5. РЫБКА МАЛА — ДА ВЕЛИКА

В Тридевятом царстве — согласно старому и давно отмененному административно-территориальному делению — жили-были Иванушка и дед. А в Тридесятое государство они на своем «Ёшкином коне» на рыбалку частенько ездили. Да и все их знакомые туда ездили, потому что там было много озер и сравнительно мало рыбаков, а поблизости, стало быть, наоборот.

Так и говорили все: из Тридевятого — в Тридесятое. Потому что народ всегда долго привыкает к подобной смене вывесок и, к примеру, по сей день называет муниципалитет поссоветом, тогда как поссовет уже немало лет в горсоветах да исполкомах походил и уж не первый год по-нынешнему именуется, готовясь вот-вот стать администрацией городского округа. А, наверное, потому долго привыкает, что, во-первых, все вполне еще может — бывали же случаи — обратно повернуться; а во-вторых, что более существенно, подобные «реформы» пока что ни разу ощутимого облегчения жизни не приносили, а наоборот — утеснения различной степени тяжести да мороку при оформлении всяких неизбежных дел: похорон, свадеб, рождений, технического осмотра автомототранспорта…

А раз ездили Иванушка с дедом на рыбалку в Тридесятое, то, само собой, уже и знакомцев в тамошних муниципальных образованиях имели, и даже, можно сказать, подружились кое с кем. Из-за чего довольно неплохо знали и об особенностях тамошнего обитания, и о житийно-бытийных проблемах Тридесятого, которые, конечно, в основном совпадали с их собственными, но подчас и весьма существенно отличались. Особенно с некоторых пор.

Потому что с некоторых пор посреди Тридесятого государства в мрачном гранитно-мраморном сером замке поселился ужасный рыжий великан по имени Чебакс, которому местные жители сразу придумали два противоположных по смыслу прозвища. Причем, если кто-то решил уже, что одно из прозвищ — «Чебак», то это — пальцем в небо. Хотя нельзя не согласиться, что именно «Чебак» и напрашивается в первую очередь. Тем более что Чебакс этот, как и все великаны, умел, в случае необходимости, превращаться в любое живое существо, но чаще и без всякой необходимости, а исключительно в охотку, превращался именно в чебака. И резвился в озере на мелководье.

Но тем не менее в одних случаях люди называли великана «Команданте Че», намекая на революционное прошлое соседа, а в других — «Господин Бакс», намекая и так понятно, на что. И в этом был глубокий смысл, поскольку Чебакс впрямь имел двойную природу. Как сказали бы физики, корпускулярно-волновую.

Но если совсем по-простому выразиться, то был этот великан одновременно и крупным государственным чиновником, и одним из богатейших великанов своей страны. И начинал как революционер, правда, — и это многих тогда сбило с толку — революцию он делал не для блага обездоленных, как обычно делают, хотя никогда не получается, а во имя общечеловеческих ценностей. И сделал. И все поделил. Поровну. А уж дальше — кто как…

Естественно, что при этом самому Чебаксу тоже досталась определенная доля общечеловеческой ценности, и стал он в итоге, пожалуй, неуязвимей всех прочих великанов, которые как ростом, так и массой его часто превосходили. Хотя, конечно, уязвимость прочих тоже была весьма относительной.

А дальше этот, значит, Чебакс потихонечку, полегонечку, с хитроватой и даже как бы ехидной улыбочкой, неизменно ссылаясь на высшую государственную целесообразность и не выказывая ни малейших наклонностей к пошлому средневековому людоедству, чем часто грешили иные великаны, закабалил всю округу. Да что там округу — население всего Тридесятого царства, по существу в рабство обратил! В том числе даже мелкий бизнес, который и в Тридевятом вечно прибедняется, а на самом-то деле ему, как всякому малому хищнику, палец в рот не клади. Но тут, в Тридесятом, этот мелкий бизнес уже совершенно обоснованно и кроме шуток стонал под игом. Потому что он ведь как-никак с потрохами зависит не только от больших хищников, но и от самых мелких травоядных, которыми непосредственно питается…

Чебакс, построив свой неприступный замок в самом сердце, так сказать, Тридесятого, потихонечку, как уже сказано, полегонечку начал к нему подтягивать (и в прямом смысле, и фигурально говоря) линии электропередачи. И со временем подтянул все, какие только были. И на пятьсот киловольт, и на двести двадцать. То есть Чебакс взялся обеспечивать энергобезопасность державы, обеспечивая всех электричеством. Сперва, считай, по бросовым ценам, а потом все более и более накручивая тарифы да ссылаясь при этом на мировые цены.

Но при этом Чебакс ни единого разу в рассуждении себя лично не использовал модное словцо «приватизация», а только — гораздо менее модные: «реорганизация», «модернизация», «демонополизация», «децентрализация»… Да, «деверсификация» еще — значение которого вряд ли сам толком понимал, несмотря на изрядную, правда несколько одностороннюю, образованность.

Но самое занятное: он эти все, оканчивающиеся на «ция», похоже, действительно проводил, потому что в результате всем, но особенно людям, сведущим в энергетике, но не сведущим, к примеру, в менеджменте, вконец головы заморочил, чего, должно быть, и добивался.

Поэтому, когда в итоге, например, демонополизации получилась совершенно дикая монополизация, никто уже ничего не соображал. Нет, конечно, все прекрасно видели своим зрением стянутые в единый пучок провода и отчетливо слышали, как эти провода плотоядно гудят, в одну сторону подавая напряжение, а в обратную высасывая из потребителей все, что только можно из них высосать! Но никто уже ничего не соображал.

То есть все поголовно Чебаксу задолжали — он ведь, собака, до поры, до времени отпускал энергию в долг без ограничений и только потом начал производить веерные отключения. А долги получились такие, что не было ни малейшей надежды их как-нибудь когда-нибудь погасить, дай Бог — текущие платежи. И коварный Чебакс уже ничем не гнушался: брал в счет долгов, как говорится, сырым и вареным, крестьяне да ремесленники возами и за бесценок везли ему выработанный тяжким трудом продукт. Которым он сперва забивал свои необъятные закрома да сусеки, создавая таким способом искусственный дефицит на рынках мира, а потом стал отгружать, один за другим обрушивая эти самые рынки и получая несметные барыши. Барыши же в виде слитков драгметаллов, ювелирных изделий да каменьев самоцветных уже более компактно и основательно ложились в упомянутые складские емкости.

Но и это еще не все. Потому что были и такие потребители электричества, которые ничего, сверх скудного пропитания для своей семьи, не производили. Так вот они дни и ночи напролет горбатили на полях и виноградниках великана, пасли его тучные несметные стада и делали много другой изнурительной работы.

Но и это еще не все! Потому что рыжий великан — не молоденький уж, между прочим — более всего любил, когда задолженность по электроэнергии гасили юными непорочными девами. И в некоторых случаях, например, если деве удавалось как-то особо отличиться, Чебакс даже мог явить, вообще-то, не свойственные ему великодушие и щедрость — списать долг на большую сумму, нежели уговаривались, а малышке отвалить щедрое приданое.

Конечно, все это за версту разило откровенной и пошлой уголовщиной, но заявления в полицию ни разу ни от кого не поступало, что можно объяснить разными причинами, в том числе и вполне уважительными.

Ну, а при взгляде со стороны виделась во владениях великана сущая идиллия. И не раз бывало, что досужий чужестранец, путешествуя от нечего делать по свету и проезжая Тридесятым государством, останавливал машину для фотографирования живописных видов да заодно спрашивал на местном ломанном: «Камрады, итс чей такой прекрасный стад?» На что ему дружно отвечали: «Великана Чебакса, чей же еще!» А женщины и детишки малые, кое-как разогнув натруженные спины, на вопрос: «Чей итс такой великолепный полье, чилдрен энд миссис?», угрюмо глядя исподлобья, роняли скупо: «Чебакса, благодетеля нашего, полье…»

И путешественник записывал в дорожном блокноте что-нибудь вроде: «В Тридесятом государстве жить стало лучше, жить стало веселей, рабочих мест — за глаза, и люди выражают глубокое удовлетворение от того, как поставил дело здешний эффективный менеджер господин Чебакс…»

Кстати, Иванушка и дед, живя в другом месте, слышали про Чебакса не только от приятелей из Тридесятого, но и по телевизору, где его тоже называл эффективным и даже выдающимся менеджером один страстный телекомментатор, пытаясь перезаразить своей убежденностью миллионы телезрителей, однако вряд ли ему это удавалось. Дед, во всяком случае, имел стойкий иммунитет против подобной инфекции и брюзжал, мол, откуда тебе-то, бывшему завотделом писем некогда солидной, а после неузнаваемо пожелтевшей молодежной газетенки, знать, кто эффективный менеджер, а кто выдающийся — что ты сам-то в менеджменте смыслишь?

Старый, разумеется, получить из телевизора вразумительный ответ не рассчитывал да и не нуждался в ответе, потому как и сам его знал — ниоткуда. А еще деду было совершенно ясно, что теперь, когда по телевизору можно безнаказанно лепить любую либеральную чушь, отчего бы ее не лепить? Тем более если знаешься с Чебаксом со времен, когда будущий великан энергично проводил единственно верную молодежную политику в ампирном здании напротив и вы с ним вместе скакали на дискотеках для актива, а после снимали раскрепощенных комсомолок да с гиканьем и свистом увозили куда-нибудь…

Впрочем, все это Иванушку и деда как бы не касалось. Потому хотя бы, что они тоже считались в Тридесятом как бы иностранцами. Как бы гостями. Раз вида на жительство не имели. Но однажды — коснулось. Приехали они, как обычно, на рыбалку, а озеро — огорожено! Иванушка было — за пассатижи, а дед ему — постой-ка! Надо, мол, хоть почитать, чего пишут. Читай, раз грамотный, ответствует внук и готовится — перекусить. Как обычно. Но дед его руку перехватывает и вслух читает, что написано на одной из табличек, какие развешаны по всему периметру: «Частная собственность! Купание, загорание, рыболовство и пр. воспрещается!..» Это мы уже проходили, бубнит себе под нос дед, но — дальше: «Под напряжением! Опасно для жизни!»

— Стоп, внук! Тут нас убить грозятся!

— Кто?!

— Чебакс, видимо. Колючка-то — под током.

— Вот гад! И как нам — теперь? Домой? Не порыбачив?

— Ну, уж нет. Дай-ка, я сам…

И дед спокойно перекусывает проволоки — пассатижи-то монтерские — а потом каждую в отдельности и тоже с помощью пассатижей оттаскивает в сторону. И они проезжают, и рыбачат весь день. А вечером их встречает на берегу Чебакс собственной персоной. Он при галстуке, приветливо улыбается, смотрится куда симпатичней, чем на экране. И не такой уж великан, хотя, конечно, мужчина рослый. И сопровождают его два угрюмых амбала — это, как несколько позже догадались Иванушка и дед, чтобы самому рук не пачкать, ибо западло ему — которые, ни слова не говоря, начинают деда маленько как бы мутузить, никакого внимания не обращая на Иванушку, хотя тот, разумеется, яростно рвется деда оборонить, но его просто отшвыривают в сторону, как нечто несущественное и неодушевленное.

— Хватит, — говорит через минуту великан амбалам.

И — деду:

— Тебе, любезный, все ясно?

— Еще как! — отвечает дед, поднимаясь с земли и отряхиваясь. Пострадал он не сильно — разбита губа да фингал под глазом — но как же ему тошно оттого, что его при внуке так унизили!

— Ты, мужик, сам виноват — не пристало в твоем возрасте так хулиганить. Ведь озеро-то я купил. Честь-честью. Чему пацана учишь?

Крыть, пожалуй, что и нечем. Но ведь не стал бы дед хулиганить, если б ему хоть кто-нибудь вразумительно объяснил, по какому, собственно, праву продают-покупают то, что сделано для всех самим Господом Богом, Который никому ни на что Свои права не передавал?! Но если Он попустительствует, то как же неправильно устроен мир! Тут взвоешь…

— Пацан вырастет — разберется…

— Как же… Ладно. Для первого раза достаточно с вас. И то потому только, что должен же кто-то рассказать остальным. Чтоб неповадно было… Езжайте. Да не забудьте за собой проводку восстановить.

И они поехали. И дед проводку восстановил. Под напряжением. А потом — дальше…

Всю дорогу молчали, а дома, чуток выпив водки «для снятия внутренних напряжений», дед Иванушке сказал:

— Ну, я ему сделаю. Клянусь.

— Мы — сделаем, — угрюмо уточнил внук.

— Хорошо. Мы. И сделаем, если можно так выразиться, элегантно! Выше голову, птенчик мой!..

Купил дед целую бухту кабеля, у приятелей-то из Тридесятого и на это денег нет, а разбогатеют — отдадут, водки еще взял пару пузырей, и поехали они опять туда. Без удочек и всего прочего.

Там, пока Иванушка с пацанами футбол гонял, дед да местные мужички водку выпили и обо всем договорились. Нет, на трезвую-то голову аборигены спервоначалу дружно сдыгали, но, «огненной воды» хлебнув, понемногу раздухарились и дедову идею коварной мести великану Чебаксу приняли за основу и в целом.

И ночью, когда Иванушка спал в чужой избе на печке, от деревни до проволочного заграждения на озере была прорыта неглубокая и неширокая траншейка, а в нее положен кабель. После чего траншейку очень аккуратно зарыли и даже сверху кусками дерна заложили, да еще утром, как по заказу, пошел дождик. Так что через пару дней уже совершенно невозможно было догадаться о произведенных тут работах.

И пошло бесплатное электричество сперва в несколько домов, а от этих домов — в другие, а от других — в третьи. Потом один за одним подключились к источнику энергетической халявы и местные мелкие бизнесмены — а что, коли обнаружилась у них общность классовых интересов с простым народом — веселей закрутилась лесопилка, колбасный заводик сразу приметно взбодрился, из МТМ, совсем уж было испустившей дух, опять стал разноситься на всю округу звон различных железяк.

Само собой, такая параллельная электрификация одним сельским поселением ограничиться не могла. Постепенно запитались и другие поселения. А потом, окончательно обнаглев, дедовы подельники даже пустили часть добытой незаконно энергии на экспорт. По дешевке.

Впрочем, Иванушка и дед в этом всем уже непосредственного участия не принимали, но, находясь на безопасном удалении, были тем не менее в курсе происходящего и даже регулярно получали кое-какую информацию из самого штаба чебаксовской империи…

Довольно долгое время великан не замечал ничего. Потом, постепенно, в нем стали зарождаться некие смутные ощущения. Долги потребителей вдруг без видимых причин начали сокращаться, иностранные державы, будто вступив в закулисный сговор, принялись одна за другой под разными предлогами затягивать процесс подписания важнейших документов, требуя снижения тарифов и угрожая в противном случае перейти на альтернативные источники электроснабжения.

И Чебакс, начиная-таки мыслить в правильном направлении, послал целую армию своих контролеров произвести внеочередную проверку электросчетчиков у потребителей. Однако те ничего предосудительного нигде не обнаружили. Пломбы оказались в полном порядке, стекла — без трещин, характерных проводов, примотанных к радиаторам отопления, тоже ни в одной хижине обнаружить не удалось. А проверить что-то еще контролеры полномочий не имели. Да и специальными знаниями владели в минимальном объеме.

И Чебакс опять погрузился на какое-то время в благодушие. Решил, что просто — неблагоприятная конъюнктура, из-за чего потребители резко снизили хозяйственную активность. К такому, кстати, выводу подталкивало и снижение индексов на товарно-сырьевых биржах мира. Он даже в противовес этим тенденциям счел уместным и необходимым растворить настежь свои закрома да сусеки, чтобы только мир не позабыл, кто таков есть рыжий великан Чебакс.

Ну — экономист же! Финансист-юрист еще! Одним словом, «эффективный менеджер». И даже — «креативный». Кому жалко. А зато в электричестве — ни уха, ни рыла, вольт с ампером путает, а уж про «треугольник» и «звезду» и говорить не приходится! Но хуже всего — полное и уже непреодолимое презрение к тем, кто в электричестве кое-что смыслит. Отчего никто его и не вразумил вовремя. А потом, когда вразумили, было уж поздно. Золотовалютные резервы сошли на ноль, одна за другой стали останавливаться «генерирующие мощности».

Ограждение вкруг озера обесточили, но это уже ничего не решало. Разве что для окрестных жителей халява закончилась. Которой они, само собой, не смогли распорядиться максимально эффективно, чего даже и не поняли, оставшись вполне счастливыми оттого, что хоть столько-то урвать удалось да из рабства выбраться. На время, конечно.

Правда, они еще столбы бетонные, оставшиеся от бывшего ограждения, по своим дворам растащили и постепенно в хозяйстве приспособили. А вот колючая проволока применения не нашла, и ее просто по берегу разбросали, где она, до того как напрочь ржавчиной изойти, еще немало неприятностей доставила и совсем посторонним людям, и самим аборигенам безалаберным…

А Иванушка и дед стали опять рыбачить на этом озере. И однажды, подъехав, снова встретили на берегу Чебакса. Одного. И чуть с ним не поздоровались. Нет, они — люди не злопамятные — поздоровались бы непременно, однако вовремя заметили, что их категорически не узнают. Ну, и — насрать, как говорится.

Однако не выгружаются, медлят, украдкой поглядывая, что намеревается делать тот. А тот невозмутимо раздевается и ныряет. Но обратно не выныривает. Первая мысль, конечно, — утонул! А вторая — да нет, такие не тонут, тем более не топятся. Такие непременно выныривают, чтобы, к примеру, организовать и возглавить какую-нибудь политическую партию. И наши рыбаки мгновенно принимают решение, даже ни слова друг дружке не сказав.

Надувают свою «Уфимку», кидают в нее удочки и — на воду. И, углядев, где резвятся на мелководье чебачишки, гребут туда. И скорей — рыбачить. И сразу — поклевка! Чебакс-то касательно сложностей да особенностей взаимоотношений рыбаков и рыб тоже — ни уха, ни рыла. Но главное, ему и в голову пока ни разу в жизни не приходило, что кто-то может осмелиться его ловить!

Вот и попался. Иванушке на крючок. Как последний лох. В смысле, мелкий несмышленый сеголеток. Оголодал, что ли… И сразу был опознан. Потому что таких крупных чебаков наши рыболовы еще не удили. Да и оперение — рыжее-рыжее! И очутился Чебакс в проволочном садке.

— Может, хватит нам уже рыбы? — осведомился с подчеркнутым равнодушием Иванушка. И даже зевнул.

— Да, пожалуй. Солить ее, что ли…

И они поехали домой. Ничуть не боясь, что Чебакс, придя в себя после пережитого шока, как превратится обратно сам в себя да как… Потому что дед, как мы помним, тоже иногда в состоянии сильного душевного волнения мог в кого-нибудь превратиться, но вернуться в исходное состояние удавалось только в определенных условиях, а не где и как угодно.

Приехав домой, Иванушка с дедом стали решать, что делать с уловом. Зажарить или — уху. Но выяснилось, что ни тот, ни другой Чебакса не хотят. Не то чтобы брезгают, а так как-то…

Коту бросить?… Тоже — не то. Не по-людски тоже. И выпустили — в аквариум. Тот сперва долго на боку плавал, и думали — каюк, но потом ничего, оклемался. И стал глядеть красными глазами жалобно-жалобно. И чуть было Иванушка с дедом его обратно на озеро не свезли. Сердца-то у обоих слабые. Но тут по телевизору сказали, что Чебакса разыскивает Интерпол, потому что у него по налогам большая задолженность. И Чебакс это все тоже увидел и услышал. И глаза его сделались жалобными-жалобными уже по другой причине.

Но только — зря он, потому что Иванушке с дедом западло сдавать властям кого бы то ни было. Ибо — менталитет.

— Живи уж! — сказал Иванушка чебаку в аквариуме. — Не бойся ничего. А еды хватит.

Дед только молча кивнул.

Однако не зажился чебачок-то. И еды хватало, и компрессор никогда не отключали от сети, а однажды утром проснулись — рыбешка в аквариуме вверх брюхом. Не уберегли. Видать, знаний ихтиологии недостаточно. Ведь сколько раз пробовали обыкновенных диких рыбок в аквариуме держать — всегда этим кончалось. А подолгу жили только карасики. Вот и Чебаксу, если б он мог предвидеть, — в карасика надо было…

Похоронили покойного хотя и без почестей, но по-людски все же. В огороде. И дед, само собой, всем про это сразу разболтал. И однажды понаехали менты, давай эксгумацию делать, перекопали весь огород, но не нашли ничего. Ни с чем и уехали. А дед сразу пошел грядки делать, потому что — сезон как раз…

Зато Чебаксиха избежала возможной конфискации остатков богатства. Хотя, конечно, всяко еще может повернуться…

Загрузка...