Дама в черном

I. ГЛАВА, которая начинается с того, чем заканчиваются другие романы

Венчание Робера Дарзака и Матильды Станжерсон состоялось в парижской церкви Святого Николая 6 апреля 1895 года в очень узком кругу. Немногим более двух лет отделяло нас от тех событий, которые мне довелось описать. Событий настолько сенсационных, что читающая публика, безусловно, не успела еще позабыть за минувшее время знаменитую тайну Желтой комнаты.

Маленькая церквушка была бы, несомненно, переполнена толпой любопытных, желающих поглазеть на героев драмы, взволновавшей весь мир, но брачная церемония не предавалась огласке. В эту отдаленную приходскую церковь были приглашены только несколько друзей Робера Дарзака и профессора Станжерсона, на скромность которых можно было вполне положиться. Я был в их числе.

Явившись заблаговременно в церковь, я, разумеется, первым делом постарался отыскать Рультабиля. Немного разочарованный его отсутствием, так как кто-кто, а уж он-то должен был бы явиться, я присоединился к Анри-Роберу и Андре Гессу, которые вполголоса вспоминали наиболее интересные эпизоды Версальского процесса. Я рассеянно слушал их, оглядываясь кругом.

Боже мой, как печальна церковь Святого Николая! Угрюмая внутри и мрачная снаружи, вся в трещинах, грязная и дряхлая, но не той возвышенной дряхлостью веков, которая служит лучшим украшением камня, а нечистоплотной грязью, присущей кварталам Сен-Виктор и Бернардинцев.

Небо, кажущееся в этом месте более удаленным от земли, чем во всех других местах, изливает на церковь слабый свет. И в этой-то мрачной темноте, подходящей скорее для траура или отпевания покойников, должна была состояться свадьба Робера Дарзака и Матильды Станжерсон! Тяжелые предчувствия овладели моим сердцем, наполняя его тревогой.

Рядом со мной продолжали беседовать Анри-Робер и Андре Гесс. Первый из них признался, что, даже после благополучного исхода Версальского процесса, он перестал беспокоиться о судьбе молодой пары, лишь ознакомившись с официальным подтверждением смерти их неумолимого врага — Фредерика Ларсана.

Быть может, вы еще не забыли, как через несколько месяцев после оправдания Робера Дарзака произошла ужасная катастрофа с «Дордонью», трансатлантическим пакетботом, совершавшим регулярные рейсы из Гавра в Нью-Йорк. Туманной ночью на отмелях Ньюфаундленда «Дордонь» столкнулась с трехмачтовым бригом, нос которого протаранил ее машинное отделение. Парусник скрылся из виду, «Дордонь» сразу же пошла ко дну и затонула в течение десяти минут. Лишь тридцать пассажиров, каюты которых находились на палубе, успели спуститься в шлюпки. Они были подобраны пассажирским судном, немедленно доставившим их в Сен-Жак. В течение нескольких следующих дней океан еще продолжал отдавать свои жертвы, среди которых обнаружили и тело Ларсана. Документы, тщательно зашитые в его одежде, неопровержимо свидетельствовали, что Ларсан наконец-то умер.

Таким образом Матильда Станжерсон освободилась от своего тайного мужа, ужасного бандита Бальмейера, женившегося на ней под именем Жана Русселя, которого приобрела, благодаря простоте американских законов, в дни своей доверчивой молодости. Теперь он уже не встанет между Матильдой и тем, кого в течение долгих лет она так нежно и мужественно любила.

В «Тайне Желтой комнаты» я описал все подробности этого необычайного дела, одного из наиболее странных в анналах судебной практики. Оно, безусловно, имело бы трагическую развязку, если бы не вмешательство гениального восемнадцатилетнего репортера Жозефа Рультабиля, распознавшего в знаменитом агенте сыскной полиции Фредерике Ларсане самого Бальмейера.

Случайная смерть негодяя положила конец череде драматических событий и явилась одной из причин быстрого выздоровления Матильды Станжерсон, разум которой пошатнулся было в результате таинственных ужасов Гландье.

— Видите, мой дорогой, — говорил между тем Анри-Робер Андре Гессу, беспокойно блуждавшему глазами по церкви, — в жизни надо быть оптимистом. Все устраивается, даже беды мадемуазель Станжерсон и те преходящи. Но что вы все время оглядываетесь? Кого вы ищете? Вы ждете кого-нибудь?

— Да, — ответил Андре Гесс, — я жду Фредерика Ларсана.

Анри-Робер рассмеялся. Увы, я не мог смеяться так же живо и непосредственно, ибо предчувствие новой трагедии овладело мной при одной лишь мысли о Ларсане.

— Будет вам, Сэнклер, — махнул рукой Анри-Робер, заметив мое волнение, — вы разве не видите, что Гесс шутит?

— Не знаю, — вырвалось у меня.

Ну вот и я внимательно посматриваю вокруг, как это делает Андре Гесс. И действительно, Ларсана-Бальмейера все так часто считали умершим, что ему ничего не стоит воскреснуть еще разок.

— Посмотрите-ка, вот и Рультабиль, — воскликнул Анри-Робер, — пари держу, что он спокойнее вас.

— Пожалуй, он бледнее обычного, — заметил Андре Гесс.

Молодой репортер подошел и рассеянно пожал всем нам руки.

— Здравствуйте, Сэнклер, здравствуйте, господа. Я не опоздал?

Мне показалось, что голос его дрожит. Он сразу же уединился в углу и, опустившись на колени, принялся молиться. Я не знал, что Рультабиль набожен, и его молитва удивила меня. Когда он поднял голову, его глаза были полны слез. Он не скрывал их и не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Он был еще полон своей молитвой и, может быть, своим горем. Но каким горем? Не он ли должен быть счастлив, присутствуя при этом союзе, столь желанном для всех? Разве счастье Робера Дарзака и Матильды Станжерсон не его заслуга?

Быть может, молодой человек плакал от счастья? Он поднялся с колен и скрылся в темноте между колоннами. Я не последовал за ним, так как видел, что он желает остаться один. В этот момент в церковь вошла Матильда Станжерсон под руку с отцом. Робер Дарзак следовал за ними.

Как же они переменились, все трое! Драма в Гландье слишком болезненно отразилась на этих достойных людях. Но, странная вещь, Матильда Станжерсон казалась еще более прекрасной. Конечно, она уже не представляла собой ту ожившую мраморную статую, то холодное античное божество, за которым слышался восхищенный шепот на официальных приемах Третьей республики, на которых положение отца заставляло присутствовать и дочь. Напротив, казалось, что судьба, заставившая ее так поздно искупить ошибки молодости, низвергла бедняжку в бездну отчаяния, чтобы лишить той каменной маски, за которой скрывалась нежная душа. И эта душа сияла теперь в ее глазах, полных счастливой печали, и на ее прекрасном мраморном лбу.

Что касается ее туалета, то должен признаться, что совершенно не помню его и не в состоянии даже определить цвета платья, в которое она была одета. Но зато я отчетливо вспоминаю странное выражение, которое приобрел ее взгляд, не нашедший среди нас Рультабиля. Она вновь овладела собой и наконец успокоилась, лишь заметив его силуэт за колоннами. Матильда улыбнулась ему и нам также.

— У нее все еще глаза сумасшедшей!

Я быстро обернулся, чтобы увидеть того, кто осмелился произнести эту фразу. Это был некто Бриньоль, личность, на мой взгляд, достаточно блеклая. Робер Дарзак, добрая душа, определил его своим помощником по лаборатории в Сорбонне. Бриньоль состоял в отдаленном родстве с женихом, других родственников которого мы не знали. Робер Дарзак родился в Провансе, рано потерял родителей и, не имея ни братьев, ни сестер, давно порвал все связи со своей родиной, от которой получил в наследство необычайную работоспособность, страстное желание добиваться успеха, большие способности и естественную потребность в любви и самопожертвовании, связавшую его с семьей профессора Станжерсона. Его мягкий акцент сперва вызывал улыбки студентов в Сорбонне, но затем они полюбили и своего профессора, и его южный говор.

Прошлой весной, то есть около года назад, Робер Дарзак представил Бриньоля профессору Станжерсону. Бриньоль приехал из Экса, где служил лаборантом, но был уволен за какой-то дисциплинарный проступок. Однако он вовремя вспомнил о своих родственных связях с господином Дарзаком, сел в парижский поезд и смог так разжалобить жениха Матильды Станжерсон, что тот нашел способ пристроить его к своим работам.

В то время здоровье Робера Дарзака было далеко не цветущим. Сказывались последствия невероятных событий в Гландье и судебных переживаний, но постепенно выздоровление Матильды и перспектива их близкой свадьбы должны были оказать благотворное воздействие на моральное и физическое состояние профессора. Однако мы заметили, что с появлением этого Бриньоля, чья помощь, по словам Дарзака, должна была принести ему большое облегчение, слабость молодого ученого только увеличилась. Наконец Бриньоль оказался прямо-таки символом невезенья. Один за другим во время совершенно безобидных опытов произошли два досадных несчастных случая. Во-первых, внезапно лопнула трубка Геслера, осколки которой могли серьезно поранить господина Дарзака, но поранили только Бриньоля, сохранившего с тех пор шрамы на руках. Второй случай мог закончиться совсем плачевно — взорвалась бензиновая горелка, над которой как раз склонился Робер Дарзак. Огонь опалил ему лицо. К счастью, все обошлось благополучно, хотя ресницы сильно обгорели, и в течение некоторого времени ослабевшее зрение с трудом выносило яркий солнечный свет.

После тайны замка Гландье самые простые события казались мне неестественными. Случайно зайдя за господином Дарзаком в Сорбонну, я стал невольным свидетелем последнего несчастного случая. Я сам проводил моего друга к аптекарю, а после и к доктору, а Бриньолю предложил оставаться в лаборатории, несмотря на его навязчивое желание сопровождать нас.

По дороге господин Дарзак поинтересовался, отчего я был так резок с этим беднягой Бриньолем. Я ответил, что питаю к нему неприязнь, потому что его манеры оставляют желать много лучшего. Но это, так сказать, вообще, а в частности — потому что считаю его ответственным за сегодняшний несчастный случай. Господин Дарзак попытался выяснить, в чем именно я вижу вину лаборанта, но я не смог ничего объяснить, и он рассмеялся. Однако он перестал смеяться, когда доктор сказал, что он едва не потерял зрение. Просто чудо, что ему удалось так дешево отделаться.

Беспокойство, которое вызывал у меня Бриньоль, было, без сомнения, смешным, и несчастные случаи больше не повторялись. Все же в глубине души я был предубежден против этого человека, полагая, что нездоровье господина Дарзака связано с его присутствием.

В начале зимы Робер Дарзак сильно кашлял, и мы все настаивали, чтобы он взял отпуск и отправился отдохнуть на юг. Доктор посоветовал Сан-Ремо. Он уехал в это райское местечко и уже через неделю писал нам, что чувствует себя значительно лучше.

«Я дышу, — писал он нам, — а в Париже я задыхался. У меня словно камень с груди сняли».

Несколько раз перечитав это письмо Робера Дарзака, я поделился своими опасениями с Рультабилем. Его также удивило, что господин Дарзак чувствовал себя плохо, находясь рядом с Бриньолем, и так хорошо — вдали от него.

Все эти сомнения были настолько сильными, что я не позволил бы Бриньолю отлучиться из Парижа, честное слово, бросился бы за ним вдогонку, вздумай он уехать. Но он никуда не отправился, напротив, под предлогом получения известий о господине Дарзаке все время совал свой нос к профессору Станжерсону. Однажды он даже встретился с мадемуазель Станжерсон, но я так охарактеризовал невесте Робера Дарзака этого лаборанта, что раз и навсегда внушил ей к нему отвращение. С чем себя и поздравил.

Господин Дарзак провел в Сан-Ремо четыре месяца и вернулся окончательно окрепшим. Но его глаза были еще слабы, и он должен был постоянно заботиться о них.

Рультабиль и я решили наблюдать за Бриньолем. Мы с радостью узнали, что свадьба должна быть отпразднована почти немедленно и что господин Дарзак увезет свою жену в дальнее путешествие, во всяком случае, подальше от Парижа и… от Бриньоля.

По возвращении из Сан-Ремо господин Дарзак спросил меня:

— Ну как обстоят дела с лаборантом? Успокоились вы на его счет?

— Нет, — ответил я.

Он еще раз посмеялся надо мною, отпустив несколько провинциальных шуток, до которых был большим охотником, когда обстоятельства позволяли ему веселиться. После возвращения с юга его речь вновь обрела былую сочность, а выговор опять засверкал изначальными красками.

Итак, он был счастлив! Но подлинных чувств Робера Дарзака в это время я не знал, так как между его возвращением и свадьбой мы почти не встречались.

На пороге церкви он показался нам преображенным. С понятной гордостью он выпрямил свою слегка сутулую спину. Счастье делало его прекраснее и выше.

— Можно сказать, что шеф на вершине блаженства, — усмехнулся Бриньоль.

Я отошел от этого человека, который внушал мне отвращение, и приблизился к господину Станжерсону, простоявшему всю церемонию со скрещенными на груди руками, ничего не видя и не слыша. По окончании пришлось даже похлопать его по плечу, чтобы вывести из задумчивости.

Когда все перешли в ризницу, господин Гесс вздохнул с облегчением.

— Наконец-то, — сказал он, — я дышу свободно.

— Что же мешало вашему дыханию, мой друг? — спросил Анри-Робер.

Тогда Андре Гесс признался, что до последней минуты опасался появление мертвеца.

— Думайте, что хотите, — сказал он, — а я не могу свыкнуться с мыслью, что Фредерик Ларсан согласился наконец-то умереть.

Мы все, кажется, человек десять, находились в ризнице. Свидетели расписывались в книгах, а остальные поздравляли новобрачных. Здесь было еще более сумрачно, чем в церкви, и, не будь помещение таким маленьким, можно было подумать, что из-за этой темноты я просто не заметил Жозефа Рультабиля. Но его здесь не было. Что бы это значило? Матильда уже два раза спрашивала о нем, и Робер Дарзак попросил меня поискать Рультабиля, что я и сделал. Но мне пришлось вернуться в ризницу без него. Журналист отсутствовал.

— Это странно, — сказал Робер Дарзак, — и совершенно необъяснимо. Вы всюду посмотрели? Быть может, он мечтает в каком-нибудь углу.

— Я искал его и звал, но безрезультатно, — ответил я.

Однако господин Дарзак этим не удовлетворился. Он захотел сам обойти церковь и был, во всяком случае, удачливее меня, так как узнал от какого-то нищего, стоявшего у порога, что молодой человек, по всем приметам Рультабиль, несколько минут назад вышел из церкви, сел в фиакр и уехал.

Когда Дарзак сообщил об этом своей жене, Матильда была чрезвычайно огорчена. Подозвав меня, она спросила:

— Мой дорогой Сэнклер, вы знаете, что через два часа мы уезжаем с Лионского вокзала. Найдите нашего молодого друга и приведите его ко мне.

— Постараюсь, — ответил я и немедленно отправился на поиски.

Побывав у Рультабиля на квартире, в редакции и в кафе Барро, где служебные дела часто заставляли его присутствовать в это время, на Лионский вокзал я вернулся, увы, ни с чем. Ни один из его коллег не смог сказать, где отыскать моего друга. Можете себе представить, как меня встретили на платформе. Господин Дарзак был опечален. Однако сообщить неприятное известие его жене выпало на мою долю, так как он занимался устройством путешественников. Дело в том, что профессор Станжерсон, направлявшийся в Ментону к Рансам, провожал новобрачных до Дижона, откуда молодые супруги должны были продолжить свою поездку вдвоем через Кюло и Сен-Дени.

Я попытался уверить Матильду, что Рультабиль непременно явится к отходу поезда, но при первых моих словах у нее на глазах показались слезы.

— Нет, нет, все кончено, он не приедет, — сказала она и поднялась в вагон.

И тут Бриньоль, видя волнение госпожи Дарзак, не удержался вновь.

— Посмотрите, — сказал он Андре Гессу, — я же говорил, что у нее глаза сумасшедшей. Да, Робер сделал ошибку, лучше было бы подождать.

Я вспоминаю чувство страха, внушенное мне этими словам Бриньоля. Он, без сомнения, был злым и завистливым человеком и не простил своему родственнику оказанной ему услуги — той должности подчиненного, которую господин Дарзак ему выхлопотал. У Бриньоля был желтоватый цвет лица и удлиненные черты, вытянутые сверху вниз. Высокий рост, длинные руки и ноги только усиливали это впечатление, но маленькие ступни и ладони казались почти элегантными.

Андре Гесс резко оборвал Бриньоля, после чего тот немедленно покинул вокзал, пожелав всего наилучшего молодым супругам. По крайней мере, я решил, что он ушел, так как больше его в тот день не видел.

Оставалось всего три минуты до отхода поезда. Мы все еще надеялись на приход Рультабиля и осматривали перрон, рассчитывая увидеть среди пассажиров нашего молодого друга. Как могло случиться, что он не появился в последнюю минуту? Как не бросился к нам, по своему обыкновению, расталкивая всех и не обращая внимания на протесты и возмущенные реплики? Что он делал? Уже закрывали дверцы и слышались призывы проводников: «В вагоны, господа, в вагоны!» Резкий свисток возвестил об отходе, отзвучал охрипший гудок паровоза, и поезд тронулся, А Рультабиля нет!

Мы были так опечалены и удивлены, что остались на перроне, забыв пожелать госпоже Дарзак счастливого пути. Дочь профессора Станжерсона бросила долгий взгляд на перрон и, когда поезд начал ускорять ход, она, окончательно убедившись в том, что не увидит своего молодого друга, протянула мне конверт.

— Для него, — сказала госпожа Дарзак.

И вдруг, с лицом, охваченным скорбью, и таким странным тоном, что я невольно вспомнил мрачные рассуждения Бриньоля, добавила:

— До свидания, друзья. Или, вернее, прощайте!