превратившись в пушок. Над чёрными глазами нависали пучки седых бровей.

Ему было семьдесят четыре года, но двигался он как глубокий старик. Они с Виви-Энн никогда не разговаривали о произошедшем двенадцать лет назад, об аресте, который перебил хребет их семье, разделив ее пополам.

Говорили они теперь только о повседневных вещах, порой едва глядя друг на друга, как будто часть их жизни застыла и больше ее уже не найти.

Но Виви-Энн усвоила: необязательно обсуждать вопрос, чтобы решить его. Если долго и старательно притворяться, что все хорошо, то со временем все и будет хорошо или почти хорошо.

И в городе никто не говорил о случившемся годы назад, по крайней мере, с Виви-Энн. Все молча согласились забыть об этом.

К сожалению, так же упорно в их доме и в городе замалчивали жизнь Ноа. Во всяком случае, взрослые. Дети, очевидно, такого пакта не заключали.

– Привет, папа, – сказала Виви-Энн, поднимаясь по ступенькам. – Нам сена нужно купить. Можешь позвонить в магазин?

– Да. И я послал нового работника за мазью для лошадей.

– Хорошо.

Она приготовила ужин для отца и работников и оставила еду в духовке на маленьком огне. Трое мужчин теперь ели когда придется, а Виви-Энн готовила еду, но редко садилась ужинать вместе с ними. Ее жизнь теперь проходила в маленьком домике вместе с Ноа. Освободившись, она вышла на крыльцо и хотела уже идти к себе, но ее остановил голос отца:

– Говорят, Ноа сегодня опять подрался.

– Уже донесли? – раздраженно спросила она. – А кто начал драку, тоже сказали?

Между ними встало прошлое, такое же заметное, как широкие белые доски под ногами.

– Ты сама знаешь, кто начал.

– Обед в духовке. Напомни Ронни, чтобы он посуду помыл.

– Ага.

Она прошла по парковке и подъездной дорожке (заасфальтированной с 2003 года) и остановилась у загона за конюшней. Ренегат заржал и заковылял к ней, щелкая узловатыми, пораженными артритом коленями.

– Привет, мальчик.

Она погладила его по седеющей морде, почесала за прядающими ушами. «Снится ли ему до сих пор, как он скачет на Ренегате?» – подумала она.

Задвинув поглубже эту мысль, Виви-Энн пошла к дому. Ренегат сопровождал ее вдоль забора, прихрамывая, но на подъеме сдался и встал, подслеповато глядя вслед.

Виви старалась не оглядываться, поднимаясь на холм. Открыв дверь, она сразу поняла, что Ноа дома. Стены из сучковатой сосны сотрясались от грохочущего ритма. Она глубоко вдохнула и выдохнула, гнев ей сейчас не поможет.

Из-за музыки расслышать ответ, когда она постучалась, было невозможно, так что Виви-Энн просто открыла дверь и вошла.

На стенах длинной и узкой комнаты в пристройке висели постеры популярных рок-групп: «Годсмэк», «Найн Инч Нейлз», «Корн», «Металлика». В углу компьютер, к телевизору подключена приставка.

Может быть, в этом-то и проблема: она слишком много ему давала и слишком мало просила взамен. Но она все эти годы старалась компенсировать его утрату.

Ноа сидел на незаправленной постели с беспроводным джойстиком в руках, на экране байкерша пинала парня по яйцам.

– Нам надо поговорить, – сказала Виви, обращаясь к спине сына.

Ответа не последовало, и тогда она выключила телевизор.

– Черт, мама, я почти прошел уровень.

– Ты мне тут не чертыхайся.

Ноа мрачно посмотрел на нее:

– Если лексикон так много значит, может, тебе с сестрами стоит подать пример?

– Ты стрелки-то не переводи, – сказала Виви, – на этот раз не выйдет. Вы из-за чего подрались?

– Дай-ка вспомню. Из-за глобального потепления?

– Ноа…

– А ты как думаешь, из-за чего? Из-за чего все драки? Этот говнюк Энгстром обозвал меня тупым индейцем, а его сраные друзья стали отплясывать танец дождя. Вот я и врезал ему.

Виви-Энн села рядом с сыном.

– Я бы тоже с удовольствием начистила ему прыщавую морду.

Ноа бросил на нее взгляд сквозь шторку сальных волос.

Виви-Энн знала, как отчаянно Ноа хочет, чтобы кто-нибудь встал на его сторону, стал его другом, поддерживал его. У нее разбивалось сердце от невозможности взять на себя эту роль. Когда-то она думала, что они всегда будут лучшими друзьями, но от этой наивности молодых лет не осталось и следа. Он растет без отца, и правила должна определять мать.

– Каждый раз, когда ты кого-то бьешь, ты доказываешь, что они правы.

– Ну и что? Может, я и на самом деле такой же, как отец. – Джойстик полетел в стену. – Ненавижу этот город.

– Ноа…

– И тебя ненавижу за то, что вышла за него замуж. И его ненавижу за то, что его тут нет…

Его голос сорвался, Ноа встал и быстро отошел от кровати.

Виви-Энн подошла к сыну, обняла его, как раньше, но он оттолкнул ее. Она смотрела на его сгорбленную, как у проигравшего, спину и понимала, как ранили его оскорбления в школьном дворе.

– Поверь, я знаю, что ты чувствуешь.

Он повернулся:

– Что, правда? Ты знаешь, каково это, когда твой отец – убийца?

– Я была замужем за убийцей, – тихо сказала она.

– Оставь меня в покое.

Виви-Эн снова глубоко вздохнула. Они уже пытались раньше обсуждать Далласа. Она никогда не знала, что сказать.

– А перед уходом сообщу тебе хорошую новость: ты заваливаешь английский, а значит, в сентябре в старшую школу не переходишь.

Вот это привлекло его внимание.

– Не понял?

– Но, к счастью для тебя, миссис Иверс согласилась дать тебе второй шанс. Задание такое: все лето вести дневник. В понедельник утром встретишься с ней перед уроками, обсудишь подробности.

– Ненавижу писать.

– Тогда надеюсь, что остаться на второй год в восьмом классе тебе понравится больше.

И она ушла: пусть сын поразмыслит.

Кто я такой?

Такое дурацкое задание могла придумать только старая мымра. Она думает, мне не все равно, завалю я английский или нет. Как будто мне это вообще понадобится после выпуска. Ага, конечно. Плевать на нее и этот последний шанс. Не собираюсь я ничего писать.

От уроков меня отстранили.

Блин.

Кто я такой?

И с чего это миссис И. решила, что это такой замечательный вопрос? Я никто. Так я ей и скажу. О, подождите, мне же ничего ей говорить не придется, потому что я не дам ей ЧИТАТЬ МОИ ЛИЧНЫЕ ЗАПИСИ. Так я и поверю, что она просто просмотрит дневник, чтобы проверить, что я ни у кого не списываю. Ага. Я же не идиот.

А надо ей сказать. Пусть у нее крышу снесет. Я НЕ ЗНАЮ, КТО Я ТАКОЙ.

Да и откуда мне знать?

Я ни на кого в семье не похож. Все говорят, что у меня мамины глаза, но если я выгляжу таким же пришибленным, лучше мне сразу мозги себе выбить.

Вот такой у меня ответ на этой неделе, миссис И. Я не знаю, кто я такой, и мне на это плевать. Да и почему меня это должно заботить? Никого в городе это не волнует. Я или один обедаю за столом, или с другими лузерами. Никто со мной никогда не разговаривает. Просто смеются, когда я прохожу мимо, и шепчут всякие гадости о моем отце.

Глава девятнадцатая

Жизнь Вайноны служила надежным доказательством того, что если ты получишь хорошее образование, будешь много работать и верить в себя, то непременно преуспеешь. Она произносила мотивационные речи – излагая историю своих успехов – по всему округу, и в церковных группах, и в классах, и в волонтерских организациях. И ей все верили, а почему бы и нет? Мера ее успеха видна невооруженным глазом: она жила в великолепном викторианском особнячке с безупречным ремонтом, ездила на новехоньком кабриолете «мерседес» цвета голубого льда, приобретенном не в кредит, периодически покупала и продавала недвижимость. Список ее клиентов был настолько обширен, что в неэкстренных ситуациях встречи с ней приходилось ждать по две недели. А главное, соседи привыкли следовать ее советам. Со временем оказалось, что она действительно почти всегда права, и ей льстило всеобщее восхищение ее способностью принимать взвешенные, рациональные решения. В конечном счете даже некрасивая история с Далласом только укрепила ее репутацию. Все согласились, что она правильно поступила, не взявшись за его защиту в суде, и Виви-Энн вернулась в семью, как Вайнона и надеялась. Теперь они снова вместе. Что скрывать, иногда проступали неровные швы, прорывались наружу старые обиды, но они научились не обращать внимания на эти моменты и продолжать жить дальше, выбирая безопасные темы для разговора. В целом Вайнона чувствовала, что они ничуть не хуже большинства семей, да что там – лучше многих.

Конечно, не все идеально. Ей сорок три года, она не замужем, детей у нее нет. Иногда ей снились неродившиеся дети, они плакали и звали ее, но жизнь не сказка со счастливым концом. За эти годы ей встретилось немало приятных мужчин (и настоящих лузеров тоже), и она часто надеялась. Но в конце концов так и осталась одна.

Теперь она уже устала ждать, когда ее мечты сбудутся, и решила выбрать другую дорогу. Карьера – ее главная сила, и она постарается реализоваться в ней.

Думая об этой новой высокой цели, Вайнона стояла на тротуаре, разглядывая агитационную палатку, которую сама только что и поставила. Соорудить агитку оказалось проще простого: связала вместе четыре карточных столика и накрыла все вместе красной тканью, свесившейся почти до асфальта. Позади между двумя шестами был натянут плакат: «ВЫБОР ОЧЕВИДЕН. НАШ МЭР – ГРЕЙ». На столе сотни брошюр с фотографией прадедушки Грея, стоящего возле дорожного знака с надписью «ОЙСТЕР-ШОРС. НАС. 12 ЧЕЛ.», и подробным описанием политической позиции Вайноны по каждому вопросу. Пусть другие кандидаты сотрясают воздух, она не из пустословов. Она намеревалась сокрушить конкурентов силой своих убеждений. В двух стеклянных чашах лежали сотни значков «ГОЛОСУЙ ЗА ГРЕЙ».

Все готово.

Она посмотрела на часы. 07:46.

Неудивительно, что на улице никого. Торжества по случаю Дня отцов-основателей начинаются только в полдень, все еще закрыто. Она прислонилась к фонарному столбу и посмотрела направо, налево. Стоя напротив магазина спортивных товаров, она видела все, от лодочной станции Теда до пансиона «У Канала». Обычные приметы Дня отцов-основателей уже на месте: баннеры с изображением фургонов на фоне прекрасного синего океана, рисунки на тему первых поселенцев прямо в витринах магазинов и гирлянды, обмотанные вокруг фонарей.

Тем временем облака над головой немного рассеялись, несмело выглянуло солнце. К восьми часам показались первые уличные торговцы, они махали рукой, проходя мимо Вайноны, торопились подготовить свои палатки к полудню. В девять открылись магазины, распахнулись двери, зазвенели колокольчики.

За Днем поминовения следовала праздничная неделя. Ежегодно в ней участвовали одни и те же торговцы, и продавали они все те же товары: домашние булочки с джемом, чурросы, свежий лимонад, коктейли с устрицами, устрицы на мангале и пользующиеся неизменной популярностью перчаточные куклы переселенцев. Весь день толпы людей будут бродить от палатки к палатке, обжираться и покупать всякий хлам, а с наступлением темноты на парковке ресторана «Волны» расположится кантри-группа, поставит колонки по углам, и все от пяти до семидесяти пяти пустятся в пляс. Это веселье знаменовало неофициальное начало лета.

Вайнона прошлась по улице и купила латте. А когда вернулась к палатке, ее уже ждали Виви-Энн, Ноа и Аврора. Неудивительно, что Виви-Энн побоялась оставлять своего малолетнего хулигана одного дома.

– Мы готовы помочь, – улыбаясь, сказала Виви-Энн.

– Я надеялась, что вы придете, – ответила Вайнона.

– Надеялась? – Аврора подняла идеально выщипанную бровь. – Я приказной тон хорошо понимаю. А ты, Виви?

– О, она определенно приказала нам явиться сюда.

– Даже не знаю почему. Вы обе такие вредные, – ухмыльнулась Вайнона. – Слава богу, платить вам не приходится.

Аврора окинула палатку недовольным взглядом. В модных дизайнерских джинсах с низкой посадкой, босоножках на шпильках и приталенной белой блузке она больше походила на знаменитость, чем на бывшую жену доктора из маленького городка.

– Зачем ты вокруг своего портрета фото флага разместила? Прямоугольные формы женщин не красят, это все знают. И что это за слоган: «Голосуй за Грей»? Ты семь лет училась в колледже и ничего лучше не придумала? – Она повернулась к Виви-Энн: – К счастью, политикам оригинальность ни к чему.

– Предложи вариант получше, если сможешь, – сказала Вайнона.

Аврора сделала вид, что напряженно думает. Нахмурилась и постучала наращенным ногтем по щеке:

– Хм. Согласна, задача непростая. Может, срифмовать с именем? «Вин – номер один!»

Вайнона невольно рассмеялась:

– И как я сама не догадалась?

– А ты никогда за деревьями леса не видела, – сказала Аврора. – Помнишь, как ты в первый раз сдавала экзамен на водительские права? Ты так напряженно смотрела на светофор, рассчитывая тормозной путь и думая, когда включить поворотник, что просто проскочила четырехсторонний перекресток.

Такая вот у них семья. Они как слоны, ничего не забывают. Особенно ошибок, а смешные ошибки можно снова и снова вытаскивать на свет божий, как многоразовый пластиковый пакетик.

Вайнона уже хотела предложить всем кофе, как вдруг заметила, что Ноа роется в ее сумке.

– Ноа! – рявкнула она. – Ты что творишь?

Казалось бы, он должен смутиться. Но с Ноа никогда не поймешь, как он себя поведет. Он почему-то рассердился:

– Я ищу ручку, чтобы сделать домашку.

«Домашку, блин», – подумала Вайнона и ответила с иронией:

– Какой же ты молодец.

После чего протянула ему ручку, взяв со стола, и забрала сумку.

Следующие восемь часов они с сестрами раздавали брошюры, значки и конфеты. После трех Аврора исчезла на полчасика и вернулась с огромными «Маргаритами» в пластиковых стаканах. Выпив, они по-настоящему развеселились. Вайнона точно не знала, кто это придумал, но когда они раздали все промоматериалы, а другие палатки стали закрываться на ночь, они втроем, обнявшись, заплясали канкан посреди улицы, распевая: «Го-го-го-голосуй за Вин!»

Смеясь, они вернулись к палатке, где, чернее тучи, сидел Ноа.

– Ты можешь вести себя не по-идиотски? – спросил он Виви-Энн, которая сразу перестала улыбаться.

Вайнона разозлилась. Только оскорблений от трудного подростка сестре не хватало.

– А ты? – спросила она Ноа.

– Кто хочет еще выпить? – быстро вставила Аврора. – Все? Отлично. Пошли, Ноа. Поможешь мне донести коктейли. Потренируешься к старшим классам.

Когда они ушли, Вайнона обернулась к Виви-Энн, которая стояла у плаката, глядя на противоположную сторону улицы. Вайнона поняла, что сестра разглядывает не красочную, движущуюся толпу, а смотрит на угол, где стоит кафе-мороженое и начинается переулок.

Дом Кэт Морган, конечно, давно снесли, теперь чистый, ухоженный переулок вел к скверу. Но что бы ни говорили указатели и газетная реклама, для местных жителей он все равно оставался переулком Кэт.

– Ты в порядке? – осторожно спросила Вайнона.

Виви-Энн автоматически улыбнулась – за прошедшие годы она отлично научилась так улыбаться.

– Да, а что?

– Говорят, Ноа опять с кем-то подрался.

– По его словам, Эрик-младший и Брайан первыми начали.

– Может, и так. Сын Бутчи всегда был задирой. Яблочко от яблоньки недалеко падает.

– В первые несколько раз я готова была поверить Ноа, но теперь… Я не знаю, что с ним делать. Даже если зачинщик и не он, но уж в драку лезет всегда и рано или поздно кого-нибудь изувечит.

Вайнона задумалась над словами сестры. Из всех мин, закопанных в грязи прошлого, самой взрывоопасной было обсуждение проблем Ноа.

В прошлом году все изменилось, практически с того дня, когда Ноа исполнилось тринадцать. За одно лето из тощего, улыбающегося лабрадора-ретривера он превратился в мрачного, сутулого добермана. Вспыльчивого и обидчивого. В городе заговорили о его дурном характере. Некоторые даже шептали «агрессивный», добавляя «как отец».

Вайнона считала, что его нужно отправить как минимум к психологу, а то и в школу для трудных подростков, но так просто посоветовать это Виви-Энн она не могла. Они хоть и полностью помирились, но на некоторых условиях. И подобное предложение нарушило бы границы.

– Неудивительно, что у него проблемы… с этим, – сказала Вайнона. Она старалась никогда не произносить имя Далласа. – Может, его к психологу отправить?

– Я пробовала. Он не хочет разговаривать.

– В спорт его отдай. Это для ребенка полезно.

– Можешь сама с ним поговорить? Тебя же тоже дразнили, помнишь?

Вайноне совсем не хотелось разговаривать с Ноа. Дело в том, что в последнее время он ей очень не нравился. Даже не так. Он ее пугал. Как бы часто ни говорила она себе, что он всего лишь мальчик, что жизнь была с ним жестока и подростковый период оказался непростым, убедить себя в этом не получалось. Глядя на Ноа, она видела его отца.

Даллас когда-то чуть не развалил их семью, и она ужасно боялась, что его вечно всем недовольный, агрессивный сын довершит начатое.

– Конечно, – сказала она Виви-Энн. – Я с ним поговорю.

Поверить не могу, что мне когда-то нравились Дни отцов-основателей. Вот бред. Люди и так думают, что я лузер, а еще пришлось сидеть в «агитационном центре» тети Вайноны и раздавать старикам дешманские значки.

Мне хотелось завыть, когда они стали задирать ноги посреди улицы. Конечно, именно в этот момент мимо прошли Эрик-младший и Кэндес Дельгадо. Мне так и захотелось вмазать в его ухмыляющуюся рожу, а Кэндес как будто стало меня жалко.

НЕНАВИЖУ.

Меня достали люди, которые думают, будто что-то обо мне знают только потому, что мой отец застрелил какую-то женщину.

Может, она посмотрела на него так, как будто он говно. Может, поэтому он ее и застрелил.

Я спрашивал маму, но она только отвечает, что все это уже неважно, а важно только, как сильно она меня любит, и при этом вид у нее такой, как будто она сейчас заплачет.

Но она не права.

Она понятия не имеет, как я себя чувствую. Иначе она бы отвела меня на свидание с отцом.

Как только получу права, я сразу поеду в тюрьму и встречусь с ним. Я даже не хочу с ним разговаривать. Я просто хочу увидеть его лицо.

Вы, наверное, хотите узнать, почему мне это надо, правда, миссис Иверс?

Думаете, я идиот, что хочу встретиться с убийцей, да еще, пожалуй, машину угоню ради этого.

Ха-ха.

Скоро все сами узнаете.

В июне прошла первая официальная встреча юниорского конного клуба по подготовке к ярмарке. Девочки и некоторые мамы устроились на полу, на диване, у камина. На полу из сосновых досок лежали квадраты белого картона. На каждом – ведерко с канцелярскими принадлежностями. Цветные маркеры, линейки, глиттер, фигурные ножницы, скотч. Более чем двадцатилетний опыт подсказал Виви-Энн, что им точно все это понадобится, ведь мода приходит и уходит, меняются поколения, но девочки всегда выражают себя одинаково: яркими красками и блестками.

– Приступайте, – сказала она, – сначала напишите кличку своей лошади, номер ее стойла. И не налепите ошибок. Судьи иначе заранее составят негативное мнение.

Она перешагнула через вытянутые ноги одной девочки и бочком протиснулась мимо другой. У обеденного стола остановилась. Отсюда сквозь старое кухонное окно видна крытая дранкой пристройка.

В окошке Ноа горел свет.

– Я на минутку, – сказала она девочкам и пошла в новое крыло. Слева – спальня и ванная. Виви повернула направо и прошла до конца коридора. Времени выбрать ковровое покрытие для этого помещения за все эти годы у нее так и не нашлось, ковбойские сапоги скрипели на пружинящем полу из шпона.

Постучав в дверь Ноа и не получив ответа, вошла.

Он сидел на постели, поджав колени, и с закрытыми глазами раскачивался под музыку. Белые провода тянулись от наушников к серебристому айподу.

Он вздрогнул и выпрямился:

– Кто сказал, что сюда можно?

Виви-Энн вздохнула. Неужели разговор о том, чья это комната и чей этот дом, должен непременно повторяться каждый день?

– Я постучала. Ты не ответил.

– Я тебя не слышал.

– Это потому что слишком громко слушаешь музыку.

– Пофиг.

Не будет она заводиться. Она хотела, как прежде, заправить волосы сына за ухо, но он не дался.

– Почему ты так себя ведешь, Ноа? Мы же были лучшими друзьями.

– Друзья не выносят из комнаты приставку и телик.

– Тебя отстранили от занятий. Мне что, букет цветов тебе надо было прислать? Иногда родителям в интересах детей приходится принимать трудные решения.

– У меня нет родителей. Только ты. Или ты думаешь, что отец в своей камере принимает трудные решения на мой счет?

– Я не знаю, почему ты в последнее время такой сердитый.

– Да пофиг.

– Хватит так разговаривать. Послушай, Ноа, как я могу тебе помочь?

– Верни телик.

– Это не ответ. Ты дерешься в школе и…

– Я же тебе сказал, что не виноват.

– Да ты всегда не виноват, да? Просто притягиваешь драки, как магнит.

– Пофиг! – Он злобно посмотрел на нее: – Ты сама все знаешь.

– Я знаю, что ты член юниорского конного клуба, потому, будь добр, сделай плакат в честь своего стойла.

– Ты с ума сошла, если думаешь, что я буду участвовать в ярмарке.

– Значит, я сошла с ума.

Он спрыгнул с постели. Плеер отскочил от наушников и полетел на пол.

– Не собираюсь.

– А какие у тебя варианты? Собираешься все лето просидеть в комнате, глядя в угол, где стоял телевизор? Спортом ты заниматься не хочешь, по дому помогать не хочешь, друзей у тебя нет. В ярмарке ты точно можешь поучаствовать.

Он, похоже, так обиделся, что Виви-Энн захотелось извиниться. Не надо было говорить, что у него нет друзей.

– Как ты могла так сказать? Я не виноват, что у меня нет друзей. Это все из-за тебя.

– Из-за меня?

– Это же ты вышла замуж за индейца-убийцу.

– Мне уже надоело мусолить эту тему, Ноа, и мне надоело, что ты сидишь без дела и сам себя жалеешь.

– Я на ярмарке не покажусь. Только девочки выводят лошадей. У меня и так в жизни говна выше крыши. Не хватает только, чтобы Эрик-младший увидел мой розово-голубой плакат с блестками. «Я люблю свою лошадку».

– Прекрасный плакат был. Всем понравился.

– Мне тогда было девять. Я был маленький. В этом году я на ярмарке не покажусь.

– Ну, дома ты сидеть все лето не будешь.

– Тогда попробуй сдвинь меня с места, – сказал он, вновь вставляя наушники.

Виви-Энн постояла, глядя на сына. Даление явно поднималось. До чего же быстро он ее заводит. Силой воли заставив себя промолчать, она вышла из комнаты, хлопнув дверью. Подростковая реакция, но от нее легче.

В гостиной она остановилась.

– Скоро вернусь, девочки. Продолжайте.

Схватив свитшот, лежавший на диване, она пошла к конюшне.

На стоянке было полно пикапов с прицепами.

Дети и собаки носились по трибунам за местными кошками, в центре арены несколько девушек практиковались в смене аллюра без задержки. Джейни, приехавшая из колледжа на каникулы, скакала на своей лошади вдоль забора, а Пэм Эспинсон вела нового пони, на котором сидел ее внук. А вот и Аврора на трибуне, смотрит на дочь. Сунув руки в карманы, Виви-Энн направилась к сестре. Наездники вокруг нее сливались в одно цветное пятно, земля дрожала от топота копыт. Обойдя толпу, Виви поднялась на трибуну и села рядом с Авророй.

– Приятно снова видеть Джейни верхом.

Аврора улыбнулась.

– Приятно снова видеть ее, и точка. Дома теперь так тихо.

– Вот бы мне такую тишину.

– Ноа?

Виви-Энн положила голову на плечо сестре.

– Может, есть какое-то руководство по воспитанию подростков?

Аврора засмеялась и обняла ее:

– Нет, но…

– Но что?

Виви-Энн напряглась, понимая, что сейчас услышит.

– Ты лучше прими меры, пока он никого не покалечил.

– Он никому ничего плохого не сделает.

Аврора ничего не сказала, но обе понимали, что подумала она о Далласе.

– Он ничего плохого не сделает, – повторила Виви-Энн чуть менее уверенным голосом. – Мне просто нужно найти ему какое-то достойное занятие.

В последний учебный день движение на Первой улице то и дело прерывалось. Все выпускники гудели и орали «дай пять», высовывая ладони в открытые окна. Несколько желтых школьных автобусов тоже попали в эту пробку, и можно себе представить, каково было усталым водителям.

Если бы она выехала минут на десять раньше или позже, то не застряла бы здесь. И ведь никуда особо не спешила, да и календарь от нее никто не прятал.

На Канале наступило лето как раз в тот самый июньский день, когда в большинстве школ заканчивались занятия, и сочетание этих двух обстоятельств создало ситуацию «идеального шторма». Одна массивная машина за другой медленно протискивалась по извилистой дороге. Почти каждая тащила другие «транспортные средства»: лодки, велосипеды, гидроциклы. В конце концов, в эти золотые месяцы никто не приезжал на Канал просто посидеть, все стремились поиграть в теплой голубой воде.

Выехав на шоссе, она миновала особняк Билла Гейтса и спа-отель «Олдербрук», куда стекались яппи – ради дегустаций вина, свадеб и массажа горячими камнями. Вдоль дороги изгибался Канал, иногда от воды ее отделяло всего несколько дюймов, иногда – целые акры. Наконец, уже возле Сансет-бич, Вайнона повернула на усыпанную гравием дорожку, ведущую под уклон к дому, который она купила только на прошлой неделе.

Ее последний проект – вытянувшийся одноэтажный дом 1970-х годов, изначально построенный для летнего отдыха большой семьи из Сиэтла. Шесть спален, одна ванная, кухонька размером с ящик для инструментов и столовая, в которой спокойно могла разместиться моторная лодка. Крытая веранда чуть ли не нависала над Каналом, а лестница справа вела к причалу длиной в двести футов, побелевшему от птичьего помета. Каждый квадратный дюйм здесь обветшал, прогнил или был просто уродлив, но само расположение участка все это компенсировало. Огромные кедры вдоль дороги закрывали дом от посторонних глаз, окружая газон, словно кольцо друзей-защитников. Под цветущими деревьями росли гигантские рододендроны, почти заглушая россыпи белых маргариток. Двухакровый участок полого спускался к песчаному пляжу. Вдоль береговой линии обломки переливчатых устричных раковин вперемешку с осколками разноцветного стекла сверкали на солнце, будто самоцветы. Сто лет назад на эту полоску песка свозили битые бутылки, но за прошедшее с тех пор время мусор обратился в настоящее сокровище. Каждый раз, глядя на этот невероятно красочный пляж, Вайнона вспоминала маму и улыбалась.

Остановив машину в траве, она достала диетическую колу из сумки-холодильника, лежащей на заднем сиденье, и стала думать, как перестроить этот дом. Понятное дело, сносить его она не будет, но все надо основательно переделать. Это был единственный способ заполучить дом у самой воды, при нынешних-то ценах на жилье. Но можно надстроить дополнительный этаж. Тогда придется убрать перегородки на первом этаже, сделать так, чтобы из каждой комнаты открывался красивый вид, а наверху устроить еще несколько комнат, ванную и кабинет.

Идеально.

Она достала из машины сэндвич с фрикадельками и блокнот. Пообедала на лужайке перед домом и принялась чертить план и набрасывать рисунок интерьера. Она так погрузилась в решение вопроса, где же расположить двери, что пока Виви-Энн не позвала ее по имени, даже и не заметила, что у нее появилась компания.

Вайнона обернулась:

– Привет. Я и не слышала, как ты подъехала.

– Не хотела тебя пугать.

Виви-Энн прошла к ней по некошеной траве, а тем временем с пассажирского места вылез Ноа. Он так и стоял у машины, сгорбившись и сунув руки в карманы мешковатых рваных джинсов, всеми обиженный и недовольный. Глаз было не разглядеть из-за падающих на лицо длинных волос.

– Ты приехала новый дом посмотреть, да? – спросила Вайнона, стараясь по возможности не обращать внимания на Ноа. Так проще. – Показать тебе все тут?

Виви-Энн огляделась.

– И что ты собираешься делать? Стены вообще снесешь? А до этого?

– О, тут полно подготовительной работы. Видела бы ты причал. За сорок лет его чайки так засрали, что не сразу отмоешь.

– Супер!

– Ага. Причал – это плюс сто тысяч долларов к стоимости. – Вайнона нахмурилась. – Ты же об этом?

Виви-Энн посмотрела на Ноа, который так пристально разглядывал грязь под ногтями, словно рассчитывал найти там золото.

– Ноа больше не хочет участвовать в конном клубе, и выводить лошадь на ярмарке он тоже не хочет.

– Эээ… ну он же мальчик. Может, ты его еще и на балет запишешь?

– Вот ты понимаешь, в чем проблема. В отличие от меня.

– Конечно. Ты же была популярной красоткой. Если бы ты захотела играть в футбол, парни бы сказали – круто. Да если бы ты на выпускном блевала, они бы выстроились в очередь, чтобы придерживать тебе волосы, и все равно восхищались бы тобой. А такому парню, как Ноа, надо быть осторожным – никаких кружков математики или программирования, никаких шахмат и уж точно никакого конного клуба. Он пытается найти друзей, а не отвадить их.

– И ты при этом говоришь, что ему нельзя целый день сидеть без дела.

– Правда? Я вроде посоветовала ему обратиться к психологу. Он, по-моему, агрессивнее, чем… обычные подростки.

– Ему нужна работа на лето. И не на ранчо. Чтобы мы хоть из-за работы не ругались.

– Прекрасная мысль. И время займет, и самооценку повысит… – Вайнона запнулась, покачала головой. – Нет, Виви, ты же не думаешь…

– Это было бы идеально. Он мог бы вычистить причал. Восемь часов в день, пять дней в неделю. И платить ему можешь за объем выполненной работы. Если будешь платить по часам, то разоришься, а причал так и останется грязным.

– Мне что, ему еще и платить?

– Ну, бесплатно-то он вряд ли будет работать. А ты богатая.

– Подумай хорошенько, Виви-Энн, – сказала Вайнона, понизив голос. – Я что-то не уверена…

– Скажи ей, что ты меня боишься, тетя Вайнона! – выкрикнул Ноа. – Скажи ей, что я, по-твоему, опасен!

– Прекрати, Ноа, – одернула сына Виви-Энн, – Вайнона тебя точно не боится. – И посмотрела на Вайнону: – Мне правда нужна твоя помощь. Ты так хорошо решаешь все проблемы. Аврора считает, что это прекрасная идея.

– Ты эту идею с ней согласовала?

– Она сама предложила.

Вайнона попалась. Если идею одобрила половина семейства, ничего не попишешь.

– Пусть подтянет штаны, я не собираюсь весь день смотреть на его трусы, и голову помоет, прежде чем выйти на работу.

Ноа что-то пробурчал. Непонятно, согласен или нет.

Вайнона подошла к нему. Виви-Энн – за ней.

– Что скажешь насчет восьми долларов за фут?

– Рабам столько платили.

Виви-Энн шутливо шлепнула его по затылку.

– Еще версии будут?

– Согласен, – проворчал он, поглубже засовывая руки в карманы.

Вайнона всерьез испугалась, что джинсы с него свалятся.

Плохая идея с этой работой. От этого парня, как и от его отца, добра не жди. Но выхода нет.

– Хорошо. Он принят. Но если он хоть раз что-то не то сделает – хоть раз, – получишь его обратно, Виви, я вам не нянька.

Виви-Энн посмотрела на Ноа в упор.

– Если ты его выгонишь, он будет участвовать в соревнованиях на ярмарке. Понятно?

Ноа ничего не ответил, но его взгляд пылал подростковой яростью.

Понял он, понял!

Глава двадцатая

ЧТО МНЕ НРАВИТСЯ

Еще один совершенно бесполезный вопрос. Вы что, читаете какое-то древнее руководство для учителей «Как разговорить трудных подростков»? Могу сказать, что мне не нравится. Мне не нравится Ойстер-Шорс, и ребята в моем классе, и вообще школа. Вся эта писанина просто пустая трата времени.

И семейные ужины мне не нравятся. Кстати, вчера мы, как обычно, прекрасно провели время в доме Греев. Тетя Аврора хвасталась, какие у нее идеальные дети. Рики – образцовый студент, а Джейн просто супердевушка. И дед сидит неподвижно, как камень, пока тетя Вайнона тоже заливает про свою гребаную жизнь. Неудивительно, что мама раньше жила на таблетках. Я типа об этом не знаю. Они думают, я идиот. Типа, раз я был маленький, то не замечал, что она раньше все время плакала. Я пытался ей помочь – вот что я в основном и помню из детства. Но она либо отталкивала меня, либо так крепко сжимала, что я не мог дышать. Так что я уже понял, какие у нее глаза, когда она под веществом, и держался подальше. А теперь она притворяется, что все в порядке, потому что в аптечке ничего нет и она никогда не плачет.

А, вспомнил, что еще мне не нравится. Чертов старый причал тети Вайноны. Он покрыт птичьим говном, и кто его должен отчистить? Конечно, я. Видели бы вы, как она на меня смотрит. Как будто я вот-вот сбегу или вообще нападу на нее с ножом. А ведь раньше я ей нравился, это я тоже помню. Когда был маленьким, она читала мне на ночь, если мамы не было, и смотрела со мной диснеевские фильмы. Но теперь она держится подальше и странно косится на меня, когда думает, что я не замечаю. Наверно, она меня боится. Может, это с того раза, когда я разозлился за семейным ужином и швырнул стакан об стену. Это в тот день, когда Эрик-младший сказал, что мой отец – полукровка-убийца. Я ему не поверил и спросил у мамы, когда пришел домой, и она говорила, говорила и так ничего и не сказала.

И всем так интересно, чего это я злюсь. А что мне делать, когда Брайан называет меня тупым индейцем и говорит, что моего отца надо было отправить на электрический стул?

В следующую пятницу погода дразнила их обещанием лета. Бледное солнце играло в прятки с облаками, солнечные лучи то появлялись, то убегали со двора, словно капризный ребенок, и только после полудня окончательно прояснилось.

Вайнона драила пол на кухне, когда заметила, что погода изменилась, но продолжила заниматься уборкой, решив, что все равно скоро пойдет дождь. Лишь когда ей стало жарко и на спине выступили капельки пота, она выпрямилась и стянула резиновые перчатки. Если погода и правда наладилась, лучше уж хорошенько вымыть веранду. Солнечными июньскими деньками в ее городке разбрасываться не приходится.

Она переоделась в шорты и свободную длинную майку, завязала волосы в хвост, посмотрела сквозь грязное стекло на улицу. Ноа на причале делал вид, что счищает птичий помет с потрескавшегося деревянного ограждения.

Господи, покойник и то быстрее бы работал.

И штаны свалились так низко, что видно резинку голубых трусов.

Он тут уже пять дней трудится, но прогресса почти не заметно. Каждое утро ровно в девять он появлялся на участке и, ни слова ей не говоря, спускался к причалу. Вайнона не сомневалась, что когда она уезжает в офис, оставляя Ноа одного, он тут же все бросает.

– Толку от этого ноль, – пробормотала она и, хлопнув дверью, пошла на причал, прихватив моток клейкой ленты.

Хватит – значит, хватит. Может, ей и пришлось нанять племянника, не обращая внимания на его неприветливость и грязные волосы, и притворяться, что он работает, но на его чертовы трусы она точно смотреть не намерена.

Во время отлива крутой пандус пружинил под ногами. Спускаясь к причалу, Вайнона крепко держалась за изгаженные птицами перила, отыскивая чистые участки дерева.

– Ноа.

Он так увлекся ничегонеделанием, что вздрогнул, услышав ее голос, и выронил скребок.

– Господи. Зачем так орать?

– Клейкая лента – прекрасное изобретение. Многофункциональное. Ты об этом знал?

Она развернула скотч на длину своей руки, оторвала и аккуратно сложила пополам.

– Я особо о скотче не думаю, но я тебе верю, – сказал Ноа, наклоняясь за скребком. – И если ты не хочешь рассказать мне что-нибудь о… я не знаю, пряже там?.. я, пожалуй, вернусь к работе.

– Мы оба понимаем, что это сплошная показуха. – С этими словами Вайнона протянула ему кусок скотча.

– Это что такое?

– Твой новый ремень. Продень его через петли – ты же знаешь как, правда? – и завяжи узлом. Чтобы я твоих трусов не видела.

– Ты что, шутишь?

– А как ты думаешь?

– Это мода такая, – упрямо сказал он.

– О да, ты настоящий Джорджо Армани. Надень ремень. Если помнишь, именно на этом условии мы с тобой согласились считать это бессмысленное предприятие трудовым договором.

– А если не надену?

Она улыбнулась.

– Знаешь, чем мне нравилась ярмарка? Тем, что кожаные штаны, шапка и перчатки у меня были одного цвета. Все синие. Твоя мама говорила, что наряд поможет мне выиграть. И все знакомые на меня пялились – я была как толстая ягода голубики.

Ноа ничего не ответил.

– Я уверена, что ты будешь прекрасно выглядеть в любом наряде, который она придумает. Она все еще шьет тебе одежду для верховой езды, да?

– Дай-ка мне, – сказал он, хватая самодельный ремень. Не сразу у него получилось продеть его сквозь петли и затянуть, но теперь штаны держались как надо. Узел получился размером с кулак.

– Я выгляжу полным придурком.

– С этим не поспоришь. Для разнообразия можешь купить штаны по размеру.

– Пофиг.

– Какое полезное слово. Смотрю, ты его часто используешь. Но попрошу тебя говорить полными предложениями, с работодателями так положено.

Он сердито посмотрел на нее.

– Как скажешь… тетя Вайнона.

– А вот и прогресс.

Она снова принялась объяснять ему, как счищать присохший птичий помет, но тут услышала рокот мотора. Прикрыв глаза рукой от солнца, Вайнона увидела, что к соседнему дому приближается желтый грузовик: кто-то переезжает.

– Интересно, кто этот дом купил, – сказала она. – Стройка здесь уже несколько недель идет.

– Как будто я не знаю.

– Пойду познакомлюсь с новыми соседями.

Она поднялась по крутому пандусу и срезала путь по неухоженному двору. Все растения здесь вымахали так, что превратили этот уголок участка чуть ли не в первобытные джунгли. Гигантские рододендроны, разросшийся можжевельник, одичавшее уже не разберешь что. Вайнона попыталась разглядеть дом сквозь густую листву, но, к сожалению, грузовик его загораживал. Расстроившись, она вернулась к веранде и включила мойку высокого давления.

Она помыла уже половину веранды и, мокрая и потная, стояла среди струй вырывающейся из мойки воды, когда заметила рядом высокого, плотного, лысеющего мужчину с приятным лицом. Он робко улыбался. Дорогая шелковая гавайская рубашка, шорты цвета хаки и кожаные шлепки – сразу понятно, что он здесь только на лето, которое смешные туристы называют «сезоном». Наверное, из респектабельного Бельвю или Вудинвиля. Неудивительно, что он смог вложить столько денег в ремонт старого дома и даже не потрудился присматривать за строителями. Рядом с мужчиной стояла хорошенькая рыжеволосая девочка лет двенадцати-тринадцати.

Вайнона выключила воду, положила шланг на место и вдруг сообразила, что выглядит ужасно: старые шорты, бесформенная футболка в пятнах, растрепанные мокрые волосы. О толстых ногах, бледных, как рыбье брюхо, она старалась не думать.

– Добрый день, – сказала она, натянуто улыбнувшись. – Вы, наверное, мои новые соседи.

Мужчина подошел ближе.

– Меня зовут Марк. Это моя дочь Сисси.

Вайнона пожала протянутую руку. Рукопожатие крепкое. Это ей понравилось.

– Вайнона, – представилась она.

– Приятно познакомиться, Вайнона.

Он глубоко вдохнул и выдохнул, оглядываясь по сторонам. Как это ни странно, он напомнил ей короля, обозревающего свои владения.

– Какая здесь красота.

Она убрала потные волосы с лица.

– Этот вид никогда не надоедает.

– Да, такое не забудешь, даже если уедешь далеко.

Вайнона заметила, что Ноа поднимается с причала, – значит, уже полдень. Что такое работа, он, может, и не понял, а вот понятие «обеденный перерыв» усвоил вполне. Поднявшись по пандусу, он остановился, а потом медленно пошел к ним, шаркая ногами, сгорбившись и спрятав руки в карманы. Волосы свисали на глаза.

– Это ваш сын?

– Нет, – быстро ответила она.

Ноа мрачно посмотрел на нее.

– Это Ноа. Сын моей сестры. Ноа, это Марк и Сисси.

Ноа чуть выдвинул подбородок.

– Здравствуйте.

Но прозвучало это как «здрасьте». Вайнона едва глаза не закатила. Вылитый бомж – грязные мешковатые штаны, подвязанные скотчем, стоптанные кроссовки с дурацкой толстой подошвой, раздувшейся, точно хлеб в духовке.

Конечно, Марк сейчас сбежит со своей дорогой доченькой домой.

Но он сказал:

– Мы с Сисси собираемся на лодке покататься, а может, и на водных лыжах. Хотите к нам присоединиться?

Приглашение удивило Вайнону.

– А ваша жена…

– Я разведен.

Теперь Вайнона увидела Марка совсем в другом свете. Старше ее всего-то лет на пять или десять, и улыбка действительно приятная.

– Боюсь, Ноа не взял с собой плавки.

– Есть у меня плавки, – возразил мальчишка, – под модным ремнем.

– Серьезно?

Ноа пожал плечами:

– Я иногда плаваю.

Марк улыбнулся:

– Тогда договорились. Встретимся на нашем причале через полчаса? Как раз все подготовить успеем.

– Конечно, – сказала Вайнона.

Как только новые соседи ушли, она кинулась в дом и посмотрела на себя в зеркало. Господи. Выглядела она еще хуже, чем думала. Как плод любви Деми Мур и уродца с рекламы «Мишлен»: пухлые белые ноги, мясистые руки, спутанные вьющиеся волосы и майка в пятнах от пота и воды. Быстро в душ – помыть голову, побрить подмышки и ноги. Времени сушить волосы не было, поэтому она только заплела их в «колосок» и по-быстрому накрасилась.

А потом достала свой слитный купальник. Она с трудом влезает в пятьдесят восьмой размер. Супер. Первый относительно симпатичный мужчина за год, и ей сразу же нужно продемонстрировать все свои складки? На свидание он ее ни за что не пригласит.

– Ты жирная, куда тебе плавать, – сказала она самой себе и надела черные капри и длинную белую майку.

Ровно в двенадцать тридцать она вышла во двор с сумкой-холодильником, полной пива, колы и всяких вкусностей. Нарядов для катания на лодке у нее, может, и нет, но еда-то всегда найдется.

Ноа бесцельно бродил вдоль веранды, и она позвала его в дом.

Вид племянника в синих шортах для плавания, низко сидящих на узких бедрах, ее поразил. Такие широкие плечи и накачанные руки. И когда это он успел вырасти? Телосложение как у бегуна.

– Садись, – нетерпеливо сказала она. Неужели нельзя сразу послушаться?

– А что?

– Девочка-то миленькая. И я видела, как ты на нее поглядывал.

– Пофиг.

Вайнона недовольно посмотрела на племянника.

– Пофиг, тетя Вайнона.

– Она тоже может подумать, что ты милый, если не будешь тут слоняться без дела, прикрываясь волосами, как у Мортиши Адамс. Хочешь, чтобы она считала тебя милым?

– Клевым, – сказал он, недоверчиво глядя на нее, – милыми щеночков называют.

– Пофиг. Хочешь, чтобы она считала тебя клевым?

– Пофиг, Ноа, да?

Она чуть не улыбнулась.

– Кем хочешь быть – красавчиком или уродом?

– Красавчиком, – ответил он.

– Хорошо.

Она принялась наспех расчесывать его волосы, не слишком церемонясь, и вскоре на плечи упали мягкие, прямые пряди.

– Зря тебе мама разрешила отрастить такие космы. Но ей всегда такие нравились, я помню… – Она осеклась и стянула волосы Ноа в хвост. – Вот.

Он посмотрел на нее и нерешительно спросил:

– А ты сразу поняла, что он убийца? Я знаю, что маму он обдурил, но все говорят, что ты такая умная…

Вайнона глубоко вздохнула. Виви-Энн хотела бы, чтобы она не отвечала на этот вопрос, но как тут промолчишь.

– Нет, не сразу.

– Он не позволяет мне приходить на свидания.

– Наверное, это к лучшему.

Ноа вдруг показался ей таким маленьким и ранимым.

– А почему никто не спрашивает моего мнения?

Не успела Вайнона ответить, как в дверь постучали. На пороге стояла Сисси в бикини размером с почтовую марку.

– Папа просил передать, что он готов.

Ноа поспешно вскочил, и они все вместе направились к причалу новых соседей.

Как же Сисси смотрит на ее племянника. Может, Вайнона и не знает, какую лексику сейчас выбирают подростки – клевый, или милый, или краш, или что еще, – но она, черт возьми, знала, почему девочки так смотрят на мальчиков.

– Ты в какой класс перешла, Сисси? – спросила она.

– В девятый.

– Правда? Как Ноа. – И повернулась к покрасневшему племяннику: – Тогда тебе летом точно нужно налечь на английский.

Он еще сильнее покраснел и что-то пробормотал.

– Как тебе школа? – спросила Сисси.

Ноа пожал плечами:

– Норм.

– Бабушка говорит, что я без труда найду там друзей, но я не знаю…

– А кто твоя бабушка? – спросила Вайнона. – У тебя есть родственники в городе?

Сисси так глазела на Ноа, что не сразу ответила.

– Папа здесь школу заканчивал. У нас вся семья из Ойстер-Шорс.

– Заканчивал школу в Ойстер-Шорс? Правда, что ли? Тогда я должна его помнить.

– Вы, наверное, знаете мою бабушку. Миртл Микелян. Она живет на Маунтин-виста.

– Да, – ответила Вайнона. – Миртл я знаю.

Интересно, а Ноа знает, какую роль сыграла Миртл Микелян в судьбе его отца?

Летом Виви-Энн чувствовала себя лучше всего. Она просыпалась рано, задолго до рассвета, и приступала к длинной череде дел. Надо организовать и провести уроки, мастер-классы и джекпоты, накормить животных и отправить их пастись, потренировать лошадей, подготовиться к ярмарке. Круговерть с утра до ночи, нет времени подумать, но даже в самую горячую пору бывали ночи, как сейчас, когда на ранчо тихо и темно, а небо над головой – буйство звезд, когда она не могла не вспомнить, как выскальзывала из спальни и бежала по траве к домику Далласа. Каково это было – чувствовать себя живой, быть созданной из солнечного света, а не из тени.

– Привет, Ренегат, – сказала она, подходя к забору.

Старый мерин, хромая, приблизился к ней и тихонько заржал. Она дала ему яблоко и почесала за ухом.

– Как ты себя чувствуешь, мальчик? Артрит замучал? Лекарства хочешь?

Подъехала машина, фары прорезали темноту, испугав Ренегата. Он отскочил в сторону.

Виви-Энн повернулась и увидела, что из машины выходят Вайнона и Ноа. Они шли рядом, разговаривая. Вайнона что-то сказала и толкнула племянника. Он засмеялся, споткнувшись.

Виви-Энн не верила своим глазам. Она не помнила даже, чтобы эти двое разговаривали когда-нибудь, не то что дразнили друг друга.

– Привет, мам, – улыбнулся Ноа, когда они подошли ближе, и у Виви-Энн дыхание перехватило.

В широких шортах и майке без рукавов, с волосами, собранными в хвост, сын выглядел таким расслабленным. Довольным.

– Я сегодня научился кататься на водных лыжах. Это так круто. У меня не сразу получилось встать на лыжи, но потом я показал класс. Правда, тетя Вайнона?

– У него настоящий дар, я такого никогда не видела. Профи.

Виви-Энн разулыбалась. Наконец-то все хорошо, пусть и на один миг.

– Отлично, Ноа. Очень хочу посмотреть, как ты катаешься.

– Пойду напишу об этом в дневнике, – сказал он. – Спасибо, тетя Вайнона. Мне очень понравилось.

Виви-Энн посмотрела ему вслед и повернулась к сестре:

– Где мой сын и кто этот мальчик?

Вайнона засмеялась.

– С ним и правда было классно.

Виви-Энн обняла сестру.

– Давай-ка пива выпьем.

Достав две бутылки из холодильника, обе вернулись на улицу. Сидя рядышком на качелях, плечом к плечу, они смотрели на уснувшее ранчо.

– Просто чудо видеть, как он опять смеется.

– Он вообще хороший парень, хоть и вредный, – сказала Вайнона. И, помолчав, добавила: – У него много вопросов об отце.

– Я знаю.

– Подросткам и так нелегко, а он еще и выглядит не как все, чувствует себя не таким, как все, и все время слышит, что его отец… ну ты знаешь.

– Я всегда боялась этого разговора. Но его не избежать. Рано или поздно он спросит меня, виновен ли Даллас.

– И что ты ответишь?

– Если я скажу, что да, то Ноа – сын убийцы. Если я скажу, что нет, то, значит, его отец гниет в тюрьме за преступление, совершенное другим человеком, а зная о такой несправедливости, жить тяжело, уж поверь мне. Вот и скажи, как мне ответить?

Вайнона призадумалась.

– В детстве мама часто говорила мне, что я красивая, просто у меня кость широкая. Я знала, что это неправда, в зеркало-то я себя видела. Но я также знала, что она своим словам верит, и остальное мне было уже неважно. Я знала, что мама меня любит. – Она повернулась к Виви-Энн: – Пусть Ноа поймет, что он хороший, что бы люди о нем ни думали. Скажи ему, что неважно, кто его отец. Важно, кто он сам.

Виви-Энн положила голову на крепкое плечо старшей сестры. Вот в такие моменты она и радовалась, что столько лет назад решила простить Вайнону.

– Спасибо.

– Пожалуйста. А мне отвечать на его вопросы?

– Думаю, да.

Вайнона задумчиво крутила в руках свою бутылку.

– Ладно, – сказала Виви-Энн после долгой паузы. – Выкладывай.

– Ты о чем?

– Ты никогда так долго не молчишь. О чем ты думаешь?

– Мужик, с которым мы сегодня катались на водных лыжах, – это Марк Микелян, сын Миртл. Он окончил школу за пять лет до меня.

Виви-Энн только отпила еще пива.

– Он пригласил меня на свидание. Ты не возражаешь, если я пойду?

Виви-Энн откинулась на спинку качелей и оттолкнулась.

Повсюду знакомые звуки ранчо: вдали мурлыкали волны, лошади ржали в поле, скрипели металлические цепи качелей.

– Если хочешь, я отменю свидание, – сказала Вайнона.

Виви-Энн знала, что сестра говорит правду. Вот чему научила их жизнь: пусть груз прошлого и хранится в темноте, он остается в доме. Они очень старались не вытаскивать его на свет божий. Нельзя повторять ошибки.

– Ты вроде года два ни с кем всерьез не встречалась? После того морского биолога, который приехал сюда на лето.

– Спасибо, что напомнила.

– Я не о том. Я хотела сказать… конечно. Иди на свидание с Марком. Я тебя благословляю.

– Правда?

Виви-Энн кивнула.

Приняв решение, она почувствовала легкость, будто именно сейчас отпустила прошлое.

– Ты уверена?

– Да. Все в прошлом.

Сегодня был такой насыщенный день, что мне даже ни к чему тупые вопросы миссис И. Мне кажется, что если я все сейчас же не запишу, то все забуду, а такое я хочу запомнить НАВСЕГДА.

Началось все отстойно. Я думал, так всегда и будет. Я заявился к тете Вайноне, и она, как обычно, выеживалась, смотрела мне в физию так, словно тухлую рыбу съела. Я спустил штаны пониже, чтобы выбесить ее, и мой прием, видимо, сработал, потому что к обеду она прибежала на причал со скотчем, требуя, чтобы я завязал его как ремень. Я бы ее послал куда подальше, но она вспомнила про ярмарку и наряд для выездки, который мама заставила меня надеть в прошлом году, и я струсил. Представил себе, как Эрик-младший, и Брайан, и остальные дебилы увидят, как я вывожу лошадок вместе с девчонками, и подумал, что лучше уж клейкая лента. Чувствовал я себя при этом полным лузером, ну и что? Я к этому уже привык, и все равно никто меня не видел. Но птичье говно я стал отскребать помедленнее, чтобы ее выбесить. Это всегда ее бесит. Иногда я практически слышу, как она скрипит зубами, глядя, как я работаю. Она бы меня уволила, да не может, и это круто.

В общем, я просто мариновался, почти ничего не делая, но тут посмотрел на дом и заметил, что тетя разговаривает с какими-то незнакомыми людьми. Необычно. Я отложил скребок и поднялся наверх, хоть тетя и терпеть не может, когда я делаю перерывы.

Подойдя поближе, я увидел старого мужика, который лучше бы уже побрил голову и не пытался спасти свою шевелюру. Одет он был как бармен, но зырил я не на него.

Таких красивых девчонок я никогда в жизни не видел. А главное, она не смотрела на меня как на «того самого индейца». Когда ее папа повез нас кататься на водных лыжах, она захотела сесть рядом со мной и все такое. Она рассказала мне, что они с папой целый год путешествовали по всему миру, а теперь вернулись в Ойстер-Шорс, и ей грустно, потому что все ее друзья в Миннесоте. Потом она спросила, не хочу ли я погулять с ней завтра. Я знаю, что она перестанет со мной дружить, когда в городе ей обо мне наплетут всякого и она поймет, что я никому не нравлюсь. Но мне плевать.

Когда мы пришли домой, мама была так довольна, что даже оставила меня дома одного, а сама пошла в «Разбойник» с тетей Вайноной. Она так НИКОГДА не делает. Наверное, боится, что я накурюсь крэком или дом спалю, но сегодня она сказала, что я взрослею, хорошо себя веду и заслужил такую возможность.

Мама только что вернулась из «Разбойника», смеющаяся и счастливая. Я ее давно такой не видел. Она даже села со мной рядом на диван, обняла меня, сказала, что гордится мною, и попросила прощения. Она не сказала, за что просит прощения, но я знаю, что это из-за папы, из-за того, что все не так, как надо, и я ей сказал, что все в порядке. Я знаю, что это тупо, но мне понравилось, как она сказала, что гордится мной. Это было круто.

Глава двадцать первая

– Ау, мы здесь. А что случилось?

Вайнона повернулась к сестрам, стоящим в дверях.

– Мне необходима скорая модная помощь. Через час свидание с Марком, и мне, похоже, нужно похудеть на сорок фунтов и приобрести новый гардероб. И пластика тоже не помешает.

– Сделай глубокий вдох, – посоветовала Виви-Энн.

– Она что, рожает? Вдохи не помогут. Думаю, ей выпить надо чего покрепче, – объявила Аврора.

– Не пойдет же она пьяной на свидание, – засмеялась Виви-Энн. – Кроме того, в последнее время ты в любой ситуации советуешь выпить.

– Главное – быть последовательной, – чопорно ответила Аврора. – Ждите, я сейчас.

Она вышла из дома и тут же вернулась с косметикой (в дизайнерском чемоданчике визажиста, не меньше тех, в которых возят упряжь) и красивой розовой коробкой из магазина одежды на Главной улице.

– Откуда все это, девчонки? – поразилась Вайнона. – Я же вам только пятнадцать минут назад позвонила.

– Мы были наготове, – сказала Виви-Энн. – Помнишь, как тебя банкир из Шелтона пригласил на свидание? Ты просто в неадеквате была.

– И тот учитель из Сильвердейла. Тебя прямо вырвало перед его приездом, – добавила Аврора.

– Точно.

Вайнона рухнула на диван, купленный на гаражной распродаже, вдруг впервые почувствовав, что от него пованивает бензином.

– Я безнадежна.

Виви-Энн села рядом с ней:

– Нет. Проблема в том, что ты слишком сильно надеешься. Может, этот мужик наконец-то избранный. Твой Нео.

– Обязательно говорить «наконец-то»? И ты знаешь, что я «Матрицу» терпеть не могу. Дурацкое кино.

– Она ищет Тома Хэнкса из «Неспящих в Сиэтле», – сказала Аврора.

Они все знали – хотя никогда не говорили об этом, – что с тех пор, как Люк семь лет назад женился, Вайнона все мрачнее смотрела на свои перспективы по части романтики. Ее самооценка – всегда низкая в том, что касалось отношений с мужчинами, – упала ниже плинтуса.

– Ладно, приступаем к спецоперации. На выходных Рики из колледжа приедет, и я хочу успеть приготовить его любимые энчиладас.

Вайнона доверилась их энтузиазму и мастерству, которым они хвалились. Виви-Энн тщательно, слой за слоем, выпрямила длинные волосы Вайноны, и теперь ее лицо обрамляли шелковистые пряди. Аврора сделала ей на удивление сдержанный макияж: один слой туши, дымно-лиловые мазки теней, чуть-чуть розовых румян, неяркая помада, подчеркивающая красоту глаз.

– Вау, – выдохнула Вайнона, улыбаясь своему отражению. – Жаль, что он не может пойти на ужин только с моей головой.

Аврора подошла к ней, держа в руках полупрозрачное подобие черного сарафана с V-образным глубоким вырезом, завышенной талией и юбкой из жатой ткани.

– Руки будет видно, – сказала Вайнона.

– И сиськи тоже, – добавила Аврора, помогая Вайноне снять майку, в то время как Виви-Энн стягивала с нее треники.

– Ты побрилась?

– Я же не полная дура.

– Откуда мне знать. Вот.

Вайнона позволила Авроре натянуть на нее через голову платье. Оно легко село по фигуре, и Вайнона повернулась к зеркалу, пытаясь увидеть себя глазами Марка: высокая ширококостная женщина с довольно симпатичным лицом и дряблыми руками, в черном летнем платье, выгодно открывающем зону декольте. Неплохо, хотя липосакция бы не помешала.

– Спасибо, девчонки.

Аврора внимательно посмотрела на нее. Сняла свои длинные красные серьги и передала их Вайноне:

– Надень. И постарайся не говорить о своей избирательной кампании.

– Почему?

– Слишком много скучных деталей. Особенно когда ты заводишь песню о благоустройстве в центре. Поверь мне. Рот на замок.

Вайнона посмотрела на Виви-Энн, ища подтверждения:

– Правда?

Виви-Энн ухмыльнулась:

– Правда.

Аврора взглянула на часы:

– Уже пять сорок пять. Мне пора. – Она обняла сестер и ушла.

– Не переживай, хорошо? – сказала Виви-Энн. – Ему повезло, что он с тобой познакомился.

– Спасибо, – ответила Вайнона. Вот если бы она могла поверить словам сестры. – Ноа спрашивает, можно ли ему поработать до девяти. Ты не против?

– Конечно. Я заберу его, когда позвонит. В последнее время он так хорошо себя ведет. Даже улыбается. Как будто снова вернулся в детство, до гормонального взрыва. И я думаю, что это во многом благодаря тебе.

– Я ничего особенного не сделала.

– Как, Вайнона Грей не считает что-то своей заслугой? У нас что, новый мировой порядок установился?

– Очень смешно.

Виви-Энн крепко обняла сестру, поцеловала в щеку, попрощалась и вышла на улицу, где еще немного поболтала с Ноа, а потом уехала.

Оставшись одна, Вайнона принялась расхаживать по комнате, словно белый медведь в зоопарке, который медленно сходит с ума, протаптывая дорожку вдоль забора. Первые свидания она терпеть не могла – с ними связана надежда, а она по своему опыту знала, какой опасной может быть эта кристальная эмоция. Всякий раз, встречая нового мужика, она думала: Может быть, это он и есть – тот, кто заставит меня забыть Люка.

– Тетя Вайнона?

Она остановилась. Хорошо, что Ноа отвлек ее от дурацких мыслей.

– Знаешь, на сегодня ты уже достаточно потрудился.

– Я хочу еще поработать. А то просто буду играть в приставку. – Он широко улыбнулся. – А, нет. Моя безумная мать забрала приставку, когда меня отстранили от занятий.

– То есть ты хочешь сказать, что вечером в субботу у тебя нет других вариантов, кроме как сковыривать какашки с деревянных перил?

– Боже. Зачем ты меня таким лузером выставляешь?

– Извини.

Он кивнул и остался стоять, глядя на нее. Вайнона заметила, что блестящие волосы Ноа собраны в хвост. И парень приоделся: майка без рукавов и шорты до колена по размеру. Правда, дурацкие огромные кроссовки он так и не снял, но не все модные битвы можно выиграть одним махом.

– Ты что-то хочешь сказать?

Он присел на подлокотник дивана.

– Что ты делаешь, когда тебе кто-то нравится?

– Да обычно блюю, – рассмеялась Вайнона. А потом внимательно посмотрела на племянника: – О, ты серьезно. Ну… – Она опустилась на винтажный деревянный ящик для молока, который служил ей журнальным столиком. – Тут можно по-разному ответить, я в делах любовных не специалист, но для меня важнее всего честность и уважение. Если мужчина со мной честен и уважает меня, я счастлива.

– А ты когда-нибудь была влюблена?

Этот вопрос Вайнону удивил. Давно ее никто об этом не спрашивал, даже она сама себя не спрашивала, но притвориться, что не услышала, не получится. В памяти всплыл образ Люка, хотя никаких прав на него у нее не было. Вот если бы она могла забыть о нем. Но это невозможно, ведь он любовь всей ее жизни. Как сказала бы Виви-Энн, ее избранный, Нео. Именно с ним она сравнивала всех мужчин. А он никогда не отвечал на ее чувства. Какая же она жалкая.

– Когда-то давно была, – ответила она.

– И чем кончилось?

Хорошо бы соврать, или просто промолчать, или найти отговорку, но, посмотрев в честные глаза подростка, Вайнона вспомнила урок, который преподала ей история с Люком. Ложь и молчание только тянут за собой новую ложь, копятся и, как избыток удобрений, убивают все живое.

– Он меня не любил.

– Отстой.

Она невольно улыбнулась:

– Да уж. Теперь он женат. У него двое маленьких детей.

– Может, он все еще думает о тебе.

– Может.

Вайнона встала, ей вдруг очень захотелось закончить этот разговор.

– Так, уже шесть. Марк сейчас придет. Я дом не буду закрывать, вдруг ты в туалет захочешь. В холодильнике полно еды.

В дверь позвонили.

– А вот и он, – нервно сказала Вайнона. – Ну-ка, брысь. И не трожь мое бухло, – поддразнила она племянника, глядя ему вслед. Как только он исчез, она открыла парадную дверь.

Марк держал в руках букет.

– Может, мужчины сейчас уже и не дарят на свиданиях цветы… – начал он.

Вайнона увидела, что он нервничает не меньше, чем она, и успокоилась.

– Хорошие дарят. Заходи, я поставлю их в вазу. Хочешь чего-нибудь выпить?

– Я не пью.

Она повернулась к нему:

– Завязал, что ли?

Не глядя на нее, он кивнул.

– Ты не против встречаться с алкоголиком в завязке?

– Мечтаю об этом.

Марк взял Вайнону под руку и провел по кочковатому, неухоженному двору, через недавно выстриженную арку в живой изгороди в свой дом с прекрасным ремонтом. Куда бы Вайнона ни посмотрела, она замечала изысканные предметы интерьера: массивный мраморный очаг, вырезанный итальянским мастером; четырехсотлетний шелковый молельный коврик из Ирана на черном бархате в золотой рамке; стеклянные светильники ручной работы из Венеции. Она прошла за Марком в гостиную, оформленную в тонах ириски, с мягкой мебелью и огромным телевизором. Сисси сидела в кресле, поджав ноги, ела мороженое и смотрела кино.

– Привет, – сказала девочка, нажав на паузу. Хью Джекман в образе Росомахи застыл посреди прыжка.

Марк поцеловал дочь в макушку.

– Телефон выключать не буду. Домой вернемся в десять-одиннадцать.

– Позвони мне, как выйдешь из ресторана, чтобы я знала, когда тебя ждать. А то я и не пойму, когда начинать паниковать.

Вайнона улыбнулась. Она так с сестрами общалась.

Марк с Вайноной вышли на террасу, оттуда спустились к причалу, сели в катер на гидролыжах и поплыли по спокойным водам Канала. Изредка мимо проносились спортсмены на водных лыжах и гидроциклах, поднимая волну, но в основном этот июньский вечер был полон умиротворения. На голубом небе ни облачка, на воде ни тени. К вечеру она окрашивалась в глубокий, насыщенный зеленый цвет.

Вайнона изучала береговую линию – до чего же много новых, больших домов понастроили за последние несколько лет. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы весь этот район изменился до неузнаваемости. Марк провел катер к длинному общественному причалу дорогого спа-отеля и привязал его возле великолепной старой деревянной яхты «Олимп». После чего помог Вайноне сойти с катера, заплатил за услуги причала, и они пошли к ресторану.

Спа-отель «Олдербрук» появился недавно на месте элегантной семейной усадьбы. Каждый номер, каждый коттедж на этой великолепной полосе пляжа с видом на спокойный Канал и зазубренную цепь Олимпийских гор поражал своей изысканностью. Комплекс из камня, дерева и стекла был идеальным выражением нового северо-западного шика.

В ресторане их посадили за стол у окна, и разговор сразу полился рекой. Марк рассказал, как они с Сисси целый год путешествовали по миру, сколько всего удивительного увидели. Он так подробно описал Таиланд, и Ангкор-Ват, и Египет, что Вайноне самой захотелось туда поехать.

– Хотела бы я побывать в этих местах, – сказал она, когда ужин закончился и они сидели на лужайке перед отелем в пластиковых креслах. Незаметно опускалась ночь, в пылающем небе сливались полосы оранжевого, розового, сиреневого. Вода почернела, только шум волн напоминал, что она живая и не спит.

– А ты бывала в других странах?

– Нет.

– А почему?

Вайнона пожала плечами.

– Когда мама умерла, мне было пятнадцать, пришлось быстро повзрослеть. Я отучилась на юридическом факультете и вернулась в Ойстер-Шорс, потому что сестрам и отцу была нужна моя помощь.

– Повезло сестрам с тобой. Когда моя жена ушла, у Сисси никого, кроме меня, не осталось.

Они весь вечер кружили вокруг этой темы, но напрямую не затрагивали. Вайнона хотела спросить его о бывшей супруге, но все шло так хорошо, что она боялась сглазить.

Они еще долго сидели, глядя на погружающийся во тьму пейзаж и болтая, как старые друзья. Вайнона не помнила таких удачных первых свиданий.

Наконец в одиннадцать он сказал:

– Нам пора. Не хочется надолго оставлять Сисси одну.

Он к тому же хороший отец.

– Конечно, – сказала Вайнона, улыбнувшись ему.

Он позвонил Сисси, и они медленно поплыли домой под звездным куполом неба. Провожая Вайнону до дома, Марк держал ее за руку, и первый поцелуй оказался именно таким, как она мечтала – нежным, и уверенным, и полным желания. Ожила давно задремавшая страсть, настоятельно напомнив Вайноне, что одних поцелуев недостаточно.

Вдруг он отстранился от нее.

– Что не так? Я тебя не привлекаю?

– Дело не в тебе, а во мне.

Ах, эта классическая фраза. Она ждала от него большего, в этом и была ее ошибка.

– Ладно. – Она вздохнула и отвернулась.

– Вин… – Марк взял ее за руку, заставил посмотреть на него.

– Можешь особо не стараться. Все нормально. Я все понимаю, поверь мне. Просто я думала, что у нас хороший контакт.

– В этом-то и проблема.

– Не поняла.

– Моя жена. Горькая ирония в том, что зовут ее Сибил, то есть «сивилла». Жаль, что я не увидел в этом недоброго предзнаменования. Так или иначе, я люблю ее. – Он постоял, посмотрел на воду и прошептал: – Любил.

– И?..

Он пожал плечами.

– Если бы я знал, что ее не устраивало. Это-то меня и мучает. Я думал, мы счастливы вместе. Но однажды я вернулся в пустой дом и обнаружил записку: «Прости, Марк». Она влюбилась в инструктора по пилатесу и ушла. Просто ушла. Такой шок для меня и Сисси, мы даже не поняли, что произошло.

– Наверное, это было ужасно.

– Вин, не списывай меня со счетов. Можно так сказать? Я знаю, у меня нет никакого права об этом просить, но все равно. Не списывай меня со счетов.

– Поверь мне, Марк, списывать со счетов я не умею.

– Я тебе позвоню.

– Ты знаешь, где меня найти, – сказала Вайнона, глядя ему вслед. Он прошел по террасе к границе участка и исчез во мраке за кустами.

Интересно, сколько придется ждать его звонка?

Вчерашний вечер – лучший в моей жизни, прямо топ. Как только тетя Вайнона и Марк ушли на свидание, я поднялся по пандусу во двор и стал ждать. Сердце так колотилось, что я подумал, меня вырвет. Не могу описать, что я чувствовал, видя, как она проходит через арку в изгороди, зная, что она хочет быть со мной.

Я спросил ее, не хочет ли она посмотреть фильм, но она сказала, что ночь такая красивая, лучше мы просто полежим на траве и поболтаем. Так мы и сделали. Я взял плед из гостевой комнаты тети Вайноны и расстелил его на неровном газоне, а Сисси принесла из дома колу и чипсы, и мы лежали рядом друг с другом и разговаривали о всяком.

Это было офигенно. Она рассказала мне, что ее мама однажды просто ушла и не вернулась и даже не позвонила, и когда это случилось, папа начал пить. Рассказывая об этом, она заплакала, а я не знал, что делать. Я хотел подобрать нужные слова, только я знаю, что сказать тут нечего. Может, поэтому мама никогда не говорит о папе. Иногда в жизни такое дерьмо происходит, что просто больно, и все тут.

Она чуть застонала, когда я взял ее за руку, как будто шина спустилась, и перестала смотреть на небо, а стала смотреть на меня. Спасибо, сказала она, я надеялась, что ты так сделаешь.

Она попросила меня рассказать о себе. Я знаю, что рано или поздно она все обо мне услышит, и хотел сам рассказать ей, но не смог. Я смотрел ей в глаза и видел, как сильно я ей нравлюсь, и я просто не мог всего этого испортить. Поэтому я рассказал ей о другом. Типа как Брайан и Эрик-младший говорят обо мне всякие гадости, и иногда я бешусь, и пару раз меня отстраняли от занятий за драки. Я даже признался, что иногда я сам лезу в драку.

Я ожидал, она скажет то же, что и все: «О чем ты вообще думал?» Как будто я идиот. Никто не понимает, как я себя чувствую, когда Брайан называет меня тупым индейцем. Типа как в тот раз, когда я ехал верхом на Ренегате и я увидел пуму. Ренегат испугался и так шарахнулся, что я только чудом не свалился. Вот что происходит, когда я слышу такие гадости, – я пугаюсь. И, вместо того чтобы бежать, дерусь.

Поэтому я знал, что скажет Сисси. Я не хотел, чтобы она подумала, будто я трус или задира. Я так переживал, что с трудом услышал, как она сказала: «Я тебя понимаю».

Она сказала: хуже всего все время притворяться, что тебе не больно.

Тут-то я ее и поцеловал. Я даже не задумался об этом. Я просто увидел, как она начинает улыбаться, и я понял, что она чувствует и что я чувствую, и я ее поцеловал.

Конечно, именно в этот момент и подъехала моя мама. Мы с Сисси, смеясь, попрятали все вещи, и мама ничего не заметила. Она бибикала, а я в это время был на террасе с Сисси. Я чуть не признался ей в любви, но я знал, что она надо мной посмеется, поэтому я просто сказал «До скорого», и она ответила «До скорого».

Но когда я уже почти подошел к машине, я услышал, как она зовет меня, и повернулся.

– Давай завтра встретимся, – сказала она.

– Где?

Мама в машине так махала мне рукой, как будто мы год не виделись.

– В городском парке, – прошептала Сисси, – после обеда.

Хорошо, что я потом пристегнулся, а то мне казалось, что я вот-вот взлечу.

– Ты выглядишь счастливым, – сказала мама, выезжая на шоссе.

Так вот что такое счастье.

Вайнона не могла уснуть. Включив свет в спальне, она надела любимый розовый махровый халат и пошла на кухню.

Ничего в холодильнике ей не приглянулось, поэтому она заварила травяной чай и вышла с чашкой на террасу. Опершись на перила, она смотрела на чернильную воду. Ломоть луны висел над невидимыми горами, почти не отбрасывая света. После стольких лет, проведенных в городе, она забыла, как темно среди деревьев и на берегу. Если бы вода не дышала у песчаного пляжа, было бы совсем тихо.

В тишине и темноте она почувствовала себя еще более одинокой. В своем доме на Первой улице она часто выходила по вечерам на веранду и могла лишь сидеть в кресле-качалке, глядя на пансионат и парковку у пляжа. В городе даже посреди зимы, холодной морозной ночью не исчезали свет и движение, и она, пусть и косвенно, оставалась их частью.

Но здесь ничего нет. Только невидимые горы, черная вода и далекие звезды.

– Привет, Вайнона.

Она повернулась, пытаясь разглядеть его, но для этого ему пришлось подойти ближе.

– Марк, – сказала она, не зная, что еще добавить.

– Я заметил свет среди деревьев.

– Я не могла уснуть.

Он сделал несколько шагов и попал в луч света, падавший из кухонного окна.

– Я тоже.

Видно было, какой он растрепанный, несобранный. Как будто много часов бродил, ероша остатки волос, пока они не стали торчать в разные стороны. И рубашку он застегнул не на те пуговицы.

– Что-то не так? – спросила она.

– Все не так.

– Я тебя понимаю.

– Правда?

– Конечно, – тихо сказала она, поставив чашку на стол. – Мне сорок три года, Марк. Я никогда не была замужем, а детей мне рожать, наверное, уже поздно. И ты, думаю, заметил, что у меня лишний вес. Так что да, я знаю, каково это, когда твои ожидания от жизни не оправдываются.

– Я так хорошо провел с тобой сегодняшний вечер, – сказал он. – Это меня напугало.

– Все нормально. Времени у нас полно.

Он покачал головой:

– В прошлом году я кое-что усвоил. Ты думаешь, что времени у тебя сколько угодно, а потом происходит что-нибудь ужасное.

– Ты о чем?

Он придвинулся вплотную:

– Я хочу тебя, Вайнона.

Она почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Она желанна – осознание этого пьянило, но все же она сохраняла разум, пусть тело и мечтало о ласках.

– Ты не готов, – сказала она.

– Я это знаю.

– А мог бы и соврать.

Он обхватил ладонью ее затылок. Пальцы у него теплые, надежные. Она чуть откинула голову, и ей показалось, будто он держит ее, как лодку держит якорь.

– Ты хочешь меня? – спросил он.

Она почувствовала его дыхание на своих губах. Ей хотелось закрыть глаза или отвернуться, тогда она могла бы обмануться. Но в его глазах она видела правду – видела так же четко, как морскую звезду во время отлива. Он все еще любит свою жену.

Но она так долго была одна, и теперь, когда возможность совсем рядом, она не могла от нее отказаться. И она честно сказала:

– Да, я хочу тебя.

Его поцелуй стал глотком прохладной воды для ее иссушенной души, и она жадно пила его. Когда они оторвались друг от друга, чтобы отдышаться, в его глазах отражалось ее желание.

– Пойдем, – сказала она, взяла его за руку и повела в спальню.

Не включая света, она сняла халат и ночную рубашку и потянула его в постель. Он целовал ее, пока она не стала умолять его о большем, а потом прижалась к нему с отчаянной страстью женщины, которая слишком долго была одна. Утонченное сочетание боли и удовольствия заставило ее вскрикнуть, и она чуть не зарыдала от нахлынувших эмоций.

– Это было великолепно, – сказал он чуть позже, откинувшись на подушки.

Она лежала рядом с ним. Она так давно не была в постели с мужчиной, что забыла, сколько места они занимают, какие тяжелые у них ноги, как это приятно, когда кто-то просто так целует тебя в голое плечо.

Они допоздна разговаривали, и целовались, и еще раз занялись любовью. Около четырех утра Вайнона все же надела халат и пошла на кухню. В спальню она вернулась с подносом еды: омлет с ветчиной и сладким перцем, поджаренный хлеб на закваске с медом от местного пасечника и апельсиновый сок, который она выжимала сама.

Марк сел, и одеяло свалилось, открыв его голую грудь.

– Мне так давно никто не готовил, – сказал он и с благодарностью поцеловал ее.

А у нее в городском доме не меньше тысячи карточек с рецептами. Она много лет их собирала, в одиночестве оттачивала свое мастерство и ждала, когда ей будет кому готовить. Она завтракала, слушая, как Марк рассказывает о странах, где побывал, и проблемах, с которыми столкнулся в прошлом году, в одиночку воспитывая девочку-подростка, а еще о том, как он рад, что начинает все сначала в Ойстер-Шорс.

После завтрака они легли, переплетя ноги, и просто смотрели друг на друга.

– Почему ты никогда не приезжал домой хотя бы на Рождество?

– Я же уехал в восемнадцать лет, помнишь? И тогда я хотел только поскорее выбраться из маленького городка, где все о тебе всё знают. Когда я женился на Сибил, родители приехали на свадьбу, но больше они ни разу нас не навещали, а я не мог вытащить Сибил западнее Чикаго.

– А с матерью ты разговаривал?

– Иногда. Странный вопрос.

Вайнона осторожно подбирала слова. Без этого разговора не обойтись, но в нем таится опасность.

– Много лет назад в городе произошло убийство. Громкое дело по местным масштабам.

– Помню, но без деталей.

– Даллас Рейнтри. – Она помолчала, а потом добавила: – Он был женат на моей сестре, Виви-Энн. Твоя мать дала показания против него.

Марк нахмурился:

– Слышал что-то такое. А это важно? Твоя сестра ненавидит мою мать или что?

– Ты же знаешь Ойстер-Шорс. В открытую никто ничего не говорит, но твоя мать после службы в церкви держится подальше от Виви-Энн, чтобы даже не здороваться, и Виви ведет себя точно так же.

– Все это обычные сплетни, и я не понимаю… Постой-ка, ты говоришь об отце Ноа?

– Да.

– А Сисси не опасно с ним общаться?

– Еще неделю назад я бы тебе посоветовала не подпускать к нему Сисси. У него в школе были проблемы – думаю, скоро ты об этом услышишь. Некоторые считают, что он бомба замедленного действия, но, по-моему, он нормальный парень.

– Для меня этого вполне достаточно. А теперь хочешь узнать, какие еще слухи ходят в нашем городке?

– Какие?

Он прижал ее к себе, принялся целовать в подбородок, щеку, губы.

Рука Марка скользнула по ее спине, обхватила ягодицу, скользнула между ног.

– Говорят, Марк Микелян спит с Вайноной Грей.

Она затрепетала от его прикосновений.

– До меня дошло, что они из постели не вылезают.

Глава двадцать вторая

Это лучшее лето в моей жизни. Мы с Сисси теперь знаем сто разных способов, как свалить из дома и провести время наедине. Даже в мой день рождения мы потусовались так, что нас никто не видел. Не то чтобы мы от людей скрываемся, просто так нам никто не помешает. Никто не беспокоится, что мы столько времени проводим вместе, потому что никто об этом не знает, и Марк не думает объяснять Сисси, почему я ей не подхожу. Я знаю, что она все об этом услышит, когда начнется школа, но пока я стараюсь об этом не думать.

Особенно тяжко пришлось Четвертого июля. Все занимались своими дурацкими делами: у мамы парад и волонтерская мойка машин, тетя Вайнона сидела в своей предвыборной палатке, а Марк весь день ждал, когда она закончит.

На ярмарке я потратил почти все деньги, которые скопил за лето. Играл в разные игры, пока не выиграл для Сисси гигантского жирафа, и поцеловал ее на колесе обозрения раз десять, не меньше. Когда деньги закончились, мы поднялись на вершину холма мимо конюшен и стали там целоваться и разговаривать. А лучше всего то, что я пришел домой секунд за десять до мамы. Я уже читал, лежа в постели, и она сказала, что на ярмарке было круто, жаль, что я не пошел. Она не знала, что под одеялом я лежу в одежде!

Июль и август – лучшие месяцы в моей жизни. Сейчас у меня нет времени писать (Сисси ждет меня в парке), но скоро я напишу…

Марк и тетя Вайнона едут с ночевкой на горячие источники Сол-Дак, и они позвали меня и Сисси поехать с ними! Это потому что они притворяются, будто занимаются чем-то еще, кроме секса. Типа мы с Сисси слепые и вдобавок тупые. Ну и пусть. Когда они сказали, что поедут туда, я сделал вид, типа мне туда вообще не хочется, но ради тети Вайноны я согласен. Сисси разыграла то же самое перед папашей.

Вчера вечером мы все погрузились в шикарный внедорожник Марка. Марк и тетя Вайнона на переднем сиденье болтали без умолку и даже не заметили, что мы с Сисси держимся за руки. В кемпинге мы пожарили на костре сосиски и зефирки и играли в карты. А ночью спали в спальных мешках в большой оранжевой палатке. Хуже всего то, что меня с Сисси разделяло всего ничего. Я слышал ее дыхание, но не мог до нее дотронуться, или поцеловать, или хотя бы толком поговорить.

В субботу мы все проснулись рано и позавтракали в отельчике, и это было круто. Там такой ОГРОМНЫЙ бассейн с водой из горячих источников, температура градусов 100[14] или около того. Можно полежать в горячей воде, а потом выбежать и прыгнуть в обычный бассейн, вода там кажется ледяной. Тетя Вайнона и Марк так долго просидели в горячей воде, что типа растаяли. Когда они вылезли, то все время пытались незаметно прикоснуться друг к другу, как будто мы с Сисси не видели, что происходит. Они подошли к краю холодного бассейна и позвали нас.

Сисси по-любому настоящий гений. Потому что она поплыла прямо к ним и сказала, что хочет подняться посмотреть на водопад.

Я подплыл к ней и пожаловался, что до водопада миль десять, хоть я и знал, что он не так уж далеко.

И тогда Марк такой: «Ноа, почему бы тебе не подняться к водопаду вместе с Сисси?» Сисси застонала, и тетя Вайнона (которой непременно нужно решить все проблемы) такая: «Прекрасная идея, Ноа. Вдвоем вам будет веселее».

Так что мы Сисси весь день держались за руки, поднимаясь по широкой тропе. Деревья вокруг нас были огромные. Все было большим, не только деревья, вообще все растения и камни. Даже в августовскую жару на тропу почти не попадал солнечный свет. Сисси замерзла так, что я отдал ей свою рубашку, потом сам, конечно, заледенел, ну и что?

Мы сразу поняли, что водопад уже близко. Как будто поезд с грохотом несся среди деревьев, до того все дрожало. Мы прошли по шаткому старому мосту и скоро увидели водопад.

«Это просто чудо», – сказала Сисси, держа меня за руку. Я долго целовал ее, и круче этого ничего быть не может. Земля дрожала, повсюду летели брызги, и грохот стоял такой, что ничего не было слышно, и когда мы перестали целоваться, я увидел, что солнечный свет падает прямо на нас – только на нас – и ни на что другое. Нисколько не задумываясь, я признался ей в любви, и она заплакала.

Я извинился и отстранился от нее, но она меня не отпускала. Она сказала: «Не будь идиотом, я плачу, потому что тоже люблю тебя».

Она сказала, что наша встреча – это судьба, и, может быть, она права. Я что хочу сказать, если бы мы не стали целоваться у водопада, или не признались друг другу в любви, или если бы прямо на нас не упал горячий солнечный луч, то я, может быть, не отвел бы ее в тень под огромный кедр, и тогда я, может быть, не увидел бы этого.

Но оно ждало меня. Ровное сердечко идеальной формы, вырезанное на коричневой, будто искромсанной коре. А в сердечке – инициалы и дата.

«Д. Р. любит В. Г. Р. 21/08/92».

А сегодня двадцатое число.

Я так быстро сел, что Сисси чуть не упала.

«Что такое?» – спросила она.

Я хотел ей рассказать, правда хотел, но не смог. Всю жизнь я думал о своем старике как об убийце. Практически о чудовище.

Но вдруг я подумал о нем как о парне, который привел свою жену сюда, в то самое место, которое я выбрал для своей девушки, и мне стало страшно.

Что, если он не был чудовищем? Что, если он просто парень, который однажды испугался и глупо поступил?

И впервые я подумал, что все эти люди, которые обо мне сплетничали, может быть, и правы. Может быть, я такой же, как отец. И он такой же, как я.

«Посмотри, – сказала Сисси, увидев вырезанное сердечко, – как романтично. Интересно, кто они такие».

Я сфоткал сердечко на телефон. Не помню, как я это объяснил Сисси. Я просто офигел – даже не знаю, как это описать, – сидел потом у костра в полном невменозе и ждал, когда я доберусь до дома и наконец спрошу у мамы, каким же, черт возьми, был Даллас Рейнтри.

Для Виви-Энн 21 августа было худшим днем в году. Иногда она за несколько недель чувствовала, что этот день надвигается на нее, как фура без тормозов, а иногда посреди самой обычной недели вдруг вспоминала, какое сегодня число, но результат был одинаковым: бледная серая депрессия. Много лет назад боль в этот день ранила почти невыносимо, но время притупило ее. Теперь уже терпимо – вот такой прогресс. Она надеялась прожить достаточно долго, чтобы этот день стал обычным днем в календаре.

Виви проснулась поздно, накормила лошадей и бычков, а потом выпила кофе вместе с отцом. Они немного поговорили о делах на сегодня и вскоре разошлись – он поехал в Сибек посмотреть на подержанную роторную косилку, а она занялась своими делами. До конца дня она неустанно трудилась, не давая себе отдыха, пока не выбилась из сил. Наконец, когда день уже клонился к закату, села в кресло-качалку на веранде и позволила себе прикрыть глаза.

И тут же оказалась там, где хотела, – в стране воспоминаний. Холодной, рациональной частью сознания она понимала, что не стоит ни о чем вспоминать, но этот тихий голосок разума легко заглушить. Уж сегодня она никак не могла иначе.

– Виви-Энн? – окликнула ее Вайнона. – С тобой все в порядке?

– Извини, я, похоже, задремала. – Виви-Энн медленно встала, ее чуть пошатывало. Воспоминания как алкоголь – закачает, если с ними перебрать. – А где Ноа?

– Я здесь, мама, – отозвался он, вылезая из блестящего черного внедорожника.

Марк тоже выбрался из машины и подошел к ней поздороваться.

– Привет, Виви-Энн, – сказал он. – Спасибо, что разрешила Ноа поехать с нами. Отличный у тебя сын.

– Спасибо, что взяли его с собой. Ценю вашу щедрость.

– Пустяки, – улыбнулся Марк. – Мы хотим смотаться на ужин в рыбный ресторанчик, а потом мороженого поедим.

Я работала допоздна в своем кафе-мороженом, когда увидела, как из переулка выходит Даллас…

– Хочешь поехать с нами? – спросила Вайнона.

Виви-Энн постаралась улыбнуться своей самой радостной улыбкой.

– Нет, спасибо. – И потом добавила: – Не очень хорошо себя чувствую.

– Я, наверное, с мамой останусь, – сказал Ноа. – Спасибо за поездку.

Он вернулся к машине и сказал что-то девочке на заднем сиденье.

Вайнона чуть отстранилась от Марка и спросила Виви-Энн вполголоса:

– Ты точно в порядке?

Иногда Виви-Энн нравилось, что они, сестры, как будто читают мысли друг друга, а иногда, как сегодня, ее это раздражало. Хорошо только, что Вайнона никогда не удосуживалась вычислить важность сегодняшней даты.

– Со мной все в порядке. Правда, все нормально. Сходите повеселитесь.

Сестра попрощалась и села в дорогой черный внедорожник, Виви-Энн проводила ее взглядом. Когда машина отъехала, Ноа поднялся на веранду.

– Сегодня двадцать первое августа, – сказал он. – Тебе это о чем-то говорит?

Весь мир Виви-Энн будто перевернулся.

– Т-ты о чем?

– Не притворяйся, – серьезно сказал он.

Только что Виви казалось, что сын смотрит на нее требовательно, однако без эмоций, но теперь она поняла, что он нервничает.

– Мы были на Сол-Дак, – сказал он. – Мы с Сисси… это…

– Вы – что?..

Ноа закатил глаза:

– Мы с Сисси поднялись по длинной тропе к водопаду и сели просто отдохнуть. Я заметил, что на дереве вырезано сердечко.

– Сердечко, – повторила она, не в силах посмотреть сыну в глаза.

– И там было написано: «Д. Р. любит В. Г. Р. 21 августа 1992». Я даже сфотографировал.

Виви-Энн почувствовала, как рухнула последняя линия обороны. Она так устала уклоняться от расспросов сына, а ведь у него есть право спрашивать. Боль, от которой она так старалась убежать, села в кресло рядом с ней, занимая слишком много места.

– Мама? – почти умоляюще произнес Ноа.

Она взглянула ему прямо в глаза, впервые за долгие годы не сдерживая своих чувств.

– Сегодня годовщина нашей свадьбы. Твой папа вырезал это сердечко во время свадебного путешествия.

– Ты никогда не называла его моим папой.

– Мне это слишком тяжело.

– Ты ответишь на мои вопросы?

– Если смогу. Пойдем. Это долгий разговор.

Она встала и пошла за сыном в дом, налила себе бокал белого вина и села с ногами на диван.

Ноа сел на стул напротив.

– Расскажи мне об убийстве.

– Тебя именно это интересует? Ну, убили женщину, подругу твоего отца. Думаю, полиция подозревала его с самого начала.

– А он действительно ее убил?

Она больше десяти лет готовилась к этому неизбежному вопросу, но теперь не знала, что сказать.

– Твоему отцу всегда было трудно держать себя в руках.

– Как и мне?

– Совсем не как тебе, – твердо сказала она.

– Так он убил эту женщину?

Виви-Энн знала, что Ноа будет спрашивать снова и снова, пока не получит ответа, поэтому, вздохнув, сказала правду.

– Я думаю, нет.

– Ты любила его?

На глазах Виви-Энн выступили слезы. И никак их, черт возьми, не остановишь.

– Всем сердцем.

– Тогда почему ты с ним развелась?

– Вообще-то это он подал заявление на развод, но спрашиваешь ты меня на самом деле не об этом. Ты спрашиваешь, почему я… сдалась.

Хотя прошло уже много лет, ей было больно вспоминать, как она его отпустила.

– Мне было так больно год за годом держаться, надеяться. Каждый раз, узнав плохую новость, я срывалась. Ты кое-что из этого помнишь. Я жила на таблетках, слишком много пила. Я была плохой матерью. Думаю, твой папа так сильно любил меня, что заставил меня развестись с ним. И после того, как мы врезались в дерево – помнишь? – я испугалась, ведь ты мог погибнуть. Я поняла, что нужно жить своей жизнью. Нам. Тебе и мне.

– Как ты могла с ним так поступить?

Виви-Энн закрыла глаза. Этот вопрос мучил ее. Сколько раз ей хотелось повернуть время вспять и сказать: «Нет, Даллас, я никуда не уйду, я твои документы подписывать не буду».

– Мне пришлось так поступить, вот и все. Но скажу тебе правду: думаю, я себя за это никогда не прощу.

Ноа встал и подошел к журнальному столику. Сел рядом с ней, положил голову ей на колени, как в детстве. Она сразу начала гладить его по шелковистым волосам.

Совсем как у отца…

– А меня он любил? – спросил Ноа таким тихим и робким голосом, что Виви-Энн поняла, почему он к ней прижался. Он не хотел, чтобы она видела его плачущим.

– Ох, Ноа, – прошептала она, склонившись к сыну, – он так сильно тебя любил. Поэтому и не позволял навещать его. У него бы сердце разбилось, если бы он увидел тебя сквозь глухую перегородку в тюрьме.

– Значит, он трус.

– Или человек.

– А можно, я ему напишу?

– Думаю, он тебе не ответит. Ты это переживешь?

– Наверное, лучше хотя бы попытаться.

Раньше Виви-Энн тоже так думала, теперь же она знала, что пытаться иногда больнее, чем сдаться.

– Тогда ладно. Попытайся. Я люблю тебя, Ноа. И так горжусь тобой.

– Я тоже люблю тебя, мама. – Он вытер глаза как ни в чем не бывало, похоже надеясь, что она не заметит его слез. – А сердечко на дереве крутое.

– Да, – сказала она, вспомнив. – Это было круто.

Я думал, что, поговорив с мамой об отце, получу ответы на свои вопросы, но у меня только возникли новые. Я все вспоминал это сердечко на дереве. Я знаю, что он тогда чувствовал, так что я теперь как будто знаю его чуть-чуть и хочу узнать больше.

Я старался скрыть это от Сисси. В следующий раз мы встретились во вторник, когда мама проводила мастер-класс по верховой езде, а тетя Вайнона с Марком поехали в Сиэтл. Мы с Сисси провели целый день на большом пледе на ее заднем дворе. Я хотел притвориться, что все как раньше, но она поняла: что-то не так. Думаю, любовь как рентген или типа того. Я просто сидел, попивая шипучку, и тут она такая: «Я знаю, что ты скрываешь от меня какую-то тайну, и мне это не нравится».

Я сказал ей, что тайна ей тоже не понравится, и она такая: если мы и правда любим друг друга, тайн у нас быть не должно.

А я такой: я правда люблю тебя.

Так докажи.

Я мог придумать что-нибудь еще, типа сказать, что я английский не сдал или тому подобную чушь, но, если по правде, я сам хотел ей все рассказать. Я сказал ей, что боюсь.

Чего?

Я сказал, что я больше не буду ей нравиться, когда она узнает правду, но я понимал, что через десять дней начнется школа, так что можно все равно рассказать.

Брайан, и Эрик-младший, и все остальные тут же ей все объяснят.

Она сказала, что я ей не просто нравлюсь, она меня любит, и потому неважно, что я расскажу.

Так что я ей все рассказал. Что мой отец – Даллас Рейнтри, наполовину индеец и наполовину белый, что он приехал в город в поисках работы, и устроился в Уотерс-Эдж, и женился на маме, хотя все в семье были против этого. Я рассказал, что у него был взрывной характер и он все время ввязывался в драки. А потом сказал, что он убил женщину и за это его посадили в тюрьму. Я даже не мог смотреть ей в глаза. Я никогда так долго не говорил об отце, и меня тошнило.

Она придвинулась ко мне поближе и хотела, чтобы я взглянул на нее, но я не мог. Я просто таращился на канал, как будто никогда раньше его не видел. Она потрогала меня за плечо и заставила лечь лицом к ней.

«Я все это знаю, – сказала она. – Мне папа все давно рассказал. А ты знаешь, что моя бабушка дала показания против твоего папы?»

Удивительно, как одно слово может тебя удивить. Я всю жизнь думал о моем отце в тюрьме. Я представлял себе, как он выглядит, как он живет за решеткой и что он обо мне думает, но пока Сисси не сказала про показания своей бабушки, я никогда не думал, как он вообще попал в тюрьму. Как доказали его виновность.

«Ты думаешь, он правда это сделал?» – спросила она.

Я не знал, как ответить на этот вопрос. Откуда мне знать? Он для меня как призрак. Когда я пытался что-то вспомнить, мне на ум почти ничего не приходило, только грязные ковбойские сапоги, белая шляпа, с которой я играл, слова на непонятном языке.

«Тебе надо съездить к нему», – сказала она.

Так у нас появился План.

В последний день ярмарки Виви-Энн вычистила конюшню, распрощалась со своими юными ученицами и прошла по заросшему травой холму к переливающимся огням.

Аврора ждала ее около кассы.

– Ты опоздала.

– Девочки только что ушли. И мы договорились на четыре часа. Я почти вовремя.

Она потихоньку от сестры отщипнула кусок розовой сахарной ваты и сунула в рот.

– Надеюсь, Вайнона на нас не забила, – вздохнула Аврора.

– Она же влюблена. Мы все на все забиваем, когда приходит любовь.

Аврора нахмурилась:

– А с тобой что? Ты какая-то счастливая.

– И тебя это пугает? Неделя выдалась удачная. Мы с Ноа наконец-то поговорили о Далласе. От этого мне легче.

– А где этот малолетний преступник? Крэк курит?

– А что, боишься за Джейни?

Аврора нехотя улыбнулась:

– Я рада, что вы об этом поговорили, и я рада, что ты счастлива, но где эта зараза?

– Вот она. – Виви-Энн кивнула на подходящих к ним Вайнону и Марка.

– Она привела парня? На девичник? Это удар ниже пояса, – пробурчала Аврора, выкидывая остаток сахарной ваты в мусорное ведро.

– Слава богу, – с облегчением сказала Вайнона. – Я тебе целый час звоню.

– У меня в конюшне не ловит. Ты же знаешь. Что случилось?

Марк шагнул вперед:

– Я Сисси не могу найти. Предполагалось, что она весь день будет дома. Мы с Вин собирались в Сиэтл, но паром в Бейнбридже отменили, так что мы вернулись. Подхожу к дому – дверь открыта, а Сисси нет.

– Вы пробовали ей звонить?

– Конечно, – сказала Вайнона. – Она не отвечает. И вот что мы нашли в ее комнате. – Она показала снимки из фотобудки. На них Ноа и Сисси смеялись, строили рожи, целовались. – Вот почему мой причал до сих пор в помете, они все лето провели вместе. Без всякого надзора.

Казалось, Марка сейчас стошнит.

– Давайте не будем думать о худшем, – произнесла Аврора, и Виви-Энн готова была расцеловать сестру за голос разума. – Мы их найдем. Это первым делом. А потом разберетесь, как далеко они зашли.

– И где нам их искать? – спросила Вайнона.

– Я девочек вчера вечером водил в парк на пляже, – сказал Марк. – Там в самом конце есть качели на дереве. И еще лесовозную дорогу у съезда на Ларсен надо проверить.

– Отлично, – ответила Аврора. – Беру на себя укромные уголки за трибунами.

– А я поспрашиваю тут на ярмарке, посмотрю в пустых конюшнях и пойду домой, – сказала Виви-Энн. Она набрала номер Ноа, но на звонок никто не ответил. Она оставила сообщение на его мобильном, а потом и на домашнем номере.

– Я с Виви-Энн, – сказала Вайнона Марку. – Сестры правы. Мы зря паникуем. Скорее всего, они на ярмарке.

Марка это, похоже, не убедило, но, к его чести, надо сказать, что он кивнул и попросил всех записать его номер телефона.

– Через час встретимся у тебя дома, – сказала Вайнона.

И они разошлись в разные стороны.

Вайнона и Виви-Энн спешно пробирались через толпу, звали Ноа и Сисси и повсюду искали их глазами. Они обошли все игровые палатки, все аттракционы и киоски с едой, а потом разделились и начали заново.

– Так ничего не получится, – сказала Вайнона. – Они могут быть где угодно. Черт, помнишь, как мы прятались от мамы с папой, когда они искали нас на ярмарке? Видели, что они идут, и шмыгали туда, где нас не заметишь. Что, если они то же самое делают?

– Логично, тем более они не хотели, чтобы мы знали об их романе.

– Может, просто пойдем домой и спокойно подождем?

Виви-Энн задумалась.

– Давай ты пойдешь ко мне домой? Вдруг они там или Ноа записку оставил? А я тут еще раз пробегусь. Но кричать уже не буду.

– Договорились.

Виви-Энн еще раз прочесала ярмарку и пустые конюшни, но детей и след простыл. Делать нечего, она вернулась домой.

Вайнона ждала ее на веранде.

Виви-Энн сразу поняла, что новости плохие.

– Ты что-то нашла?

Вайнона протянула ей брошюрку:

– Это расписание автобусов. В углу Ноа написал: «Сисси/1:00».

– И какой автобус уезжает в час?

– Так и не скажешь. Транспортная система округа Мейсон связана с Китсапом и Джефферсоном. А из Белфэра можно уехать вообще куда угодно.

Виви-Энн побежала в комнату Ноа, заглянула в шкаф и комод.

– Все вещи на месте.

– Слава богу, – выдохнула Вайнона. – Значит, они вернутся. – И тут же позвонила Марку сообщить новости. – Он недоволен, – сказала она, повесив трубку.

– Ничего удивительного, – кивнула Виви-Энн, – я тоже недовольна.

– Давай рассуждать логически. Мы почти уверены, что они вместе куда-то поехали на автобусе. Они, наверное, планировали вернуться домой раньше, чем мы, а Марк сказал Сисси, что будет дома в девять. Автобусная остановка в ста ярдах от моего летнего дома, но как Ноа собирался потом добраться сюда? Автостопом?

– Я явно плохо знаю своего сына, поскольку и предположить не могла, что он все лето будет тайно встречаться с девочкой или уедет из города, не сказав мне, так что понятия не имею. А лодка у Марка есть?

Вайнона кивнула:

– Мы все лето учили обоих управлять ею.

– Сисси могла бы завезти его в Уотерс-Эдж и уже через десять минут спокойно ждать отца дома.

– В темноте? На лодке? Неужели они настолько глупые?

– Этот вопрос не требует ответа. Будем ждать у Марка. Мы их до смерти напугаем.

Виви-Энн, Аврора и Вайнона припарковались в одну линию на неухоженном газоне у дома Вайноны, а потом прошли через арку живой изгороди на соседский участок. Марк расхаживал туда-сюда по дорогой брусчатке у дома.

– Красивый дом, – похвалила Аврора, глядя на продуманный ландшафтный дизайн и медные уличные светильники.

Марк никак не отреагировал на ее комплимент. Он продолжал вышагивать взад-вперед и что-то бормотать себе под нос.

– Это такой этап взросления, Марк, – сказала Аврора. – Все дети хотя бы раз сбегают из дома. Джейни как-то без спроса поехала в Такому на концерт Бритни Спирс. Я не знала, за что ее наказывать – за то, что ушла, не спросив разрешения, или за плохой музыкальный вкус.

Марк повернулся к ней:

– Ты правда думаешь, что это аналогичная ситуация?

Аврора нахмурилась:

– Точно. Моя девочка была за рулем, а Ноа и Сисси хотя бы хватило ума поехать на автобусе. Надо во всем искать хорошее – по крайней мере, они машину не угнали.

– Господи, ей всего четырнадцать. Надо в полицию звонить.

– Успокойся, – сказала Вайнона.

Не ответив, Марк снова набрал номер Сисси. Впустую. Он вышел на дорогу и простоял там так долго, что начало смеркаться. Небо окрасилось в оранжевый, а потом в сиреневый цвет.

– Вот тревожный папаша, – покачала головой Аврора. – Глядишь, скоро канаву протопчет.

– Заткнись, – отозвалась Вайнона. – У него есть причина для расстройства.

– Да, но… Боюсь, он так душу богу отдаст. Будем надеяться, что она никогда не попробует наркотики. Он этого не вынесет.

Когда Марк вернулся, Аврора на веранде сидела на красивом кованом стуле с мягкими подушками, Вайнона стояла возле фонтана-обелиска у дорожки к дому, а Виви-Энн – у изгороди.

– Уже семь тридцать девять, – сказал он. – Я думаю, надо звонить в полицию.

– Они вернутся в течение часа, – резонно заметила Вайнона. – А если не вернутся, позвоним Алу. Шериф знает, что делать.

– Мне все твердили, что Ноа дурной, весь в отца, но я дал ему шанс, и вот он, результат. Он увез мою Сисси неведомо куда. Я боюсь…

Автобус остановился на дороге, кряхтя и лязгая, и поехал дальше. Свет фар прорезали сумерки.

Виви-Энн и Марк разом кинулись вперед.

Ноа и Сисси были заняты разговором и не сразу заметили, что их ждут. Они шли к дому, склонив головы друг к другу и взявшись за руки.

– Сесилия Мари Микелян, – выкрикнул Марк, – какого черта ты себе позволяешь?

Ноа и Сисси тут же остановились.

Вайнона заговорила первой:

– Мы за вас переживали, ребята.

– Извините, – еле слышно прошептала Сисси.

– О чем вы вообще думали? – продолжила Вайнона. – И где вы были?

Ноа глубоко вдохнул и перевел взгляд с матери на Марка.

– В тюрьме, – сказал он.

На один ужасный миг все замолчали. Слышно было только море, набегавшее на галечный пляж и отступавшее обратно.

– Поверить не могу, – наконец произнес Марк. – Иди в дом, Сесилия. Мы обсудим это с глазу на глаз. А ты, – заорал он на Ноа, – ты ее больше никогда не увидишь, понял?!

– Папочка… – Сисси подошла к отцу, – это моя идея. Я его уговорила. Пожалуйста, не…

– Иди в дом, – повторил Марк. – Сейчас же.

– Марк, – попыталась успокоить его Вайнона, – конечно, они поступили неразумно, но…

– Ты что, с ума сошла? Поступить неразумно – это поехать на велике без шлема или прогулять урок, не подготовившись к контрольной. А это опасно, и во всем виноват он. Сисси, – приказал он, – марш в дом. А ты, Ноа, проваливай с моего участка. – Он посмотрел на Виви-Энн: – Извини. Правда. Но я не позволю ему подвергать опасности мою дочь.

С этими словами он повернулся и пошел в свой большой новый дом, конвоируя рыдающую дочь. Дверь за ними захлопнулась.

– До чего вежливый, – скривилась Аврора.

– Заткнись, Аврора, – огрызнулась Вайнона. – А ты, Ноа, черт возьми, о чем вообще думал? И как ты мог врать мне все лето? Я тебе доверяла. Сказала Марку, что Сисси с тобой в безопасности.

– Я Сисси никогда бы ничего плохого не сделал, – твердо ответил Ноа.

Виви-Энн узнала этот взгляд. Эмоционально ее сын ушел в глухую оборону, готовясь отразить любое обращенное к нему слово. Ничто сейчас не пробьет эту броню.

– Ладно, Ноа, – сказала она, – поехали домой.

Она даже не попрощалась с сестрами, не поблагодарила их, слишком уж была вымотана и испугана, сил ни на что не осталось. Хуже всего разочарование. Какая же она дура.

– Скажи-ка, – пробурчал Ноа, когда они уже сидели в машине, – почему ты не орешь на меня, как Марк?

– А ты бы хотел, чтобы я на тебя орала?

Он пожал плечами:

– Пофиг.

– Давай не начинай, а? Ты знаешь, я терпеть не могу, когда ты ведешь себя так, словно тебе на все плевать. Мы оба знаем, что не в этом твоя проблема.

– Это твоя проблема.

– Снова мимо, дружок. Дело не во мне.

Она свернула с шоссе и проехала по Ойстер-Шорс.

– Ты, значит, ее любишь, – сказала Виви-Энн несколько минут спустя.

Ноа посмотрел на нее:

– Хочешь посмеяться надо мной? Или сказать, что я еще маленький, не понимаю, что такое любовь?

– Нет. – Она припарковалась у дома. – Влюбленные всегда понимают, что они влюблены. И больше ничье мнение не важно. Но, Ноа, я на своем горьком опыте узнала, что любовь существует не в вакууме. Нужно учитывать и других людей. А ты, дружок, накосячил. Отец твоей девушки теперь тебе не доверяет. Не думаю, что он позволит тебе видеться с ней.

– Нас никто не разлучит.

– Тут-то я тебе и скажу, что ты еще маленький, и посмеюсь над тобой. Если я правильно понимаю, что за девочка Сисси, то больше всего на свете она хочет, чтобы отец гордился ею.

Несчастный Ноа спросил:

– И что мне делать?

– Сначала расскажи-ка мне, что вы делали сегодня, и постараемся разобраться насчет завтра.

– Мы хотели встретиться с папой.

Хотя именно этих слов Виви-Энн и ждала, все равно они прозвучали как пощечина.

– И он согласился с тобой встретиться?

– Нас не пустили. Туда только с восемнадцати лет можно или в сопровождении взрослого.

– О, понятно.

– Но я снова попытаюсь. Я знаю, он захочет меня увидеть.

Виви-Энн различала все нюансы эмоций в голосе своего сына: браваду, страх, гнев и, хуже всего, – надежду. Ей так не хотелось, чтобы Ноа пошел по этому пути, но как она могла посоветовать ребенку оставить надежду увидеть отца?

– И прости за сегодняшнее. Надо было мне тебе рассказать о Сисси. Но так круто было, что никто о нас не знал.

Виви-Энн понимала это чувство. Она в последнюю очередь отказала бы кому-нибудь в праве быть влюбленным. Это слишком редкое чувство, чтобы грубо с ним обращаться.

Виви-Энн провела пальцами по волосам Ноа.

– Я понимаю, почему ты так поступил. Может быть, в этом есть и моя доля ответственности. И я заметила, что ты сегодня вел себя сдержанно. Это хорошо.

– Но я обосрался.

Она строго посмотрела на него: выбирай слова.

– Ты соврал мне, и Марку, и тете Вин. Воспользовался нашим доверием. И хуже всего, что после всей этой истории Марк может считать, что худшие слухи о тебе правдивы.

– И как мне это исправить?

– Тебе хватило ума придумать план по посещению тюрьмы. И я не сомневаюсь, что если постараешься, то придумаешь и план по искуплению вины.

– Обязательно.

– И учти, что придумывать тебе его придется, не покидая дома, потому что до начала занятий тебе никуда с ранчо нельзя. Только в церковь и на встречу с миссис Иверс.

– Мама…

– Поверь мне, за любовь приходится платить. Усвой это прямо сейчас.

Глава двадцать третья

Когда я был маленьким, у нас была старая кобыла, Голубая Ленточка Клементины. Мама сажала меня в седло, когда возилась в огороде, и Клем так и стояла, не двигаясь с места. Днем она ходила за мной, как щенок, а вечером иногда останавливалась около моего окна и ржала. Мама говорила, что это она так по-лошадиному желает мне спокойной ночи. А потом однажды мама сказала, что Клем отправилась на небеса. Я пошел в ее стойло, и там ее не было.

Так я узнал, что можно потерять то, что ты любишь.

Вот как я теперь себя чувствую. С тех пор как я написал папе, я… даже не знаю, как описать свои чувства. Я не грущу, даже не злюсь. Я какой-то пустой. Я каждый день подхожу к почтовому ящику, но там ничего.

Сисси мне не звонит и месседжи не шлет. Как будто исчезла с нашей планеты. Я знаю, что произошло. Мама права. Она приняла сторону отца. Я даже понимаю это. Но мне так больно, что иногда я не хочу включать свет в комнате или вылезать из постели.

Я только о ней и думаю. Я помню, как она придумала наш план и сказала, что никто не вправе скрывать меня от отца. Она держала меня за руку по дороге в тюрьму и обратно. И все время говорила, как круто будет однажды поговорить с ним.

Она понимала, как мне это нужно.

Может быть, вот кто я такой, миссис Иверс, парень, которому нужно то, чего он не может получить. Мне нужно, чтобы Сисси снова меня полюбила, и мне нужно поговорить с папой.

А значит, мне кирдык.

Сегодня я зарегистрировался в старшую школу. Миссис Иверс сказала маме, что занимался я просто прекрасно. Что бы это ни значило. Мама обрадовалась, и я, наверное, тоже. Это значит, что в среду, когда начнутся занятия, я увижусь с Сисси.

Как я смогу смотреть на нее, не чувствуя себя полным дебилом?

Я знаю, Эрик-младший в нее втюрится. Она такая привлекательная, что он захочет, чтобы она стала его девушкой. Как тут не чокнуться?

Может быть, я весь год буду притворяться больным.

Я уже собирался бросить писать в блокноте, который мне дала миссис Иверс, но сегодня был такой замечательный день, что я не хочу ничего упустить.

Пришел я, стою как полный лузер, а все вокруг кричат, как они рады встрече. Думаю, хуже всего одному в толпе. Все куда-то вписываются, кроме тебя. В прошлом году меня бы это разозлило. Я бы смотрел по сторонам на этих улыбающихся дураков и ненавидел их. А если бы кто на меня косо посмотрел, я бы его послал. Драку можно по-разному начать. Теперь я это знаю.

В общем, стою я такой, жалея, что надел не свои любимые «вансы», а дебильные «найки», которые мама заставила меня купить, и вижу Сисси. Вместе с директором Дживерсом. Стоят они такие возле синих металлических дверей, и директор что-то бухтит. Кругом ребята. Смеются, болтают, играют в сокс, слушают музыку на своих айподах, разговаривают по телефону. И вся такая обычная для первого дня учебы фигня.

И все-таки она меня сразу увидела.

Я ждал, что она улыбнется. Но она не улыбнулась, и тогда я спрятался между спортивным и актовым залом, там тихо и темно. Стою я, закрыв глаза, прислонившись к теплой кирпичной стене, и слышу, как она зовет меня по имени. Я хотел, как крутой чувак, спросить, чего ей надо, как будто мне пофиг, но не смог.

Она сказала, что скучала.

Я даже не помню, что я ответил. Только что я стоял один в темноте, и вот она уже вместе со мной.

ОНА ВСЕ ЕЩЕ ЛЮБИТ МЕНЯ!!!!

Поверить не могу, что сомневался в этом. Она даже обиделась, что я так легко сдался, и я не знаю, что на это сказать. Видимо, когда твой отец в тюрьме, привыкаешь опускать руки. Наверное, мама такая же. Но теперь я другой. Теперь я буду верить в лучшее. Сисси сказала, что мне только надо верить в лучшее, и все получится.

Тут-то она мне и дала этот журнал из Сиэтла.

И я сразу понял: покоя не будет.

Вайнона стояла в маленькой ванной цвета авокадо и смотрела на улицу, спрятавшись за занавеской с геометрическим узором. Отсюда было видно почти весь задний двор дома на пляже – трава побурела из-за жары, стоявшей в августе и начале сентября, – и шоссе за деревьями.

Сисси ждала у дороги. Подъехал желтый школьный автобус, девочка поднялась по ступенькам и исчезла внутри.

Вайнона вышла из ванной, надела тапочки, стоявшие у кровати, и пошла к соседу. Марка она нашла в постели на втором этаже.

– Ты опоздала, – сказал он, отложив газету.

– Я жирная. Быстро бегать не умею. Ты сам приходи.

Сбросив тапки, она залезла в постель к Марку и начала расстегивать его пижаму и целовать волосатую грудь.

Очень скоро они сбросили одежду и занялись любовью.

Так они теперь проводили утро по понедельникам, и Вайнона ждала этого всю неделю. После фиаско с Ноа и Сисси она боялась, что Марк ее бросит. Он даже попытался это сделать, хотя теперь они об этом не вспоминали. После двух недель, проведенных в одиночестве, он вернулся, и теперь отношения у них лучше, чем прежде. Просто они не разговаривают о своих родственниках. Они создали пузырь, в котором никого, кроме них, не было. Вечер субботы, утро понедельника, четверг после обеда – вот их время. Вайнона отчаянно надеялась, что Сисси попробует пройти отбор в футбольную команду.

После секса они лежали, сплетясь телами. Она поцеловала его в плечо и закрыла глаза, засыпая.

– До четверга еще долго, – сказал он.

– Ты сам придумал эти правила, – пробормотала она. – Давай скажем Сисси, что мы по-прежнему вместе. Бред так скрываться.

– Ты не видела, какая она в последнее время. Как зомби. Она никогда так долго на меня не сердилась. Даже когда я пил.

– Говорят, Ноа примерно такой же.

– Не упоминай при мне его имени. На прошлой неделе Сисси спросила мою маму, точно ли она уверена, что тем вечером видела Далласа. Мама так расстроилась, что без снотворного не смогла уснуть.

– Юные влюбленные. Видимо, чувства оказались достаточно крепкими.

– Любовь. Боже мой. Им по четырнадцать лет. Слишком маленькие они еще, чтобы понимать, что такое любовь. – Он откинул одеяло и встал: – Мне на работу пора.

Вайнона полежала еще немного, глядя в окно на залитый солнцем Канал. Наконец она тоже встала, надела ночнушку и тапочки и пошла в ванную вслед за Марком. Он отложил электробритву:

– Мы же знаем, что на эту тему говорить не стоит.

– Да. Увидимся в четверг?

– А то.

Вернувшись в город, следующие семь часов она работала. Клиенты один за другим заходили в ее кабинет, жалуясь в основном друг на друга и рассчитывая, что она разберется в их запутанных спорах и найдет точки соприкосновения.

Когда закончилась последняя запланированная встреча, Вайнона скинула туфли-лодочки, сняла темно-синий блейзер и достала папку с материалами для подготовки к дебатам в ходе предвыборной кампании. Дебаты были назначены на начало ноября, и она намеревалась разнести своих конкурентов на должность мэра в пух и прах, представив идеально продуманный, логичный план управления городом. Она добавляла тезисы к своей речи, и тут пискнуло переговорное устройство.

– Вайнона, – раздался голос Лизы из маленького черного динамика, – к тебе племянник пришел, Ноа Рейнтри.

– Пусть заходит.

Ноа зашел, улыбаясь, потрепанный рюкзак небрежно свисал с плеча. За лето парень так изменился, что иногда Вайнона поражалась, глядя на него, даже гордилась им, пока не вспоминала, как он ей соврал.

– Садись, Ноа.

Он сел напротив, рюкзак свалился на пол.

– Мне нужен юрист.

– Что ты натворил?

– Господи, тетя Вайнона. Почему ты так плохо обо мне думаешь?

– Я ведь тебе доверяла, помнишь? А ты меня выставил идиоткой перед близким другом.

– Ну да, конечно. Мудак он, твой друг.

– Твое мнение очень важно для меня. Ну и зачем тебе юрист?

– Если ты будешь на меня работать, все сказанное между нами останется строго конфиденциальным, так?

– Вы что, на обществоведении право проходили?

– Я много телик смотрел, когда меня отстранили от занятий. «Закон и порядок» – отличный сериал.

– Хорошо, наши беседы будут конфиденциальны.

– И ты сделаешь все, что сможешь, если возьмешься за мое дело, так?

– А как иначе. Но тебе придется внести предоплату. Моя стандартная такса – две тысячи долларов.

Он достал из кармана один доллар и положил на стол.

– Надеюсь, у тебя есть скидки для родственников.

Вайнона посмотрела на помятый, скомканный доллар и снова на Ноа. А ведь он это всерьез. Она понимала, что лучше отправить мальчишку куда подальше, но ей стало любопытно. А вопросы без ответа она очень не любила. Поэтому она взяла доллар и убрала в ящик стола.

– Ладно, Перри Мейсон. Выкладывай.

Ноа достал из рюкзака журнал, протянул ей.

Она увидела заголовок передовой: «Лучшие юристы Сиэтла». Журнал «Сиэтл» ежегодно составлял рейтинг лучших жрецов Фемиды.

– Это ты мне так тонко намекаешь, что коллеги меня недостаточно ценят? Поверь мне, Ноа, открывая лавочку в Ойстер-Шорс, юрист хорошо осознает свое место в пищевой цепочке. Оно где-то в самом низу.

– Посмотри на странице девяносто.

На девяностой странице, рядом с рекламой одного из новейших городских небоскребов, она увидела фотографию мрачного человека, стоящего у тюремной сторожевой вышки. Заголовок гласил: «Проект „Невиновность“ работает над оправданием несправедливо осужденных на Северо-Западе».

– Это об анализе ДНК.

– Ноа, – мягко произнесла Вайнона, – дело твоего отца уже быльем поросло. Это все в прошлом.

– Нет, – сказал Ноа, упрямо выпятив подбородок. – Анализ его ДНК не проводили. Мне мама сказала.

– Проводили.

– Нет.

Она задумалась, припоминая факты.

– О, правда. Это не имело смысла – образец был слишком мал.

– Может, сейчас анализы получше делают.

– Смотри, Ноа…

– Я этим летом понял, какая ты, – перебил он Вайнону, подавшись вперед. – Ты вечно твердила: не спеши, не пропускай пятен. Помнишь? Ты любишь, чтобы все было правильно.

Вайнона удивленно откинулась на спинку кресла. А она-то была уверена, что он ее не слушал.

– Знаешь, твой отец на это не согласится. И зачем ему это? Если он виновен.

– Если он не согласится, то я получу ответ, так?

Вайнона почувствовала приближающуюся головную боль. Они вдруг вступили на опасную территорию.

– У нас с твоей мамой были… как вы говорите? – терки из-за твоего отца.

– Пожалуйста, тетя Вайнона, я только тебе могу довериться. Если ты скажешь, что ничего из этого не выйдет, я тебе поверю. Я только хочу узнать, даст ли ему шанс этот новый анализ.

– А мама знает, что ты здесь?

– Нет.

– Я от нее такое не могу скрывать.

– А я тебя и не просил ничего скрывать.

Как тут сказать «нет»? Он просит такую малость, и, может быть, он наконец – наконец – отпустит ситуацию, когда она передаст ему ответ. Так будет лучше и для Виви-Энн. Кроме того, она точно знала, что Даллас на анализ ДНК не согласится.

– Хорошо. Я прочитаю статью и просмотрю материалы. Но ничего не обещаю.

Он так широко улыбнулся, что ей пришлось отвернуться. Сколько еще раз, сколькими способами Даллас Рейнтри причинит боль людям, которым он небезразличен?

И Вайнона повторила еще более твердо:

– Я тебе ничего не обещаю.

Неделю спустя, когда порывы ветра сносили листья с деревьев за ее окном, Вайнона закрыла дверь в кабинет, велела Лизе не переводить на нее никакие звонки и уселась читать протоколы суда по делу Далласа. Положив толстенный том – тысяча семьсот страниц – на колени, она надела очки, без которых с недавних пор не могла обойтись, и начала медленно, внимательно читать показания.

Как будто открылась дверь в прошлое. Она вспомнила все: как она сидела в зале, выслушивая один подтверждающий вину Далласа факт за другим, глядя, как Виви-Энн изо всех сил пытается крепиться, слушая прокуроршу, столь уверенную в своей правоте.

Вайнона не делала никаких пометок. Она не забыла, с чего началась дружба Кэт и Далласа, как Виви-Энн наивно позволила их отношениям продолжаться, как Даллас весьма кстати якобы болел в вечер убийства Кэт. И потом, в суде были представлены убедительные доказательства. Пусть анализ ДНК по следам спермы сделать не удалось из-за недостатка генетического материала, однако волосы, найденные в постели Кэт, были изучены под микроскопом, и доказано их соответствие волосам Далласа, отпечатки пальцев на пистолете тоже его. В результате не оставалось никаких сколько-нибудь обоснованных сомнений в его виновности.

Ноа этого не понимал. Далласа не подставили, следствие велось по всем правилам. Суд присяжных, таких же людей, как и он, признал Далласа виновным на основании представленных доказательств. Речь не шла о провинциальной оплошности правосудия. Вердикт основан на фактах, и, конечно, показания Миртл, своими глазами видевшей Далласа, сыграли решающую роль.

Вайнона перечитала эти показания, хотя и помнила их вполне четко.

ХЭММ: А где расположено кафе-мороженое по отношению к дому Кэтрин Морган?

МИКЕЛЯН: Ниже по переулку. К ней нужно идти мимо нас.

ХЭММ: Погромче, пожалуйста, миссис Микелян.

МИКЕЛЯН: Ох, да. Извините.

ХЭММ: Вы находились в кафе-мороженом вечером накануне Рождества прошлого года?

МИКЕЛЯН: Да. Я делала особый торт-мороженое к вечерней службе. Как обычно, опаздывала.

Вайнона пропустила пару строк.

ХЭММ: Вы кого-нибудь видели в тот вечер?

МИКЕЛЯН: Было около восьми часов или минут десять девятого. Я уже была почти готова. Я наносила последние штрихи на глазурь, как вдруг подняла голову и увидела… увидела, как Даллас Рейнтри спускается по переулку, от дома Кэт.

ХЭММ: А он вас видел?

МИКЕЛЯН: Нет.

ХЭММ: А как вы поняли, что это обвиняемый?

МИКЕЛЯН: Я увидела его профиль, когда он проходил под фонарем, и узнала его татуировку. Да я и так не сомневалась, что это он. Я и раньше видела его здесь по вечерам. Много раз. Я даже Виви-Энн говорила об этом. Это был он. Прости, Виви-Энн.

Вайнона отложила протоколы, встала, потянулась, чтобы расправить спину.

– Слава богу.

Никакой анализ ДНК не спасет Далласа Рейнтри спустя столько лет. Это путь для невиновных.

Повеселев (ей очень не хотелось этого признавать, но Ноа посеял в ее душе маленькое зернышко сомнения, и от этого она чувствовала себя не лучшим образом), она прошла на кухню и заглянула в холодильник. Еды полно, но ничто ее не привлекло. На часах уже восемь. Может, прогуляться до кафе-мороженого? Мысль о знаменитом неаполитанском торте Миртл пробудила в ней аппетит.

Вечером в городе тихо. День труда знаменовал официальное окончание лета, когда туристы, забрав свои моторки, уезжали домой. Без их громких голосов снова слышен шум воды и скорбный зов ветра среди деревьев. Местным жителям особенно нравились эти первые недели сентября, когда солнце все еще светит, днем еще жарко, а Канал снова принадлежит им.

Вайнона подошла к окошечку, где выдавали заказы навынос, и попросила кусок неаполитанского торта-мороженого Миртл у прыщавой продавщицы.

В ожидании заказа Вайнона представила себе, как Миртл посмотрела в окно, размазывая глазурь по торту-мороженому. Миртл должна была хорошо видеть начало переулка.

Вайнона повернулась туда. Черный фонарь из кованого железа стоял на страже, отбрасывая сеточку теплого золотого света на тротуар.

Девушка вернулась к окошечку:

– Держите, миссис Грей. С вас три доллара девяноста два цента.

– Мисс Грей, – пробормотала Вайнона, доставая деньги.

Получив сдачу, она снова повернулась к фонарю. Отсюда его прекрасно видно, Миртл легко могла узнать Далласа. Конечно, лицом он к кафе не поворачивался, но при хорошем освещении знакомого человека легко узнать по профилю.

«Я объясню это Ноа, – сказала она себе. – Может, даже приведу его сюда и покажу. Он поймет, что я отнеслась к его просьбе серьезно».

Она откусила кусочек от мороженого и перешла на другую сторону, во всех подробностях вспоминая показания Миртл.

Я и раньше видела его здесь.

Я узнала его татуировку.

Вайнона остановилась. Медленно повернувшись, она снова прошла по Шор-драйв, мимо сувенирного магазина и рыбного бара к кафе-мороженому.

С этой наблюдательной точки Миртл видела правый бок Далласа.

Вайнона всегда обладала фотографической памятью и, нанимая Далласа, она заметила его татуировку. Она готова была поклясться, что татуировка у него на левом плече.

Должно быть, она ошибается. Столько людей изучали эти показания: сторона обвинения, полиция, даже репортеры. Не может быть, чтобы на этот факт никто не обратил внимания.

Конечно, полицейские и прокурор не собирались подвергать сомнению показания Миртл. Это задача команды защитников. Адвоката, поправила она себя. Никакой команды не было, но Рой наверняка все проверил.

Она решила вернуться домой, но, добравшись до Вьюкреста, не повернула во двор, а пошла дальше, мимо музея исторического общества к Уотерс-Эдж.

У двери сестры она остановилась и задумалась о том, что вообще делает.

Она планировала только в крайнем случае рассказать Виви-Энн, что Ноа добивается проведения анализа ДНК. Но зернышко сомнения вернулось, и нужно вырвать его с корнем.

Она постучалась, Ноа открыл почти сразу.

– Привет, тетя Вайнона, – сказал он. – Ты прочитала статью?

Из кухни донесся голос Виви-Энн:

– Кто там, Ноа?

– Тетя Вайнона! – прокричал он.

Вайнона, наклонившись к нему, прошептала:

– Мне нужно знать, на какой руке у Далласа татуировка.

– Понятия не имею.

Из кухни вышла Виви-Энн.

– Привет, Вин. Какой приятный сюрприз. Хочешь чаю?

– Конечно.

Гостиная у Виви-Энн маленькая, но уютная. Давно нет уже неопрятных сосновых досок, теперь все белое: стены, скошенный потолок, наличники. Две пары стеклянных дверей с частым переплетом выходят на заднюю веранду и пастбища. Мягкая мебель обита французскими тканями в стиле кантри-шик, ярко-оранжевой и лазурной.

– И что теперь? – одними губами произнес Ноа.

Вайнона пожала плечами и так же беззвучно ответила:

– Спроси ее.

– Я?

Виви-Энн принесла ей чашку чая. Вайнона пила маленькими глотками, пока сестра разводила огонь в отделанном речными камнями очаге.

Ноа откашлялся.

– Слушай, мама. Я тут кое о чем поразмыслил.

– Звучит зловеще.

– Что ты думаешь о татуировках?

Виви-Энн отодвинулась от камина и повернулась к сыну:

– Думаю, все знают, что я не против татуировок… у взрослых.

– А что, если я захочу татуировку?

– Можешь сделать в восемнадцать лет, таков закон, ты и сам в курсе.

– В шестнадцать, с согласия родителей.

– Ясно. А я и не знала, что тебе уже шестнадцать.

– Я думаю о будущем.

– Правда?

– Если я все-таки сделаю татуировку, то именно там, где она у папы. У него она на какой руке?

Виви-Энн посмотрела на Ноа с подозрением.

– Ты никогда раньше не упоминал отцовскую татуировку.

– На какой она руке?

– А тебе это зачем?

– Вот видишь, тетя Вайнона.

С этими словами Ноа вышел из гостиной, пробормотав что-то об испанской инквизиции, и захлопнул дверь в свою комнату.

– Что это было, черт возьми? – опешила Виви-Энн.

– Где у Далласа татуировка? – без обиняков спросила Вайнона.

– На левой руке. А что?

– Ну-ка, выкладывай, – велела Виви-Энн. – Внезапная тишина казалась тяжелой. Опасной. – Что это за тема с Далласом?

– На самом деле это все Ноа. Неделю назад он пришел ко мне в кабинет и заявил, что ему нужны мои профессиональные услуги.

– У него какие-то проблемы с законом?

– Я так и подумала. И согласилась ему помочь. Но…

– Что «но»?

– Оказалось, что интересует его судьба отца.

Виви-Энн кивнула:

– В последнее время он просто помешан на Далласе. А почему он попросил тебя узнать насчет татуировки? Я бы ему сказала, если бы он спросил. Или он боялся меня спрашивать? Так? В этом все дело, да? Он думает, что я ничего не хочу ему рассказывать про Далласа.

– Он хочет, чтобы я подала ходатайство о проведении анализа ДНК. Методы сейчас более точные. Но мы обе знаем, что Даллас на это не согласится, – быстро добавила Вайнона.

Виви-Энн как будто неожиданно ударили в грудь. Она медленно встала, не в силах смотреть в глаза сестре. Ей понадобилась вся сила воли, чтобы не кинуться к сыну.

– Мне нужно поговорить с Ноа. А ты иди.

– Ты на меня не сердишься, правда? – спросила Вайнона, вставая.

– Конечно, нет.

Они обе знали, что это ложь, но без нее не обойтись. Мир между ними всегда держался на безмолвной договоренности – и Виви-Энн, и Вайнона притворялись, будто между ними никогда не стоял Даллас. А теперь он вернулся – настолько зримый, будто и в самом деле вошел в комнату.

Ничего больше не говоря, Виви-Энн направилась к комнате Ноа, пару раз постучала и, не получив ответа, вошла.

Ноа сидел на кровати, поджав колени к груди, и с закрытыми глазами раскачивался под музыку в своем айподе. Наушников видно не было, но она слышала дребезжащее эхо слишком громкой музыки.

Виви-Энн подошла и пальцем постучала сына по плечу.

Он отпрянул, как испуганная лошадь, но по настороженному взгляду она поняла, что Ноа ее ждал. Он вытащил наушники и бросил на постель крошечный серебристый плеер.

Она села на кровать напротив сына.

– Знаешь, ты всегда мог прийти ко мне со своими вопросами.

– Как?

– Просто подойти и сказать: «Мама, мне кое-что нужно».

После долгой паузы он посмотрел на нее и сказал:

– Наверное, другие помнят, как мамы читали им на ночь. А я помню, как бежал за туалетной бумагой и залезал к тебе на колени, чтобы вытереть тебе слезы. Я думал, что я плохой, что это я во всем виноват. Только тетя Аврора рассказала мне, что мой папа разбил твое сердце, и сказала, что ради тебя я должен быть сильным. Мне было шесть, когда она такое сказала.

– О, Ноа… – Виви-Энн заблокировала так много воспоминаний из того времени, ведь именно это ей и нужно было сделать – забыть и продолжать жить. – Я вообще не знала, что вы с Авророй об этом разговаривали.

– Именно к ней я и приходил со своими вопросами. Только она и говорила мне правду. А ты вела себя так, как будто он умер.

– Пришлось, – только и смогла она выговорить.

– Но он не умер.

– Нет.

– И у меня есть право попытаться помочь ему.

Виви-Энн едва не улыбнулась. Обычно она видела в Ноа Далласа, но только что увидела саму себя.

– Поверь мне, я знаю, что ты чувствуешь. Я должна была это предугадать и помочь тебе. Извини.

– Ты не будешь мешать тете Вайноне?

Этот вопрос – точно подводное течение в спокойной воде, он прозвучал внезапно и утянул ее на дно, и она не могла вдохнуть. Надежда, необходимая для борьбы с системой правосудия, едва не погубила ее. Сначала она верила в закон. Но если она попытается снова, если снова ничего не получится, она окончательно потонет.

– Я не буду мешать тебе. Но… я не хочу, чтобы ты питал особые надежды. Будь осторожен, разочарование – это яд. И твой папа… может не согласиться на анализ.

– Значит, ты и правда думаешь, что он убийца?

Виви-Энн посмотрела в глаза сына. Какая же боль его преследует, как его жаль. Она тихо ответила:

– Даллас доверяет судам еще меньше, чем я, и еще больше боится надежды. Всю жизнь система его подводила. Это одна из причин, по которой он может сказать «нет».

Они оба знали другую причину.

– И тогда все кончится, правда? – сказал Ноа.

Если Виви-Энн что и знала наверняка, так это то, что у потери, как и у любви, есть начало, но не конец.

– Да, – соврала она. – Думаю, да.

Глава двадцать четвертая

Во время долгого пути в тюрьму Вайнона репетировала, что она скажет Далласу: Я здесь от лица твоего сына. Ты же помнишь…

И тут же упрекнула себя: Идиотка. Не провоцируй его.

Я здесь от лица твоего сына. Он хочет подать ходатайство о проведении анализа ДНК материала, найденного на месте преступления. Ты, конечно, хочешь того же, если в ту ночь тебя там не было.

Подъехав к тюрьме, она взглянула на часы. Час сорок пять. Если все пройдет хорошо, она вернется к Марку к ужину.

На КПП назвала свое имя в микрофон у окошечка. Ожидая, пока ее пропустят, Вайнона смотрела на тюремный мир – неприветливый серый камень да колючая проволока. На вышке стоял вооруженный охранник, и, проезжая через ворота на парковку, она невольно вздрогнула от страха. Ворота с лязгом захлопнулись за ней.

Она заставила себя собраться. Удивительно, до чего пугает простое посещение тюрьмы. Как Виви-Энн на протяжении многих лет ездила сюда каждую субботу?

В административном здании ее поразил шум. Народу вокруг вроде бы и немного, а стены только что не вибрируют от гула. Это место казалась одновременно зловеще пустым и странно переполненным.

Она оставила подпись на стойке регистрации, получила бейджик с именем, положила в шкафчик сумку и пальто и прошла через рамку металлодетектора.

– Обычно юристы договариваются о встрече с глазу на глаз со своими клиентами, – заметил охранник, сопровождая ее по коридору. Назойливый шум, отдававшийся эхом, усилился. – Вы тут в первый раз?

– Эта встреча ненадолго.

Наконец охранник подошел к нужной двери, открыл.

Вайнона медленно вошла в комнату, чувствуя себя очень заметной в дорогом шерстяном брючном костюме. Сев на свободный стул, она смотрела вперед через оргстекло в отпечатках пальцев, боясь к чему-нибудь прикоснуться. До нее долетали обрывки разговоров, но все нечетко. Справа и слева люди прижимали руки к стеклу, пытаясь совершить невозможное – прикоснуться друг к другу.

Но вот дверь открылась, и появился Даллас в мешковатом оранжевом комбинезоне и поношенных башмаках. Волосы ниже плеч, лицо костистое. Темная кожа как-то побледнела, и все же в нем ощущалась пугающая, необузданная энергия, и Вайноне даже подумалось, что он может перемахнуть через хлипкое оргстекло и схватить ее за горло.

Он взял трубку, спросил:

– С Виви-Энн что-то случилось?

– С ней все в порядке.

– С Ноа?

Она уловила, как дрогнул его голос, увидела ранимость в серых глазах.

– С Ноа все в порядке. Но вообще-то я здесь из-за него. Садись.

– Было бы ради чего садиться.

– Я здесь от имени твоего сына. Он хочет подать ходатайство…

Даллас отшвырнул трубку с такой силой, что она с грохотом врезалась в оргстекло. А потом повернулся и ушел. Охранник открыл ему дверь, и Даллас, не оглядываясь, исчез в зудящем, глухом гуле тюремной жизни.

– Да ты издеваешься, – пробормотала Вайнона.

Она долго еще сидела, глядя на замусоленное стекло, рассчитывая, что он вернется. Когда охранница тронула ее за плечо и спросила, ждет ли она встречи с заключенным, Вайнона встала и, задвинув стул, ответила: «Видимо, нет».

Я ждал возвращения тети Вайноны из тюрьмы на крыльце ее дома. Шел сильный дождь, я весь промок, но мне было все равно. Я видел, как она приехала и выбралась из машины.

У дурацкого фонтана с русалкой она заметила, что я стою под дождем.

«Извини», – сказала она.

Я спросил, что он сказал, но тетя Вайнона сказала, что он даже не стал с ней об этом разговаривать. Типа она ему сказала, чего я хочу, и он просто встал и ушел.

Мне хотелось заорать, или заплакать, или врезать кому-нибудь, но я знаю, что все это бесполезно. Поэтому я просто сказал спасибо и пошел домой.

По дороге домой дождь так усилился, что вода попадала мне в нос, когда я вдыхал. Я открыл дверь и увидел маму. Она сидела на журнальном столике и старалась выглядеть так, как будто все в порядке, но я видел, что она беспокоится. Она встала и подошла ко мне, сказала что-то насчет промокшей одежды.

Я только смог выговорить «папа» и, как полное ничтожество, заревел.

Она меня обняла и несколько раз, как раньше, сказала, что все в порядке, но я знаю, что это неправда. Я сказал, что скучаю по папе, хотя я, черт возьми, не знаю, какой он. Пусть он и убийца.

А мама сказала, что дело не в этом. Она велела мне помнить, что она любила его и он любил меня.

Я сказал ей, что не забуду, но все это бред собачий. Не буду я помнить, что он меня любил. Именно это я и постараюсь забыть.

Октябрь – месяц серых дней, прохладных ночей и частых дождей. Дни стали короче, а дел у Вайноны – больше, потому что она готовилась к предстоящим выборам.

Сторонний наблюдатель не заметил бы ничего необычного в жизни Вайноны. Она с восьми утра отвечала на телефонные звонки и принимала клиентов в своем кабинете, обедала в закусочной или ресторане «Волны», угощая кого-нибудь из влиятельных горожан. После работы, с наступлением темноты чаще всего смотрела реалити-шоу или рассылала предвыборные материалы.

На ее накрахмаленных холщовых конвертах было написано: «Присоединяйся к победителю! Голосуй за Вайнону Грей в этом ноябре».

А еще были церковь, ежемесячные семейные ужины и свидания с Марком, так что сидеть без дела ей не приходилось. Она и вспомнить не могла, когда еще была такой занятой и такой счастливой. Все то, что заполняло ее время и внимание, она любила и по отдельности, и вместе. В конце сентября они с Марком наконец перестали скрывать свои отношения, и теперь все, казалось, были уверены, что свадьба – дело времени. Даже Вайнона начала надеяться. Правда, их не связывает какое-то безумное чувство, но ей уже достаточно лет, чтобы признать, как на самом деле устроена жизнь. Кроме того, в ее жизни уже была настоящая любовь, и посмотрите на ошибки, которые она совершила во имя этого ненадежного чувства. Лучше уж не рисковать. Тем не менее в супермаркете она часто останавливалась у стойки с прессой, пролистывая последний выпуск журнала для невест.

Единственная муха в этой прекрасной, сложно сплетенной сети – это Даллас.

Он даже не захотел ее видеть, даже не выслушал ее – и это застряло у нее в мозгу, как кость в горле. И Виви-Энн, и Ноа бросили эту затею, когда Вайнона рассказала им о реакции Далласа. Виви-Энн вздохнула и грустно сказала: «Ну тогда все». Даже Ноа принял это как данность, пробормотал «спасибо» и ушел.

Но Вайнона не могла махнуть на это рукой. Она приезжала в тюрьму раз в неделю – всегда по субботам. Час за часом, неделя за неделей она бесплодно сидела на пластиковом стуле перед грязным оргстеклом. Даллас не показывался.

Каждый раз, выходя из тюрьмы, Вайнона ругала себя за неразумность и клялась не возвращаться, но каждый раз нарушала обещание.

Она не могла установить источник своей одержимости. Возможно, все дело в таинственной татуировке (конечно, Виви-Энн ошибается и на самом деле она у него на правом бицепсе, иначе и быть не может), или в счастливой улыбке, которая появилась на лице Ноа, когда она согласилась взяться за это абсурдное дело, или в голосе Далласа, когда он спросил о жене и сыне. Или, может быть, в том, что Виви-Энн не сказала «Я двенадцать лет назад попросила тебя помочь ему», а должна была.

Как бы то ни было, она знала, что не откажется от поездок, пока он не даст ей ответ. Все, что ей нужно, это простые слова: «Ничего не получится, Вин. Анализ ДНК не имеет смысла. Ты знаешь почему».

Она так часто воображала себе именно такой ответ, что иногда даже просыпалась после беспокойного сна, и ей мерещилось, будто он и в самом деле уже произнес эти слова.

– Так, все, – сказала она вслух однажды в четверг, – пора заняться другими делами.

Она посмотрела на часы: 16:20. Через полтора часа приедет Марк, они пойдут на ужин и в кино. Она достала изготовленную на заказ бумагу с надписью «Госпожа Вайнона Элизабет Грей» и начала писать под своим именем:

Она сложила листок, убрала в конверт, приклеила марку и сразу отнесла письмо в синий почтовый ящик на углу.

Она свое дело сделала. Теперь решать Далласу.

В среду Вайнона прибралась на столе, проверила все ящики и вышла в приемную сказать Лизе, что до конца дня ее не будет.

– Если кто позвонит, я на встрече. Запиши сообщения, я перезвоню завтра утром. И перед уходом, может, польешь растения на веранде? Они начали вянуть.

– Конечно.

Вайнона села в машину и выехала из города.

Ей стало легче при мысли, что сегодня все точно закончится. Она только недавно поняла, как тяготила ее просьба Ноа. Но теперь камень с ее души упадет. Как бы она ни согрешила, бездействуя во время процесса, за последние шесть недель она все искупила. Шесть раз – семь, включая сегодняшний, – она ездила в тюрьму, ждала человека, который даже не показывался, и возвращалась ни с чем. Каждая такая поездка отнимала не меньше шести часов ее времени.

Теперь в тюрьме у нее уже было много знакомых, и она улыбалась и перебрасывалась с ними парой слов, отмечаясь на охране. Все это стало такой рутиной, что когда офицер протянул ей бейджик со словами «Встреча с глазу на глаз, да? Это что-то новенькое», она от изумления ничего не смогла ответить.

– Вам сюда. Это одна из комнат для встреч с адвокатами.

Вайнона кивнула и вошла в помещение с большим, исцарапанным деревянным столом и несколькими стульями. Стены уродливого коричневого цвета, из-под облупившейся краски проглядывал бетон.

В углу, сцепив руки за спиной, стоял охранник. Под его пристальным взглядом она села к столу.

Дверь открылась, и, ковыляя, вошел Даллас, скованный по рукам и ногам. Шел он как-то странно, наклонив голову вперед.

Когда он сел напротив нее, скованные руки ударились о стол.

– Чего хочет мой сын?

Вайнона заметила, как дрогнул его голос на слове «сын».

– Я бы хотела задать тебе несколько вопросов. Можно?

– Тебя же не заткнешь.

Она вдруг с раздражением вспомнила, что раньше на дух его не переносила. Но теперь ей просто хотелось поскорее уйти.

– На какой руке у тебя татуировка?

Он как будто удивился.

– На левой. А что?

Вайнона выругалась под нос.

– Рой обращался к какому-нибудь частному детективу, человеку, который, знаешь, копал бы глубоко? Везде ходил, проверял, что, где, как?

– Денег не было, ты же знаешь. Он сделал все, что смог.

– А ты почему не дал показаний?

– Господи, Вин. Это так давно было. Я не дал показаний из-за предыдущих судимостей.

– Люди хотели услышать твой взгляд на произошедшее.

– Нет.

– Твой сын хочет, чтобы я добилась у тебя разрешения на проведение нового анализа генетического материала, обнаруженного на месте преступления. Сейчас технология анализа ДНК более совершенная. Материала, возможно, хватит. Это исследование могло бы оправдать тебя.

– Ты вдруг решила, что я невиновен?

– Я думаю, что этот анализ даст нам ответ раз и навсегда.

– Нет.

– Я делаю вывод, что ты не хочешь проводить анализ по очевидным причинам?

– Делай какой хочешь вывод. У тебя это всегда хорошо получалось.

Вайнона подалась вперед:

– Я читала протоколы суда, Даллас. Миртл Микелян видела, как ты вышел из переулка. На тебя упал свет фонаря, и она заметила твой профиль и татуировку.

– Угу.

– Но она могла увидеть татуировку только на правой руке человека, который шел в противоположную сторону.

– Да. И что?

– Ты даже не удивлен. Почему?

Он просто молча смотрел на нее.

Будто ледяной ветер подул, когда Вайнона все поняла.

– Ты даже не удивлен, потому что тебя там в тот вечер не было. Ты всегда знал, что Миртл видела кого-то другого.

– Езжай домой, Вайнона. Уже слишком поздно.

– Хочешь сказать, что ты невиновен?

Вайноне стало дурно при этой мысли.

– Уходи, Вайнона.

Впервые она увидела в этих серых глазах, какую боль она ему причиняет.

– Почему ты перестал выходить на свидания с Виви-Энн?

Он отвернулся и посмотрел на дверь.

– Видела замученных лошадей, которых она привозила домой?

– Конечно.

– Вот так она стала выглядеть, когда приходила ко мне. Я знал, что она не спит, не ест. Вера в меня убивала ее, и я знал, что она меня никогда не бросит.

– Так что ты принял решение за нее.

Вайнона пораженно смотрела на него. Как будто цветные стекляшки в калейдоскопе вдруг сложились в четкий узор. Однажды разглядев такой узор, потом удивляешься, как ты раньше его не замечал. Он развелся с Виви-Энн, потому что любил ее.

– Это ты сказала, не я. Я сказал: «Уходи». Все это теперь неважно. Виви-Энн живет своей жизнью, и у Ноа это тоже пройдет. Лучше оставим их в покое.

– Ты думаешь, Виви-Энн тебя забыла? – спросила Вайнона и увидела в ответном взгляде небывалую тоску.

– А что, нет?

– С тех пор как она получила заявление на развод, она ни одной лошади не спасла. Видимо, для этого требовался оптимизм, которого у нее не осталось. Вообще-то она сама теперь как эти лошади, в ее глазах пустота.

Даллас медленно закрыл глаза.

– Никакой анализ ДНК меня не спасет, Вин. Допустим, результаты анализа окажутся отрицательными. Тогда прокуратура просто скажет, что я не занимался с Кэт сексом перед тем, как убить ее.

– Но шанс есть. Это не однозначная победа, ты прав, тебя осудили по совокупности других фактов, но я уверена, что это послужит основанием для пересмотра дела.

Он смотрел на нее, и отчаяние в его серых глазах было ужасно.

– И мой сын этого хочет.

– Ты нужен ему, Даллас. Можешь представить, что о нем говорят? Дети Бутча и Эрика все время его дразнят. А характер у парня твой.

Даллас встал и принялся, ковыляя, ходить от стены к стене. Цепи гремели по полу.

– Это опасно, – сказал он.

– Нет, если ты невиновен.

Он засмеялся.

Она подошла к нему, встала сзади. Похлопала бы его по плечу, но охранник посмотрел на них с подозрением.

– Доверься мне, Даллас.

Он обернулся:

– Довериться тебе? Ты, наверное, шутишь.

– Я неправильно тебя оценивала. Прости.

– Не в том дело, Вин. Ревность к Виви-Энн ослепила тебя.

Она сглотнула, понимая, что не скоро сможет забыть это обвинение.

– Да, – сказала она. – Может быть, поэтому я теперь здесь. Чтобы искупить свою вину.

Это его как будто удивило.

– Я не хочу сделать больно ни ей, ни Ноа.

– Я ничего не знаю о любви или боли, Даллас, но я знаю, что настало время узнать правду.

Далеко не сразу он сказал «хорошо», но, даже согласившись, выглядел несчастным, и она понимала почему. Он лучше нее знал, что такое система правосудия – и любовь, – и знал, какую цену они все могут в конечном итоге заплатить за самонадеянность любви.

Глава двадцать пятая

Семья Грей возвращалась из церкви под легким дождиком.

В первое ноябрьское воскресенье городок выглядел скучным и как будто заброшенным. Вдоль пустых тротуаров стояли голые деревья, их шершавые бурые стволы казались размытыми в туманной дымке, поднимавшейся от воды.

Издали семья, все под зонтиками, напоминала черную гусеницу. Они гуськом поднимались на холм и спускались по длинной, неровной дороге.

Возвращение домой всегда давалось Виви-Энн тяжелее всего. Она нормально переносила воскресную прогулку в город, службу и угощение после нее. И только приближаясь по дорожке к родному дому, вспоминала, что деревья по обе стороны посадил Даллас. Тогда они были крошечными, хилыми, еще ничего не испытавшими, но земля Уотерс-Эдж напитала их, и они выросли сильными. Когда-то она думала, что сама, как эти деревья, укоренилась здесь и будет всегда расти и цвести.

Все бросили промокшую верхнюю одежду и резиновые сапоги в прихожей. Домой Виви-Энн пришла в настроении таком же сером, как и погода на улице. У нее не депрессия, она чувствовала себя не то чтобы несчастной, а скорее вялой. Не в духе.

И не только она. Ноа хандрил уже несколько недель, то и дело хлопал дверью и исчезал, погружаясь в свою музыку. Обо всем этом Виви-Энн постаралась забыть, направляясь на кухню: пора готовить ужин.

– Ты же понимаешь, что тесто и соус с хересом, пармезаном и сливками побеждают полезные овощи? – сказала Аврора, когда Виви-Энн поставила три пирога с курицей в духовку.

– Это рецепт Полы Дин, – ответила Виви-Энн. – Радуйся, что без майонеза или сметаны. Кроме того, тебе пару фунтов неплохо бы и прибавить.

– Да у меня больше в зубах застревает, чем она съедает, – сказала Вайнона.

– Ха-ха-ха, – врастяжку произнесла Аврора, наливая себе очередной бокал вина. – Я забыла, где смеяться.

Эта ремарка пришла прямо из их босоногого детства, и Виви-Энн улыбнулась впервые за несколько дней. Взяв свой бокал, она предложила:

– Пойдемте посидим на веранде. Ужин только через сорок минут.

Все вышли на веранду. Откинувшись на спинку истрепавшегося белого плетеного кресла, которое так любила мама, Виви-Энн положила ноги на перила и окинула взглядом ранчо. Со стрехи падала серебристая завеса дождя, размывая очертания зеленых пастбищ, все казалось таким далеким и зыбким. То и дело музыкально звенели китайские колокольчики из собранного на пляже стекла, напоминая о той, кого, увы, уже давно не было. Виви вдруг подумала: интересно, какой была бы их семья, если бы мама была жива? Умирая, мама сказала им всем: Вспоминайте мой голос, слушая ветряные колокольчики. Виви-Энн вытеснила большинство воспоминаний о тех последних месяцах, но не эту ночь, когда они втроем сгрудились у маминой постели, держась за руки и стараясь не заплакать. Мои маленькие огородницы. Как бы я хотела увидеть вас взрослыми.

Виви-Энн тяжело вздохнула. Она бы что угодно отдала за еще один день с мамой. Она тронула колокольчики, прислушиваясь к их нежному звону. Следующие полчаса они разговаривали о разных пустяках – вернее, разговаривали Вайнона с Авророй.

– Ты сегодня ужасно тихая, Вин, – сказала Аврора.

– Тебя это удивляет? – откликнулась Вайнона.

– Ты из-за Марка, да? Он уже признался тебе в любви?

Вайнона покачала головой:

– Думаю, настоящая любовь – это редкость.

– Аминь, – согласилась Аврора.

Виви-Энн очень не нравилось, какой язвительной стала Аврора после развода, но ее можно было понять. Любовь может сделать из тебя развалину, и в первую очередь – утраченная любовь.

– А ты нашла настоящую любовь, Виви-Энн, – сказала Вайнона подняв взгляд на младшую из сестер. – Вы с Далласом от всего отказались ради друг друга.

– Вайнона, – покачала головой Аврора, – что ты делаешь? Напилась, что ли? Мы никогда не говорим о…

– Я знаю, – перебила ее Вайнона, – мы притворяемся, что его никогда здесь не было, что он никогда не был частью нашей семьи. Когда мы видим, что Виви-Энн тяжело, мы спрашиваем ее о конюшне или рассказываем о новой книге, которую читаем. Когда мы видим Ноа в синяках, в крови, побитого за то, что он сын Далласа, мы говорим ему, что надо держать себя в руках, и учим не отвечать на оскорбления. Но слова могут ранить, правда, Виви? Почему мы об этом никогда не говорим?

– Ты как-то не вовремя, Вин, – ответила Виви-Энн, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Точно, – согласилась Аврора. – Что старое ворошить.

– Но что же теперь, человека заживо похоронить? – спросила Вайнона.

– Хватит, Вин, – сказала Виви-Энн. – Что у тебя за новая мания? Я тебя давно простила, если дело в этом.

– Я знаю, – кивнула Вайнона – Но я не понимала, как это с твоей стороны великодушно.

– Не понимала, пока не влюбилась? – догадалась Виви-Энн.

Сестра наконец-то влюбилась, и это чувство открыло ей глаза на то, как глубоко ранена Виви-Энн.

Вайнона глубоко вдохнула и решилась:

– Пока я не съездила в…

Распахнулась дверь на веранду.

– Духовка пикает, – сказал Ноа.

Виви-Энн быстро встала, радуясь, что разговор прервали.

– Спасибо, Ноа. Ладно, пошли ужинать.

Она поспешила на кухню и выставила все на стол: салат, кукурузные маффины, пироги. Вовремя подала всем ужин и сама села.

Отец во главе стола склонил голову, читая молитву, и все последовали его примеру, произнося знакомые слова, полные веры и благодарности. Но когда молитва закончилась и Виви-Энн открыла глаза, она обнаружила, что Вайнона, стоя слева от нее, прижимает к груди кипу бумаг.

– Не заставляй нас снова выслушивать твою речь, – попросила Аврора. – Мы мой день рождения отмечаем.

Но Вайнона неловко шагнула вперед, как будто ее кто-то толкнул.

– На прошлой неделе я съездила в тюрьму и встретилась с Далласом.

Все молчали, только Ноа громко спросил:

– Что?

Вайнона протянула бумаги Виви-Энн:

– Теперь это официально. В пятницу я подала документы в суд.

Руки Виви-Энн дрожали, пока она читала.

– Ходатайство о проведении повторного анализа ДНК материала, найденного на месте преступления.

– Он согласился на анализ, – сказала Вайнона.

Виви-Энн увидела улыбку сына, и ей захотелось заплакать.

– Я знал! – закричал Ноа. – И скоро он вернется домой?

Виви-Энн отодвинула стул и вскочила:

– Ты думаешь, что он невиновен, Вайнона? Теперь? Когда это было важно, ты ни слова не сказала!

Голос сорвался, она пошатнулась.

Отец с такой силой хлопнул ладонью по столу, что тарелки задребезжали:

– Прекрати, Вайнона.

– Заткнись! – заорала Аврора на отца. И, подняв глаза на Вайнону, спросила: – Хочешь сказать, что мы ошибались?

– Не все. Она, – Вайнона посмотрела на Виви-Энн, – знала правду.

– А ты знаешь, сколько раз я слышала о ходатайствах, анализах или прошениях, которые якобы должны были спасти его? Я больше не могу. Скажи ей, Аврора. Скажи ей прекратить это, пока мы не травмировали Ноа.

– Ты это не всерьез, мама.

Аврора медленно встала рядом с Вайноной.

– Извини, Виви. Если есть вероятность, что мы ошибались…

Виви-Энн выбежала во двор. Дождь хлестал по лицу, мешаясь со слезами. Она бежала, пока не задохнулась, и рухнула на мокрую траву.

Она услышала шаги Вайноны, поднимавшейся по холму. Капли стучали по столбикам забора, дождь шелестел в листьях, в траве, но тяжелое дыхание сестры заглушало даже симфонию дождя.

Вайнона села рядом с ней.

Виви-Энн была не в силах думать, говорить. Как бы ей хотелось снова во все это поверить и как важна была для нее поддержка и помощь сестры двенадцать лет назад. А теперь… Какое-то время она ненавидела Вайнону, но и это чувство поблекло. Она медленно села.

– Знаешь, ничего не получится. Мы все начнем надеяться, но нас снова вываляют в грязи, и в итоге Даллас останется там, где он сейчас, а Ноа узнает, какой пустой может оказаться жизнь. – И она прошептала: – Так что просто остановись, ладно?

– Не могу.

Виви-Энн знала, что так сестра и ответит, но все равно ей стало больно.

– Зачем же ты мне об этом говоришь? Чего ты от меня хочешь?

– Твоего благословения.

Виви-Энн вздохнула:

– Конечно, я тебя благословляю.

– Спасибо. И, кстати, я…

Виви-Энн встала и ушла. Она закрыла за собой дверь в свой опустевший без Далласа дом, прошла на кухню и выпила подряд три стопки дешевой текилы, а потом легла на кровать поверх покрывала. Плевать, что одежда мокрая, а сапоги грязные.

– Мама? – Она даже не услышала, как Ноа вошел, но вон он стоит у ее постели. – Почему ты не радуешься?

Она знала, что должна что-то ему сказать, подготовить к опустошающему разочарованию, наступающему, когда ложные надежды не оправдываются. Так поступила бы хорошая мать.

Но внутри ничего уже не осталось – ни смелости, ни силы духа, ни сердца.

Она повернулась на бок и, поджав колени к груди, уставилась на мягкую белую подушку, чувствуя неровные удары сердца и вспоминая все. Как подписала заявление о разводе. Как оставила его одного, когда никто ему не верил. Много лет она говорила себе, что поступила правильно, что только так она смогла выжить, но теперь это оправдание казалось жалким. Она его предала. Бросила, потому что ей было слишком тяжело.

Она услышала, как Ноа вышел и закрыл за собой дверь, оставив ее наедине с воспоминаниями, – ну и пусть.

Вайнона вернулась в отцовский дом, оставляя за собой мокрые следы. Постояла одна, глядя, как сестра моет посуду на кухне. Отец, конечно, закрылся у себя в кабинете, все Греи понимали, что это значит: «Я недоволен, и мне надо выпить».

Хлопнула дверь, и в дом влетел Ноа.

– Ты такая крутая, тетя Вайнона.

Он бросился к ней и обнял, словно все уже закончилось и его заветное желание исполнилось.

Потом отстранился и нахмурился:

– Что-то не так?

Вайнона не знала, что ответить. Масштабное дело, затеянное ею, разворачивалось, набухало. Она молилась, чтобы ее действия оказались правильными, и мотивы тоже.

– Мне нужно поговорить с сестрой, Ноа, – сказала Аврора, заходя в гостиную. Она вытирала руки о розовое полотенце.

– Но у меня целая тонна вопросов, – упрямо сказал он, – а мама просто лежит в кровати. Не то чтобы я удивлен.

– Не суди ее строго. А теперь иди.

Всем своим видом демонстрируя обиду, Ноа развернулся и ушел.

Вайнона посмотрела на закрытую дверь в кабинет.

– Папа что-нибудь сказал?

– Проржавевшая труба издает больше звуков, чем он. Он злой и жалкий старик, и мне плевать, что он думает. Тем жальче, что тебе его мнение все еще важно. – Аврора понизила голос: – А вот что мне интересно, Вин. Ты все это серьезно?

– Ты о чем?

– Я люблю тебя, сама знаешь. Но ты всегда завидовала Виви-Энн.

Даллас, в общем-то, сказал то же самое. Ей стыдно, что люди так о ней думают. Тем более заслуженно.

– Думаю, что он невиновен.

– И ты можешь вытащить его из тюрьмы?

– Я не знаю. Но я могу попытаться.

– Помоги тебе господь, если у тебя не получится. Второго такого разочарования она может не пережить.

– Я знаю.

– Ладно, – вздохнула Аврора. – Чем я могу помочь?

– Будь с ней рядом. Некоторое время она не захочет со мной общаться, а я не хочу, чтобы она была одна. И еще, Аврора, – добавила она, когда сестра отвернулась, – молись за меня.

– Ты прикалываешься? С сегодняшнего вечера я буду молиться за нас всех.

Я не знаю, как я, по их мнению, должен сейчас себя чувствовать, а спросить некого. Жалко, что сегодня школы нет, а то бы я поговорил с Сисси. Она бы нашла что сказать.

Все началось на вчерашнем семейном ужине. Все казалось совершенно нормальным, только тетя Вайнона не захотела садиться, когда мы читали молитву. Деда это страшно разозлило.

Потом она дала маме какие-то бумажки и сказала, что папа согласился на анализ ДНК. Я поверить этому не мог! Мне хотелось рассмеяться, но тут как началось!

Дед хлопнул ладонью по столу, а мама просто взбесилась, и тетя Аврора согласилась с тетей Вайноной.

Мама заорала на тетю Вайнону и выбежала. Я думал, теперь все успокоятся, но тут дед совсем сдурел. Он так быстро вскочил, что его стакан упал на пол и разбился, и сказал: «Не смей, Вайнона. Хватит».

И тут тетя Аврора такая говорит, что он злобный старик и ему надо бы гордиться Вайноной за то, что она смогла увидеть свою ошибку и хочет ее исправить.

Тетя Вайнона попыталась объяснить, что тут без вариантов, что она должна поступить по правде, а он ушел в свой кабинет и хлопнул дверью. Я побежал за мамой, хотел с ней поговорить, но она только лежала, свернувшись, как улитка, и смотрела в стену, а когда я вернулся в большой дом, меня тетя Аврора выгнала. Она мне даже ни одного вопроса не позволила задать. А тетя Вайнона выглядела так, будто вот-вот заплачет. Полная неразбериха. И всем пофиг, что я чувствую.

Но мне все равно, что они думают или говорят. Я буду верить в папу, а если маму это раздражает, ей же хуже.

В день предвыборных дебатов Вайнона проснулась задолго до рассвета и больше уснуть не смогла. Она долго лежала в постели, глядя сквозь частый переплет стеклянных дверей на серое ноябрьское утро.

В восемь часов откинула одеяло и встала. Босиком спустившись на кухню, сварила кофе французской обжарки, налила себе большую кружку и поднялась наверх, прихватив заметки к дебатам.

Следующие четыре часа она читала и перечитывала свои заметки, лежа в постели. Она твердо заучила каждый факт – прогнозы по росту населения в Ойстер-Шорс, экологические проблемы, связанные с медленным вымиранием морской фауны в водах Худ-Канала, социально-экономические сложности из-за снижения рентабельности добычи лосося и лесозаготовок. Она хотела, чтобы ее соседи вышли с этих дебатов полностью уверенными в том, что она сможет управлять их сообществом. Чтобы все говорили: вот кто точно станет самым лучшим мэром. Это ее цель номер один. Цель номер два – и в самом деле стать лучшим мэром в памяти местного населения.

В два часа явилась Аврора с чемоданчиком визажиста и новым нарядом для кандидата. Виви-Энн, конечно же, не пришла.

Аврора энергично взялась за дело.

– Если бы не я, ты бы, как всегда, надела свой двубортный синий пиджак, глаза бы мои его не видели.

– Эй. Он дорогой.

– За такой ответ тебе пятерку не поставят. Смотри, какой я тебе костюм принесла, женственный, но строгий. И как насчет колье помоднее бабушкиных жемчугов?

Вайнона присела к зеркалу.

– Я в твоих руках.

– Отлично.

– А как там Виви?

Расчесав кудрявые волосы сестры, Аврора начала выпрямлять их щипцами, принесенными из дому.

– Молчит. Думаю, боится. А Ноа даже не сомневается, что папа вернется домой со дня на день. – Она наклонилась к Вайноне: – Ты же уверена в этом, да? Суд сравнит ДНК Далласа с образцом, и если они не совпадут, его отпустят, да?

Вайнона поежилась под тяжестью этого вопроса.

– Я знаю только, что просто не могу спать, с тех пор как обнаружила, что он, возможно, невиновен. Видела бы ты эту тюрьму… и Далласа. Он выглядит таким же побитым, как Виви-Энн.

– Да, – сказала Аврора, аккуратно собирая волосы Вайноны красивой филигранной заколкой. – Я все время задавала себе этот вопрос… Я что хочу сказать, он же так любил Виви-Энн. Я никогда не верила, что он спал с Кэт. Надо было мне тогда об этом заявить.

– Я бы не стала тебя слушать. И никто бы не стал.

– Но Виви бы поняла, что она не одна.

Вайнона задумалась. В самом деле, иногда поддержка одного человека все меняет.

Следующий час они Далласа Рейнтри не обсуждали. Говорили о дебатах, выборах на следующей неделе и приближающихся праздниках. Аврора жаловалась на редкие и торопливые звонки Рики, а Вайнона изучала свои заметки.

Вайнона знала, что выглядит как нельзя лучше. Аврора распрямила ей волосы, сделала идеальный макияж, подчеркнув карие глаза и бледную кожу. Принесла ей свободный брючный костюм из мягкой бордовой ткани и черный топ с умеренно глубоким вырезом.

– Готова? – спросила Аврора, когда пришло время выходить.

– Готова.

Они решили пешком дойти до школы, где и спрятались в раздевалке для девочек, ожидая начала мероприятия.

– Спасибо, Аврора, – сказала Вайнона, обнимая сестру. – Твоя поддержка правда много значит для меня.

– Порви их всех, сестренка, – пожелала Аврора. – Ну все, я пошла.

Проводив сестру взглядом, Вайнона села на одну из гладких деревянных скамеек, чтобы еще раз пробежать глазами свои заметки. Она так глубоко погрузилась в факты и цифры, что вздрогнула, когда за ней пришли.

– Пора, Вайнона.

Она даже засмеялась от охватившего ее нервного возбуждения, и голова чуть не закружилась в предвкушении победы. Она никогда не чувствовала себя такой подготовленной.

Может быть, это только начало ее карьеры.

Сенатор Грей. Почему бы и нет?

Она прошла за членом совета в здание спорткомплекса, где сотни ее друзей и соседей сидели на складных металлических стульях, поставленных в баскетбольном зале. Перед собравшимися установили две кафедры с микрофонами.

Когда Вайнона вошла в зал, присутствующие замолчали, глядя на нее с благоговением – иначе и не скажешь. Волна их уважения накрыла ее, придала сил. Она встала за одной из кафедр. Мгновение спустя в зал вошел ее оппонент, улыбаясь, как Чеширский кот.

– Шикарно выглядишь сегодня, Вайнона, – сказал он, пожимая ей руку.

– Спасибо, Тед. Но внешность тут, знаешь ли, не главное.

– Поскольку я мэр уже восемь лет, я, наверное, лучше знаю, что тут главное, но ты говори что в голову придет, не стесняйся своего невежества.

Вайнона широко улыбнулась, думая: «Сейчас я тебе задам», и ответила:

– Скоро мы все увидим.

Потом, как борец на ринге, Тед прошел в свой угол – на кафедру, – а Вайнона осталась где стояла. Том Трамбулл, бывший мэром десять лет назад, приблизился к центральному микрофону, представил обоих кандидатов и изложил правила дебатов – серии вопросов и ответов.

– Первый вопрос мы адресуем мэру Олссену. Тед, у тебя будет две минуты на ответ, а у тебя, Вайнона, минута на то, чтобы дать свой. Начинаем?

Тут же со своего места поднялся Эрик Энгстром:

– Мэр Олссен, мы все знаем, что мэрия отвечает за надзор над местными правоохранительными органами. Как ваша администрация будет добиваться большей безопасности для граждан?

Дурацкий вопрос, заданный идиотом, но что тут поделаешь. Улыбаясь, она выискивала в зале лица родных и друзей. Аврора и Ноа сидели в первом ряду, они ободряюще кивали ей, Виви-Энн и отец были тут же, оба словно кол проглотили. Но, конечно, они пришли. Отец не позволит городу узнать, что в Уотерс-Эдж разлад. Нечего давать повод для пересудов. Хорошо, что для него так важно соблюсти приличия, и впервые в жизни Вайнона была ему за это благодарна.

Марк и Сисси сидели позади ее родных вместе с Миртл.

– Ваша очередь, мисс Грей, – сказал Трамбулл.

Вайнона не растерялась:

– Правоохранительным органам нужны финансовая поддержка и тщательный контроль, но точно не дополнительное правительственное давление, это только затруднит их деятельность. Я как мэр буду считать своим долгом помогать шерифу Бейлору и его заместителям, а не мешать им.

Аврора и Ноа громко зааплодировали.

По спине Вайноны пробежал холодок, когда она заметила, что остальная публика сидит, сложив руки на коленях.

Миртл Микелян встала и, запинаясь, произнесла:

– Вайнона, мне бы хотелось понять, как ты собираешься не мешать полиции делать свою работу, если ты обвиняешь их в глупости.

– Извини, Миртл. Я не понимаю, о чем ты.

– Говорят, ты вдруг решила, что Даллас Рейнтри невиновен. А значит, полиция и присяжные либо тупые, либо несправедливые. А я тогда, получается, соврала.

До Вайноны вдруг дошло, почему лица у людей вытянулись. Новость о поданном ею ходатайстве разлетелась быстрее, чем она могла представить.

Она глубоко вдохнула и принялась объяснять, тщательно формулируя каждую фразу но, окинув слушателей взглядом, все поняла. Пусть она идеально подбирает слова и выстраивает их безупречно и профессионально, они остаются лишь пустым звуком, они исчезают в воздухе, словно мыльные пузыри. Никому не интересно исправлять давнюю ошибку.

Всем плевать на Далласа Рейнтри.

На середине объяснения Трамбулл прервал ее:

– Твое время вышло, Вайнона.

И публика зааплодировала.

Глава двадцать шестая

Это худшее Рождество в моей жизни. Мы пошли в церковь, но, видно, все эти разговоры о прощении и вере – чушь собачья. Ведь в городе теперь почти никто не общается с тетей Вайноной, а она только пыталась сказать людям, что они, возможно, ошиблись насчет папы.

И с ним тоже не легче, потому что он ДО СИХ ПОР ОТКАЗЫВАЕТСЯ СО МНОЙ ВСТРЕТИТЬСЯ. Тетя Вайнона говорит, он не хочет, чтобы я видел его в наручниках за решеткой, но это отговорка. Я знаю, все это было бы проще, если бы он просто сказал мне, что не убивал эту женщину.

Я пытался поговорить с Сисси обо всем этом, но и с ней все не так, как раньше. Мы разговариваем в школе и все такое, только на нас теперь смотрят, показывают пальцем и шепчутся. На собрании перед зимними каникулами я ее нигде не мог найти. Я знаю, она пряталась, чтобы ее не видели со мной. Хуже всего, что я ее понимаю. Я знаю, как злится ее отец на тетю Вайнону. И Сисси говорит, что ее бабушка все время плачет. Меня это выбешивает. Почему всем так важно, что мой отец – осужденный убийца? Как будто сама МЫСЛЬ, что он невиновен, всех сводит с ума. Тетя Вайнона говорит, это потому, что людям нужно верить в закон и полицейских, а мы их пугаем, но все это полная хрень.

Я попытался поговорить об этом с мамой в ночь на Рождество, когда мы пришли домой от деда. Видно было, что ей грустно, и она вела себя так, как обычно, когда ее что-то мучит. Просто молчала и смотрела в окно. Но теперь она может снова верить в папу, даже надеяться, что он вернется к нам, а она ведет себя так, будто тетя Вайнона разрушает нам жизнь.

Сегодня я взял и спросил ее: «Почему ты не хочешь, чтобы папа вернулся?»

И она МНЕ ДАЖЕ НЕ ОТВЕТИЛА. Просто ушла на кухню, как будто я невидимый. Так что я пошел к себе, как следует хлопнув дверью.

Вот такое счастливое Рождество.

P. S. Тетя Вайнона потерпела на выборах сокрушительное поражение. Говорят, за нее проголосовали только тетя Аврора и мама.

Услышав, как хлопнула дверь в комнату Ноа, Виви-Энн с непонятным облегчением выдохнула.

Дальше так продолжаться не может.

Она выпрямилась, пытаясь найти в себе давно потерянную силу, и направилась в комнату сына. Постучала, но, даже услышав его раздраженное: «Заходи. Я не могу тебя остановить», точно не знала, что скажет. Она вошла, притворяясь, что изучает постеры и картинки на стенах.

– Ты меня спросил, почему я не хочу, чтобы Даллас вернулся.

– А ты вместо ответа посмотрела в окно.

– Да. Могу я сесть рядом с тобой?

– Тебе лучше знать, можешь или нет.

Попросив сына подвинуться, Виви-Энн села рядом.

– Помнишь то время, когда ты был маленьким и тебе в комнате еще электропроводку не сделали? Я тогда сидела здесь с тобой и читала при свете фонарика. Тебе нравился «Восход тьмы»[15], помнишь?

– Просто ответь на вопрос, мама.

Она прислонилась к шаткому изголовью и вздохнула.

– Нельзя мне было разрешать тебе общаться с Вин. Ты от нее выучился хватке как у добермана.

– Не говори о ней ничего плохого. Ей одной в этой вонючей семье небезразличен мой отец.

– Поверь мне, Ноа, мне небезразличен твой отец.

– Хорошо же ты это скрываешь. Ты о нем никогда не разговариваешь. Фоток его в доме нет. Точно небезразличен. Ты даже не надеешься, что он выйдет из тюрьмы.

– Ты еще совсем юный, Ноа, надежда кажется тебе светлой, и я этому рада. Правда рада. Но жизненный опыт научил меня иному. Надежда может обернуться темнотой.

– И что? Нельзя же просто взять и забыть человека.

Виви-Энн закрыла глаза, помолчала, будто стараясь справиться с болью.

– Тебе легко так говорить, Ноа. Ты понятия не имеешь, что мы с Далласом пережили.

– Ты его когда-нибудь спрашивала, виновен он или нет?

– Нет, – чуть слышно ответила она. – Я верила в него. Я верила, и верила, и верила… А потом по последней апелляции пришел отказ, и он перестал выходить на свидания. Тогда я была невменяемой. Помнишь, как мы попали в аварию?

– Да.

– Я все ждала, что он вернется домой, и это меня чуть не погубило. Я не хочу, чтобы и ты через это прошел.

– Я должен верить, мама, – сказал он.

– Сын должен. И человек, за которого я вышла замуж, которого я любила, достоин всего, что ты чувствуешь. Это твой отец, а не убийца, о котором тебе всю жизнь твердили. Но попытайся… понять, почему я не могу надеяться вместе с тобой. У меня не хватает сил. И мне от этого стыдно.

Ноа взял ее за руку:

– Но ты была одна. А у меня есть ты.

Вайнона стояла у окна своего пляжного дома, глядя на спускающуюся к нему дорогу. Было девятое января, холодный и ветреный день намекал на приближение ливня. Низкое серое небо соответствовало ее настроению, все казалось сырым и поблекшим. Такое начало года ничего хорошего не обещает.

Среди деревьев показался школьный автобус, ненадолго остановился возле дома Марка. Автобус уехал, а она все стояла и смотрела на голый зимний двор, остро ощущая свое одиночество в это понедельничное утро.

Прошлой ночью она несколько часов пролежала без сна, пытаясь решить, что делать с Марком. Она дала ему время прийти в себя, предполагая, что однажды он придет и извинится, но этого не произошло. На смену ноябрю пришел декабрь, а там и новый год, но Марк так и не появился. Она специально проводила здесь много времени, допоздна не выключала свет, но все без толку.

Вчера она впервые подумала, что, может быть, он сам ждет ее. Это она совершила ошибку (надо было рассказать ему о ходатайстве, теперь она это понимала), так что, может быть, он ждет ее извинений.

Чем больше она об этом думала, тем более вероятным это казалось.

Тщательно одевшись, она поплотнее запахнула шерстяное пальто и пошла к соседу. Поборов минутное сомнение, поднялась по каменным ступеням и позвонила.

Он быстро открыл дверь – в тапочках и халате, с волосами, еще мокрыми после душа.

– Привет, – сказала она, неуверенно улыбаясь. – Я подумала, может, ты ждешь моих извинений.

Но на его лице не появилась улыбка, которой она так отчаянно ждала.

– Вайнона, – сказал он нетерпеливо, – мы об этом уже говорили. И слишком часто.

– Я знаю, что ты любишь меня, – сказала она.

– Нет, не люблю.

– Но…

– Ты с моей матерью поговорила? Предупредила ее о надвигающемся огненном смерче? Репортеры ей каждый день звонят. Она теперь из дома почти не выходит, так расстроена.

– Я никогда не говорила, что Миртл дала ложные показания.

– Да что ты!

– Свидетельские ошибки – обычное дело. Я исследовала этот вопрос…

– В любом случае ты заявляешь, что это ее вина, и все в городе это знают.

– Ты не понимаешь.

– Это ты не понимаешь. Ты своим крестовым походом всем навредила. Ты правда рассчитываешь, что мы это просто примем как данность?

– Я думала, что ты примешь это, Марк. Ты же меня знаешь. Без достаточных на то оснований я бы этим не занималась. Я поступаю правильно. И мне давно нужно было это сделать.

– В том-то и дело – я тебя не знаю. И, очевидно, никогда не знал. До свидания.

Он закрыл дверь.

Она вернулась к своему дому, села в машину и поехала в город, а по пути проигрывала в голове его слова: «Нет, не люблю». Она не знала, что больнее – мысль, что он разлюбил ее, или неприятная правда: он и не любил ее никогда. Впервые за много лет ей очень захотелось поговорить с Люком, сесть с ним рядом, как в детстве, и спросить, что с ней не так, почему ее так легко отбросить в сторону и так трудно любить, но за годы его отсутствия их дружба поблекла. Он звонил раз или два в год, и разговаривали они в основном о его детях и ее карьере.

Оставив машину в гараже и обогнув дом, Вайнона вошла в офис через переднюю дверь.

Лиза что-то печатала на компьютере.

– Твой отец на веранде. Я пришла в восемь, а он уже там.

– Спасибо.

Вайнона сняла пальто и направилась на застекленную веранду.

Отец сидел, выпрямив спину, в старом плетеном кресле у стеклянной двери, твердо упершись сапогами в пол. Руки с узловатыми костлявыми пальцами предательски дрожали на обтянутых джинсами коленях. Из-под коричневой ковбойской шляпы с пятнами застарелого пота торчали жидкие, неухоженные седые волосы, и даже по профилю было видно, как он сжал челюсти.

– Привет, папа.

Он снял шляпу, положил ее на колени и провел рукой по волосам.

– Ты это брось, Вайнона.

Она села на плюшевый диван напротив отца, понимая, что сейчас ей предоставляется возможность все ему объяснить.

– А что, если мы ошиблись?

– Мы не ошиблись.

– Не факт.

– Брось ты это дело. Люди болтают.

Вайнона встала:

– Конечно, только это тебя и волнует. Великая семья Греев и их драгоценная репутация. Тебе легче оставить невинного человека гнить в тюрьме, чем признать свою ошибку. Тебе на всех плевать, кроме самого себя. Как всегда.

Он поднялся медленно, с трудом – как всегда в последнее время, – но в глазах никакой немощи. Он мрачно и холодно посмотрел на нее:

– Ты со мной так не разговаривай.

– Нет. Это ты со мной так не разговаривай. – Вайнона чуть не рассмеялась, но побоялась показаться истеричкой. – Ты знаешь, как долго я ждала, когда ты скажешь, что гордишься мной? – Голос задрожал – как же ранила ее потребность в отцовском одобрении, которая сопровождала ее почти всю жизнь. – Но этому не бывать, правда? И знаешь что? Мне теперь на это плевать. Я знаю, что правильно поступаю с Далласом, и если обнаружится, что я была не права, я буду дальше с этим жить, но не проведу остаток жизни, считая, что я совершила ошибку, когда могла спасти человека.

С этими словами она вышла с веранды, поднялась в спальню и выглянула в окно: отец медленно, шаркая, прошел по тротуару к своему пикапу и, даже не оглянувшись, уехал.

Глава двадцать седьмая

В конце зимы и начале весны 2008 года в Ойстер-Шорс выпало рекордное количество осадков. С середины февраля и по конец марта дождь лил почти не переставая, земля превратилась в губчатую, грязную буро-зеленую массу.

За последние пять месяцев жизнь Вайноны так сильно изменилась, что порой она ее не узнавала. Негласная битва имела непредвиденные последствия.

Вайнона не понимала, что происходит. По ее мнению, она, безусловно, поступала правильно, и думать иначе – просто абсурд. Ведь если существовала хотя бы малейшая вероятность, что в деле Далласа произошла ошибка, нужно этот вопрос изучить. Почему же люди, среди которых она прожила всю свою жизнь, этого не видели?

Конечно, кто-то поддерживал ее действия, но в основном негромко. Аврора и Ноа выступали на передовой, словно ее пехота. Виви-Энн не то чтобы устранилась, но и не была полностью вовлечена, и это было едва ли не худшее во всей затее. Проблеск надежды спалил сестру до костей, она снова впала в летаргию, как будто онемела.

А отец просто злился. Он воспринимал усилия Вайноны как публичный конфуз. Только на прошлой неделе он сказал в ресторане «Орлы»: «Этой девице всегда хотелось быть в центре внимания. Могла бы и о семье подумать».

Это ранило больнее всего, потому что она все это делала как раз для семьи, для Виви-Энн и Ноа, однако ночью, лежа в постели, которая теперь, без Марка, казалось более одинокой, чем когда-либо прежде, она осознавала, что ее желание добиться освобождения Далласа – попытка искупить вину. Возможно, их общую вину, но прежде всего – ее собственную.

И она все это терпела. Она смирилась с тем, что многие из ее друзей и соседей не согласны с ее решением, что отец его категорично отвергает, а Виви-Энн боится. Вайнона готова была нести этот груз в ожидании ответа из суда.

Но к апрелю ожидание стало совсем уж трудным. Она растеряла клиентов и часто целые дни проводила в Сиэтле, в юридической библиотеке Университета штата Вашингтон.

В четверг, третьего апреля, целый день проработав в Сиэтле, она медленно ехала домой. Торопиться было некуда. Она миновала свой пляжный дом, едва удостоив взглядом объявление «СДАЕТСЯ». После разрыва с Марком она здесь почти не бывала, было тяжело находиться так близко к нему и не видеть его.

В городе она не повернула к дому, а поехала в Уотерс-Эдж. Слишком она устала от одиночества.

Когда она вышла из машины, дождь как раз перестал, и красота этого места, залитого солнечным светом, снова поразила Вайнону. Поля яркие, как зеленый фетр, заборы недавно покрашены, и деревья вдоль подъездной дороги – деревья Далласа – все в цвету, будто на ветках выросла розовая сахарная вата. Несколько лепестков парили в воздухе. Последние десять лет оказались успешными для ранчо, и благодаря этому успеху все наконец-то отремонтировали. Теперь каждое строение в прекрасном состоянии. Парковка – огромное пятно черного асфальта; обычно здесь полно пикапов с прицепами, но к вечеру, на стыке дня и ночи, все опустело.

Вайнона увидела свет в конюшне и пошла туда.

На арене никого, кроме Виви-Энн, сестра неловко пыталась закатить на позицию большую желтую бочку.

Вайнона ступила в легкую, как воздух, грязь и крикнула:

– Эй, тебе помочь?

– Стой на месте. Обувь испортишь.

Виви-Энн затащила бочку на вершину воображаемого треугольника и пошла к Вайноне. В бледном свете – десятки лампочек над головой потускнели от пыли – она казалась и бесконечно уставшей, и невыразимо прекрасной. Годы сказались на Виви-Энн, она похудела, лицо осунулось, но даже гусиные лапки вокруг глаз не портили ее красоты. Она из тех женщин, кто, как Одри Хепберн или Хелен Миррен, остаются красавицами в любом возрасте.

Когда-то это вызвало бы ревность Вайноны, но теперь она видела не только совершенную красоту сестры, но и боль в ее зеленых глазах.

– Сегодня были тренировка по родео с бочками? – спросила Вайнона.

– Как всегда по четвергам вот уже пятнадцать лет.

Виви-Энн сняла коричневые кожаные рабочие перчатки и заткнула их за пояс.

Домой сестры шли опять под дождем. Вайнона чувствовала прохладные капли на лице, но шага они с Виви не ускорили. Они же местные девчонки, что им дождик.

В доме на холме Вайнона сняла пальто и туфли на каблуках и села на диван в гостиной. Давно они с Виви-Энн не сидели вместе в одной комнате. Только вдвоем. Пожалуй, после подачи ходатайства ни разу. Вайнона понимала почему – Виви-Энн слишком измучена, чтобы разговаривать о ходе судебного разбирательства, но от результата зависело так много, что ни о чем другом она бы говорить не смогла, поэтому и держалась подальше от Вайноны. Вот уже много лет Виви-Энн хоронила свой страх, и печаль, и боль в глубокой бурой грязи арены и продолжала идти вперед.

Виви-Энн смотрела в окно на нескончаемый дождь. В окне отражалось ее размытое лицо, и казалось, что на нем водянистая улыбка. Вместо разговора – стук капель дождя по крыше. Вайнона могла бы все так и оставить, ничего не говорить и слушать эти знакомые звуки, но не выдержала:

– Мне нужно было еще тогда взяться за дело Далласа, Виви. – Она не один год ждала возможности это сказать.

– Это так давно было, Вин.

– И сейчас мне жаль, что это новое ходатайство тебя так расстроило.

– Но тебе не жаль, что ты взялась за дело?

– Как я могу об этом жалеть?

Виви-Энн наконец повернулась к ней:

– Почему ты всегда так чертовски уверена в себе? Даже когда ты не права.

– Я уверена в себе? – засмеялась Вайнона. – Да ты шутишь.

– Ты всегда как слон в посудной лавке.

Внимательно посмотрев на сестру, Вайнона увидела на ее лице страх и боль.

– И я все разрушаю. Ты так думаешь, да?

– Нет, – покачала головой Виви-Энн, но в глазах ее читался другой ответ.

Вайнона не успела ничего сказать – в кармане сброшенного пальто зазвонил телефон. Звонили с работы.

– Слушаю.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату вбежал Ноа в промокшей одежде, с влажными волосами, волоча по полу рюкзак.

– Машина тети Вайноны…

– Обувь, – устало сказала Виви-Энн.

Ноа мгновенно скинул огромные кроссовки, да так, что они влетели в столовую и рикошетом отскочили от стены.

– Есть новости?!

Вайнона подняла руку, требуя тишины. Лиза еще не договорила.

– Спасибо, – наконец сказала она, закончив разговор.

– Ну? – спросил Ноа.

Сердце Вайноны билось так, что даже закружилась голова.

– Ходатайство удовлетворили, – сказала она, вставая. – Сделают анализ ДНК материала, обнаруженного на месте преступления.

Ноа завопил:

– Я знал, я знал! Ты молодец, тетя Вин!

– Мы молодцы, – ответила она, все еще не совсем веря новости.

– Скажи ему, – произнесла Виви-Энн ледяным голосом, ухватившись за столик у дивана.

– Что сказать? – Вайнона нахмурилась.

– Что есть тысяча причин, по которым ничего не получится. Не смей создавать у Ноа впечатление, что все легче легкого, а то он будет мечтать перед сном, что скажет Далласу, когда того освободят.

Вайноне захотелось обнять израненную сестру и утешить ее, как раньше, много лет назад. Но она только произнесла мягко:

– Пусть порадуется победе.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. Но поздравляю. Далласу повезло, что ты взялась за дело.

Виви-Энн прошла мимо них и захлопнула за собой дверь в спальню.

– Не обращай внимания, – сказал Ноа. – Сейчас она из-за всего или бесится, или плачет. Такая жалкая. Значит, если ДНК не папина, то его отпустят, да?

– Не совсем так. Но шанс есть.

– Хочешь сказать, что он все равно может остаться в тюрьме до конца жизни? Даже если это не его ДНК?

– Да, – не стала скрывать Вайнона, взглянув на закрытую дверь сестры.

Постановление все изменило. Если бы ходатайство не удовлетворили, они бы вернулись на стартовую позицию, со временем помирились и продолжили жить как прежде. Но тут другое дело. Это начало новой, конкретной надежды. И Вайнона вдруг осознала все то, что говорила ей Виви-Энн.

Раньше она не совсем внимательно слушала – два ее недостатка, честолюбие и уверенность в себе, оглушали ее. Она сосредоточилась на том, чтобы исправить причиненное зло, искупить свою вину. Теперь же поняла, что Виви-Энн пыталась защитить своего сына, поскольку знала, что они могут выиграть битву, но проиграть в войне.

В следующие несколько месяцев Вайнона часто задавала себе вопрос, как у Далласа хватает сил держаться в тюрьме. В ожидании результатов анализа ее не оставляло чувство, что где-то на заднем плане все время капает кран. Она знала, что Ноа нервничает ничуть не меньше нее. Как и предсказывала Виви-Энн, он с каждым днем понемногу разваливался: попадал в неприятности, прогуливал уроки, заваливал контрольные.

Но по-настоящему Вайнона беспокоилась о Далласе. Она положила себе за правило навещать его раз в две недели, но обычно они просто сидели, не зная, что сказать друг другу. За апрелем наступил май, май перетек в июнь. В Ойстер-Шорс вернулись туристы, а вместе с ними шум, и деньги, и пробки, но в тюрьме ничего никогда не менялось. Пусть за этими стенами кипела яркая, веселая жизнь – здесь всегда серо и темно.

– Старайся высыпаться, – посоветовала она Далласу на последнем свидании.

Он единственный раз за этот день улыбнулся.

– Надо было об этом подумать до того, как мы все это заварили.

– Ты боишься? – спросила она.

– Я привык бояться.

Вайнона не знала, что на это сказать. Поэтому она заговорила о другом, а в список тем, которых следует избегать, добавила надежду.

Как сильно может измениться пейзаж за полторы недели – вот что думала Вайнона в среду днем, следуя за охранником на свидание с Далласом.

Она нетерпеливо ждала, когда он войдет в комнату, переступая с ноги на ногу, слишком взволнованная, чтобы сесть.

Наконец дверь открылась и появился Даллас. Грязные волосы повисли сосульками, лицо бледное, и двигался он неуклюже, как будто все тело болело. Руки и ноги, как обычно, в кандалах.

– Привет, Вайнона, – сказал он.

– У тебя голос простуженный. Может, тебе к врачу обратиться?

Он засмеялся и закашлялся.

– Просто сейчас июнь. У меня на что-то аллергия. Скорее всего, на колючую проволоку.

– Садись, Даллас.

Он остановился и вскинул подбородок, чтобы убрать волосы с глаз. Она знала, что руками ему это делать не нравится – неудобно, и кандалы звенят у лица. Однажды он попросил ее поправить ему волосы, и она чуть не задрожала, протягивая руку. Единственный раз она заглянула в его серые как сталь глаза и мельком увидела несчастного мальчика, которым он когда-то был. Тогда она заправила ему волосы за ухо с искренним сочувствием.

– Я постою, – сказал он.

– Мы получили результаты анализов. Сперма не твоя. – Она улыбнулась, рассчитывая, что он тоже улыбнется, но он просто стоял не двигаясь. – Ты меня слышал? Сперма, найденная на месте преступления, не твоя. Анализ ДНК это подтвердил.

– И что теперь?

– Ты как будто не рад.

– Ты забыла, Вайнона. Я всегда это знал, без всяких анализов.

Эти несколько слов были сродни удару, и на мгновение Вайнона представила себе, какой была его жизнь все эти годы. Невинный человек в тюрьме. Более мягким голосом она сказала:

– Я уже позвонила в прокуратуру. Предложила присоединиться к моему ходатайству об отмене решения суда и прекращении дела.

– Ты шутишь, да?

Вайнона нахмурилась:

– Я знаю, что могу единолично подать ходатайство, но они будут возражать. А если предоставить им доказательства, убедить согласиться с нашей аргументацией и признать судебную ошибку, мы можем выдать совместную рекомендацию о твоем освобождении. Это будет чистая победа.

– Ты такая же наивная, как Виви-Энн, но я тебе скажу, что будет. Они признают, что я не занимался сексом с Кэт, но будут настаивать, что убил ее я. Может, вдруг скажут, что у меня был сообщник. И уж точно не похвалят тебя за хорошую подачу.

Вайнона опустилась на твердый стул.

– Если ты так считаешь, то почему вообще позволил мне в это ввязаться?

– Ради Ноа, – коротко ответил Даллас. – Думаю, он как его мама. Я знал, что от него просто так не отделаешься.

– Значит, ты дал нам добро, мы с Ноа все это затеяли, веря в твою невиновность, а потом ты говоришь hasta la vista и отправляешься гнить в камеру до смерти? Такой у тебя план?

– Жизнь такая, Вин. Если бы ты не поленилась спросить Виви-Энн, она бы сказала тебе, что произойдет. Мы уже это обсуждали, помнишь?

– Я этому не верю. Я на такое не согласна. Ты не прав.

– Потом, – сказал он, – когда ты все это обдумаешь, окажешь мне услугу, хорошо?

– Какую?

– Скажи Ноа, что я убийца. Иначе он так и будет крутить все у себя в голове. Не нужно ему это.

– Ну нет. Ни за что.

Он кивнул:

– Спасибо, Вин. Я серьезно. Если ты хотела искупить свою вину, то ты ее уже искупила. А теперь иди домой и позаботься о моей семье.

И он повернулся и вышел.

Вайнона глядела ему вслед, чувствуя, как внутри вскипает жаркая, бессильная ярость.

– Он не прав, – сказала она безмолвному охраннику. – Я не затем через все это прошла, чтобы дело кончилось ничем.

Она вышла из тюрьмы и направилась к машине, бормоча на ходу:

– Он циник. Конечно, после всего, что ему довелось вынести, он думает о худшем.

Она уже прикидывала, как доказать, что это хорошая новость.

Ноа будет очень рад.

Надо сосредоточиться на хорошем. Оптимизм – это выбор, и сила воли не подведет ее теперь, когда она так нужна.

Она почти доехала до дома, когда зазвонил мобильный. Лиза сказала, что с ней связалась прокурор, она, мол, видела результаты анализа ДНК и готова признать, что в тот вечер Даллас не вступал с покойной в сексуальные отношения, однако, безусловно, убийца он. На этой неделе они подадут ходатайство об утверждении приговора.

Возможно, высказала свое мнение прокурор, у Далласа был сообщник.

Репортаж показали по телевидению, когда Виви-Энн на кухне отцовского дома тушила мясо к ужину. Она особо не прислушивалась, подпевала песне, крутившейся у нее в голове («Мамы, не пускайте ребят в ковбои», но о самой песне лучше было не думать), как вдруг уловила имя Далласа.

Она медленно повернулась и бедром захлопнула дверцу духовки. По пути в гостиную она говорила себе, что это только ее воображение бежит, как жеребенок по весенней траве, но, увидев лицо отца, поняла, что ей не показалось.

Ничего не говоря, Виви-Энн схватила пульт и нажала «назад», впервые обрадовавшись, что Вайнона уговорила отца поставить DVD-рекордер.

Когда она снова нажала на «плей», на экране появился ведущий местных новостей, стоящий у неприступных серых тюремных стен. В углу висело фото Далласа из уголовного дела.

– …Результаты анализа ДНК показывают, что последним мужчиной, занимавшимся сексом с Кэтрин Морган, был не Даллас Рейнтри. Адвокат Вайнона Грей отказалась давать комментарии, но прокурор Сара Хэмм сейчас с нами.

На экране появилась Сара Хэмм, она явно постарела, но выглядела еще более царственно.

– Все это просто адвокатские уловки. Обвинительный приговор мистеру Рейнтри вынесен на основании множества прямых и косвенных улик. Анализ ДНК даже не приводился в качестве доказательства в ходе процесса, так что никак не мог служить основанием для вынесения приговора. А значит, этот анализ ничего не меняет. Правда, теперь местные правоохранительные органы активно рассматривают гипотезу, что в ночь убийства мисс Морган мистер Рейнтри действовал не один.

Ведущий вернулся на экран:

– Это была Сара Хэмм…

Виви-Энн выключила телевизор.

Отец продолжил пить. Лед зазвенел в бокале, когда он поднес его к губам.

– Вот и все, видимо, – сказала она, чувствуя, что последняя надежда капля за каплей покидает ее и сама она будто становится еще меньше. Но это смешно. Она же такой исход и предвидела. Готовилась к этому.

– Слава богу. Он нам только зло принес.

– А что, если это мы причинили ему зло?

Отец нетерпеливо махнул рукой с узловатыми суставами:

– Да убил он эту бабу, ясно как день. И сын его немногим лучше.

Виви-Энн эти слова потрясли не меньше, чем пощечина много лет назад. Она будто в первый раз видела человека, которого когда-то любила так же сильно, как Далласа, так же сильно, как Ноа.

Неужели она только придумывала себе отца? Или его неузнаваемо изменили, искалечили потери и разочарования? Она знала, что такое может произойти, что пустота может изменить человека.

– Ты вообще-то о моем сыне говоришь. Своем внуке.

Она шагнула к отцу, изучая его. На его лице пролегли глубокие морщины, тяжелые веки нависали над темными глазами.

– Я видела, как ты плакал, когда умерла мама, – чуть слышно сказала она, и воспоминания о той ночи нахлынули на нее. – Плакал у ее постели.

Он ничего не сказал – не согласился, но и отрицать не стал, и Виви-Энн вдруг подумала: может быть, она нафантазировала себе это воспоминание, которое сопровождало ее всю жизнь?

– Все эти годы я думала – как это романтично, но правда всегда была прямо передо мной. Аврора первой ее увидела. Вайнона до сих пор пытается не верить. А легкомысленная Виви поняла только сейчас. Если ты и плакал, то не по той причине, о которой я думала. Ты ни черта не знаешь о любви, правда?

– Если ты об этом индейце…

– Хватит! – заорала Виви-Энн и даже удивилась, когда отец отпрянул, ошеломленный этой вспышкой ярости. – Я тебе не позволю говорить о нем.

Не успел отец ответить, как распахнулась входная дверь, раздались быстрые шаги, кто-то звал ее по имени.

В гостиную влетела Аврора:

– Виви-Энн, я только что услышала новости! Ты в порядке?

Виви-Энн бросила на отца быстрый взгляд и почувствовала, как выпал последний кирпич из стены ее детства. Впервые она не просто смотрела на него – она его видела.

– Мне тебя жаль, – сказала она, и он вздрогнул.

Она прошла мимо него рука об руку с Авророй. Они вышли из дома в лососево-розовый вечер.

– Что это было? – спросила Аврора.

– Он мудак, – сказала Виви-Энн.

Аврора широко улыбнулась:

– Вовремя же ты сообразила.

– Как я этого раньше не понимала?

– Мы видим только то, что хотим видеть.

Виви-Энн обняла сестру и прошептала:

– Спасибо, что пришла.

– Ты как?

– Я знала, что так и будет. Может быть, надеялась на другой исход, но знала.

– А Ноа?

Виви-Энн вздохнула:

– Он плохо перенесет эту новость. Он позволил себе верить.

– Что ты ему скажешь?

Она сейчас не могла думать об этом разговоре.

– Я не знаю. Слова ничего не стоят, когда ты ждешь. – Она оборвала фразу, не в силах закончить мысль. – Наверное, скажу, что люблю его. Что еще остается?

Я даже не успел по-настоящему обрадоваться когда узнал, что папина ДНК не соответствует образцу, найденному на месте преступления, как тетя Вайнона подложила бомбу: прокуроры борются за то, чтобы оставить его в тюрьме.

«Но он же невиновен», – сказал я.

А она такая: если бы его осудили на основании анализа ДНК, то, может быть, теперь бы и освободили, но против твоего отца было множество улик.

Но дело все равно движется. Тетя Вайнона подала свое ходатайство, а прокуроры свое, и на следующей неделе мы все отправимся в суд и посмотрим, как все пойдет, но я уже разобрался, что к чему. Тетя Вайнона поговорила со многими юристами, и они все твердят одно и то же: попробовать надо, но особо ни на что не рассчитывайте. Прокурорша заявила газете, что, может быть, отец убил эту женщину из ревности, потому что она трахалась с другим мужиком.

Они в любом случае найдут возможность его обвинить.

Забавно, миссис И., вы уже год не читаете, что я пишу, а мне все равно кажется, что читаете. Я бы сейчас все что угодно отдал за один из ваших дебильных вопросов типа: «Кто я такой?», или «Чего я хочу от жизни?», или «Как завести друзей?».

Обо всей этой школьной ерунде намного легче думать, чем о моей настоящей жизни. Вот бы сейчас сесть и обсудить все это с Сисси. После разговоров с ней мне всегда легче. Но ее отец (лицо у него как жопа) думает, что я какой-то террорист, и не разрешает нам общаться после школы. Поэтому, когда я не в школе, время идет медленно.

Хорошая новость в том, что я больше не срываюсь. По крайней мере, не срывался, когда думал, что папа скоро выйдет из тюрьмы.

Кто знает, что я буду делать теперь?

Сегодня, пока я кормил лошадей, Ренегат подошел к забору и так толкнул меня носом, что я упал. Вообще, странно, потому что обычно он стоит поодаль и смотрит, как я кидаю ему сено. Он единственная лошадь, которой как будто плевать на еду. После того как он толкнул меня в лужу, я на него заорал и бросил сено ему прямо в морду.

Тогда ко мне подошла мама. Я ей сказал, что этот мерин психованный, а она такая: «Я тебе когда-нибудь рассказывала о том дне, когда я спасла Ренегата?»

Я ответил: «Ты говорила, что он голодал и все такое». Я все еще сердился из-за всего, из-за этих отстойных судов, из-за того, что отец не хочет со мной встречаться, а лошадь меня в грязь толкнула. И на маму я злился по многим причинам. Думаю, я уже давно на нее злюсь.

Она положила руки на верхнюю перекладину забора, глядя на этого потрепанного жизнью черного мерина, как будто он какой-то особенный. «Твой отец, если бы захотел, заставил бы эту лошадь “Лебединое озеро” танцевать, – сказала она. – Я никогда в жизни не видела такого наездника».

Вот бы подобрать слова, чтобы описать, что я тогда почувствовал. Типа как ты первым в мире увидел новую версию компьютерной игры. Я ей сказал: «Ты мне раньше об этом не говорила». А она такая: «Я многим с тобой не делилась, а зря».

Она сказала, что когда я был маленьким, я плакал каждое утро, пока папа не брал меня на руки. «Он тебе что-то шептал, – сказала она. – Я не знала что, но ты ждал этих слов». И еще, улыбаясь, сказала, что все звали меня папиным сынком и, похоже, так оно и осталось.

Я сказал: «Наверное, из тюрьмы он так и не выйдет», и мама просто кивнула, так что я спросил, сразу ли она это поняла. Она сказала, что тут никогда нельзя знать наверняка, но что она гордится мной за то, что я так старался.

И я спросил: «Тогда почему же мне так плохо, если я все сделал правильно?»

Мама обняла меня и сказала, что иногда в жизни так бывает.

Мы долго так стояли и просто смотрели на Ренегата, который даже не подошел к сену.

«Почему он так стоит? – спросил я. – Почему ведет себя как дурной?»

«Он долго ждал, пока Даллас вернется».

Очень странно, но я как будто это уже знал и, посмотрев на мерина, увидел что-то типа грусти в его глазах.

«Вот почему он такой бешеный, – тихонько сказала мама. – Ждать – это тяжело».

Я сказал: «Хотел бы я знать, как перестать ждать».

А мама такая: «Я тоже, дружочек, я тоже».

Глава двадцать восьмая

Вайнона чувствовала себя разбитой. Она сутки работала без перерыва: перечитывала протоколы суда, репетировала свое выступление, готовясь, возможно, к самому важному дню в своей жизни.

Всего лишь месяц назад она была бы уверена в исходе сегодняшнего заседания. Тогда она верила, что мир устроен предсказуемо, а результат можно предвидеть, исходя из понимания предшествующих событий.

Но теперь она поумнела. Упорство прокуратуры в сохранении обвинительного приговора доказало правоту Виви-Энн. Прокуратура привела даже дурацкий аргумент, что приговоры должны быть окончательными, – как будто надежность судебных решений важнее, чем справедливость. Даже если на свете и существует такой зверь – абсолютная истина, ее нельзя посадить в клетку, и уж точно она не водится в здании суда. Готовясь к делу Далласа, она прочитала, что за последние пять лет на основании анализа ДНК из тюрьмы выпустили более ста осужденных… и что еще больше не добились оправдания. Эти несчастные часто находились в том же положении, что и Даллас, – анализ ДНК пусть и не говорил однозначно, что они виновны, однако и не оправдывал их всецело. Косная позиция, которую, как правило, занимали окружная прокуратура и суд после признания подсудимого виновным, вызывала у Вайноны удивление и стыд. Чаще всего никакие доказательства не разубеждали их, и сторона обвинения продолжала настаивать на своем, выдвигая ложные, абсурдные аргументы, из-за которых невинные люди десятилетиями гнили в тюрьме.

– Дыши, Вайнона, – скомандовала Аврора.

– Я сейчас в обморок упаду.

– Нет, не упадешь. Дыши, – повторила Аврора уже ласковее, подводя ее к длинному низкому столу в левой стороне зала суда. – Удачи, – прошептала она и ушла.

Вайнона села, остекленевшими глазами глядя на желтые юридические блокноты, коробки с документами и кучу ручек. Открытый ноутбук холодно смотрел на нее. Она слышала, как заполняется зал суда. Ей хотелось оглянуться, но она знала, что это только усилит ее тревогу. Слишком многие ее друзья и соседи будут в зале – они пришли, чтобы их успокоили, сказали, что система сработала правильно.

А потом открылась дверь, послышалось лязганье цепей. В зале суда все стихло.

Вайнона собралась с духом, встала и повернулась.

Двое охранников ввели Далласа. На нем был новый синий костюм, который Вайнона ему купила, волосы собраны в хвост. Он ухитрялся выглядеть бунтарем даже со скованными руками, в цепях, из-за которых ему приходилось семенить мелкими шажками. Слишком дерзко смотрели его бледно-серые глаза. Он искал в толпе Виви-Энн, и взгляд его смягчился, только остановившись на ней.

Виви-Энн стояла прямо, отведя плечи назад, но, увидев Далласа, как-то странно осела. Казалось, что если бы не Аврора и Ноа, которые ее поддерживали, она бы медленно опустилась на колени.

Даллас проковылял к Вайноне, звеня кандалами, и сел рядом.

– Она выглядит… – Его голос сорвался. – И Ноа… Господи…

– Хочешь, чтобы я подвела их сюда поговорить с тобой? Я уверена…

– Нет, – еле слышно произнес он. – Не надо.

Вайнона прикоснулась к его руке, и он вздрогнул, напомнив ей, как давно, должно быть, никто не пытался вот так утешить его.

Судья вошел в зал и сел на свое место.

– Садитесь, – произнес он, надевая очки и глядя в свои бумаги. – Мы собрались выслушать прения сторон по ходатайству обвиняемого об отмене судебного решения и приговора и прекращении дела.

Сара Хэмм встала:

– Я, Сара Хэмм, представляю государственное обвинение, ваша честь.

– Выслушаем сторону защиты, – сказал судья.

Вайнона отпустила руку Далласа и встала:

– Вайнона Грей представляет обвиняемого, Далласа Рейнтри. Как вы видите из ходатайства, оно основано на новых доказательствах, в частности на анализе ДНК спермы, обнаруженной на месте преступления. В ходе процесса…

Более часа она излагала свою позицию, ссылаясь на юридические прецеденты и нравственный императив. В заключение она сказала:

– То, что наша юридическая система сотворила с Далласом Рейнтри, – это просто издевательство над правосудием. Пора исправить несправедливость и оправдать его.

В зале суда поднялся гул. Все заговорили разом.

Судья ударил по столу молоточком:

– Прошу тишины. – Потом обратился к Саре Хэмм: – Ответ государственного обвинения, миссис Хэмм?

Прокурор встала. Она, в отличие от замученной Вайноны, выглядела невозмутимо.

– Ваша честь, аргументы стороны обвинения по этому делу ясные и убедительные, и никакая интерпретация данных ДНК не может привести к оправданию обвиняемого. В противном случае мы бы присоединились к ходатайству защиты. Государство никоим образом не заинтересовано в том, чтобы держать невинных людей в тюрьме, напротив. Но в рассматриваемом случае суд присяжных на основании ряда доказательств признал Далласа Рейнтри виновным, и никаких обоснованных сомнений при принятии данного решения высказано не было. Так что это были за доказательства? Давайте пройдемся по ним.

Почти два часа Сара Хэмм орудовала доказательствами как тупым предметом. Закончив, она посмотрела на судью:

– Ваша честь, в 1996 году этого человека осудили обоснованно. Государственное обвинение просит утвердить приговор.

У Вайноны пересохло в горле. Каких же усилий ей стоило просто молча сидеть и смотреть, как судья читает ходатайство.

Наконец судья перевернул последнюю страницу.

– Не вижу оснований для пересмотра дела. Факты и аргументы изложены ясно. Ходатайство обвиняемого отклонено. Заключенный остается в тюрьме. – Удар молоточка по столу прозвучал как гром. – Следующее дело.

В зале снова зашумели.

Вайнона сидела, ошеломленная.

– Ты сделала все, что могла, – произнес Даллас. – Скажи это Виви.

Охранники увели его.

Шум в зале перекрыли крики Ноа – он, видимо, пытался пробраться через толпу, но было уже слишком поздно. Вайнона медленно повернулась, Виви-Энн обнимала Ноа, оба плакали.

Вайнона приросла к стулу, тупо глядя на стол. Она слышала, как из зала суда выходят люди, слышала громкие голоса, слышала чье-то довольное: «Я так и знал». Она понимала, что Аврора сейчас разрывается на части, гадая, к какой сестре броситься в первую очередь. Но в конце концов она побежит к Виви-Энн, которой тяжелее всего. Так и должно быть.

– Ты произнесла потрясающую речь.

Она так отчаянно нуждалась в утешении, что, похоже, сошла с ума, вообразив себе его голос. Ничего не ожидая, она подняла голову.

Люк. С полуулыбкой на губах он протянул ей руку:

– Пойдем.

Тридцать лет назад он повел себя точно так же, и это стало началом их дружбы. Тогда он сказал ей, что потом станет легче, и эти слова держали ее на плаву, как кусок пенопласта. И вот он снова здесь, когда ей нужен друг. Она взяла тяжелый портфель и попросила Люка помочь ей с коробками. Почти час они молча грузили бесполезные заметки и документы, которые она собрала в попытке добиться освобождения Далласа. Покончив с делами, она отвела Люка к себе домой, налила обоим выпить, и они вместе сели на качели на заднем дворе.

– Хочешь поговорить об этом? – спросил он.

– Не о чем говорить. Виви была права. В итоге все, что я сделала, только причинило им боль. Ты, наверное, скажешь, что я всегда была такой.

– Нет.

Что-то в его голосе удивило ее – может быть, печаль.

– Почему ты здесь, Люк?

– Я подумал, что тебе нужен друг.

Взглянув на него, она поняла, что это еще не все.

– И?..

Он улыбнулся:

– И мне тоже нужен друг.

– Проблемы с женой?

– Бывшей женой.

Вайнона нахмурилась:

– Когда вы развелись?

– Три года назад.

– И ты мне даже не сказал? Почему?

– Стеснялся. Я ведь тебе наверняка говорил, что она моя вторая половинка.

– Неоднократно.

Он улыбнулся и снова стал похож на ребенка, пойманного с поличным.

– Видимо, у моей второй половинки оказалось шило в одном месте. Однажды она ушла в магазин и не вернулась. На прошлой неделе мы подписали документы о разводе. Хуже всего, что она даже не хочет общаться с девочками.

– О, Люк. И как они?

– Не очень. Им четыре и шесть, они ничего не понимают и все время спрашивают, когда мама вернется. Наверное, вредно оставаться в доме, где полно призраков.

– Или в городе, – добавила Вайнона, думая, сколько должно пройти времени, чтобы она перестала думать о Далласе всякий раз, проезжая по Шор-драйв или направляясь в Уотерс-Эдж.

В наступающих сумерках все казалось серебристым и немного сюрреалистичным.

– Может, тебе Виви-Энн навестить? Ей сейчас нужна поддержка.

– Я к тебе приехал, – негромко сказал он, и все их прошлое вдруг промелькнуло между ними, светлые и темные полосы. Он взял ее за руку: – Я тобой сегодня гордился.

– Спасибо. – Вайнона даже удивилась, как много значит для нее этот простой комплимент. В гуще страстей и утрат, которые она растревожила, она и забыла, как важно, что она наконец-то поступила по совести.

Я с ним даже не поговорил. Все произошло так быстро. Вот только мы сидели в зале и слушали, как эта сука врет о моем отце, а потом все закончилось, и все встали, и его увели в цепях.

Мама сказала: «Не переживай, Ноа, это пройдет, я обещаю». Но как я могу не думать о нем, когда он в тюрьме совсем один?

Мама права. Зря я все это заварил. Слишком уж это больно.

– Как она? – спросила Вайнона.

– Ты же знаешь Виви. Молчит и особо никуда не выходит. Говорят, у Ноа в школе опять проблемы. – Аврора оформляла прилавок в магазине, но сейчас ненадолго оторвалась от своего занятия. – Но все наладится. Всего неделя прошла. Ей опять станет лучше.

Чтобы не встречаться с понимающим взглядом сестры, Вайнона словно от нечего делать прошлась по пустому магазину, притворяясь, будто разглядывает симпатичные сувениры: ветряные колокольчики из дутого стекла, перламутровые сережки, красивые витражи с изображением Канала и гор.

– Может быть, уговорим ее сходить в «Разбойник» на этих выходных, – сказала Аврора, подходя к ней сзади.

Вот, значит, как произойдет искупление: они вернутся к прежним привычкам, и со временем этот провал тоже будет забыт. Почти.

– Конечно.

Зазвенел латунный колокольчик над дверью. Аврора ткнула Вайнону локтем в бок, и она повернулась.

Марк стоял у витрины с местным жемчугом. Он нисколько не изменился – одет как турист, лысеет, плечи широкие, и это почему-то удивило Вайнону. В последнее время столько всего произошло, что ей казалось, будто они все должны теперь выглядеть иначе.

Он заметил и ее удивление, и то, что она даже не шевельнулась. Неловкость как будто заполнила крошечный сувенирный магазинчик, а потом Марк шагнул к ней, смущенно улыбаясь.

Вайнона, заставив себя улыбнуться в ответ, сказала:

– Привет, Марк.

– Я хотел тебе позвонить, – произнес он. – Ты больше не приезжаешь в свой летний дом.

– Я его сдать хочу.

– Понимаю, – кивнул он и покосился на Аврору, а потом снова посмотрел на нее: – Мы можем поговорить?

– Конечно.

Вайнона перехватила недоуменный взгляд Авроры, пожала плечами и вышла из магазина вслед за Марком.

Погода была прекрасная. Они прошли по Шор-драйв к парку на пляже и сели за свободный стол для пикника. Раньше Вайнона, нервничая, болтала без умолку, говорила что угодно, лишь бы не молчать, но за последние несколько месяцев кое-что узнала о словах. Иногда, чтобы услышать что-то важное, нужно подождать.

– Я был не прав, – наконец сказал он. – Я по-прежнему думаю, что тебе надо было предупредить меня и маму, но я должен был понять, что иначе ты поступить не могла.

– В любом случае это ничего бы не изменило.

Он, похоже, не знал, что на это ответить, поэтому промолчал.

– Спасибо, что пришел, – сказала она.

– Как бы то ни было, мама уверена, что это был он.

– А я уверена, что нет. Но я знаю, что твоя мама не лжет. Пожалуйста, скажи ей это. Она просто ошиблась.

– От этого ей легче не станет, но я передам.

Вайнона не могла придумать, что еще сказать, поэтому встала:

– Ну ладно, я…

Он взял ее за руку:

– Я по тебе скучаю. Может, попробуем начать все сначала?

Вайнону эти слова удивили. Она слегка повернулась и посмотрела на него, по-настоящему посмотрела, и увидела мужчину, который ей когда-то нравился, которого она хотела любить, но никогда не любила. Это неожиданное понимание будто что-то освободило в ней. Она увидела любовь в зале суда, увидела, как Даллас смотрел на Виви-Энн, и теперь Вайнона знала, что она хочет именно такой любви. На слабый раствор она больше не согласится.

– Нет, – сказала она мягко. – Мы не были влюблены друг в друга. Но если хочешь, давай дружить.

Он улыбнулся – может быть, даже с облегчением.

– Будем друзьями-любовниками?

Вайнона засмеялась: приятно знать, что тебя хотят. И, чувствуя свою силу, сказала:

– Не думаю.

Вайнона читала последнее судебное дело, в котором фигурировало заключение о ненадежности анализа волос. Интересно, этого достаточно для апелляции?

Позвонили из приемной:

– Вайнона? К тебе Виви-Энн.

Вайнона вздохнула.

– Пусть заходит.

Она встала и подошла к окну. На смену летней яркости пришли насыщенные, как у драгоценных камней, осенние тона. Уставшие петунии все какие-то потрепанные, длинноногие розы одичали. Лето позади, а она и не заметила.

В месяцы, минувшие после поражения в суде, она и в самом деле ничего не замечала. Поражение не избавило ее от мании, а только воспламенило. У нее перед глазами все время стоял образ Далласа в тюрьме. И еженедельные свидания не помогали – Даллас полностью сдался, если вообще когда-нибудь на что-то надеялся.

– Привет, умница наша.

– Да какая я умница, – поморщилась Вайнона, не глядя на сестру. Нужно было навести хоть какой-никакой порядок в кабинете, а теперь Виви-Энн увидит кипы бумаг со стикерами, открытые папки с документами.

– Это все по делу Далласа? – спросила она.

Вайнона кивнула. Врать друг другу они перестали.

– Протоколы судебных заседаний, полицейские отчеты, показания, данные в ходе следствия, протоколы допросов. – Она знала, что лучше ей заткнуться, но когда у тебя зависимость, ты ни ее не можешь контролировать, ни саму себя. – Здесь все. Я так много раз все это перечитала, что скоро ослепну. Столько допущено ошибок: татуировка, расследования толком не было, решение приняли поспешно, защита Роя – просто курам на смех, ДНК… Но все это с юридической точки зрения ничего не значит. Хотя на самом деле значит все.

– Я знаю.

– Ты все время это знала.

– Я же не сразу сдалась, – тихо сказала Виви. – Я много лет верила, что все закончится хорошо.

Вайнона решилась посмотреть на сестру:

– Я подвела его. И Ноа. И тебя.

– Ты его не подвела, – возразила Виви-Энн. – Просто иногда мы не можем спасти людей, которых любим.

Вайнона не знала, как жить в мире, где это правда, а еще она знала, что выбора у нее на самом деле нет.

– Как у Ноа дела?

– Не очень. Школу прогуливает. На прошлой неделе показал средний палец учителю по естествознанию.

– Мистеру Паркеру?

– Конечно. Прямо как Аврора лет двадцать пять назад.

– Я с ним поговорю.

– И что ты ему скажешь?

– Что я не сдаюсь.

– Думаешь, ему это надо услышать?

– А ты бы что сказала? Забей, и пусть твой отец гниет в тюрьме один? – Вайнона сразу поняла, что зашла слишком далеко. – Извини. Я не то хотела сказать.

– Ты всегда извиняешься слишком поздно, – тяжело вздохнула Виви-Энн. – Думаешь, я не мечтаю вернуться в прошлое, поддерживать его до конца?

– Конечно, мечтаешь.

– Я отчасти даже благодарна, что мне не удалось поговорить с ним в суде в тот день. Разве сможет он меня простить?

– Он тебя любит, – сказала Вайнона.

Виви-Энн вздрогнула, но, как боец, пропустивший удар, не остановилась.

– Он там, а ты, и я, и Ноа здесь. Вот такие дела. И так все и останется.

Вайнона понимала, к чему она клонит, но покачала головой, словно не хотела даже слышать таких слов.

– Я пришла сказать тебе то же, что ты однажды сказала мне: пора отпустить его. Анализ ДНК – это хороший ход, и ты его сделала, но ничего не получилось. Мы обе знаем, что для Далласа все кончилось много лет назад. Теперь неважно, чья это ДНК.

– Я не могу… – Вайнона запнулась и посмотрела на Виви-Энн: – Подожди, что ты сказала?

– Пора отпустить его. Теперь неважно, чья это ДНК.

– Господи! – Вайнона бросилась к столу и принялась рыться в бумагах. Где же результат анализа ДНК? Найдя его, она схватила Виви-Энн в охапку и крепко поцеловала прямо в губы. – Ты гений!

– Что…

– Мне пора. Спасибо, что зашла. Скажи Ноа, что на выходных я приду в гости.

– Ты меня вообще слышишь? Я пытаюсь тебе помочь.

– А я пытаюсь помочь тебе! – Вайнона уже выбегала из кабинета.

– Гас говорит, что Ноа – никудышный работник, – сказал отец Виви-Энн, когда они оба стояли на веранде прохладным сентябрьским утром. Над ранчо поднимался рассвет, и металлическая крыша арены загорелась переливающимся серебристым огнем.

– Ему непросто приходится. Он правда думал, что Вайнона добьется освобождения Далласа.

– Вайнона… – процедил отец, и Виви-Энн услышала в его голосе яд.

Он всегда в таком тоне говорил о своей старшей дочери? Чем чаще Виви-Энн в последнее время видела отца, тем больше ей хотелось держаться от него подальше. Бывало, они целыми днями не разговаривали. Не то чтобы она сердилась на него, просто теперь, когда она увидела в его душе озлобленность, ей трудно было воспринимать отца как раньше.

Она подняла голову: вот Ноа выходит из дома. Длинноногий мальчик спускался с холма той разболтанной походкой от бедра, которая всегда напоминала ей о Далласе. Сын рос не по дням, а по часам. Ему исполнилось пятнадцать, и теперь он смотрит на нее сверху вниз – если вообще смотрит. Подойдя к загону, Ноа встал у забора.

Ренегат повернулся к нему и заржал, но не двинулся вперед, хотя Ноа протягивал ему морковку.

– Никогда не видел, чтобы лошадь отказывалась от еды, – заметил отец.

– Бывает, что сердца разбиваются. – Как же Виви-Энн было больно за сына. Она знала, что ему сейчас нужно… и знала, что не сможет ему этого дать. Мать не должна себя чувствовать такой беспомощной с ребенком. Она оттолкнулась от стены и пошла к лестнице.

Пора сказать Ноа то, что она сказала Вайноне.

– Я сегодня выходная, папа.

– А как же твои уроки?

– У меня всего пара учениц сегодня, я отменю занятия.

Не дожидаясь отцовского разрешения или хотя бы согласия, она пробормотала «до свидания» и, заткнув за пояс рабочие перчатки, по покрытой росой траве подошла к Ноа.

– Как ему сказать, что папа не вернется?

Виви-Энн погладила сына по шелковистым черным волосам.

– Если бы Ренегат об этом знал, он бы лег и умер.

– Я уверен, что он чувствует.

Виви-Энн стояла рядом с сыном, глядя на черную лошадь. Побелевшие следы от старых побоев можно было заметить, только если знать, куда смотреть. «Шрамы, они такие, – подумала Виви, – выцветают, но никуда не исчезают».

– Надевай пальто и поехали.

– Школа еще только через полтора часа.

– Я знаю. Надевай пальто.

– Но…

– Сегодня прогуляешь школу. Или ты против?

– Конечно, нет.

Через пятнадцать минут они встретились у пикапа.

– Круто, мама, – сказал Ноа, когда они проехали мимо школы.

Следующие два с половиной часа они разговаривали обо всяких пустяках: о ранчо, о кобыле, которая вот-вот должна ожеребиться, реферате Ноа о Гражданской войне. Только когда Виви-Энн свернула с шоссе и начала долгий, медленный подъем в Олимпийский национальный парк, Ноа сообразил, где они находятся. Он выпрямился и огляделся по сторонам.

– Это же дорога на Сол-Дак.

– Да.

Ноа повернулся к ней:

– Я туда не хочу, мама.

– Я знаю, – сказала она. – И я от этого бежала, но иногда нужно взглянуть в лицо реальности.

Когда они доехали до туркомплекса, было еще рано, начало десятого утра. В этот день в середине сентября на парковке почти никого не было.

Виви-Энн вышла из машины, застегивая ветровку. Пока солнечно, но они в самом сердце дождевого леса, где погода быстро меняется.

Ноа стоял возле пассажирской дверцы, глядя на мать.

– Я туда не пойду.

Виви-Энн взяла его за руку. Ей следовало поступить так еще много лет назад.

– Пойдем.

Она потянула его за собой, Ноа чуть-чуть посопротивлялся и подчинился.

Они шли по тропе, которую с обеих сторон сторожили высоченные кедры, в мир невероятного буйства жизни. Все здесь зеленое, и сочное, и огромное. Тропа все глубже и глубже уходила в лес, уводя Виви-Энн в прошлое.

У водопада они только вдвоем, мать и сын, как когда-то были здесь вдвоем с Далласом, муж и жена. Рядом громыхала падающая вода, летели брызги, даже видно из-за них плохо, и щекам больно.

Ноа стоял у перил, глядя на водопад.

Виви-Энн обняла его:

– Ему здесь нравилось, как и тебе.

Вместо ответа Ноа только выпятил подбородок. Виви-Энн поняла: он боится, что голос дрогнет и выдаст его.

Она вытянула руку, капли бриллиантами брызнули ей на ладонь и тут же растеклись.

– Он называл это «скукум леменсер». Сильным лекарством. – Она прикоснулась влажными пальцами к виску сына, будто благословляя его святой водой. – Мне так многому нужно было тебя научить о нем и его народе. Но я сама недостаточно знаю. Может, нам этим заняться? Поехать в резервацию или что-то в этом роде.

Ноа повернулся, вытирая глаза – от слез или брызг, она не знала, – и пошел к тенистому кедру.

Всю долгую дорогу Виви-Энн готовилась к этому разговору, но теперь ей стало страшно. Она пошла за Ноа, села рядом. Как и прежде, шум водопада напоминал звуки артиллерийского боя. С веток падали капли воды.

Д. Р. любит В. Г. Р. 21/8/92.

Она смотрела на вырезанную надпись, вспоминая тот день во всех подробностях. Побывавшая здесь девушка верила в любовь и счастливый конец. Сильная и уверенная в себе, она вышла замуж за любимого человека, пусть весь мир и презирал ее за это. Эта девушка, как и ее сын, боролась бы за повторное проведение анализа ДНК и осмелилась бы верить, что правда восторжествует.

– Я была не права, а ты был прав. Нельзя убежать от собственных чувств. Вот какую ошибку я совершила.

– Я знаю, почему ты не хотела, чтобы мы с тетей Вайноной все начали заново. Теперь я это понимаю. – Ноа привалился к дереву. – Он никогда не выйдет, да?

Виви-Энн положила руку ему на щеку, видя Далласа в лице его сына.

– Нет, Ноа. Он никогда не выйдет из тюрьмы.

Глава двадцать девятая

Почти всю жизнь Вайнона была уверена в одном – своем интеллектуальном превосходстве. Пусть ее беспокоил лишний вес, пусть она пыталась вывернуться наизнанку, лишь бы заслужить одобрение отца, пусть она переживала, что ни один мужчина ее никогда по-настоящему не полюбит, но с малых лет она всегда чувствовала себя самой умной.

Одной из многих потерь, пережитых ею за последнее время, стала эта уверенность. Теперь она постоянно мучилась, сомневалась в себе, спрашивала, что же она проглядела, где облажалась. Воспоминания о том дне, когда ее аргументы не убедили судью пересмотреть дело, не отпускали, жгли.

Всю ее жизнь люди говорили, что она идет напролом, глядя прямо на приз, готовясь схватить то, к чему она стремится. Но этот год научил ее осторожности. И смирению. Даже страху. Иногда по ночам она спрашивала себя: что, если осторожность и беспокойство теперь будут всегда преследовать ее? Как жить, когда ты ни в чем не уверен?

Сейчас она сидела в машине, глядя на здание окружного суда сквозь лобовое стекло в каплях дождя. С шеста безжизненно свисал американский флаг, единственное яркое пятно среди окружающей серости неба, облаков, здания, поднимающегося от дороги тумана. Даже краски осени от такой погоды потускнели.

Вайнона взяла кожаный портфель и вышла из безопасного салона автомобиля, чувствуя себя так, будто каждый шаг приближает ее к вражеской территории. Она пыталась спасти остатки прежней уверенности в себе, но сейчас, под дождем, легко поскользнуться. В приемной она сказала:

– Я Вайнона Грей. У меня встреча с Сарой Хэмм в десять утра.

Секретарша кивнула и показала Вайноне, куда идти. Теперь даже в самых провинциальных округах ввели повышенные меры безопасности. Вайнона надела бейджик, прошла через металлодетектор, дважды показала удостоверение личности, и только потом ее проводили в кабинет прокурора.

В холодном деловом помещении ни растений в красивых горшках, ни семейных фотографий на столе. Из большого окна открывался вид на парковку.

Но внимание Вайноны привлекла женщина, сидевшая за письменным столом.

Прожитые годы оказались милосердны к Саре Хэмм. По-прежнему высокая и стройная, даже поджарая, как бегун на длинные дистанции. Видимо, она из тех, кого в состоянии стресса тянет в спортзал, а не к холодильнику.

– Мисс Грей. – Прокурор отодвинула кресло от стола, и колесики загремели по деревянному полу. – Какой сюрприз. Не думала, что мы еще увидимся. Прошу.

Вайнона села.

– Благодарю вас за готовность сразу принять меня. Вряд ли я произвела хорошее впечатление во время нашей первой встречи.

Эти слова как будто удивили Сару. Она чуть нахмурила брови идеальной формы.

– Напротив, страсть, с которой вы говорили, производит впечатление, хоть и направлена она на ложную цель. Но это же ваш зять, и ваши чувства понятны. Могу я задать вам вопрос: почему вы изначально не взялись за это дело? Ведь вы явно принимаете все происходящее близко к сердцу.

– Ответ простой: у меня не было никакого опыта в уголовных делах.

– И за эти годы вы его приобрели?

Неудивительно, что эта женщина построила такую карьеру, она всех видит насквозь.

– Нет. – Вайнона подалась вперед: – А что вы думаете о защите адвоката, Роя Лавджоя?

– Вполне компетентная.

– Едва ли, и мы обе это знаем.

– Хотите заявить о его непрофессионализме? Это будет сложно доказать. Фактически, чтобы защитника признали некомпетентным, надо, чтобы он уснул на заседании, и то я не уверена, что этого было бы достаточно.

– Я знаю, – вздохнула Вайнона. – Поверьте, я исследовала все возможные аргументы для апелляций.

– И ДНК – ваш лучший вариант.

Вайнона не поняла, вопрос это или нет. Возможно. В любом случае момент настал. Собравшись с духом, она сказала:

– Не совсем так. Есть варианты куда лучше.

Прокурор опять едва заметно сдвинула брови.

– Правда?

Вайнона попыталась глубоко вдохнуть, не выдавая себя. Господи, пусть я все сделаю правильно. Она ознакомила с новыми данными юристов из проекта «Невиновность», и они посоветовали ей тщательно продумать подачу ходатайства. Если ей удастся убедить Сару Хэмм – по-настоящему убедить, – легче всего будет добиться отмены приговора, вынесенного Далласу, путем совместного ходатайства со стороны защиты и обвинения. В противном случае начнется битва, а Вайноне не хотелось снова бороться с государством.

– Позвольте мне сначала изложить вам свою позицию. Рой Лавджой действовал в лучшем случае неумело. Он даже не привлек эксперта для изучения места преступления и сопутствующих обстоятельств. Иначе он заметил бы несоответствия в показаниях Миртл Микелян. Она утверждала, что в тот вечер узнала Далласа по татуировке, но такого быть не могло. Татуировка у него на левой руке…

– Вы все это указали в своем ходатайстве, мисс Грей. Мне пересказ не нужен.

– Я знаю. Просто не забывайте об этом. И о том факте, что данные ДНК-экспертизы исключили принадлежность найденного образца спермы Далласу – совпадение ноль процентов. Кроме того, доктор Барни Олливер, проведя анализ лобковых волос, не подтвердил их идентичность с волосами Далласа. Я уверена, что в случае пересмотра дела я добьюсь исключения этого доказательства.

– Пересмотра дела? Я чего-то не знаю? Это уже неактуально. Пересмотр дела исключен. Суд утвердил приговор.

Вайнона достала из портфеля папку, положила ее на стол и подтолкнула к Саре:

– А вот этого вы не видели.

Сара открыла картонную папку, пробежала глазами первый документ.

– Второе ходатайство об отмене решения суда и прекращении дела? Вы и от имени прокуратуры его хотите отправить? Думаете, я такое подпишу? Да вы бредите, мисс Грей.

– А вы читайте, читайте, – как можно спокойнее ответила Вайнона.

Убедить эту женщину – возможно, ее единственный шанс. Если прокуратура согласится на отмену приговора и прекращение дела, то суд поддержит это решение.

Сара перевернула страницу и резко подняла голову:

– А это вы когда получили?

Вайнона точно знала, что привлекло внимание прокурора. Результаты анализа, которых она ждала почти месяц.

– Вчера.

– О господи.

– Я ведь сначала только проверила соответствие ДНК-анализа, и как вы знаете, соответствия нет. Я настолько неопытна, что предъявила результат анализа, думая, что этого достаточно для оправдания. А потом, около месяца назад, я поговорила с сестрой. Его женой. В общем, когда она заговорила о ДНК, я вдруг сообразила, что не проверила, чья она. Я тут же направила запрос в национальную базу данных, и оказалось, что образец соответствует ДНК мужчины по имени Гэри Киршнер, который сейчас отбывает девятилетний срок за изнасилование в исправительном центре Спринг-Крик в Сьюарде. Узнав имя, логично было вернуться к орудию преступления. Помните неидентифицированные отпечатки пальцев на пистолете?

– Конечно, – сказала Сара, нахмурившись.

– Они тоже принадлежат Гэри Киршнеру.

– А почему его отпечатков не оказалось в системе в девяносто шестом году?

– Тогда его еще не арестовали. Он бродяга. Метамфетаминовый наркоман, побывал во многих городках здесь в окрестностях по пути на север. И можете не спрашивать, я вам сразу скажу: Даллас Рейнтри с Гэри Киршнером не знаком.

Сара перечитывала документы.

– Мне нужно все это изучить. Не будем принимать решения впопыхах. Понадобится какое-то время.

Вайнона встала:

– Спасибо, миссис Хэмм.

Прокурор кивнула, продолжая читать.

Вайнона вышла из кабинета.

На этой неделе в Уотерс-Эдж карнавал по случаю Хеллоуина. Ура. Надеюсь, вы понимаете мой сарказм, миссис И. Конечно, вы уже больше не читаете мой дневник. Странно. Но я все равно пишу вам. С чего бы это? Наверное, это один из ваших важных вопросов о жизни. Может быть, я когда-нибудь вас спрошу.

В общем, после школы я сразу пошел домой помочь на ранчо. Некоторым ребятам такое бы не понравилось, но это тем, у кого друзья есть. Если друзей нет, можно и сразу домой. Нет ничего хуже, чем десять минут после того, как прозвенит звонок. Все тогда встречаются с друзьями. Не слишком приятно стоять совсем одному.

Мне нужна только Сисси. Сегодня она мне почти улыбнулась, и у меня едва не остановилось сердце. Я знаю, что я чокнутый, но иногда мне кажется, что она до сих пор любит меня.

Как будто это имеет значение. Она слишком боится идти против своего папаши-лузера. Да и какая разница.

Вайнона разговаривала по телефону с Люком, когда позвонили в дверь.

– Вот здорово, кто-то пришел, – сказала она саркастическим тоном.

Как раз в эту минуту она жаловалась, что прокуратура затягивает с принятием решения. Вайнона только с Люком могла поговорить об этом, поэтому иногда перегибала палку. Ничего удивительного. Удивительно только, что он все равно продолжал ей звонить. Чуть ли не каждую субботу в сентябре и октябре, пунктуально, как часы, она садилась на веранде или у камина и разговаривала с Люком о жизни. В их беседы стремительно возвращалась легкость.

– Потерпи немного. – Люк всегда это советовал, уже несколько недель подряд. – Еще октябрь не закончился. Она объявится. Я точно знаю.

– Ожидание меня просто убивает, я реально худею впервые с шестого класса. С другой стороны, пока Даллас гниет в камере, я, возможно, наконец похорошею.

– Ты всегда была красивой, Вин.

В дверь снова позвонили.

– Ну конечно, – пробормотала она, – поэтому-то ты и влюбился в мою сестру, хотя я стояла совсем рядом. Слушай, Люк, мне надо идти. Позже поговорим.

– Обязательно, теперь я о тебе официально беспокоюсь.

– Это очень важно для меня. Правда, – сказала она. – Я пошла. Позвони мне завтра вечером.

Не дожидаясь ответа, она дала отбой и направилась к двери:

– Минутку! Я иду.

На пороге стояли сестры. Аврора оделась как будто для прогулки по морозной тундре: джинсы, зимние сапоги, объемная парка на искусственном меху. Она держала в рукавицах большой серебристый термос. А Виви-Энн – кофейные чашки.

– Ты идешь с нами. Оденься потеплее, – скомандовала Аврора.

– Нет, спасибо, – отказалась Вайнона. По правде сказать, с недавних пор она так нервничала, что не могла нормально вести себя с сестрами.

– Совсем ничего не соображает, – заметила Аврора и посмотрела на Виви-Энн, мол, «а я тебе говорила». – В последнее время с ней такое часто. Я тебе сказала, Вин, ты идешь с нами. Одевайся.

– Что в термосе?

– Кофе по-ирландски. А теперь пошевеливайся.

– Хорошо. Но я с собой телефон возьму, – сказала Вайнона.

После встречи с Сарой Хэмм она с телефоном больше чем на десять минут не расставалась.

– Ты что, Кондолиза Райс?[16] – усмехнулась Аврора.

Вайнона оставила их в прихожей и пошла наверх переодеться. Через пять минут она была готова: старые джинсы, заправленные в светло-голубые угги, толстый свитер крупной вязки и пальто. На плече сумка с телефоном.

– Где Виви-Энн? – спросила она Аврору, спускаясь по лестнице.

– В туалете. Давай выкладывай, пока ее нет.

– Что выкладывать?

– Ты меня и Виви уже несколько недель избегаешь. Я тебя знаю. Значит, ты продолжаешь это дело. Говори, а то побью.

Вайнона глубоко вздохнула.

– Я нашла кое-что новое. Сейчас жду ответа, примут ли мои доводы и доказательства.

– А если примут?

– Тогда он выйдет.

– А если не примут, останется сидеть. – Аврора перекрестилась. – Слава богу, что ты ей ничего не сказала, она и так едва жива. Но меня, черт возьми, держи в курсе. Я хочу помочь.

Вайнона обняла сестру.

– Спасибо.

Тут как раз вернулась Виви-Энн:

– Я готова, пошли.

Вайнона последовала за сестрами к машине Авроры и села впереди. Хорошо выйти из дома. Она и не помнила, когда в последний раз ходила куда-нибудь развлечься.

– И куда мы едем?

Аврора повернула к дороге на ранчо.

– Это здесь будет наш суперпикник с термосом кофеина и алкоголя? – удивилась Вайнона.

Аврора припарковалась. Достала из багажника плед и бумбокс. Потом они втроем прошли мимо конюшни, украшенной призраками и ведьмами, мимо загона с автоматической водилкой для лошадей, задрапированного бутафорской паутиной.

Вайнона сразу поняла, куда они идут. На поросший травой холм под огромным старым земляничным деревом за загоном Ренегата. Отсюда видно почти все ранчо, тихие воды Канала и далекие горы. Рядом ручей, по которому идет на нерест лосось, он меняет русло, теряет и набирает силу в зависимости от времени года, но, как и все в Уотерс-Эдж, никуда не девается.

Аврора расстелила плед на траве – в детстве они часто сидели вот так рядышком. Над их головами нависло земляничное дерево, сбросившее листья от осенних холодов, черные ветки, словно руки, тянулись к лиловому звездному небу. Ниже притаился в тени клочок земли, где их мама когда-то разбила огород. Ни у кого из них не хватило смелости скосить огородные растения или посадить новые, поэтому огород просто одичал.

– Давно мы сюда не приходили, – сказала Виви-Энн, разливая горячий, сдобренный алкоголем кофе по кружкам.

– Мы же сестры, – с пафосом сказала Аврора. – Иногда нам нужно об этом напоминать.

Вайнона вспомнила маму и последний раз, когда они все втроем стояли возле ее постели, держась за руки, напитываясь силой друг у друга. «Держитесь вместе, – сказала мама, заплакав единственный раз за все эти месяцы. – Мои маленькие огородницы…»

– Мы сестры, – снова заговорила Аврора. – Я просто хотела напомнить тебе. Неважно, что произойдет, какие решения мы примем, – тут ее взгляд упал на Вайнону, – мы держимся вместе.

Вайнона чокнулась с сестрами и отпила кофе. А потом достала из сумки фотографию, показала ее сестрам. На фото красивый, смеющийся отец властно обнимал маму.

Аврора и Виви-Энн склонили головы над фотографией, изучая ее как важную археологическую находку, – да она и была находкой. Маминых фотографий сохранилось совсем мало. Вайнона часто думала, что мама исключила из семейного архива фотографии, на которых она выглядела старой, или уставшей, или полноватой. Откуда ей было знать, что она проведет с ними так мало времени.

Но смотрели они в первую очередь не на маму. Их внимание привлек отец, такой живой и красивый.

Счастливый.

– Я его таким вообще не помню, – сказала Вайнона.

– Я тоже, – подтвердила Аврора.

– А я помню, – тихо сказала Виви-Энн и чуть не пожалела о своих словах. – Видите, как он на нее смотрит?

– Почему он нас не любит так, как маму? – задала Вайнона вопрос, зная, что все они думают о том же. Конечно, ответа не было.

– Где ты взяла эту фотку? – спросила Аврора.

– Тебе бы прокурором работать, – пробормотала Вайнона. – Ничего от тебя не укроется.

– Кроме мужниной измены, – ответила Аврора, отпив кофе. – Я этой бабе даже маффины принесла, когда она заболела.

Виви-Энн обняла Аврору.

– Да козел он, твой муж.

– И зануда, – добавила Вайнона.

– И не забудь еще, что плешивый, – Аврора наконец-то улыбнулась. Она отпила еще кофе. – Так где ты взяла эту фотку?

– Люк дал.

Сестры молчали. Вайнона поняла почему. Люк словно запретный водоем из сказки – пусть он и прекрасен, но под поверхностью воды скрывается опасность.

Аврора поняла, что лучше ничего не говорить, позволить Виви-Энн высказаться первой.

И Вайноне следовало поступить так же, подождать, но тишина ее нервировала.

– Люк подошел ко мне после того судебного заседания. Он прочитал об этом деле и решил, что мне понадобится дружеская поддержка.

– Он хороший парень, – наконец сказала Виви-Энн, глядя на Вайнону. – Ты все еще любишь его?

Вайнона не знала, как на это ответить.

– По сравнению с тобой и Далласом… – Она пожала плечами, не находя слов.

– У нас же не соревнование, – сказала Виви-Энн, потрогав ее за руку. – Любовь просто… есть, и все тут.

– В любом случае уже слишком поздно. Мы упустили наш шанс. А может быть, его никогда и не было. Я не знаю.

Виви-Энн посмотрела на нее с глубокой печалью.

– Что значит «слишком поздно»? Если есть хоть какой-то шанс, Вин, хватай его. Какую бы боль мне ни принес Даллас, я благодарна за то, что любила его.

Вайнона поставила кофе и легла на плед, глядя на Млечный Путь сквозь голые ветки.

– Я боюсь, – тихонько сказала она.

Наверное, она никогда раньше не произносила этих слов вслух. Она всегда опасалась, что, просто заговорив о своей слабости, только станет еще слабее, но теперь ей нужна помощь сестер.

– Страх убивает разум[17], – сказала Виви-Энн, и Вайнона даже в темноте поняла, что сестра улыбается.

– Отлично. Я тебе тут душу выкладываю, а ты мне гиковские бредни из фантастики цитируешь.

Виви-Энн засмеялась.

– Да, но это же великая фантастика. Легендарная. И потом, это правда. Нельзя жить в страхе.

– Кто бы говорил.

– Очко в твою пользу, – ответила Виви-Энн.

– Как бы ты поступила, если бы у тебя была возможность вернуться назад и снова попробовать все заново с Ричардом? – спросила Вайнона.

– Я много об этом думала, – сказала Аврора, подтягивая колени к груди. – Но пусть мне и очень одиноко, я понимаю, что недостаточно любила Ричарда. Я хочу такую любовь, как у Виви, а если не получится, буду одна. Хватит с меня компромиссов.

Вайнона закрыла глаза, прислушиваясь к звукам своей юности: лошади ходят по полям, волны набегают на берег, журчит вода в лососином ручье. Впервые она оценила постоянство, предсказуемость этого места. Через месяц-два на Канал вернутся косатки, и несколько волшебных недель только о них и будут говорить в городе. На дороге у Канала водители будут внезапно останавливаться, паркуясь прямо на полосе, и выбегать смотреть, как играют черно-белые гиганты, выскакивая из воды. А по весне лягушки так громко расквакаются, что люди в полусне будут вылезать из кровати, чтобы закрыть окна.

В таком месте ты всегда знаешь, на что рассчитывать, и, внимательно приглядываясь, можно различить будущее так же четко, как и прошлое.

– Я так и не поняла, как разлюбить Люка, – сказала Вайнона.

Произнести это вслух – для нее настоящий подвиг, но она рада, что у нее это получилось.

– Да, – сказала Виви-Энн, – любовь, она такая. Но тебе повезло. Тебе всего-то надо позвонить ему и пригласить на свидание. В худшем случае он скажет «нет».

– Хуже уже не будет, – согласилась Аврора.

Вайнона представила себе, как она рискует, приглашая его на свидание, она не могла не подумать о том другом разе, когда ей не хватило духу рассказать Виви-Энн о своих чувствах, и эта ложь умолчания все изменила между ними, чуть не разрушив их отношения.

Вайнона снова за свое, да? Снова скрывает правду от сестры, хоть и руководствуется теперь более благородными мотивами.

– Ты же знаешь, что я люблю тебя, Виви, правда? Я тебя больше никогда не обижу.

– Я знаю. И поверь мне, что бы ни было у тебя с Люком, я не обижусь.

Вайнона села:

– Так насчет Далласа…

Аврора ткнула ее локтем в бок:

– Хватит о мужчинах. Это наш вечер, сестрички.

Она налила всем еще кофе по-ирландски.

– За нас, – сказала она, и они выпили.

В наступившей тишине они сидели, прислонившись друг к другу, на пледе, который когда-то покрывал бабушкину кровать. Вайнона сказала:

– Может, нам снова мамин огородик засадить?

– Да, – слились в ночной тишине голоса Авроры и Виви-Энн.

– Пора, – сказала одна из них, Вайнона даже точно не знала кто, но все равно кивнула:

– Пора.

Я И НЕ ЗНАЛ, ЧТО ЖИЗНЬ МОЖЕТ ТАК БЫСТРО ИЗМЕНИТЬСЯ!!!!

Мне придется на секунду отложить ручку. У меня рука реально трясется. Окей, вот что произошло. Я все запишу, чтобы НИ СЕКУНДЫ НЕ ЗАБЫТЬ.

Вчера был обычный нудный учебный день, и мама рано меня разбудила. Такой уж я везунчик. Мы завтракали на кухне, и тут пришла тетя Вайнона. Не постучалась, ничего. Просто такая: «Я племянника на день забираю».

А мама такая: «Но сегодня учебный день, и Хеллоуин через два дня. К карнавалу столько всего готовить, мне без него не обойтись».

А тетя Вайнона: «Считай, что за мной должок». Ну мама, как обычно, закатила глаза: «Ты со своими долгами не расплатишься, давай, забирай его. Он и так все время прогуливает школу».

Так я и получил свободу. Тетя Вайнона посмотрела на меня и говорит: «Иди прими душ и надень штаны по размеру. Не хочу я твоих трусов видеть». Я уже хотел возразить, но она такая: «Или пойдешь в школу».

Так что я оделся прилично.

Мы сели в машину тети Вайноны и поехали. Всю дорогу вдоль Канала я спрашивал ее, куда мы едем, а она не отвечала, хотя я видел, что ей так и хочется все выложить. Она улыбалась во весь рот.

Я так увлекся своими расспросами, что даже не заметил, что мы съехали с автострады. А потом я увидел указатель на тюрьму.

«Ты что, разыгрываешь меня?» – спросил я. То я смеялся и тыкал ее пальцем в бок, но, когда я разглядел этот указатель, у меня типа кровь в жилах застыла.

Тетя Вайнона сказала: «Я не хотела говорить твоей маме, а то вдруг что-нибудь пошло бы не так». И многозначительно посмотрела на меня. Иногда все может пойти не так в самый последний момент. Это-то я усвоил.

«Как?» – вот и все, что я смог сказать.

«Я попросила лабораторию провести еще ряд анализов ДНК, и мы выяснили, кто на самом деле был ночью в доме Кэт. Не твой отец. Так что прокурор подписала мое ходатайство о прекращении дела. Завтра эта новость появится в газетах, так что я везу тебя на свидание с ним, пока тебя не начали преследовать журналисты с камерами».

«А как же мама?» – спросил я.

«За нее не беспокойся, – сказала тетя Вайнона. – Аврора весь день будет ее занимать, и ворота на ранчо запрет, и телефон отключит. Я не хочу, чтобы твоя мама узнала об этом до того, как его выпустят. На всякий случай. Еще одного разочарования она не переживет».

Мы подъехали к тюрьме, выглядела она именно так, как я помнил, серая и уродливая. На парковке мы остановились и вышли. На сторожевой вышке разгуливал охранник с винтовкой.

«Я забыл удостоверение личности, – вдруг сказал я. – Меня пропустят?»

Не успела тетя ответить, как зазвенел звонок и большие черные ворота стали открываться.

И я увидел его. Папу. Он вышел из тюрьмы в сопровождении огромного охранника, в черных «ливайсах» не по размеру и помятой черной рубашке. Волосы собраны в хвост, так что я не мог понять, насколько они длинные.

Я подошел к нему, просто глядя на это лицо, так похожее на мое.

«Ноа», – сказал он, и я понял, что не помню папиного голоса.

«Ты и правда здесь», – сказал он, и это он первым заплакал. Он сказал что-то непонятное, но звуки показались мне знакомыми. И я понял: эти слова он шептал мне, когда я был маленьким, и мама их не знала. Это наши слова, только мои и папины.

«На языке моей матери это значит “Скачи, как ветер”, – сказал он. – А потом еще: – Господи. Я оставил тебя маленьким мальчиком на руках у мамы, а теперь вот ты какой, уже мужчина».

И он обнял меня и сказал: «Я скучал по тебе, человечек».

Глава тридцатая

До начала карнавала по случаю Хеллоуина в пятницу нужно было переделать буквально сто дел. Без помощи Ноа Виви-Энн ждал бы настоящий ад. После завтрака отец ушел за трактором, а работники отправились кормить бычков.

Аврора появилась около полудня, помощи от нее было немного, но она хотя бы составляла Виви-Энн компанию, ходила с ней повсюду, а потом сидела с ней на веранде до наступления темноты. Белые перила украсили разноцветными ракушками, и камушками, и стекляшками с пляжа – женщины и дети из семьи Грей уже несколько поколений отмечали свою территорию сокровищами, собранными на берегу. Хотя Виви-Энн больше не носила с собой последнюю ракушку, которую дала ей мама, эта ракушка всегда ждала ее здесь, на веранде.

Следующие несколько часов они сидели здесь, то разговаривали и смеялись, то замолкали. Вообще, на ранчо в этот день было удивительно тихо – с шоссе не доносится гул машин, никто не звонит. Наконец, около девяти вечера, Аврора посмотрела на часы и сказала: «Ну, думаю, я тут уже достаточно просидела. Пойду-ка я домой».

Когда Аврора попрощалась, Виви-Энн прошла в дом, чтобы со стационарного телефона позвонить Ноа. Гудков в трубке не было, оказалось, что телефон почему-то отключен. Она недовольно включила его и набрала номер Ноа.

– Привет, мама. Я пытался до тебя дозвониться.

– Я знаю. Извини. Телефон почему-то отключился. Ты скоро домой? Завтра в школу.

– Э-э-э… Я… весь день помогал тете Вайноне таскать вещи с ее чердака, и мы еще не закончили. Могу я у нее переночевать? Она завтра отвезет меня в школу.

– Передай ей трубку.

Послышался голос Вайноны:

– Мы правда вместе, и все в порядке. Отвезу его в школу вовремя.

Виви-Энн хотела сказать «нет», потребовать, чтобы ей вернули сына, но, понимая, что она просто чувствует себя одинокой, ответила:

– Ладно тогда. Передай ему, что я его люблю.

– Обязательно.

Она свернулась на диване калачиком, надела наушники, увеличила громкость и так и лежала, слушая музыку. Наконец, когда у нее начали слипаться глаза, отправилась в постель. Так странно быть одной в доме. Ей чудились самые разные звуки. Впервые она представила себе, как будет жить, когда Ноа вырастет и уедет из дома. Как тогда будет тихо.

Вздохнув, она заснула.

Вскоре она проснулась от равномерного постукивания: «та-там, та-там, та-там». Приглушенный, ровный стук, будто кто-то качается в кресле-качалке. Или скачет на лошади.

Даллас.

Она отдалась нахлынувшим воспоминаниям.

А потом осознала, что это не сон. Этот топот наяву. Окончательно проснувшись, Виви-Энн отбросила одеяло, выбралась из постели, сдернула со спинки стула халат. Затянула истрепавшийся пояс и медленно вышла из спальни, напряженно прислушиваясь.

Открыла стеклянную дверь на веранду. Белая, как жемчужина, луна зависла над далекими горами. Ее яркий свет заливал все вокруг, обращая поля в лоскуты темно-синего бархата.

Лунный свет озарял всадника.

Ну вот она и сошла с ума, не выдержала после стольких лет.

Она подошла к перилам – ну и что, ей даже нравится это безумие. Отсюда видна только его белая майка, она сияла, будто в свете ультрафиолетовой лампы, такие лампы были популярны в дни ее юности. И Ренегат почти невидимка, но гарцует он плавно, раскачиваясь, как в далекие годы, когда он был чемпионом. Еще один признак ее безумия: Ренегат опять здоров.

Ну конечно.

Она пыталась сохранить неподвижность, но, как и той ночью шестнадцать лет назад, не смогла удержаться. Деревянные половицы веранды заскрипели под ее ногами.

Она осторожно спустилась по склону, стараясь не поскользнуться на мокрой от росы траве, приблизилась к загону.

Всадник проскользил мимо нее, сделал круг в загоне и остановился прямо перед ней. На целые мили, казалось, не было никаких других звуков, кроме фырканья и храпения Ренегата, даже море в ожидании как будто замерло.

– Виви, – сказал Даллас, и ей пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть.

– Это все не взаправду…

Она остановилась. Чтобы говорить, нужно ощущать себя реальной, а слова, казалось ей, образуются из каких-то частей ее самой, тающих в воздухе.

– Я здесь.

Он соскользнул с Ренегата, потер мерина за ушами, погладил по морде, а потом поднырнул под нижнюю перекладину ограды и оказался прямо перед Виви.

Впервые за долгие годы никто не наблюдал за их движениями, их не разделяло грязное стекло. Он выглядел старше и грустнее, лицо прорезали глубокие морщины, будто нарисованные маркером. Глубокая рана открылась в ней, и она поддалась этой боли.

– Я тебя там одного оставила. Я знаю, ты не сможешь меня простить. Я сама не могу себя простить, но…

Он подошел поближе, провел шершавой ладонью по ее щеке, по шее, по затылку. Притянул к себе.

Она ожила в его объятиях. Прижалась к нему, боясь отпустить – вдруг она моргнет и окажется, что все это ей просто померещилось.

Она потрогала его лицо, смахнула слезы.

– Даллас. Не плачь…

Он подхватил ее на руки и понес вверх по скользкому склону, через веранду, в дом, где они когда-то тайком встречались, а потом жили вместе. Он не узнавал этот дом, но спальня осталась на прежнем месте, и он пронес ее туда, пинком открыв дверь.

Он положил ее на постель и опустился рядом на колени. Просачиваясь сквозь окна, лунный свет собирался в лужицу на белых простынях. Она приподнялась ему навстречу, желая раздеть его. Ее руки яростно стягивали с него майку, расстегивали брюки; он развязал ее халат, и они легли на мягкую махровую ткань. Они ждали этого больше десяти лет и теперь соединились с отчаянной страстью. Они дышали тяжело, прерывисто, заливая лица друг друга слезами, вспоминая, как легко всегда сближались их тела. И когда он наконец заполнил ее, она выкрикнула имя, которое так много долгих и пустых лет старалась не произносить.

Вайнона, Аврора и Ноа сидели за столом в гостиной Вайноны и резались в нудных «Червей». Конечно, в основном они разговаривали о Виви-Энн и Далласе, но карты помогали им усидеть на месте. Трудно сосредоточиться, когда в крови бушует адреналин. Вайнона попыталась собрать все очки[18], но рисковый ход не удался, и тут у нее зазвонил мобильный.

Все отложили карты, и Вайнона схватила телефон:

– Алло?

– Привет, Вайнона. Извини, что так поздно.

Она узнала голос своего риелтора и вздохнула.

– Привет, Кэндис.

Ноа и Аврора расслабились.

– Что ты хотела сказать? – спросила Вайнона, пытаясь скрыть свое разочарование. Она, в общем-то, и не рассчитывала, что Виви-Энн позвонит сегодня, но все же…

– Мне только что позвонил доктор, который хочет снять твой пляжный дом. Он сейчас там и хочет его осмотреть. Так-то я бы все бросила и поехала, но дети уже спят. А желающих так мало…

– Я съезжу, – сказала Вайнона. Как раз то, что нужно, чтобы отвлечься.

Она извинилась перед Ноа и Авророй и пошла к машине.

Как приятно было ехать в темноте. Она проигрывала у себя в голове весь день, заворачивая направо и налево по знакомым улицам, глядя на пейзаж, залитый сиянием полной серебристо-голубой луны. Это, безусловно, лучший день в ее жизни. Она никогда не забудет ни минуты, от крепких объятий Далласа до его тихого «спасибо», до изменившегося лица Ноа, который встретился с отцом впервые за долгие годы.

Она заехала на неухоженную дорожку и припарковалась перед большим синим пикапом. Она все еще думала о Далласе, когда одна из теней зашевелилась, откололась и двинулась ей навстречу.

Люк.

Он шагнул навстречу.

– Что ты здесь делаешь? – удивилась она. – Ты же не собираешься арендовать мой дом.

– Нет. Я просто хотел поговорить с тобой наедине. Я весь день сюда ехал.

Она непонимающе смотрела на него.

– Я же сказала, что позвоню тебе завтра, после…

– После того, как ты рассказала мне, что ты сделала для Виви-Энн и Далласа, я мог думать только о том, каково это – когда ты на моей стороне.

Она сделала шаг назад, нахмурилась. Ей не хотелось неправильно истолковать происходящее, приписать лишнее значение его словам, его взгляду.

– Я всегда была на твоей стороне, Люк. Даже когда не надо было.

– Но я не был на твоей стороне, правда?

– Нет.

Вот оно – все то, что всегда мешало им. Удивительно, что он первым это понял.

– Прости меня, – сказал он.

Она не знала, как на это ответить. Она уже давно простила Люка – и себя.

– Все это в прошлом, Люк.

Он преодолел небольшое расстояние между ними, и в его взгляде она увидела всю их жизнь – то, что между ними произошло, и то, чего не случилось, – и поняла, что изменилась не только она.

– Ты веришь во второй шанс?

– Конечно.

Он взял ее за руку:

– Хочешь познакомиться с моими дочерьми? Я им о тебе уже столько лет рассказываю.

– Когда мы сможем за ними поехать?

Вайнона ждала этого вопроса племянника, знала, что именно это он первым делом спросит утром. Она обняла его.

– Скоро.

– Крутой у меня папа, правда? – сказал Ноа.

Вайнона видела, как последние сутки мальчик учится улыбаться. Куда-то исчез мрачный бунтарь, лицо которого вечно спрятано за волосами, на его месте появился юноша, который пережил нелегкие времена, но теперь у него все наладилось. Молодой человек, который всегда будет знать: плохое бывает, но добро еще может победить.

И это благодаря Вайноне.

– Спасибо, тетя Вайнона, – сказал Ноа, будто прочитав ее мысли. И это ее тоже не удивило. Она и сама в последнее время понимала, о чем он думает.

– Нет. Это тебе спасибо, Ноа. Я совершила ошибку с твоими родителями. Самую большую в жизни. Пока ты не пришел со своим скомканным долларом, я думала, что от меня ничего не требуется, кроме извинений. И ничего другого я предложить не могла. Ты дал мне шанс исправить то, что я натворила. Так что спасибо.

Около девяти утра позвонил первый репортер. Вайнона ответила: «Без комментариев» – и повесила трубку, но несколько мгновений спустя, когда телефон снова зазвонил, она поняла, что их личное время закончилось. Она пошла в гостевую спальню и разбудила Аврору, которая допоздна слушала рассказы о Люке.

– Пора вставать, сестренка. Новость вышла.

Несколько минут спустя, когда Ноа спустился по лестнице в чистой одежде, с чистыми, высушенными и забранными за уши волосами, она поняла: пора.

– Поехали рассказывать папе.

Аврора застонала:

– Я лучше за Ричарда еще раз замуж выйду.

Вайнона засмеялась, но заставила всех сесть в машину. До ранчо они добрались почти мгновенно, и, как они и боялись, у закрытых ворот уже толпились репортеры.

– Это частная собственность, – указала Вайнона.

Она открыла ворота, проехала внутрь и закрыла их за собой.

– Что дедушка скажет? – спросил Ноа, когда они выбрались из машины.

– Обрадуется, – ответила Вайнона, надеясь, что это правда.

Аврора засмеялась.

Они поднялись по ступенькам на веранду, постучали в дверь и вошли в дом.

Отец сидел на диване в гостиной. Прищурившись, он сердито посмотрел на них:

– Это правда?

– Далласа вчера выпустили. Он сейчас с Виви, – сказала Вайнона.

Отец глубоко вдохнул и выдохнул.

– Господи. Что люди-то скажут?

– Они скажут, что произошла ошибка, – сказала Вайнона.

– И Вайнона ее исправила, – Аврора сжала ее руку.

– Исправила? Думаешь, теперь нам лучше станет?

Вайнона ждала этой реакции.

– Я доброе дело сделала, папа. Знаешь ты это или нет, но я-то знаю. А сейчас мы всей семьей пойдем в коттедж и поприветствуем Далласа.

Отец сидел, ничего не говоря, просто сжимая и разжимая узловатые руки. Он гневно стиснул зубы, но губы при этом дрожали, он отводил взгляд, и впервые она увидела его глазами Виви-Энн – как человека, который не в силах выразить даже малейшую эмоцию.

Она подошла и опустилась перед ним на колени. Всю жизнь она ощущала себя слабой в его присутствии, но теперь она знала, что из них двоих сильнее она. Может быть, так оно всегда и было.

– Ты должен пойти с нами, папа. Мы Греи. Только это и важно. Покажи нам свое истинное лицо, покажи, каким ты был раньше.

Он не глядел на нее – может быть, и не мог. Просто встал, ушел в кабинет и захлопнул за собой дверь. Но она знала, что он там делает: стоит на своем обычном месте у окна, глядит на двор, на свою землю, наливает виски, хотя еще утро.

Как он там, в душе, рассыпается на части или смеется? Задумывается ли он о том, чего он не сделал, чего не сказал, или внутри у него пустота? Трагедия в том, что она и не знала, а может быть, никогда и не узнает. Что он там чувствовал или не чувствовал – это его личное дело. Но на этот раз ей стало его жалко. Его выбор превратил его в остров, изолированный и одинокий[19].

– Пойдемте, – сказала она, многозначительно переглянувшись с Авророй. – Он свой выбор сделал.

Виви-Энн и Даллас всю ночь провели, занимаясь любовью, снова знакомясь друг с другом, а разговаривали они о своей спасительнице – Вайноне. Наконец, когда на небе василькового цвета взошло солнце, они нагими сели в постели, сбросив одеяла, и заговорили о насущном.

– Ноа – чудесный мальчик, Виви. Ты его прекрасно воспитала. Мы вчера весь день провели вместе.

– Ужасно я его воспитала, – тихонько сказала Виви.

Ей снова стало стыдно от того, как раскисла она без Далласа.

– Не надо, – ответил он. – Мы и так потеряли достаточно времени. Никаких сожалений. Думаешь, я не казню себя за то, что не выходил к тебе, когда ты приезжала на свидания? Я, черт возьми, так пытался быть благородным.

– И все-так я сдалась.

Он улыбнулся ей, убрал потные волосы с ее глаз и снова поцеловал ее.

– А я поддался отчаянию. Теперь все это неважно.

Она собиралась спросить его что-то еще, но тут в дверь постучали.

– Это, наверное, папа, – сказала Виви-Энн. – Интересуется, где, черт возьми, завтрак.

Она надела халат и открыла дверь.

Вся семья стояла на пороге, улыбаясь ей. Ну, почти вся семья. Кроме отца. Это кольнуло ее, напомнило о том, что она предпочла бы забыть, – о связи, которую они либо утеряли, либо так никогда и не сформировали. Даже сейчас она не была в этом уверена.

– Привет, мама, – сказал Ноа.

А она смотрела на Вайнону, сейчас она так ее любила, что не в силах была сдержать этого чувства.

– Ты мой герой, – она бросилась к сестре и, крепко обняв, прошептала: – Спасибо.

А потом они обе заплакали.

Даллас подошел к ним и обнял Виви-Энн за талию. И будто кто-то щелкнул выключателем. Все плакали, смеялись, обнимались. А потом Виви-Энн стояла на лугу Уотерс-Эдж, держа мужа за руку и глядя сквозь слезы на свою семью – семью Греев – и землю, взрастившую их. Отсюда ей были видны мощные хвойники, поднимающиеся к солнцу за коттеджем, а корнями уходящие глубоко в плодородную почву, видны и зеленые пастбища на холмах – сейчас, холодной осенью, они дремлют, но с первыми весенними лучами солнца снова пробьется трава. За конюшней стоял большой дом, где она выросла, девочка среди девочек, всегда зная, каково это, когда у тебя есть свое место в жизни. И это чувство она передаст, и не только своему сыну, но и мужу, который еще не понял, что его место здесь, на этой земле. Вот такой подарок они ему сделают, вот что это поколение Греев передаст следующему – знание, что не границы собственности и не вехи, установленные первыми поселенцами, отмечают границы дома. Дом – это ты сам, это способность оставаться вместе в трудные времена, это люди, которые всегда в твоем сердце.

Вы, наверное, даже не знаете, как спасли меня своими глупыми вопросами, миссис И.

Кто я такой? Этот вопрос по-настоящему задел меня. Я в девятом классе не знал, кто я такой, кем я хочу стать, и, черт возьми, я точно не хотел спрашивать. Но теперь хочу.

Когда папа вернулся домой, все изменилось. Люди стали приходить почти сразу, как мы добрались в Уотерс-Эдж. Первыми пришли Миртл Микелян, и Сисси, и ее отец.

Мы все просто постояли так минутку. Мы как будто тихонько играли в «цепи кованые»: они выстроились в линию у машины, а мы у арены. Потом Миртл подошла к моему отцу и сказала: «Я, видимо, ошиблась».

«Ладно», – ответил он совсем тихо.

Я понял, что его прощение много значит для бабушки Сисси, и впервые в жизни почувствовал, каково это – гордиться отцом.

А потом он подошел к Сисси и сказал: «Ты, значит, девочка, которую любит мой мальчик».

И Сисси кивнула, и заплакала, и сказала: «Надеюсь, что да».

«Ты все это затеяла, – сказал папа. – Спасибо тебе».

После этого Сисси подошла ко мне и поцеловала меня, и все это было как не взаправду, хоть и происходило на самом деле, и я этому обрадовался, потому что именно в тот момент я подумал: вот кто я такой.

Я Грей, и Рейнтри, и эта земля, на которую мне всегда было плевать, – мой дом, и город не такой плохой, как я думал. О, некоторые люди не верят, что мы с отцом хорошие, и, может быть, никогда и не поверят, но это нормально. Мы-то сами верим, и мы вместе. И многие люди подошли к папе и поздравили его с возвращением. Кроме дедушки, конечно. Это меня просто выбесило, но, когда я сказал об этом папе, он просто такой улыбнулся и сказал: «Да ладно. Пожалей старика». И я попробую.

И вечером, когда все ушли и дома остались только мы с папой и мамой, я выглянул в окно и увидел, что на нас смотрит Ренегат. Папа подошел ко мне, и обнял меня, и сказал: «Я думал о тебе каждую ночь, Ноа. Каждую ночь».

И тут к нам подошла мама и спросила: «Что это тут мальчики секретничают?»

И я сказал, что мог думать только о том, когда папа вернется.

«Но теперь папа вернулся, – сказала мама. – Достаточно мы ждали. Кто хочет в карты поиграть?»

И папа сказал: «Да. Пора научить сына играть в покер».

Сына.

И тут-то я наконец и понял, кто я такой.

Сын.