Дети Зазеркалья

РОСТОК НЕЗДЕШНИЙ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

РОСТОК НЕЗДЕШНИЙ

Смотрительница Маргарита, Серебряная леди.

Какие нравы в миру, где пьют любовь, словно спирт -

до поросячьего визга.

Какие шифры тебе не позволяют понять,

что я имею в виду,

Когда руками машу, пытаясь предупредить -

не подходи ко мне близко!

Не заходи за черту, не заходи за черту,

не заходи за черту.

Олег Медведев «Не заходи за черту»

— Пошел вон!

— Марта! Ну, пожалуйста!

— Ан, не нервируй меня, мне не до твоих страданий сейчас. Сказала, убирайся, значит, убирайся.

— Злая ты! Даже из собственной камеры гонишь!

— Кому камера, а кому личное пространство! Все, дуй отсюда!

— Марта…

— Ну, что еще?

— А кого ты так упорно без натуры рисуешь?

— Ан! — я уже рычу.

— Хорошо, хорошо, уже ушел, — эльф ласточкой взлетает на свой необъятный сексадром и застывает горизонтальным сусликом — лапки сложены на щуплой грудке, губки бантиком, веки трепещут.

— Ан, будешь притворяться, я почувствую, — предупреждаю я.

— Да не претворяюсь я, — отвечает фантом из другого конца зала и, сделав ручкой, исчезает в стене.

А я бросаюсь к столу. Хорошо все же, что ящики открываются только для меня. Три дня! Три проклятых дня не могу закончить этот портрет! Будь оно все не ладно! Где?! Где были твои глаза, Марта, когда ты смотрела на ушастика и не видела его?!

Я открываю альбом. Штук двадцать набросков лица Велкалиона смотрят на меня с немым укором. Бред! Никакой это не Вел! Похож, да, но не он. Не оживает. Не то что-то. Что?! Что я не могу понять в нем? Проклятие! Время уходит. Неумолимо уходит. Велу грозит опасность. Откуда я это знаю? Откуда это знает Библиотека? Похоже, она в такой же растерянности, как и я. Мы обе не понимаем, почему уверены в этом. Но мы уверены. Вел — член семьи, и остается им, несмотря на долгое отсутствие.

Библиотека считает, что не смогла бы что-то почувствовать, если бы это не было связано с магическим миром. Значит, опасность исходит от одного из тех, кого они там ищут. От кого — она даже не может предположить. И так же, как и меня, ее пугает фатальная уверенность в необратимом исходе. Я должна нарисовать его! Он спас всех нас, он подарил нам надежду, отдал нашей любви к близким больше двадцати лет своей жизни. Я не имею права не спасти его! А Библиотека просит меня успокоиться. Ей легко говорить!

Риох тоже ходит мрачный — предчувствие беды передалось и ему. Дети подавлены. Особенно Шета. Библиотека любит Ахрукму, но не считает членом семьи, как и Джесси. Возможно, не хочет привязывать к себе хобголинов. Но Шета — ее дитя, так же, как и мое, и кентавричка не улыбается и даже плачет во сне. А Питер, не понимая в чем причина, винит себя, почему-то решив, что это его неудачные попытки терапии довели девочку до срыва.

На мне, наверное, крупными буквами написано, что я в ужасе. Вчера, в Подгорье, Уме провалила третий тур. Из-за меня. Я сглупила, рассказав все ей и Ренате. Но они сами загнали меня в угол и потребовали ответов. А мне нужно было с кем-то поделиться. И Уме запаниковала. Не знаю, чего она испугалась больше: что с Гордоном тоже может что-то случиться, хоть я и уверяла ее, что опасность грозит только Велу, или что этим самым чудовищем может оказаться ее сын. Магически одаренный тритон — нечто настолько неизвестное, что может проявиться, как угодно. Может, и не напрасно они исчезли в нашем мире. В общем, петь Уме не смогла. Голос все время срывался. Гномы ее попросту освистали. На удивление, Рената восприняла это совершенно спокойно. Правда, чуть позже, огорошила меня решением заменить Грэма Гургом.

— Чтоб наверняка, — совершенно серьезно заявила она.

— Рена, ты рехнулась! Дракон в Подгорье! Как ты себе это представляешь?! Это же было просто шуткой! — взорвалась я, но она только пожала плечами.

— В каждой шутке есть доля шутки, Марта. Это тот случай, когда она ничтожно мала.

По ее решительно сжатым губам я поняла, что спорить бесполезно. Во всяком случае, сейчас. Ничего, остынет, передумает. Не тащить же в самом деле Гурга в пещеры!

Я все еще пытаюсь понять, откуда может исходить опасность. Думаю, все же не от тритона. Вел не собирался в Австралию. Туда должны были отправиться ундины. Эльфы и саламандр планировали сопроводить Асю к родителям, а потом вместе с ней осесть в моей квартире, повидаться с Павлом и заняться поисками кентаврийского генома. А ушастик, кажется, навязался в спутники Алене и Грэму. Впрочем, в той неразберихе, что царила тогда в номере Шарля, я могла что-то и упустить. Макс согласился, что, вроде бы, все правильно. Рената вообще мало на что обращала внимание, кроме крестницы, а Питер слишком плохо понимал, о ком идет речь, звучавшая к тому же не всегда на английском, и пролить хоть какой-то свет на планы наших друзей, оставшихся в том мире, не мог в принципе. Но если предположить, что мы с Максом были правы, то получалось, что опасность должна исходить от кого-то из оборотней, что было просто невероятным. Даже если кто-то взбесится, Алена с этим справиться сумеет. Вот только… Но что может случиться, чтобы взбесилась сама Алена? Александра…

Я боюсь об этом думать, гоню мысль прочь. Нет, Алена сильная. И она никогда не поступит так с Грэмом. Даже из-за дочери. Да и Грэм сразу поймет, что с ней, и примет меры вовремя. Значит, должно быть что-то еще…

Очередной набросок смотрит на меня чужими глазами. Снова не о том думаю. Кто бы ни представлял угрозу там, в том мире, ничего не случиться с Велом, если я смогу подчинить себе собственную своевольную магию. Почему? Почему я не вижу его душу? Что за мир таится за этими изумрудными глазами?! Ох, Вел…

Требование Библиотеки немедленно вернуться в свои апартаменты выводит меня из себя. Гости? Да пошли они! Плевать мне на всех гостей оптом и в розницу. У меня есть дело поважнее. Но мой дом… злорадно торжествует. Библиотека кого-то заманила в ловушку? Ей срочно требуется мое участие в неком представлении?

Милая, а может ну их всех на фиг? Вел важнее. Ты же сама сделала все, чтобы он сначала остался здесь, а потом принял свое самоотверженное решение. Лучше помоги мне. Я не имею права не спасти его… Ну какие мои дела могут быть важнее его жизни?!.. Что еще за правильное направление мыслей? Ты только больше меня запутываешь… Ладно, ладно, уговорила. Что за собственные дела у меня такие важные?.. Равновесие? При чем здесь Равновесие?.. Что?! Ах он засранец! Еще и сюда заявился! Раньше времени у него на это никогда не находилось! Да я его собственными руками придушу и скажу, что так и было!.. При чем здесь Ан?.. Да? И как интересно он должен все разрулить?.. Хорошо, хорошо, ты умная, ты все знаешь! Но если все так просто, я там зачем?.. Смягчить ситуацию? Не породить нового конфликта? Что-то ты темнишь… Получается, мне все равно все самой разгребать?.. Да отпусти ты его с миром, если он тебе надоел, да и дело с концом!.. Можно подумать, он вообще знает, что такое долг! Он только те долги считает, что ему причитаются!.. Ну ладно, если может сработать… Что я должна сделать?! Ты рехнулась! Да ни за что на свете!.. Время потянуть? Ради чего? А если он подумает, что ты держишь меня здесь насильно? Вот возомнит, что я сгораю от нежной страсти к его венценосной персоне и решит меня похитить у тебя. Что, его тоже будешь десятилетиями в плену держать? Да эльфы тебя за такой произвол по камушкам разнесут!.. Ой, блин, ну ты нашла в моем лице Сару Бернар… Да актриса такая была в моем мире. Великая. Вот только мне до нее ой как не близко. Ты хоть понимаешь, какую задачу передо мной ставишь? Сыграть заинтересованную женщину, готовую влюбиться, но не влюбленную. Как, интересно? Всерьез считаешь, что смогу?.. Да я в жизни флиртовать не умела!.. Энгион сам со мной флиртовал, а не я с ним. И ты же утверждаешь, что все мои чувства к нему были вызваны магией… А к Велу это каким боком относится?.. Ну и как я могу помочь мальчику, который был влюблен в меня двадцать лет назад, тем, что стану флиртовать с его сюзереном, или кем он ему там доводится? Ему же вполне реальная физическая опасность угрожает! Мне его защитить нужно!.. Ладно, ладно, все поняла, иду уже…

— Приветствую вас, Пресветлый владыка! — я стараюсь добавить побольше тепла в улыбку, лихорадочно соображая, как все же должна себя вести.

Если бы не интрига вокруг Эльдоанской долины и моей скромной персоны, в которую меня так неосмотрительно посвятили друзья, Лангарион мог бы мне даже нравиться. Он, собственно, мне и нравился. Больше двадцати лет. На расстоянии. Его недолгое правление Сентаненом было разумным и справедливым, я бы даже сказала прогрессивным. Многие его политические и экономические шаги снискали ему уважение, как народа эльфов, так и других владык. Мы не стали друзьями лишь потому, что Лангарион слишком ответственно относится к своему посту, а потому всегда занят. Вот и в Библиотеку на моей памяти он прибыл всего лишь второй раз, после того, первого, когда все владыки собрались здесь приветствовать меня в роли будущей Смотрительницы. Если не считать моего единственного длительного визита в Сентанен, мы и виделись-то с Пресветлым всего раз десять, да и то на нейтральной территории во время каких-то шибко важных мероприятий мирового масштаба. Но от этих встреч у меня всегда оставалось очень приятное впечатление. И сейчас я старательно заставляю себя все это вспомнить, чтобы продемонстрировать свое расположение.

Если честно, неожиданная для меня, но, судя по всему, тщательно спланированная атака на мою независимость и безоговорочную принадлежность Библиотеке с трудом вяжется в моей голове с прежними поступками Лангариона. Двадцать два года ждать, а теперь напасть? С чего бы это? Почему было не сделать этого раньше, когда Марк был слабее, или когда я в депрессии после смерти Гектора была способна на любые безумства? Ведь тогда он совершенно не пытался на меня давить. Напротив, выступил в роли защитника от домогательств других претендентов на мою руку. И сумел сделать так, что впоследствии их больше не было. Что-то во всем этом не клеится. Похоже, меня, как всегда, не посвятили во все детали. Вот только кто? Кант? Едва ли он сам знает больше, чем рассказал, не того полета птичка у себя на родине. Библиотека? Возможно. У нее есть какой-то план по спасению моей шкурки от роли эльфийской королевы-матери, но раскрывать его до конца она отказывается. Любит она спонтанность проявлений. Особенно моих. Но, пожалуй, если бы Библиотека помнила о какой-то очередной эльфийской заморочке, коих у остроухих всегда в рукаве припрятано, то воспользовалась бы своим знанием. А тут громоздит какие-то нелепые рекомендации, да еще и Анкитиля зачем-то приплела. Нет, Библиотека сама не знает до конца, что именно происходит. Видимо, Лангарион хранит в глубокой тайне свои сокровенные планы.

А вот этот наверняка знает. Но мне не скажет. Советник Эстранель. Мне кажется, редкая сволочь. Я отказалась его рисовать, и не раз. Как ни странно, Лангарион никогда не просил меня о своем портрете (чем, кстати, тоже заслужил мою симпатию), но с тех пор, как Эстранель занял пост советника, с завидной регулярностью умоляет защитить его. И с такой же регулярностью получает обещание подумать. Ага, лет эдак тысячу. Вот интересно, чего господин советник так боится?

— Миледи Маргарита! — Лангарион низко кланяется и целует мне руку.

Красив зараза. Даже по эльфийским меркам. И к тому же отличный лучник и боец. Когда я гостила в Сентанене, Лангарион устроил состязания, чтобы меня развлечь. Многие эльфы не преминули покрасоваться перед Серебряной леди, даже сам владыка. Так что я знаю об этом не понаслышке. И все же, зачем я ему понадобилась именно сейчас?

— Чем обязана столь высокому визиту, владыка? — нарочито не замечаю Эстранеля. По идиотским замшелым правилам эльфийского этикета, которые я, да и почти все, всегда игнорируют, не могу обратиться к нему до разрешения сюзерена. А сейчас это мне на руку. Пусть сам раскрывает карты.

— Разве видеть Вас нужен повод, миледи Маргарита? — задорная мальчишеская улыбка никак не вяжется с предполагаемыми мной причинами этого визита. Я невольно улыбаюсь в ответ.

— Спрошу иначе, — почти смеюсь я. — Что могло заставить Пресветлого владыку найти окно в своем плотном графике, чтобы нанести мне визит? Я же отлично знаю, как вы заняты, Лангарион.

— Ну что я не живой, что ли?! Отдохнуть не могу? — четко очерченные губы обиженно кривятся, в золотистых глазах пляшут веселые искорки. А Библиотека права. Мне будет не трудно флиртовать с ним. Если, конечно, он не перейдет черту. Я не отдам ему ни Марка, ни свою руку.

— Ну, если вы здесь только, чтобы отдохнуть, у меня найдется, чем занять вас, Лан. Вы слишком давно не были в Библиотеке и сможете найти много нового и интересного для себя.

— Я слышал, я могу найти здесь даже принца драконов, — весело подмигивает эльф. — Воистину, Марта, ваше гостеприимство не знает границ.

— Так значит, дело в моем гостеприимстве? — я грожу ему пальцем. — Вы просто хотите встретиться с Питером и моим внуком.

— Ужас какой! — Лан театрально передергивается. — Не говорите таких страшных вещей, Марта. Я все равно не поверю, что вы бабушка.

— Ну, за обедом вы столько раз услышите от Макса лаконичное «ба», что поверить просто придется.

Так, перешучиваясь, мы отправляемся в столовую. Я по-прежнему игнорирую Эстранеля, но почему-то мне кажется, что Лан прекрасно понимает мою игру и даже поддерживает. До самого обеда он ни разу не обращается к своему советнику.

Я снова выгнала Ана и теперь рисую Чиколиату. По памяти, без натуры. Не нужно, чтобы она знала, как я ее вижу. Все равно узнает, конечно, но, будем надеяться, ей не скоро придет в голову посетить дальний конец вернисажа. В принципе, мне должно быть все равно. Я бы с радостью отказалась от этой затеи вообще, но Библиотека настойчива. Уж не знаю, какую опасность для этой пары она видит в будущем. Обычно, таких, как она, я отказываюсь рисовать. То, что проступает для меня за чертами лица красивой женщины, не делает ей чести. Да и мне, раз на то пошло. Я же все-таки ее рисую. Теперь знаю, что Чиколиата ждет не дождется, когда истечет срок ее брака с Ристионом. Двести лет назад ей нужен был его брат, но у Энгиона была невеста. Ристион всегда был для нее лишь бледным подобием своего амбициозного родственника. Будь ее воля, она, не задумываясь, отдала бы сына этому психопату, а потом присоединилась к его воинству. Но мягкий, покладистый Ристион оказался невероятно упертым в некоторых вопросах. Она до сих пор не может этого простить мужу. Мне она смерти Энгиона тоже так и не простила. Где-то глубоко в душе. Умом-то понимает, что неправа, но сердцу не прикажешь. И все это отражается на бумаге, в ее лице, изображенном на портрете. Потому и не хочу, чтобы кто-то видел. Оно мне надо?

Мне и без того проблем хватает. Один только зависающий в гостях эльфийский владыка чего стоит! Третий день Лан исследует сокровища Библиотеки, словно готовится стать следующим смотрителем. Я, конечно, люблю поработать здесь экскурсоводом, рассказать о многих вещах, о которых могу рассказать только я. Иногда благодарные слушатели бывают мне просто необходимы. Но не до такой же степени! Он не пропускает ни одного закоулка, ни одного экспоната. Что он ищет? Что надеется узнать в этих стенах? Какие откровения рассчитывает услышать между строк? И ни разу, ни словом, ни полусловом он не обмолвился об истинной цели своего визита. Когда речь случайно зашла о Марке, он отзывался о нем с уважением, почти с восхищением. Я даже с шага сбилась. Так не говорят о политическом противнике, с которым собираются развязать войну! И как прикажете это понимать?

Эстранель следует за нами повсюду безмолвной тенью. Я, может, и попыталась бы раскрутить Лана на более откровенный разговор, но не при советнике же! А остаться наедине с владыкой мне не удается. Иногда кажется, что и Лангариона раздражает это навязчивое присутствие. Вчера он снова просил меня нарисовать этот злополучный портрет, и я в лоб поинтересовалась, отчего он так боится за жизнь советника. Лан как-то странно пожал плечами и невразумительно ответил, что у того, кто занимает такую видную должность, всегда много врагов.

— Тогда получается, что и у вас их должно быть немало, Лан, — не выдержала я, — но, тем не менее, за себя вы не просили никогда.

— Ну… — он совсем растерялся и покосился на Эстранеля, словно надеясь найти у того ответ, — эльфийского владыку не так легко уничтожить…

— Думаю, и советника владыки тоже, — усмехнулась я. — К тому же, вы отлично знаете мое отношение к портретам правителей и их приближенных.

— И все же вы нарисовали и конунга гномов и Огненного Эмира, — бесцеремонно встрял Эстранель и огреб от меня такой «нежный» взгляд, что заткнулся и до вечера слова больше не произнес. Кажется, даже Лангарион был удивлен его вмешательством в тот момент.

Что же, черт возьми, происходит с этой парочкой? А, милая? Не скажет. Она категорически отмалчивается по поводу этого визита, ограничиваясь невразумительными сигналами, похожими на пожатие плечами.

Я откладываю в сторону законченный портрет эльфийки и снова берусь за карандаш. Я должна нарисовать Вела!

Спустя пару часов Библиотека ненавязчиво напоминает, что пора бы и честь знать. У нас все же важные гости, а я на полдня зависла в уединении. Портрет ушастика так и остается незаконченным, и страх все сильнее сжимает горло. Как же не ко времени мне сейчас нянчиться с эльфийским владыкой! А если прямо сию минуту откроется портал, а там умирающий Велкалион? Я же себе в жизни этого не прощу! И тут меня осеняет. Вместо того чтобы послушаться Библиотеку, я снова достаю альбом и быстро, копируя по памяти собственный рисунок, размножаю изображение вернисажа, чуть удалив перспективу. Теперь, если я почувствую, что портал открылся, смогу оказаться там мгновенно и, возможно, еще успею чем-то помочь. А если не смогу по какой-то причине, Риох и Джесси успеют. И Ристион с Чиколиатой имеют полное право первыми встретить сына. Даже если им придется увидеть его в последний раз. От этой мысли мне становится совсем плохо, но Библиотека настойчиво гонит меня к гостям.

Закусываю губу и в последний раз смотрю на неоконченный портрет. Что же я не вижу в тебе, Вел?

Библиотека хихикает в моей голове, а я стараюсь не упустить момент. Вот уж действительно, не было счастья, да несчастье помогло. На протяжении трех дней Чиколиата старательно привлекала к себе внимание эльфийского владыки за каждой трапезой. Видимо, Лана это достало до такой степени, что он переключил ее на Эстранеля. Эльфийка, быстро сообразив, что лучше синица в руках, вцепилась в советника мертвой хваткой и отпускать не собирается. А я, торжествуя в душе, беру Пресветлого под руку.

— Вы ведь еще не видели, как мы обустроили для детей зимний сад, Лан, — я ненавязчиво подталкиваю его к выходу из столовой. Владыка радостно хватается за этот шанс.

— С удовольствие на это взгляну, миледи.

Спины нам сверлит недобрый взгляд Эстранеля, но оборвать даму на полуслове, да еще и проигнорировать моего сообразительного внука, резво присоединившегося к разговору, он не может.

Едва мы преодолеваем первый поворот коридора, Лангарион несолидно хихикает, а еще через пару шагов хохочет, уже не сдерживаясь.

— Марта, вы бесподобны! — выдает он, отсмеявшись. — Только вам удается заставить меня почувствовать себя шкодливым мальчишкой.

— Бросьте, Лан! — отмахиваюсь я. — В глубине души все эльфы такие.

— Не все, — качает головой владыка и едва заметно морщится, — Эстранель, например, не такой. Кстати, давно хотел у вас спросить, да все не было случая. За что вы его так не любите?

— А вы, Лан? — усмехаюсь я. — Вы его любите?

— Он не девушка, чтобы я его любил или не любил, — легкомысленно фыркает Пресветлый. — Достаточно того, что он мне полезен.

— Хорошо, сформулирую иначе. Вы ему доверяете?

Лангарион вздрагивает, взгляд его на мгновение застывает, а потом владыка вдруг неуклюже переводит тему:

— Не ожидал здесь встретить Дебритеанна.

— От чего же? — интересуюсь я, после небольшой заминки. Мне все меньше нравится то, что происходит. Как жаль, что я не Гектор! И не потому, что он был умней, осведомленней и дальновидней меня. А потому, что был человеком. У меня только что закралось подозрение, что владыка заколдован собственным советником, но я не могу ни проверить это, ни доказать. Только человек смог бы почувствовать здесь магию, если бы она присутствовала. К тому же, нужно знать, где искать — на Лане столько всевозможных амулетов, что отличить одно воздействие от другого очень сложно.

— Мне кажется, это риск с их стороны, — отвечает тем временем на мой вопрос Пресветлый. — Библиотека невзлюбила этот род после Энгиона. Велкалиона она тоже предпочла сплавить в другой мир.

— Да что вы такое говорите! — я аж задыхаюсь от такой несправедливости. — Библиотека любит Вела, как родного!

— Правда? — Лан косится на меня, лицо его снова приобретает то смешливое выражение, которое мне так импонирует. А потом добавляет: — А вы?

— Я?

— Вы, Марта. Вы тоже его любите?

— Конечно! — искренне восклицаю я. — Тому, что мои внуки сейчас со мной, я обязана только ему!

— Прекрасно, — расслаблено констатирует владыка и с улыбкой опускается на скамью. — Ваш зимний сад воистину прекрасен, Марта.

— Лан, — я растеряно смотрю на него, а он улыбается еще шире и хлопает ладонью радом с собой, приглашая присесть и меня, — что это был за вопрос?

Он снова повторяет свой небрежный жест, и я чувствую, что не могу не подчиниться. Я знаю, что это. Это магия эльфийских владык, и Лангарион сейчас испытывает ее на мне. Будь я одна, наверное, не устояла бы. Но со мной Библиотека, и даже то, что я просто ощутила, как эта магия действует, означает, что она не направлена мне во зло. Я не сопротивляюсь, я сажусь.

Несколько минут взгляд Лангариона рассеянно блуждает по зеленым кронам деревьев, потом Пресветлый поворачивается ко мне.

— Вы разделите со мной тысячелетие, Марта?

Защиту Библиотеки я ощущаю почти физически. Владыка уверен, что я скажу «да». Любая сказала бы под таким воздействием. Но не Смотрительница. Отказ уже готов сорваться с моих губ. Едкий, злой, презрительный. Почему-то мелькает дурная мысль, что Лангариона не пожмет плечами и не заметит с философским спокойствием, что попытаться стоило. Давление все усиливается. Я его не чувствую, просто Библиотека дает мне это понять. А еще она хочет, чтобы я потянула время. Совсем чуть-чуть. Интересно, зачем?

— О великий Пресветлый владыка! Припадаю к ногам твоим!

Мы не просто вздрагиваем. Мы подскакиваем. Лан вскрикивает. В сумеречных тенях аллеи зимнего сада коленопреклоненный призрак Анкитиля выглядит почти материальным.

Библиотека ненавязчиво советует мне оставить их одних.

Ну что, подружка, так и не сообщишь мне, о чем они там так мило беседуют?.. Да-а-а? Это кто же на этот раз влюблен в прекрасную меня?.. Вот и я так думаю… Но я так понимаю, ни один, ни другой все равно не сознаются. И оба будут ломать комедию. Вот только Ану-то это зачем?.. Ах, ты приказала… Да? И что нам даст такое выполнение долга?.. О-о-о-о! Я в восторге! Надо же! оказывается, меня даже похищали из-за неземной любви! Но я все равно не понимаю, что это нам дает… Так Лан силой и не пытался… Ну, на меня же не действует его магия… Да не сообщала, конечно… Вот засранец! Нет, но все же зачем ему это нужно?.. Ага! Значит, все же не ему! Это Эстранель? Скажи, это он?.. Вот именно, что показалось! Такое чувство, что Лангарион напрочь находится под действием магии, аналогичной своей собственной. Но разве можно влиять на владыку?.. То есть как это, сам на себя? Он что, совсем дурак?.. Не поняла. Что значит, отражатель?.. Что-о-о-о?! И никто его не остановил?!.. Как никто не знает?!.. А, ну да, все время забываю, что ты у нас самая осведомленная… Не сразу поняла? Разве с тобой такое может случиться?.. Что значит, редчайшее проявление? Этот геном что, такой редкий?.. Ну да, понятно. Такие, как они всегда предпочитают держаться подальше от неприятностей. От тебя — тем более. Значит, их род всегда занимался политикой, и их считают слабыми магами? А почему они тогда никогда не становились владыками?.. А… Ну, да понятно, у них нет собственной магии власти, они только чужую отражать могут. Серые кардиналы, стало быть… И что, никто на протяжении веков так и не догадался?.. Ну да, конечно… Ясно. И что нам-то теперь делать? Как с ним бороться? Мне уже даже Лангариона жалко стало. Эк он влип-то, оказывается… Какая деталь?.. Это что, мне до него не дотрагиваться, что ли?.. Когда это он до меня дотронулся?.. А, ну да, помню. Галантный кавалер, как же. А Эстранелю до меня зачем дотрагиваться? Что за собственную магию я на себя могу отразить? Ах не до меня… Так значит, магия отражения тоже работает касанием, это я поняла. Но как же мы можем ему помешать дотрагиваться до Лана?.. Какой буфер?.. Так вот зачем тебе Ан! О-о-о-о! И ты еще меня путаешь, что они там о любви беседуют!.. Как это неделя, а то и две, пока действие пройдет?! Ой, нет! Он здесь и так уже три дня торчит! Ты что, хочешь его еще задержать?!.. Нет, спасать, конечно, надо, и Эстранеля в глазах владыки разоблачить. Тут ты права. Просто тоскливо мне от всех этих политесов… И все же, почему советнику именно сейчас так понадобился портрет?.. А Вел здесь причем? Нет, что-то ты путаешь, вся эта заваруха с Эльдоанской долиной еще до открытия портала началась… С Ристионом? Хорошо, поговорю, конечно. Но лучше уж ты сама мне объясни… Какие книги?.. Да ты что?! Силен ушастик! Впрочем, не новость, что он у нас гений. И раз ты говоришь, что он, глядя на Эстранеля, магию его вычислит, то так оно, я полагаю, и будет. Вот только его в эти политические дела втянуть посложнее, чем меня, будет. Он же такой… ну, в общем. И потом, откуда Эстранель заранее мог знать, что портал откроется?.. Как, не знал?.. Думаешь, Ристион сам того не подозревая проболтался?.. Ну да, я заметила, он любит поговорить, какой у него сын… Что «какой»?.. Да подожди, не сбивай меня, я в интриге разобраться пытаюсь… Ах, настраиваешь! На что интересно?.. Да?.. Он… он… он особенный. Он… очень добрый. И умница, и… и… Хорошо, буду рисовать.

Вел! Я помню. Мы ведь никогда не забываем ощущений. Я все помню, Вел. И твой завораживающий голос, и до смешного наивный взгляд, и твои сильные руки на моей талии, и неожиданную грацию твоих движений. Я помню, как ударила по мне боль обреченности в твоих глазах, когда ты увидел меня в объятиях Гектора, и с какой безысходной нежностью ты сам обнимал меня на прощанье. Мы не забываем ощущений… И у меня не было времени забыть восторженно-растерянное приветствие нелепого чуда в перьях. Предательскую краску смущения, прокравшуюся даже в вырез аляповатой цветастой гавайки. Странную улыбку всезнания на лице, ставшем почти незнакомым из-за стянутых на затылке волос. Ты ведь смотрел на меня, Вел. Ты смотрел только на меня. И я…

Разглядываю портрет и боюсь сознаться самой себе, что именно нарисовала. И это все, что от меня требовалось? Поверить тому, что все эти двадцать два года ты ждал встречи со мной? Милый не от мира сего ушастик с наивными зелеными глазами и слишком большим сердцем. Таким большим, что я уже не представляю себе, каким этот мир без него мог бы быть. Ох, Вел…

Теперь нужно только пройти в конец бесконечной галереи и убедиться, что у меня получилось. Я слишком долго старалась нарисовать этот портрет, и все еще не уверена, что мне удалось. Что если я лишь придумала то, что разглядела сегодня в этом взгляде?

Крик Библиотеки врезается не в уши, а во все тело, в самую сердцевину души. Портал в вернисаже. Я выхватываю рисунок из кармана, почти не глядя провожу недостающую линию и делаю шаг.

Сияние еще не до конца уплотнилось, но я уже слышу голоса… нет, крики в той, иной реальности. И… рык. Жуткий душераздирающий рык обозленного, раненного хищника. Большого хищника. Слишком большого, для волка. Ни о чем больше не размышляя, делаю шаг в портал.

Не сразу понимаю, где оказалась. Уютная гостиная в квартире Алениных родителей выглядит разгромленной. Два ощерившихся волка перегораживают выход в кухню… черной пантере! Чуть правее меня, прикрывая собой Асю, стоит Вел. Гигантская кошка застыла, словно размышляя, с кого начать кровавую вакханалию. Я не вижу бешенства в ее налитых кровью глазах, когда пантера поворачивается на мой сдавленный возглас. Скорее, это взгляд загнанного в угол зверя, готового зубами прогрызать себе дорогу к свободе.

— Марта, нет! Уходи! — кричит Вел. — Саша, даже не думай!

Но, словно опознав во мне главного врага, охотника, посягающего на ее жизнь, кошка снова ревет и, совершив невероятный для любого другого зверя прыжок, бросается на меня. В то же мгновение срываются с места волки. Но они слишком далеко. Долю секунды я смотрю в желтые глаза своей летящей смерти, а потом что-то с силой толкает меня обратно в портал. Не удержавшись, я падаю на спину и успеваю проехать пару метров по гладкому полу вернисажа, словно специально уступая место для сплетенного клубка двух тел. Велу все еще удается удерживать пантеру на вытянутых руках, спасая горло от ее клыков, но кошка замахивается, и когтистая лапа мощным ударом разрывает грудь эльфу. Нудно, на одной ноте кричит Чиколиата. Я вскакиваю, готовая душить хищницу голыми руками, впервые понимая, что предпочту умереть сама, чем потерять его, но тут из сияния возникает хрупкая девичья фигурка. С нечеловеческой силой она отбрасывает кошку к стене, кидается к ней, и в тот же миг воздух начинает дрожать, закрывая этих двоих мутным маревом. Туман уплотняется, разрастается почти на половину ширины вернисажа. Разглядеть, что за ним происходит, невозможно. Двое волков влетают в портал из другого мира и растерянно тормозят перед этой неосязаемой стеной. Но мне нет дела до всего этого. Я падаю на колени перед Велом, только теперь замечая, что его правая нога практически оторвана и висит лишь на куске кожи. В развороченной грудной клетке можно разглядеть слабые удары сердца. У меня мутится в глазах, к горлу подступает тошнота, а эльф, захлебываясь собственной кровью, силится что-то сказать.

— Молчи, — я заставляю себя посмотреть ему в лицо.

— Не важно, — он умудряется улыбнуться. — Их… их двое. Еще Гордон… И…

— Молчи, Вел, молчи! Держись, Алена поможет…

— Нет… — он снова улыбается. — Марта… я… я люблю тебя…

Глаза его стекленеют. У меня нет слов, нет дыхания, нет слез. Я умираю вместе с ним.

— Будьте вы прокляты, леди Маргарита! — тихо и зло шипит у меня за спиной Чиколиата. Надрывно всхлипывает Ристион.

Краем сознания понимаю, что Джесси и Риох пытаются оттеснить от меня эльфов. А потом тело Вела становится невесомым и прахом осыпается в моих руках. Не знаю, хватит ли у кого-нибудь слов, чтобы описать звук, вырывающийся из моего горла. Как не знаю и того, откуда берутся силы. Я не вскакиваю, взлетаю. Одним прыжком перемахиваю через двух растерянных волков. Еще успеваю услышать радостный возглас Риоха у себя за спиной. Бегу по бесконечному вернисажу, смеясь и плача одновременно, ругая себя за плодовитость, так удлинившую эту галерею. В голове бьется только одна мысль: у Вела нет амулета Ренаты, и он сейчас там один, и ему плохо.

Он пытается встать, но силы изменяют, вестибулярный аппарат отказывается подчиняться. Взгляд становится еще более растерянным, чем обычно. Несколько прядей стянутых на затылке волос выбиваются и падают на лицо. Твидовый пиджак выглядит помятым, и от этого, еще более уютным. Тонкие пальцы соскальзывают со стены, и он снова оказывается на полу, но поднимает голову, смешно близоруко щурясь, словно и вправду плохо видит, неверяще смотрит на меня.

— Марта?..

— Все хорошо, Вел, все хорошо! — я опускаюсь перед ним на колени, толкаю на пол, заставляя лечь, потому что он все еще пытается подняться. — Лежи, не дергайся. Это скоро пройдет. Потерпи немного.

— Марта… — ресницы трепещут большекрылыми черными бабочками, в омуте глаз плещется безысходное блаженство. — Я умер, Марта? — он все-таки теряет сознание.

Судорожно перевожу дыхание.

Где-то в глубине коридора уже слышны торопливые шаги моих друзей.

Александра

Как опять передвинулось все к запредельным мирам

Каждый думал, что счастье несет, но другой умирал.

Не сойти с орбиты своей на коротком веку,

На чужое море огней каждый держит свой курс.

Олег Медведев «Вальс»

Черт, ну опять! Как же меня достало это! Что еще могло там случиться, что они мне столько раз звонили?! Еще бы в полицию о моей пропаже завили! Впрочем, нет, сначала дед бы сюда пришел, проверил. Или прислал бы кого-нибудь. Да и звонили они уже часа три как. Как маленькие, ей богу! Буд-то новость для них, что я допоздна работаю. Господи, а вдруг с бабулей что?

Быстро набрала домашний номер. Трубку не сняли сразу, и я совсем уж было собралась звонить деду, но тут ответила Ната.

— Бабуль! — облегченно выдохнула я.

— Санька! — голос ее был сонный, но чувствовалось, что она успокоилась, услышав меня. И сразу проснулась. — Где ж тебя носит-то?!

— В мастерской, конечно, где ж еще! — возмутилась я. Вечно одно и то же! Можно подумать, по мужикам шляюсь, пью по кабакам или гопстоплю в подворотнях. — Что случилось-то, что вы мне трезвонили? С тобой все в порядке?

— В порядке, в порядке, не волнуйся. Я и не знала, что дед тебе звонил все-таки.

Это «все-таки» меня насторожило.

— Что опять давление подскочило?

— Нет-нет! Что ты! Просто… — она замялась, но, словно сразу придумала достойный ответ, быстро продолжила: — Гости у нас были, хотели с тобой познакомиться. А ты все не шла и не шла. Вот дед и решил тебя поторопить, наверное.

— А что за гости-то? — я спросила просто так. Мне как-то их гости-старики по барабану, но бабуля вдруг опять запнулась, опять принялась подыскивать слова. — Бабуль?

— Потом познакомишься, деточка. Обязательно познакомишься, — голос ее звучал как-то странно. Мне даже показалось, что она всхлипнула. — Они еще вернутся, Санька. Они уже скоро вернутся. Совсем скоро, — я было решила начать выяснять, что ж это за гости такие, из-за которых она чуть не плачет, но Ната то ли перебила саму себя, то ли просто взяла в руки. — Ты когда домой-то придешь, полуночница?

— Скоро, бабуль, — поспешила отвертеться, — уже заканчиваю.

— Опять среди ночи по улицам шастать будешь! Как же ты не хочешь понять, Сань, что мы волнуемся!

Ну, все, началось! Я же не виновата, что сова! Мне ночью легче работается. Ну кому какое дело, когда я сплю, а когда нет?! Я же не в офисе стуло-часы отсиживаю! И не бездельничаю. Ну не работаю на толстого дядю, так это же не значит, что не работаю вообще. И даже зарабатываю неплохо. Не миллионы, конечно, но на собственные дорогие игрушки, вполне хватает. Хотя, без дяди, конечно, не обошлось, на раскрутку-то денег у меня поначалу не хватило, пришлось занимать. До сих пор отрабатываю. Но ведь справляюсь же! И по улицам я ночью ходить не боюсь. Надо будет — отмахаюсь. У меня все карманы в куртке резцами, закольниками, бучардами и прочим скобяным хламом скульптора забиты, и молоток в сумочке. Да и бегаю я побыстрее любой местной шпаны, и по деревьям, как белка, лазить умею. Ну что со мной, в самом деле, случиться может?! Да тут и идти-то минут десять по своему району.

— Бабуль! — решительно перебила я. — А давай ты мне все это потом выскажешь. А то так я и до утра домой не вернусь.

— Поторопись уже, — вздохнула Ната, — я ж не засну, пока ты не придешь.

— Конечно, уже все выключаю-закрываю, — пообещала я.

Знала, что заснет, как только отключит телефон. Это раньше она действительно ночей из-за меня не спала, а теперь постарела. Да и не случается со мной ничего. Никогда. А если и случается, сама справляюсь, не их это дело. Давно уже не их. Я отложила комм и уставилась на подсыхающую глиняную фигурку. Нет, что-то с ней все-таки не то. Не догоняю я чего-то. В голове снова замелькали плавно перетекающие из одного в другой силуэты. Бабуля, непонятные гости, дедовы звонки были забыты. Я мгновенно порадовалась, что не успела переодеться, и пошла замешивать новую порцию глины.

Засиделась я даже по собственным меркам. Домой топала в предрассветной мгле. Навстречу уже попадались прохожие, спешащие на работу или с ночной смены. Люблю это время, хоть и редко встречаюсь с ним в силу своего образа жизни. Вот только летом, разве что. Зимой я уходила в темноте и в темноте возвращалась. Утренние сумерки чем-то неуловимым отличаются от вечерних. Для кого-то они — начало, а мне всегда казалось, что в прощальном привете ночи слышится печальный вздох: мир снова на время будет отдан на растерзание людям. Я это слышу. Наверное, есть и другие, кто тоже чувствует, как зыбкое таинство высушивают лучи солнца. Но я почему-то уверена, что нас очень мало.

Несмотря на середину лета, меня познабливало в легкой ветровке. Последние пару часов просидела в неудобной позе над неподатливым куском глины, пытаясь понять, какая из линий текущего тела неведомой зверушки вызывает диссонанс недоверия. Так и не поняла. И теперь злилась на себя и на весь мир.

Входя в квартиру, чуть не хлопнула дверью из-за этого внутреннего напряжения, но вовремя спохватилась. Дед с бабулей совершенно не виноваты в том, что у меня опять не получилось. А вот давать им повод снова упрекать меня в моих собственных разочарованиях я не собиралась. Проскользнув из прихожей в гостиную, почти расслабилась, но тут взгляд упал на диван. Упс! А Ната не сказала, что кто-то из гостей остался ночевать. Почти перестав дышать, я на цыпочках приблизилась к двери своей комнаты и попыталась бесшумно открыть эту сволочную конструкцию. Куда там! Мне показалось, что мерзкий скрип перебудит весь дом. Застыв на одной ноге, обернулась. И обомлела. На меня смотрела пара самых красивых зеленых глаз, какие мне в жизни доводилось видеть, отливавших в рассветном полумраке колумбийскими изумрудами. Но главным было не это. Из всклокоченной иссиня-черной шевелюры весело торчали длинные заостренные уши. Я зажмурилась и помотала головой. При следующем взгляде на незнакомца ослиных ушей у него уже не оказалось.

— Иди спать, Александра, — негромко сказал он, и я поняла, что не могу и не хочу ослушаться.

Просочившись в спальню, я закрыла дверь за собой все с тем же душераздирающим скрипом, быстро разделась и нырнула в постель. И только тут меня догнало: это что было-то? Это зеленоглазое чудо с ушами и есть вчерашний гость, жаждавший со мной познакомиться? Ох, ни фига себе! А были ли уши? Да не важно, он и с ушами такой симпотяжка! Вау! А голос какой! Вот это сюрпризец мне прапредки преподнесли! Я невольно улыбнулась. Спать хотелось немилосердно. Завтра, все завтра. И допрос с пристрастием, и охмурение прекрасного незнакомца. Такие экземпляры на улице не валяются, так что никуда ему от меня не деться.

Все еще улыбаясь, я провалилась в сон.

Утро для меня наступило в половине четвертого дня. Сладко потянувшись, сразу вспомнила диванный сюрпризец и, накинув халатик, выскочила из комнаты. Квартира не подавала признаков жизни. Странно. Ну, дед с бабулей в клинике, это понятно, а вот гость-то куда делся? Потащился изучать безликие достопримечательности нашего серого городишки? Или прапредки с собой поволокли? Не отбыл же он восвояси, так со мной и не познакомившись?! Я, знаете ли, девушка обидчивая, могу и не простить!

Не позволяя настроению испортиться сразу, пошлепала на кухню в надежде найти там записку с объяснениями. Нашла завтрак. Нет, Ната неисправима! Нормальные люди уже отобедали давно, а меня завтрак с девяти утра ждет. Ведь знает же, когда я встаю, и все равно оставляет. Пахло свежим кофе. С чего бы это? Что-то привлекло мое внимание на столе. Что — не знаю, хоть убейте. Рука сама потянулась к накрытому перевернутой глубокой тарелкой блюду. Импровизированная крышка оказалась теплой, а когда я ее приподняла, над оладьями взвилось облачко пара. Хм… Вроде я не так крепко сплю, чтобы не услышать, что Ната прибегала днем. Потянувшись за чайником, нечаянно коснулась кофеварки и тут же, зашипев от боли, отдернула руку. Было похоже, что старомодную дедовскую джезве только что сняли с огня. Не поняла! Если на кухне кто-то был всего пару минут назад, я просто не могла этого не услышать!

На стол нагло вспрыгнула Шеба и попыталась стянуть с тарелки кусок ветчины, тоже, кстати, выглядевшей свеженарезаной. Но вместо того, чтобы ухватить добычу и смыться, кошка вдруг словно наткнулась на невидимую преграду, вздыбила шерсть и шарахнулась, забыв, что нужно убраться от еды подальше во избежание наказания. Вместо этого, она воззрилась на меня совершенно округлившимися и без того не маленькими глазищами и, мелко тряся подбородком, беззвучным мявом констатировала творящееся безобразие. Я настолько была солидарна с ней по вопросу необъяснимости происходящего, что даже не озаботилась шугануть со стола. Вместо этого тоже потянулась за ветчиной. Никакой преграды не обнаружила, подхватила с тарелки кусочек нарезки и помахала им перед носом у Шебы. Лохматая стерва тут же попыталась цапнуть когтями подачку, и снова не дотянулась до ломтика, словно вокруг него было какое-то защитное поле. От неожиданности я выронила ветчину, и кошка спикировала за ней на пол. Здесь у нее проблем не возникло — сразу вгрызлась зубами, даже зарычала от удовольствия. А я хлопала глазами, пытаясь понять, что же произошло. Действительно Шеба не могла со стола спереть что-то, или это я до сих пор не проснулась?

— Балуешь ты ее, — прозвучало за спиной, и я подскочила на месте. Давешне зеленоглазое чудо возвышалось в проеме, едва не подпирая головой верхнюю перекладину. Ох, ни фига себе, какой он длинный! — Ната сказала, что ее нельзя со стола подкармливать. Я, правда, не понял, почему.

Что за голос, боги папуасские! Ему бы в опере петь. Или лучше менестрелем в каком-то трактире, лет эдак пятьсот назад. Так бы всю жизнь и слушала. А если еще представить, как он этим голосом шептать станет… Ой, что-то меня не туда понесло!

— П-привет, — промямлила я, лихорадочно соображая, откуда он взялся. Ну не было его в комнате! И из ванны ни звука не доносилось. А вид у этого подарка судьбы при этом такой, словно он тоже только что глаза разул и натянул на себя что попало: мешковатые джинсы, растянутая у ворота майка с каким-то полустершимся логотипом, ноги босые. Но в первую очередь эффект заспанности создавало странное, словно подслеповатое выражение глаз и рассеянная улыбка. — Александра, — протянула я ему руку.

— Вел, — улыбка расползлась еще шире, а протянутая в ответ на мое приветствие ладонь повергла меня в благоговейный трепет. Рука скрипача или пианиста. Не коллеги — слишком уж гладкая кожа и полное отсутствие мозолей. Так и хотелось тут же впечатать это сокровище в гипсовую заготовку, чтобы потом с чувством, с толком, с расстановкой ваять со слепка фантастическую конечность. — Ты всегда днем спишь и по ночам работаешь?

— Почти, — кивнула я, нехотя выпуская его руку из своих цепких пальчиков. Но как-то очень уж настойчиво Вел старался ее вырвать. Словно ему неприятно было мое прикосновение. Я недоуменно вгляделась в его лицо и слегка поплыла от написанного на нем неподдельного восторга. Вон оно как! Приятно… И ведь даже без малейших усилий с моей стороны. М-р-р! Стоп, хватит на него так откровенно глазеть. — Это ты с завтраком для меня расстарался?

Вроде спросила просто, чтобы скрыть неловкость, но почему-то возникло чувство, что мы знакомы всю жизнь, и, хотя умом я понимала, что следует поинтересоваться, кто он, откуда, давно ли знаком с Сашей и Натой, но в душе сознавала, что это будет неуместно и неправильно. Кто бы ни был этот зеленоглазый красавчик, с ним было легко, и усложнять что-то — себе же во вред.

— Ну… — неопределенно протянул он, о чем-то задумался и, наконец, сообщил: — Ната утром приготовила, а я… эм… разогрел.

— Присоединишься? — предложила я, не зная, что еще сказать.

Вел кивнул и, отлипнув от двери, складировался в узкий угол между столом и стенкой. Выглядело это довольно комично и в то же время невероятно грациозно. От него вообще дух захватывало. Даже не верилось, что такие бывают. Нет, назвать пропорции его тела идеальными язык бы не повернулся — он весь был каким-то утрированно изящным, даже мог бы показаться хрупким, если бы не широченные, хоть и чуть сутулые плечи и эти огромные, но такие тонкие руки. Зато таз был узким, и когда это чудо опускалось на табуретку, мой взгляд невольно зацепился за его ягодицы. Я чуть не завизжала от восторга. Это не задница — это мечта! У меня кончики пальцев зудеть начали от желания все его облапать и общупать, запомнить каждый изгиб. Нет, без всяких задних мыслей, конечно. Просто не изваять такое совершенство было бы преступлением пред искусством. Хотя… себе-то можно и не врать. Задние мысли в наличии имелись. И еще какие настырные! Но не кидаться же на него сразу, еще испугается. К тому же для начала не мешало бы выяснить, достигло ли это солнышко совершеннолетия. Судя по наивным глазам и улыбке, слишком тонкой кости и выпирающим ключицам, ему вполне могло не оказаться восемнадцати. Нет, у меня, конечно, нет комплексов, но и совратительницей малолетних становиться не хочется. Так что, включать свое безотказное обаяние я пока не стала. Сначала познакомлюсь поближе, а потом уже охмурю. Ну, да, умею я это, хоть и сама не понимаю, как. Просто если захочу получить какого-то парня, он мимо пройти не сможет. Вот не сможет и все. Сама удивляюсь. Ничего же такого особенного во мне нет — девчонка, как девчонка. Не уродина, конечно, но и не писаная красавица. Это хорошо еще, сейчас я научилась эту свою странную способность контролировать худо-бедно. А в юности столько наворотила — вспомнить страшно. Нет, не буду я это сокровище сразу тяжелой артиллерией долбать. Пусть сначала немного ко мне обычной привыкнет. Но у него такая задница…

Шеба, нахалка плоскомордая, тут же оккупировала колени гостя и принялась тереться о его грудь. Вел в долгу не остался, запустил пальцы в длинную шерсть и принялся ласкать приставалу, безошибочно находя самые желанные для почесывания места. Крещендо мурчания обрело обертона ангельского меццо, а я, завороженная зрелищем, чуть не растеклась лужицей, представив себя на месте кошки.

И тут в сознание ворвался приглушенный расстоянием звук вызова комма. Мысленно прокляв гада, отрывающего меня от созерцания этого потрясающего парня, я все же поднялась и поскакала в свою комнату, надеясь только на то, что звонок от моего личного поставщика камня. По большому счету, дядя Сеня тоже был скульптором, но давно забросил искусство и неплохо зарабатывал, вырезая циферки с черточками на могильных плитах. Но в мастерской кладбищенского камнетеса всегда находилось много лома красивых и ценных пород мрамора, их дядя Сеня и сбывал мне по дешевке. Небольшие фигурки животных, в которых я превращала потом каменный лом, были основной статьей моего дохода, поэтому звонки от этого поставщика всегда оставались приоритетными.

Настроение испортилось сразу и безоговорочно, едва я увидела, кто меня вызывает. Как же меня достала эта потогонная система! Но не ответить было нельзя.

— Слушаю, — обреченно вздохнула я.

— Да нет, девочка, это я тебя слушаю, — голос Крапленого прямо-таки сочился ядом, что, разумеется, не сулило мне ничего хорошего.

— В чем дело, Родион? У тебя ко мне какие-то претензии? — я старалась говорить ровно, но происходящее мне совсем не нравилось. Если у Родьки очередной заказ, то почему не выложит сразу, чего и сколько ему нужно? Что это еще за игры? Слушает он меня… С чего бы?

— Ты еще спрашиваешь, детка? — по холеной физиономии скользнула язвительная улыбка. — Полагаешь, я такой дурак, что не замечу недостачу?

— Какую недостачу? — я искренне не понимала, о чем он говорит, но внутри все похолодело.

— Из вчерашней партии, крошка. Или ты запамятовала, что у тебя был заказ на два десятка фигурок сверху? Что-то я их там не заметил.

— Шутишь? — я действительно испугалась. Нет, не могла я так ошибиться. Я же пересчитала все ящики и сама помогала Леньке грузить их в машину.

Родион впился взглядом в мое лицо. С минуту о чем-то подумал. Потом все же сжалился.

— Ты знаешь, Александра, я тебе не враг, — ага, как же, отец родной! Сволочь ростовщическая! — Отправляйся в мастерскую и проверь. Вдруг и впрямь накладка, да просто не отгрузили ящики. Если же нет, сама понимаешь, что будет, — я понимала. Понимала, что и без того затянувшаяся уже на полтора года выплата долга этому гаду продлится еще на год а то и больше. — Так и быть, если ты вдруг хвостом крутанула, или не успела просто, три дня тебе даю. Потом — не обессудь. Как договаривались — вдвойне. Ну и камешки.

Отключился он, даже не попрощавшись. Я опустилась на край кровати, пытаясь понять, что же произошло. О том, чем для меня чревата потеря тех двух ящиков, думать не хотелось вовсе. А может, я все же ошиблась? Может, мы забыли загрузить их в машину к Ленчику? Да нет, не может быть. Я бы их заметила, когда уходила. Или могла не заметить?

Терзать себя всеми этими бессмысленными вопросами было непродуктивно. Быстро оделась, сунула в сумку ветровку со всем содержимым ее карманов — давно я среди бела дня по улицам не ходила, уже и забыла, что значит жара. Собралась пробежать на кухню, чтобы оставить записку предкам, и только тут вспомнила о госте. Нет в жизни счастья! Придется нам сегодня обойтись без общества друг друга.

— Вел! — позвала я из прихожей, и зеленоглазое чудо тут же нарисовалось в проеме. — Ты извини, у меня дела срочные. Бабушке с дедом передай, я сегодня уже не приду. Как разберусь со всем, пойду работать. Сам тоже не скучай. И уж извини, что я такая негостеприимная, — старалась говорить бодро, словно ничего страшного не случилось. Совсем не нужно, чтобы посторонний что-то почувствовал, да еще, чего доброго, прапредкам сообщил. Не тут-то было. Глаза этой девичьей грезы вдруг округлились, губы вытянулись в ниточку.

— Саша, что случилось? — спросил он как-то очень жестко, непререкаемо. А может, просто резануло, что назвал меня Сашей.

— Случилось? — я аж отшатнулась от такой проницательности. — С чего ты взял? Просто поставщик звонил, сегодня камни привезут, мне в мастерской быть нужно, — не моргнув соврала я.

— Не говори ерунды! — он даже поморщился, словно от чего-то кислого, и голос приобрел еще более глубокие оттенки. Если, конечно, такое в принципе возможно. — Ты же напугана до дрожи. Тебя кто-то обидел? Кто-то преследует? Нужна помощь? Ты только скажи, я все улажу.

О боги папуасские! Да откуда он такой чуткий на мою голову взялся?! Тоже мне, рыцарь без страха и упрека, спаситель юных девиц! Знал бы, кого и от чего спасать собирается. Уладит он, ага. А мне потом его спасай и самой от бабки с дедом спасайся за то, что едва знакомого ребенка в неприятности втравила.

— Вел, — решительно остановила я поток словоизлияний, — у меня ничего не случилось. Ничего такого, чтобы мне требовалась помощь. Не заморачивайся. Просто маленькие текущие проблемы, которые на самом деле выеденного яйца не стоят. Спасибо тебе, конечно, за предложение, но я и сама со всем могу справиться.

Дожидаться ответа я не стала — просто выскочила за дверь.

— Саша, постой! — понеслось мне вслед, но преследовать меня Вел не попытался.

Ящиков в мастерской, разумеется, не было, хоть в глубине души я и надеялась, что все дело в моей забывчивости. Но нет, не страдаю я пока склерозом. Все было гораздо хуже. Не думаю, что Крапленый меня на понт взял, на самом деле не получил он своих безделушек — это к гадалке не ходи. Нет ему никакого резона с мелкой сошкой вроде меня из-за такой ерунды связываться. Да и слабость определенную он ко мне питает, хоть это мне чести и не делает. Я для него честная кормушка, и прекрасно Родьке известно, что смысла из меня камушки тянуть нет. Продам мастерскую, все потеряю, но предпочту расплатиться и больше никогда не связываться. Это для меня эти камушки — очередное бремя, уже непосильное, а Родиону — так, мелочь, в кабаке разок посидеть. Никакого смысла мараться. Оставался только Ленька.

Вся эта бодяга началась два года назад, когда я бросила Академию и вернулась домой. Дед был в ужасе. Нет, он был в таком гневе, что наотрез отказался мне помогать. Никогда ни до, ни после я его таким не видела. Но тогда мне стало до слез обидно. Ну не хочу я быть ветеринаром, так что мне теперь, убиться, что ли? Нет, ничего не говорю, два года изучения биологии мне помогли. Словно направили. Я вдруг увидела, что и как хочу ваять. И у меня начало получаться. Но заниматься всю жизнь тем же, что и они — увольте!

Тогда я хлопнула дверью и ушла. Думала, навсегда, и может, так бы и вышло, если бы не Ната. Она звонила, но просила только не уходить из дома. Я пообещала, что не брошу ее, и вернусь, как только буду знать, как мне жить дальше. А нужно было просто достать деньги на раскрутку. Не у деда же просить после его концерта. Да и не дал бы. Он такой же упрямый, как я. Впрочем, и так знала, что мне делать. Что именно, ни за что не смогла бы объяснить своим ветеринарам. Да и никому на свете, наверное. Это так же, как с моим обаянием, только совсем уж фантастично. Дело в том, что я могу сделать любую дворнягу породистой. Знаю, это звучит бредово, особенно, если участь, что два года в Ветеринарной Академии я все же отучилась, о генетике представление имею, о фенотипических изменениях тоже. И тем не менее, это так. Первый раз это случилось, еще когда мне лет пятнадцать было. В подвале одного из домов неподалеку от школы ощенилась беспородная сука. Собака была дворовая, прикормленная, не дикая и ласковая, и я, разумеется, не могла равнодушно пройти мимо ее очаровательного приплода и принялась пристраивать малышей в хорошие руки. Увы, желающих обзавестись домашним любимцем размером с волкодава и внешностью слегка лохматого крокодила не находилось — щенки обещали вырасти крупными и некрасивыми. Какой-то дядька, кажется, грузчик из соседнего магазинчика, в шутку сказал, что были бы они модными мастифами, у меня от клиентов отбою не было бы. Не знаю, что произошло потом. Среди щенков у меня была любимица, которая охотней других шла на руки. Несколько дней я, нянчась с ней, представляла, как она превращается в мастифа. И она им стала. Я отнесла щенка в нашу клинику и сказала, что нашла его на улице. Саша с Натой тут же определили в крохе чистопородного неаполетанца. Документов у малютки, конечно, не было, но дед не поленился собрать экспертов, и, когда истинного хозяина щенка так и не нашли, превращенная мною дворняжка обрела паспорт без родословной и хозяина, который до сих пор в ней души не чает. Она потом еще на выставках призы брала. Нашлись даже умники, которые по экстерьеру определили, к какой именно линии принадлежит маленькая самозванка. С остальными щенками того помета у меня почему-то так не получилось, но все же большинство хоть как-то удалось пристроить.

Потом подобное стало происходить все чаще, особенно после того, как я уехала учиться в Питер. Разумеется, никому не рассказывала о своих способностях. Сама-то в них не очень верила, каждый раз ожидая, что мои надежды изменить какую-то тварюжку окажутся бредом. Но они менялись, и получалось это у меня все лучше и лучше. Я поверила в магию. Вот только магия эта была весьма ограничена в своих возможностях. А однажды, пристраивая еще одного чистопородного щенка без документов, я познакомилась со своим земляком — Ленчиком. Он учился в универе и подрабатывал в кинологическом клубе. Над моей проблемой пристроить породистого щенка без документов он посмеялся и очень быстро выправил все необходимые бумажки. Я даже не задумалась, как именно. С тех пор стала обращаться к нему в таких случаях. Постепенно мы начали встречаться чаще и без всякого повода. До сих пор не знаю, стал ли Ленчик жертвой моего магического обаяния, которое я тогда еще вполне могла использовать бессознательно, или действительно нравилась ему сама по себе. Когда решила бросить Академию и вернуться, он был очень расстроен.

Именно к нему я обратилась за помощью, разругавшись с дедом. Позвонила и попросила прислать мне денег на билет до Питера. Сказала, что смогу доставать много породистых щенков без документов и, если он готов подсуетиться, делать для них документы и реализовывать, мы сможем неплохо подзаработать. Идея прошла на ура. Я и раньше подозревала, что Ленчик незаконно приторговывает животными, но теперь мне было на это глубоко наплевать. Дед меня предал, и нужно было выкручиваться самой. Подобранный на вокзале щенок дворняги сошел в Питере с поезда красавцем пекинесом.

Домой я вернулась незадолго до Нового года. Ленчик умолял меня задержаться до его выпуска, но я собрала сумму, которую считала достаточной, и больше не хотела заниматься этим сомнительным бизнесом. Дед остыл и был искренне рад моему возвращению. Показалось, он даже готов предложить мне финансовую помощь, но я сразу дала понять, что мне от них ничего не нужно. Денег хватило на покупку оборудования, его установку и оплату аренды помещения за первые два месяца — мне очень повезло, что я нашла человека, который не просил плату за полгода вперед. На материалы, о которых я мечтала — уже нет. У дяди Сени я купила по дешевке лом и довольно быстро заработала свои первые деньги на скульптурных поделках. Иногда мне казалось, что делая этих каменных зверушек, использую ту же магию, что и при преображении дворняг. И хотя создание этих сомнительных шедевров не занимало слишком много времени, мне все же хотелось заниматься своим, тем, о чем всегда мечтала.

А потом разразилась катастрофа. Хозяин склада, в котором я организовала свою мастерскую, заявил, что собирается его продавать, и мне нужно освободить помещение. Денег на аренду нового и, главное, на переустановку печей у меня не было. Просить у деда не приснилось бы и в кошмарном сне. Снова отправляться в Питер не хотелось, да и не имело смысла — Ленчик скоро заканчивал универ и собирался вернуться. Оставалось залезть в долги. Вот тогда я и обратилась к Родиону — оптовому покупателю моих поделок. Надо сказать, до этого лично знакома с ним не была, общалась через посредников и курьеров. Уж не знаю, какие папуасские боги меня спасли, но я сразу почувствовала, что шутить с этим дядей не следует. Обаять его даже не пыталась. Честно выложила, в чем моя проблема, и как смогу расплачиваться, если он мне поможет. Крапленый оказался меломаном. Кстати, Крапленый — это фамилия, а никакая не кличка, как я думала поначалу. Надо сказать, дико мандражила перед встречей с ним, думала, предстоит иметь беседу с криминальным авторитетом. И была приятно удивлена, когда оказалось, что он вполне нормальный, неплохо образованный и довольно молодой мужик. У меня тогда прямо крылышки от счастья прорезались. А уж когда поговорили, и он озвучил свое более чем щедрое предложение, вообще подумала, что жизнь наладилась. Подумаешь, всего-то время от времени вырезать по несколько фигурок из камней, которые он мне пришлет. И это вместо кабальных процентов! Да к тому же он купил весь склад, а часть его — мою мастерскую — оформил на мое имя. Это потом, когда пришли камни для первого заказа, я пришла в ужас. Самоцветы. Сколько они стоили, и сколько будут стоить мои фигурки из такого материала, даже представиться себе не могла. Руки чуть ли не дрожали, когда начинала их обрабатывать. Испорчу хоть один такой камушек — в жизни не расплачусь. Но постепенно привыкла. Дивные камни стали поддаваться той самой «магии», которой так спокойно поддавался мрамор. Родион обычно не торопил, давал время сделать все как надо. И работой моей оставался всегда доволен. Я выплачивала ежемесячно ему часть долга за помещение и уже видела свет в конце тоннеля. По моим подсчетам оставалось поработать в таком режиме еще полгода, может, чуть больше, и Крапленый станет для меня не кредитором, а обычным заказчиком — отказываться от моих услуг он впредь не собирался. А теперь — вот это.

Ленчик, вернувшись в наш город, первое время искал со мной встреч, все уговаривал и здесь продолжить наш бизнес. Но я не согласилась. Город у нас не великий, и все, что, так или иначе, связано с породистыми собаками, рано или поздно становится известно моим деду и бабушке. Оно мне надо? Я и так пальцы держала скрещенными, чтобы до них никаким боком не дошла информация о моей деятельности в Питере. Вообще старалась держаться подальше от живого зверья. Каменное и глиняное интересовало меня намного больше. Потом Ленчик на какое-то время пропал с моего горизонта, а пару месяцев назад выплыл у Родиона. Я чуть не рухнула, когда он в первый раз появился с камнями от Крапленого — весь из себя такой прикинутый и крутой. И снова начал мне клинья подбивать. Правда, на счет бизнеса молчал, зато позвал замуж. Ой, сколько я смеялась! И, разумеется, высказала ему все, что думаю о замужестве вообще, и с ним в частности. Дура! Нужны были ему мои откровения о том, что я, как кошка, гуляю сама по себе, и не родился еще тот мужчина, который меня к себе привяжет. Опустила парня, вот и нарвалась. Нужно было по-хорошему, да только я не умею. Всегда у меня все через гордыню. Но того, что он так меня подставит, не ожидала.

Ну что ж придется выяснять отношения. Так я этого не оставлю. Могла бы, пожаловалась бы Родиону. Вот только, мое слово против Лениного, и кому из нас Крапленый поверит — большой вопрос. О том, чтобы восстановить двадцать фигурок за три дня, разумеется, не могло быть и речи. Я не то что сделать их, камни подходящие найти не успею. Да и нет у меня денег на такие камни — смешно даже. Ладно, Ленечка, может, ты и передумал встречаться со мной в неформальной обстановке, а придется.

Я окинула взглядом мастерскую, вздохнула и достала комм.

Непритязательный бар, в котором Ленька назначил встречу, не понравился мне сразу. Ощущение ловушки возникло мгновенно, едва переступила порог этого непрезентабельного заведения. И дело было даже не в примитивно-аляповатом декоре в мрачных, почти готических тонах, не в мутных разводах на полу и не слишком чистых багровых скатертях. Больше всего мне не понравился масленый оценивающий взгляд бармена и брошенная мимоходом кривая улыбка толстого подавалы. Хорошо хоть ждать себя мой визави не заставил, был уже здесь, вальяжно развалился на плюшевом диванчике в ближайшей к стойке кабинке. И улыбался.

— Выпьешь что-нибудь? — радушно предложил он.

— Нет, спасибо. Мне еще работать. Ты же понимаешь, что я тебя не на свидание позвала.

— От тебя дождешься! — фыркнул Ленчик. — Ты бы и не поздоровалась, если бы тебе что-то нужно от меня не было.

— И поэтому ты решил сделать так, чтобы стало нужно? — я с трудом сдерживалась, а этот гад сидел с такой самодовольной миной, что хотелось немедленно выцарапать ему глаза. Или ухо отгрызть. Неважно что, лишь бы уничтожить это победное выражение.

— А если и так? — Ленчик хмыкнул. — С тобой только так и можно разговаривать.

Даже не отпирается!

— С позиции силы, что ли?

— Ну, зачем же. Я тебе сделку предложить собираюсь.

— Ага, понятно. Ты вернешь, что украл, а я за это под твою дудку плясать буду. Нормальная сделка, ничего не скажешь.

— Ты слова-то выбирай, — прорычал Ленечка. — Я ничего не крал!

— А как это называется? Не подскажешь?

— Скажем так, детка, я кое-что придержал. И верну в срок, если ты мне окажешь одну услугу.

— Нет, — покачала я головой. — Извини, не окажу. О чем бы ты ни просил. Не стану я с тобой дел иметь. Я лучше в полицию обращусь.

— Ага, валяй, — заржал он. — Родион будет счастлив. Особенно, если ты им камушки подробно опишешь.

— Отчего же не описать, — пожала я плечами. — Ничего сверхъестественного в тех камушках не было. Самый ценный из них — малахит меньше моего кулака величиной. Красивый, конечно, камень, но уж никак не раритетный. А остальные и вовсе мелкие, мог бы по весу догадаться, — я отчаянно врала, в надежде, что Ленчик не рискнул вскрыть ящики. Если он собирается их возвращать, лучше бы ему не нарушать упаковку — она моя, фирменная. А вот просвещать его, что среди тех мелких фигурок есть топазовая рыбка с фалангу моего пальца величиной, я не собиралась. Сколько она может стоить, даже думать не хотелось. Зато очень хотелось надеяться, что в случае чего Крапленый сможет объяснить, откуда этот камушек взял.

Ленчик нахмурился. Он явно не ожидал, что я не испугаюсь. Но и сдаваться сразу тоже не собирался.

— А если и заявишь? — попер он как танк. — Что, менты тебе за три дня твои безделушки найдут? А не успеют, так Родька тебя по любому на счетчик поставит, — и тут же доверительно склонился ко мне. — Оно тебе надо, Лекса? Разве я так много у тебя прошу?

— А что ты просишь на этот раз? — не выдержала я, понимая, что даю слабину.

— Дать мне шанс, — просиял Ленчик.

— Шанс?

— Ну да. Хочу, чтобы мы снова поработали вместе, пообщались поближе. Ты не думай, здесь у меня тоже все схвачено. Щенков сможем на ура продавать. Да и не только здесь, я тут кое с кем перетер идейку, вывозить можно.

— У тебя, может и схвачено, а у меня нет, — пожала я плечами. — У меня здесь предки в этом бизнесе крутятся, любую самодеятельность просекут. Не пройдет.

— Так ты же даже попытаться не хочешь! — возмутился Ленчик.

— Не хочу и не буду! — отрезала я.

— А с Родькой расплачиваться очень хочешь? — снова надавил он на больное.

— А вот кому с ним расплачиваться придется, мы еще посмотрим, — вызверилась я. — Думаешь, я ему не сообщу, чьи ноги из всего этого растут? И думаешь, он мои слова не проверит?

— Да кто тебе поверит? — не слишком уверенно отмахнулся он.

— А тебе? — фыркнула я. — Тебя Родион так же, как и меня проверять станет. По горячим следам. И найдет, уж поверь. Даже там, куда менты не доберутся.

Кажется, последний удар попал в цель. Ленчик резко сбавил обороты, снова наклонился ко мне и заговорил почти умоляюще:

— Слушай, Лекса, давай попробуем начать все сначала. У нас ведь все так ладно складывалось в Питере. Нормально ведь жили вместе…

Я расхохоталась. Где-то на грани сознания маячила мысль, что опять наступаю на те же грабли, но поделать с собой ничего не могла.

— Ленька, ты как скажешь! Жили вместе! В каком сне тебе это приснилось, ей богу!

— А что, разве нет? — он обиженно поджал кубы.

— Ну, если ты считаешь, что раз я тебе иногда в своей халупе ночевать оставаться позволяла, так уже и жили… Вот только я другого об этом мнения.

— Ты мне не в своей халупе, а в своей постели место берегла, — зло прошипел он.

— Так уж и берегла? — фыркнула я. — А может, пускала из жалости, когда заменить неким было?

О, черт! Перегнула палку! Ленькины пальцы больно впились мне в предплечье. Ур-р-род! Лето на дворе, а мне с синяками ходить! Сама не поняла, как его бокал с вином оказался у меня в руках. Темно-вишневые струйки потекли по перекошенному лицу и бело-голубой дорогущей сорочке. Хватка на мгновение ослабла, чем я и воспользовалась. Вскочила и успела даже сделать пару шагов по направлению к двери, но бармен — не зря он мне сразу не понравился — оказался быстрее. Я сильная и ловкая, хоть и мелкая, но справиться с мужиком почти на голову выше себя и вдвое тяжелее, да еще когда он заламывает мне обе руки, не могу. И прекрасно это знала. Поэтому позволила себе обмякнуть, чтобы зря не тратить энергию. Меня, как тряпичную куклу, крутанули, разворачивая снова лицом к Ленчику. Ой, Санька, кажется, ты влипла…

— Думаю, Витек, ты был прав. Лучше эту мегеру изолировать от общества. Дня на три, — медленно, с растяжкой проговорил Ленчик. — Как раз Крапленый за это время уверится, что она его обула и смылась.

— А с цацками чо делать? — пробасил Витек, ни на мгновение не ослабляя хватку.

— Да в Питер свезу, — отмахнулся Ленчик, — есть у меня там завязки. А эту тащи в свой погреб пока, я потом ее заберу.

— А можно… — начал было Витек, и я успела подумать, что мне совсем не хочется знать, на что он испрашивает разрешение, но тут от дверей прозвучал неожиданно знакомый голос.

— Нельзя! И удерживать девушку тоже не советую.

Я чуть не застонала. Откуда это чудо зеленоглазое здесь взялось?! Не мог же он следить за мной, в самом деле!

— Упс! — осклабился Ленчик и покосился на меня. — Наша киска, я смотрю, на малолеток перешла. Надо же, какой защитничек нарисовался! Тебе что, мальчик, жизнь не дорога?

— Вел, убирайся отсюда! — прошипела я, но, разумеется, никто моего доброго совета слушать не собирался.

Поскольку любопытный Витек слегка развернулся в сторону нового действующего лица, у меня появилась возможность видеть юного чудика. Ну, единственное новое, что я обнаружила в нем с последней встречи, были стоптанные кроссовки. А так, как был растрепушей-обаяшкой, так и остался. И взгляд все такой же мечтательный-мечтательный. Куда ж его несет-то а?!

А его несло. Правда, как-то странно. Вел сделал всего один крошечный шажок в нашу сторону, окинул Витька быстрым взглядом и вежливо, но невероятно певуче попросил:

— Отпусти, пожалуйста, Александру и уходи.

Ленчик заржал. Но громила Витек вдруг разжал руки, так что я чуть не упала, и шагнул в сторону.

— Ага, — кивнул свирепый бармен, и по лицу его разлилась блаженная улыбка идиота. После чего он походкой танцующего бегемота продефилировал к двери и вышел на улицу.

— Эй, ты куда?! — растерянно завопил Ленчик, но Витек, конечно же, его уже не слышал.

— Вел, сзади! — заорала я дурным голосом, заметив мелькнувшего подавалу. Что у него было в руках, я разглядеть не успела, но определенно что-то тяжелое. И он замахивался на мое юное солнышко! Схватив первое, что попалось под руку — кажется, кружку с чьим-то недопитым пивом, опрометчиво оставленную на стойке — я швырнула этот нехитрый снаряд в нападающего. Промазала, разумеется. Но Вел и без моей помощи не растерялся. Я даже не успела заметить его движения, но вдруг поняла, что он перехватил руку официанта. Потом раздался тихий треск, а следом за ним грохот упавшего, так и не опознанного мной оружия и вой горе-агрессора. Вел поморщился, а подавала, всхлипывая и баюкая сломанную руку, опустился на пол.

— Не люблю насилия, — вздохнуло мое зеленоглазое чудо, и лицо его приняло совершенно несчастное выражение. Потом он покосился на свою поверженную жертву, вздохнул и обреченно добавил: — И исцелять не умею.

Я наконец перестала хлопать глазами на этого бойцового вундеркинда, решив, что выясню все о его неординарных возможностях позже и в приватной обстановке. У меня, собственно, все еще оставалась нерешенная проблема. И выглядела эта проблема ошалело и бледновато.

— Саша, может, объяснишь, что ему от тебя нужно? Разберемся уже, и я тебя провожу, — спокойно так, словно ничего не случилось, предложил Вел.

И я вдруг поняла, что очень даже хочу, чтобы он меня проводил. Потому что таких провожатых у меня еще никогда не было. Всякие были, но вот чтобы чувствовать себя действительно защищенной…

— Л-лекса… — голос Ленчика вывел меня из эйфории созерцания вороной мечты.

Сразу вспомнила, какая я на самом деле злая.

— Вел, — осклабилась я, — что бы ему от меня нужно не было, он этого не получит. А вот то, что украл, желательно, вернуть.

— Угу! — глубокомысленно изрек чудик и внимательно изучил Ленчика. Кивнул каким-то своим мыслям. Сделал еще один крошечный шажок вперед. Несостоявшийся жених весь подобрался, но нападать в планы рыцаря-пацифиста явно не входило. — Верни, пожалуйста, то, что незаконно присвоил, — попросил он почти жалобно, но так музыкально.

Я чуть не застонала от этой святой простоты, но тут произошло невероятное.

— Да-да, конечно, — засуетился Ленчик, выскользнул из-за стола и кинулся за барную стойку.

— Куда?! — взвилась я. — Вел, он же сбежит!

— Ну что ты! — по лицу юного гения блуждала непробиваемая в своей уверенности улыбка. — Он теперь никуда не сбежит.

Ленчик действительно вдруг вынырнул из-за стойки, водрузил на нее один из моих драгоценный ящиков и снова скрылся. Видимо, за вторым. Ну да, второй тоже извлек и попятился к стене, словно опасаясь, что Вел его еще о чем-то попросит.

— Это все? — уточнило у меня это ходячее вожделение. Я смогла только кивнуть. — Ладно, — он легко подхватил одной рукой довольно тяжелые ящики и подтолкнул меня в спину, заставляя шагнуть к двери. — Ах да, — спохватился Вел, — чуть не забыл, — он снова обернулся к Ленчику. — Не появляйся больше на ее горизонте. Совсем. Даже если сдуру сама попросит.

Ленчик отчаянно закивал, а я даже обижаться не стала на это «сдуру». На это солнышко просто невозможно обижаться!

— Рассказывай! — потребовал Вел, прежде чем я успела открыть рот и засыпать его вопросами. И было в этом требовании столько настойчивости, даже нет, не настойчивости, а скорее права, что не посмела ослушаться.

Рассказала ему все, с самого начала. О том, как и почему бросила Академию, как ввязывалась в авантюры, чтобы справиться самой, без помощи предавшего меня деда, как шла на риск. Я даже выложила ему свою страшную тайну о ничем не объяснимой способности радикально менять экстерьер собак. Но это-то как раз его, кажется, удивило меньше всего. Вел слушал не перебивая, иногда хмурился и даже кусал губы, иногда кивал, словно получал подтверждение собственным мыслям. А я, едва начав говорить под нажимом такого ненавязчивого, но в то же время непререкаемого давления, испытывала почти физическое облегчение, от того что наконец могу кому-то все рассказать. А еще все время смотрела на него. И чем дольше смотрела, чем неожиданней и спокойней реагировал он на мой путаный и во многом невероятный рассказ, тем уютней становилось у меня на душе, и чувство благодарности к этому невозможному мальчику укутывало теплым коконом. Я поняла, что никому его не отдам. Нельзя просто отдавать такое чудо, раз уж судьба милостиво подкинула его на пути. Не часто присваиваю людей, но если присваиваю, они, как правило, никуда от меня не деваются. Но и я от них не деваюсь, поэтому и предпочитаю не принадлежать никому и никого к себе не привязывать. Вел оказался тем редким исключением, которое никак нельзя было потерять. И я уже знала, что стану для этого делать.

— Понятно, — протянул он, когда закончила свой рассказ событиями сегодняшнего дня, — значит, у тебя есть еще незаконченные дела с Родионом Крапленым. Ладно…

— Ты говоришь так, словно тебе достаточно сказать ему пару слов, чтобы он навсегда забыл о моем существовании, — хихикнула я. Было все же что-то очень несочетающееся в этой его внутренней уверенности в собственных силах и растерянно-удивленном выражении глаз.

— Ну… — замялся он и даже вроде бы смутился.

Взяла его под руку и слегка развернула к себе. Вел приостановился и удивленно захлопал ресницами. А я, чувствуя себя пожирательницей младенцев, включила свое обаяние. Судорожный вздох зеленоглазого искушения прозвучал бальзамом на душу, хотя в то же время очень хотелось отвесить себе подзатыльник. Вскинула руку и кончиками пальцев коснулась его щеки, отведя упавшую к подбородку иссиня-черную прядь. Щека была гладкой, как у девушки. Что ты творишь, Санька?! Я почти готова была одуматься. Но тут изумрудный взгляд из-под приопущенных век встретился с моим, и Вел произнес-простонал только мое имя:

— Александра!..

Голос прокатился дрожью по всему моему телу, и мир перестал существовать. Больше не имели значения но его юный возраст, ни слишком короткое, не насчитывающее даже суток знакомство, ни то, что мы стояли посреди тротуара, а вокруг шумела жизнь обычного не слишком позднего вечера. Остался только он. Он и желание — страстное, всепоглощающее, не знающее преград. Я качнулась к нему навстречу. Рука Вела легла мне на плечо, скользнула к шее, теплое дыхание коснулась моих губ. От него пахло мокрой землей и полевыми цветами — весной и жизнью. Я растворилась в поцелуе, расплылась туманом, мерцающим разноцветными искорками восторга. Но мне было мало этого, слишком мало. Я хотела большего.

— Опять! — прозвенел где-то рядом тоненький, но очень злобный голосок, похожий на писк назойливого комара.

Я не обратила на него внимания. Но Вел вдруг перестал меня целовать, хоть и не выпустил — прижал к груди мою голову. Его потрясающие пальцы зарылись в короткие волосы, и каждое прикосновение приносило почти фееричное наслаждение. В ушах шумела кровь, все звуки доносились, словно через слой ваты, и по-прежнему не имели значения. Кажется, Вел что-то пробормотал.

— В ней кошачьи крови доминируют, идиот! — взвился почти до ультразвука все тот же вредный навязчивый голос.

Мне не было дела до него. Губы скользили по мягкой ткани застиранной майки. Она мешала мне! Руки потянули ненавистную преграду вверх в жажде коснуться теплой живой кожи, почувствовать желанное тело. Я зарычала, сообразив, что мне мешают чертовы ящики, которые Вел все еще небрежно зажимал под мышкой. Пихнула их, требуя, чтобы он немедленно выкинул проклятые побрякушки. Остатки разума еще цеплялись за мысль, что вообще-то не мешало бы добраться до мастерской, но пальцы Вела туманили мозг легкими касаниями к затылку и шее. И тут он завыл, зарычал нечто странное, одновременно еще сильнее притискивая меня к себе.

— Развей! Немедленно! Лисси!

И все закончилось. Вдруг осознала, что стою посреди тротуара, всем телом прижимаясь к такому милому, но едва знакомому мальчишке. Боги папуасские, это что было-то?! Я только что чуть не отымела его прямо на улице! Захотелось отскочить подальше, но в то же время боялась поднять лицо. Кровь прилила к щекам с такой силой, что в глазах помутилось. Я сжала зубы, чтобы не застонать. Как стыдно!

Вел легонько братским, совсем не сексуальным жестом похлопал меня по плечу. Вздохнул пару раз. Видно тоже собирался с силами. Собрался.

— Прости, — пробормотал он. — Я не должен был. Я… я очень виноват перед тобой. Просто… не ожидал. Кошка. Такая сильная… Откуда вообще кошка? — растерянно добавил он, обращаясь явно не ко мне. — Это резонанс, Лисси. Кто ж знал-то?

Я не понимала, о чем этот чудик говорит, но звук его голоса на этот раз успокаивал, заставлял дышать ровнее. Наконец он слегка толкнул меня в плечо, заставляя отстраниться, приподнял кончиками пальцев подбородок, заглянул в глаза.

— Ты в порядке? — на лице его опять блуждала растерянная улыбка, словно ничего не случилось, словно и не было этих нескольких минут, когда мы чуть не посрывали друг с друга одежду на глазах у изумленной публики. — Не бойся, — он по-своему истолковал мой виноватый взгляд, — это больше не повторится. Я теперь знаю… кто ты и… — он замялся.

— И кто я? — спросила я, уцепившись за эту странную мысль, чтобы хоть на мгновение забыть о своем позоре.

— Ну… — Вел отвел глаза. — Ты узнаешь. Скоро. Но не я должен тебе об этом рассказывать.

— А кто?

Вел вздохнул, подтолкнул меня в спину, и мы снова двинулись вниз по улице. До мастерской оставалось всего-то полквартала. Вот же я сбрендила! Ведь действительно и думать не могла, чтобы преодолеть это ничтожное расстояние. Шквал желания, затмивший разум, теперь казался сном, мимолетным бредом. Даже не верилось, что это было на самом деле. Вел так и не ответил на мой вопрос. Вместо этого он задал свой, окончательно вернувший меня в реальность.

— Где я могу найти Родиона Крапленого?

— Зачем тебе? — недоверчиво поинтересовалась я.

— Саша, на самом деле у тебя есть деньги. Не миллионы, конечно, но уж с ним расплатиться хватит. По большому счету, ты вполне могла с самого начала просто выкупить этот склад, и еще бы осталось на раскрутку. Я просто поверить не могу, что Александр скрывал это от тебя.

— Понятно… — мне действительно многое было понятно. Дед просто надеялся, что я откажусь от своего желания стать скульптором, вернусь в Академию. Я даже злиться на него не могла. Такой он, что ж теперь делать. Но кое-что выяснить стоило. — Вел, эти деньги… они остались от родителей?

— Не совсем… Скажем так, это фонд. И ты входишь в число его бенефициантов.

— Но… я никогда не пользовалась услугами этого фонда, — растерялась я. — Нужно же, наверное, как-то заявить о себе. Сообщить управляющему, что хочу воспользоваться деньгами… Тебе совсем не нужно встречаться с Родькой и голословно что-то ему доказывать. Он бизнесмен, без бумаг к нему лучше не соваться.

— А я и есть управляющий, — пожал плечами зеленоглазый чудик, словно речь шла о какой-то пустяковине, типа того, что он предпочитает на завтрак. — Я ему просто чек выпишу, и дело с концом. Расписку, конечно, возьму.

Я расхохоталась. Это так комично выглядело! Управляющий! Вел недоуменно покосился на меня.

— И давно ты занимаешь столь ответственный пост? — не смогла не поерничать я.

— Двадцать два года, — невозмутимо сообщило это невозможное солнышко, — с момента основания фонда.

— Сколько?! — нет, он просто так шутит. Даже если он назначен управляющим при рождении… хотя, трудно поверить, что в наше время такое еще практикуется… все равно не больше восемнадцати лет.

Вел остановился, вздохнул и пристально посмотрел на меня.

— Давай так, Александра, — потребовал он, — ты примешь, как данность, что моя внешность не соответствует моему истинному возрасту. Я не глубокий старик… по некоторым меркам… но и не юнец несовершеннолетний. И двадцать два года назад я был достаточно взрослым, чтобы заняться организацией фонда и в дальнейшем преумножить его капитал.

— Я же тогда только родилась… — зачем-то высказалась я вслух и затрясла головой.

— Еще не родилась, — педантично поправил Вел.

— Боги папуасские! — пробормотала я, но тут же хихикнула. Почему-то я ему поверила, и на душе стало легче от того, что я все же не пыталась совратить малолетку.

— Я рад, что ты обнаружила в ситуации позитив, — фыркнул Вел, словно прочитал мои мысли.

Несколько метров мы прошли в молчании. Не знаю, о чем думало это сокровище, но моим шаловливым мыслишкам только что убрали последние тормоза. Вот теперь я точно никому его не отдам. И плевать, как это будет выглядеть со стороны. Хотя… Если он не так юн, как кажется, вдруг кто-то уже успел к рукам прибрать? Это нужно было выяснить и поскорее. А заодно разведать, насколько крепко он повязан, если уж до меня нашлись желающие.

— Вел, — окликнула я и пронаблюдала невероятно трогательный процесс возвращения в реальность из глубоких раздумий, — ты на меня не обиделся?

— За что? — захлопал он глазами.

— Ну… — а действительно, как объяснить? Вот я ему даже про собак рассказала, а про это — язык не повернулся. Но самое невероятное — он понял. Застыл. Брови изумленно взлетели вверх.

— Так ты специально?! Ты контролировала?! — я потупилась. — Но… но зачем? Почему я?

Он что, совсем дурак? Я изумленно уставилась в растерянное лицо вороного красавца. Он действительно не понимает?! Я шагнула к нему, привстала на цыпочки, легонько коснулась его губ своими. Никакого мистического обаяния. Только я, такая, как есть.

— Вот поэтому, — пожала плечами и отвернулась. Вел молчал.

— Я польщен, — произнес он, наконец, тихо и грустно, и мне захотелось его ударить. Потому что я знала, что последует дальше, и не желала этого слышать. — Пойдем, — и все? Больше никаких комментариев? Размечталась, как же. Вел заговорил — ровно, спокойно, как с маленьким ребенком. — Я дал слово тем, кого уважаю и люблю, что не стану ничего тебе рассказывать. И я его не нарушу. Ты и так скоро все узнаешь.

— Я это уже слышала, — огрызнулась я.

— Ну… да. Просто, когда узнаешь, поймешь, что мы слишком разные.

— Еще посмотрим, — пробормотала я, не желая принимать поражение, и принялась с ожесточением хлопать себя по карманам в поисках ключей от мастерской. Знакомая железная дверь неумолимо приближалась, и мне становилось не по себе от того, что Вел сейчас может повернуться и уйти. Но мыслей о том, как его задержать, у меня не было.

— Я… я должен поблагодарить тебя, — сказал он, когда я наконец вставила первый ключ в скважину.

— За что? — я горько усмехнулась.

— За то, что помогла поверить в себя. Меня ведь… Я ведь всем нравлюсь как… как личность или… как ребенок, но чтобы вот так… Нет, Гретхен и Ася тоже говрили, но отвлеченно, а не потому, что испытывали ко мне какие-то чувства… Ты первая…

— Что?! — он растерянно пожал плечами, отвел глаза. А я так и застыла в проеме приоткрытой двери. — Вел, не смеши меня, я не верю, что ты не нравишься женщинам.

— Девчонки-малолетки не в счет, — хмуро буркнул он, толкнул дверь и, оттеснив меня плечом, вошел в темную мастерскую. Я поспешила включить свет. Вел поставил ненавистные ящики на ближайший верстак и повернулся ко мне. — Но даже те, кто знает, сколько лет мне на самом деле, воспринимают меня, как предмет опеки.

— Предмет опеки? — я не выдержала и расхохоталась. При всей своей наивности, он никак не вызывал желания его опекать. Скорее наоборот, хотелось прислониться к нему, спрятаться за него. Было в этом мальчике что-то такое, что не позволяло усомниться в том, что он мужчина. — Вел, по-моему, ты преувеличиваешь, — честно сказала я. — Если одна какая-то дура не увидела, какой ты на самом деле…

— Не одна, — перебил он, и в глазах его отразилась такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Единственная…

Мне показалось, что меня ударили в солнечное сплетение. В ушах снова зазвенело. Вот так вот? Нет! Не дождетесь! Не сдамся! Главное, не паниковать. Спокойно. Я как сомнамбула подошла к верстаку, откопала во внутреннем кармане куртки комм, набрала номер Крапленого. Хорошо, что он привык к моим неурочным звонкам.

— Родион?

— Привет, девочка, — усмехнулся он, увидев мое лицо. — Я так понимаю, раз звонишь, значит все в порядке.

— Да, оба ящика у меня в мастерской. С Ленчиком разбирайся сам, как посчитаешь нужным.

— С Ленчиком? — Родька вскинул бровь.

— Мое единственное доказательство — легкий погром в баре, — пожала я плечами. — В любом случае, это уже не мое дело. Главное, я тебя не подвела. Ты мог бы прислать за фигурками кого-то прямо сейчас? Тут у меня один человечек очень хочет с тобой поговорить. Найдешь время?

— Для такой послушной девочки, как ты, обязательно, — заржал Родион. — Ща Гаррику брякну, он где-то поблизости от тебя должен быть. Минут через пять подкатит. Присылай своего человечка вместе с цацками.

— Спасибо, — сказала я и отключилась. На Вела смотреть не стала, нырнула за ширму.

— Александра, — негромко позвал он.

— Извини, мне нужно переодеться, — отозвалась я. — Сейчас Гаррик подъедет, отвезет тебя к Крапленому.

— Я понял. Ты будешь работать?

— Конечно. Ты ведь вернешься к моим? — спросила я.

— Вернусь.

— Передай, чтобы до утра не ждали. У меня вдохновение на радостях, что я больше ни от кого не завишу, — я старалась говорить свободно, даже весело. Сейчас, когда ширма скрывала от меня зеленоглазое солнышко, это почти удавалось.

— Ты бы не засиживалась, — жалобно попросил он. — Хочешь, я приду ночью, провожу до дому? Только скажи, когда.

— Ладно, — легко согласилась я. — Если что, я тебе позвоню. Напиши там свои позывные в блокноте.

Из-за ширмы я вышла, только после того, как в мастерскую ввалился Гаррик. Я бы просто не выдержала остаться с Велом наедине хотя бы на несколько секунд. Я еще не была к этому готова.

Глина меня успокаивает. Да, я обожаю работать по камню, но в глине есть что-то первозданное. Она сама дается в руки. Работа с ней для меня не хирургическое вмешательство, а полное слияние с материалом. Камень ластится, стоит его почувствовать. Он сам просит убрать все лишнее, словно я — тот целитель, что может спасти его от злокачественных излишков, вернуть, а не придать совершенную форму, к которой он сам стремится. Как будто я его последняя надежда обрести подобие жизни в статичных копиях зверей и птиц, которым никогда не суждено завершить запечатленного движения. Глина не такая. Она сама сопереживает мне, вместе со мной размышляет над идеальной формой, мягко поддается выверенному давлению, чтобы воплотиться живым, естественным изгибом, противится моим пальцам, когда я чего-то не догоняю. Глина становится мной, я — глиной. Мы дышим в унисон.

Именно это сейчас и было мне нужно. Раствориться в чем-то, стать собой и перестать быть собой. Только так можно было отбросить все мысли, все страсти, все восторги и разочарования столь неудачно начавшегося дня. Или удачно? Могу ли я считать удачей нашу с Велом встречу? С Велом у которого есть его единственная. С Велом, который нужен мне. Зачем? Не знаю. Я не тешила себя романтическими мыслями о любви с первого взгляда. Я не была в него влюблена. Страсть, желание? Случается. Правда, не припомню, чтобы так, совсем уж до полной потери рассудка. Но вот что странно: прошло, так же, как накатило, без всяких последствий. Даже потом, когда я поцеловала его, это уже не было страстью, просто признанием в том, что он мне нравится. Да, я не отказалась бы затащить его в постель, но снова испытывать на нем свое обаяние не стану ни за что. Я хочу, чтобы он сам. Сам этого захотел, а не так… И все же не стоит путать гормоны с чувствами. Этот его наивный взгляд может обмануть кого угодно, но не меня. Нет, никакой он не беспомощный ребенок. Он сильный, умный, способный на многое. Добрый. Ненавидит насилие. Но при этом справился с громилой вдвое тяжелей себя. А сам такой трогательно-хрупкий — обнять и плакать. Да не отдам я его такого никому! Даже этой его… единственной! Стерва безглазая! Обязательно что-то придумаю, но не отдам. Так, стоп. Чтобы что-то придумать, нужно успокоиться, отключиться. А у меня опять все мысли о нем. Непорядок. У меня замес готов.

Здравствуй, милая. Кто мы с тобой сегодня? Податливый кусок глины ласковым щенком ткнулся мне в руку. Щенок? Ладно, пусть будет щенок. Но щенок под пальцами начал расти на глазах, превращаясь в волка второгодку — молодого, сильного, опасного. Глина, подрагивая, ощеривалась острыми зубами хищника, вздыбливала шерсть загривка. Я рычала вместе с ней и почти ощущала, как вытягивается челюсть, и отрастают клыки. Я почувствовала, что мой волк готовится к прыжку, и глина напряглась тугими мышцами, чтобы отправить тело в полет. Но мне было мало этого короткого мига. Мой прыжок должен был стать долгим и прекрасным, и вот уже пушистый волчий хвост сменился нервным, кошачьим, в раздражении лупит по лоснящимся бокам пантеры. Мне казалось, я ощущаю эти удары на своих бедрах. И пантера, все еще сохраняя волчью морду, прыгнула, вытягиваясь грациозной смертью. Ветер засвистел у меня в ушах, раздувая густой подшерсток до самой кожи. Мне было мало этого. Я не хотела приземляться. Мы отрастили крылья. Боль прорезала спину, что-то теплое и густое потекло по позвоночнику, забираясь под мышки, темными пятнами закапало с пальцев. Я азартно втерла в глину свою кровь, и орлиные крылья распахнулись, ловя ветер, унося нас все выше в небо. А когда мы опустились на скалу, мои собственные человеческие пальцы ухватились за камень, чтобы удержать равновесие.

Наверное, я все же отключилась и работала в полном бреду, потому что когда посмотрела на свое творение, не поверила собственным глазам. Странная, нелепая на первый взгляд фигура была запредельно гармонична в своем уродстве. Нет, не уродстве. В своей инородности. Как ни странно, не возникало ни малейшего сомнения в том, что это человек, хотя я всегда считала, что люди мне не удаются. Во всяком случае, именно человеческая ипостась лежала в основе метаморфоз, происходящих с этим существом. А они происходили, я невероятно точно передала не движение, а именно превращение. Словно оборотень-метаморф начал перекидываться, да так и не решил, кем собирается стать на этот раз. Орлиные крылья, мощный кошачий круп, волчья пасть, человеческие руки. Каким бы чудовищем ни казалось это нечто, оно было правильным. Более того, оно было самым правильным из всего, что мне когда-либо доводилось видеть. Оно было прекрасным. Оно было совершенным. Венцом творения.

Я бережно подняла подставку и отнесла фигуру в комнатку, специально предназначенную для сушки. Вернулась, окинула взглядом мастерскую. Притрагиваться к каменным заготовкам не хотелось. Рисовать эскизы нового — для этого что-то должно быть в голове, а я чувствовала себя опустошенной. Снова замешивать глину казалось кощунством. Я вдруг поняла, что не хочу больше ничего делать, и не было никаких срочных заказов, на которых требовалось сосредоточить внимание. Покосилась на часы и с удивлением обнаружила, что уже три часа ночи. Это что, я почти пять часов над этой статуэткой горбатилась и даже не заметила?! Нет, я, похоже, точно была в невменяемом состоянии. Или в какой-то другой реальности, где время течет иначе. Но в душе снова поднялась волна счастья. То, что я создала, было шедевром. Взгляд упал на блокнот на верстаке, я сразу подумала о Веле. Захотелось позвонить ему, показать свое творение, чтобы он разделил со мной это ощущение победы, это ликование. Но что-то меня остановило. Я снова прошла к сушилке, посмотрела на глиняную фигурку, рожденную из моего больного воображения, и очень отчетливо поняла, что ее никому нельзя показывать. Даже Велу, который, кажется, способен понять больше, чем любой простой смертный, и совершенно не удивляется невозможным вещам.

Я не стала ему звонить. Брела по ночным улицам и мечтала, чтобы в квартире, когда приду, царила сонная тишина. Пусть они все спят. И Вел. Не хочу никого видеть сейчас, ни с кем разговаривать. Что-то происходило со мной, что-то странное. Я снова и снова прокручивала в голове ощущения, пережитые во время работы над статуэткой метаморфа, и все остальное отступало на задний план. Я была этим оборотнем, я чувствовала все, что чувствовал он. Я помнила и боль, и восторг обретения естественной формы. Нет, не так. Любая его форма была совершенно естественной. Где-то на подсознательном уровне я даже знала, что волк, пантера, орел и человек — не единственные, могут быть и другие ипостаси. И почему-то была совершенно уверена, что теперь я увижу и их, вылеплю, высеку из камня, почувствую.

Открыв входную дверь своим ключом, я едва не застонала. В квартире горел свет, здесь не спали. Я приготовилась к обиде на лице зеленоглазого чуда, к квохтанью Наты, недовольству деда. Шагнула в гостиную и замерла, пытаясь осознать открывшуюся картину.

Посреди комнаты стояли три волка. В кресле плакала бабуля. Но когда она подняла на меня глаза, я чуть не села, забыв о свирепых хищниках, заполонивших наш дом. В ее взгляде было столько счастья! Я потрясла головой, но сразу же застыла, стараясь не привлекать к себе внимание волков.

— Ба, ты только не двигайся, — тихо сказала я. — Откуда они вообще здесь взялись? Волки!

— Санька, ты не понимаешь! — она тихо хихикнула. — Не надо бояться.

Упс! Похоже, у бабули от стресса крыша съехала. Ее слова меня не просто напугали. Они вогнали меня в ужас. Где, черт возьми, дед?!

Волки тем временем продолжали разглядывать меня с откровенным любопытством. Похоже даже, не гастрономическим — агрессии я в них не чувствовала. Но все же нащупала в кармане острую железяку, приготовившись в случае чего обороняться и защищать сбрендившую родственницу. Вдруг один из них — самый старый, седой почти, который был ко мне ближе всех, — сделал вперед неуловимый шаг и ткнул меня носом. Я аж подскочила. А волк сел, улыбнулся и совсем человеческим жестом кивнул на диван. Мол, иди уж, сядь, расслабься. Ага, щаз! Может им на диване меня грызть легче будет. Я осторожно отступила назад. И тут с привычным душераздирающим скрипом открылась дверь в мою комнату. И снова, похоже, никого, кроме меня, это не удивило. Волки даже не обернулись в ту сторону. А я, сначала подпрыгнув от неожиданности, вдруг разозлилась. Нет, вот какой гад вторгается на мое личное пространство без моего ведома?!

Гадами оказались зеленоглазое чудо и девушка примерно моего возраста, с закинутой на плечо толстой русой косой почти до талии. Это она и есть? А Вел выглядел непривычно. Спортивный пиджак, расстегнутая у ворота шелковая сорочка и стянутые на затылке в хвост волосы делали его солидней и взрослей. Сейчас он не казался мальчишкой, но от этого становился еще привлекательней и желанней. Черноволосый красавец, глядя в пространство со своей вечной рассеянной улыбкой, вопросил неизвестно кого:

— Алена, а ты не помнишь…

Но тут он увидел волков и просиял еще ярче!

— Александр, у вас опять получилось! Грэм, ты действительно гений!

Волк-переросток, черный с рыжим палом, презрительно фыркнул. Седой снова улыбнулся. А вероломный красавчик, наконец, увидел меня. На мгновение он нахмурился, потом покачал головой, словно осуждая кого-то.

— Саша, ну почему ты не позвонила! Вот кому нужно было, чтобы ты так с ними встретилась!

— Да ее ж до утра не дождешься обычно! — всплеснула руками Ната. — Кто ж знал, что она именно сегодня рано появится?!

Самый мелкий из троих волк закатил глаза, словно все его достало в жизни, и, не обращая на меня никакого внимания, просочился в прихожую, слегка задев хвостом мою ногу в узком проеме. Я невольно отшатнулась и проводила зверя взглядом, а волк, как цирковая собачка, привстав на задние лапы, толкнул дверь в ванную и скрылся за ней. И буквально через секунду оттуда раздался незнакомый женский голос.

— Грэм, помоги отцу, перекидывайтесь вы тоже.

Седой тяжело вздохнул и посмотрел на черного гиганта умоляющим взглядом. Но тот лишь качнул головой в сторону моей комнаты. И в этом жесте была такая непреклонность вожака, что я даже поежилась. Седой покорно поднялся и поплелся в мою девичью спаленку. Черный сразу же последовал за ним.

— Это не опасно? — настороженно спросила бабушка.

— Разве что для Грэма, — пожал плечами Вел. — Но он и не с таким справлялся. Саша, познакомься, это Ася, — русая девица сдержанно улыбнулась и протянула руку для пожатия. — Она… ну… ну, скажем тоже бенефициант фонда, о котором я тебе рассказывал.

Девушка хихикнула. Посмотрела на Нату, покачала головой.

— Ну и тайны вы здесь развели!

— Это все Саша, — расстроенно ответила бабуля.

Ага, ага, понятно все. Дед у меня еще тот партизан. Вот только, что эти двое одни в моей комнате делали? Хотя, у этой Аси такой вид непреступный, что десять раз расхочешь еще до того, как подумаешь. Я нехотя пожала протянутую руку.

— Ну, здравствуй, Саша, — снова произнес женский голос прямо у меня за спиной. Вместе со словами мне на плечо легла чья-то рука, и я снова подскочила на месте, резко обернувшись.

В прихожей стояла и улыбалась еще одна девушка, тоже воде моя ровесница. Почему-то она показалась мне смутно знакомой.

— Здравствуйте, — растерянно выдавила я, пытаясь понять, откуда она взялась.

— Боги! Как ты похожа на отца! — воскликнула незнакомка.

— В тебя разве что росточком пошла, — усмехнулась Ната.

На отца? Откуда ей знать? В тебя? Как я могу быть на нее похожа хоть чем-то? Кто она мне? У меня есть сестра? В голове закрутились совершенно с дикой скоростью какие-то нелепые мысли, больше всего смахивающие на сентиментальные сериалы. Но прежде, чем я успела немного притормозить эту безумную круговерть и сформулировать хоть один вопрос, снова заскрипела дверь моей комнаты, и в гостиной появился еще один персонаж. Вот тут я поверила, что схожу с ума. Передо мной стоял мой близнец. Ну, он им мог бы быть, если бы я не была единственным ребенком. Так вот, если бы мои родители умудрились родить двойню — мальчика и девочку — думаю и тогда мы с родным братом не были бы так похожи. Это была я со скидкой на то, что он все же был парнем, к тому же очень высоким. Вот только волосы у него были покрашены как-то дико — в рыжий на висках. Глаза незнакомца остановились на мне, расширились. Судорожный вздох прорезал мгновенно возникшую тишину, а потом крылья его носа затрепетали — совсем, как у меня, когда нужно было сдерживать слезы. Незнакомец снова перевел дыхание. Посмотрел за мое плечо на другую странную гостью и одарил ее такой улыбкой, что у меня подкосились колени, но при этом очень захотелось шагнуть в сторону, чтобы не стоять на пути у этой любви. Вот уж не думала, что такое бывает на самом деле!

— Ну, раз все в сборе, может, наконец, посвятим Саньку во все тайны, — из моей комнаты высунулся дед. Я не столько обратила внимание на его слова, сколько, наконец, осмыслила, что в моей комнате Вел с Асей были все же не вдвоем, и слегка успокоилась. Но тут же вспомнила о хищниках, к которым дед, судя по всему, как раз стоял спиной. Впрочем, никаких звуков оттуда не доносилось.

— А где волки? — растерянно спросила я.

— Да вот они мы, Сашка, — улыбнулся мой близнец. — Мы и есть волки. Мы с мамой и дед. На счет бабушки, правда, пока не выяснили.

И тут я поняла, почему они показались мне знакомыми. Перевела взгляд на фотографию на столе. Голова закружилась, я почувствовала, что падаю и испытала несказанный прилив благодарности к Велу, который, хоть и стоял дальше всех, первым успел подскочить и подхватить меня на руки.

— Пойми, родная, если в тебе почему-то доминируют крови кошки, папа ничем не сможет тебе помочь. То есть сможет, но в кошку ты тогда уже никогда не превратишься, — объясняла Алена. У меня язык не поворачивался назвать ее матерью. И не только потому, что и она, и Грэм выглядели не родителями, а моими ровесниками. Они бросили меня, ушли в свой волшебный мир, посчитали обычным человеком, существом второго сорта. Они даже Вела убедили в том, что от меня нечего ждать. — Тебя нужно показать трансформаторам кошачьих. Ты сильная, магия в тебе просто кипит, как говорит Вел, а он в этом разбирается. Думаю, тебе не понадобятся помощь, которую может предоставить отец. Этот мир вообще всех нас делает очень сильными. Да и не имеет Грэм права превращать тебя в волка, если ты унаследовала его способности. Если окажется, что ты могла стать львом, а он этому помешал, леди Рисс лично загрызет и его, и меня.

Мне было противно все это слушать. Я понимала только одно: мне лгали всю жизнь. Все. Сначала родители, потом дед с бабушкой. Они и Велу врали, что я самая обыкновенная. А ведь если бы он появился в моей жизни чуть раньше, все могло бы быть иначе. Эльф. Он — эльф, и уши у него действительно длинные. Мне тогда не показалось. Это потом я только морок и видела. Он — эльф, а я — оборотень. Мы разные, как он и говорил. Но что-то мне подсказывало, что не будь этой его единственной, то ничего бы между нами все равно не стояло. Ну, кроме условностей. А единственной была не Ася. Это тоже было понятно. Он на Алену с Грэмом смотрел с большей нежностью, чем на нее. Он их любил, дорожил ими. Глупо, но я ревновала. Что же будет со мной, когда я увижу ту, которую зовут Мартой, которая ему так дорога? И все же сейчас, хоть мы и сидели на разных концах дивана, я чувствовала его нетерпение и хотела думать, что оно относится к нудным уговорам моей матери. Он первым и не выдержал.

— Алена, мы должны попробовать! — по-моему, когда это солнышко так смотрит, ему невозможно отказать. Она и не отказала, но посмотрела на него с жалостью.

— Вел, милый, нам всем не терпится. Но я все же хочу, чтобы Грэм сначала взглянул на маму. Если только он почувствует, что может получиться, никому не придется принимать тягостных решений.

Я не совсем понимала, о чем речь, и чего так добивается мое зеленоглазое чудо. Зато, что имела в виду Алена, я поняла. Грэм должен был проверить, не течет ли в бабушке кровь оборотня.

— Вел, — тихо позвала я.

— Что, Саша?

— Я бы тоже хотела посмотреть, как Грэм будет это делать, — не знаю почему, но я чувствовала, что это важно.

— Это же совсем недолго, — улыбнулась Алена. — Он только проверит, может ли вообще пойти трансформация. А перекидываться в таком возрасте маме лучше там, а не здесь.

Вел тяжело вздохнул.

— Ната, не бойтесь, — Грэм встал спина к спине с бабушкой, взял ее за руки. — Вы может быть, даже не почувствуете ничего. Но я почувствую, поддается ваша сущность или нет, и этого будет достаточно.

Я невольно шагнула ближе. Алена и дед сидели на диване, взявшись за руки. Вел с Асей отошли к стене — они были всего лишь сторонними наблюдателями. Грэм запрокинул голову, положив затылок бабушке на макушку, постоял так пару мгновений, а потом что-то запел на незнакомом мне языке.

И его голос стал глиной. А потом стал мной. И я увидела. Путь превращения в волка открылся мне во всей своей гармонии. Я рванулась вперед. Кто-то вскрикнул. Потом я почувствовала, что рядом происходит еще две трансформации, и они шли по тому же пути. Но я вдруг увидела другой. И еще один. И еще. Я могла выбирать любой. Я выбрала. И закричала — и от восторга, потому что отчетливо представила конечный результат, и от боли во всем теле. Крик перерос в победный рык. На удивление, зрение в теле гигантской кошки осталось у меня человеческим, цветным, но заметно обострилось. Впрочем, не только зрение. Я почувствовала запах восхищения, исходящий от двух волков, и поразилась тому, что такой запах существует. От девушки, которая на самом деле не была девушкой, а была чем-то совершенно чуждым, пахло любопытством. Запах Вела был просто запахом Вела — таким родным и уютным, что мне захотелось замурлыкать. А потом я почувствовала запах страха. Он исходил от двух людей. Нет, не совсем людей, но кто бы они ни были, они были врагами, теми, кто лгал мне всю жизнь. Я напряглась и оскалилась. Волки зарычали, преграждая мне путь к моей добыче, тесня людей прочь из комнаты.

— Ася, открывай портал, я прикрою, — услышала я напряженный голос зеленоглазого эльфа. — Ее нельзя здесь оставлять.

Ну-ну! Пусть попробует меня увести, пока я не разобралась с теми двумя. Я зарычала, давая волкам понять, что им лучше уйти с дороги, но те не сдвинулись с места. Я не хотела на них нападать. Я знала, помнила, что они тоже меня предали, но благодаря им у меня появилось это тело. Я простила. Я — кошка, они — всего лишь волки. Ослепительно яркое сияние озарило комнату, и я невольно обернулась. Вместо стены зиял слегка туманный проход в какой-то широкий длинный коридор, и в нем появилась невероятной красоты женщина.

— Марта, нет! Уходи! — в панике закричал Вел. Я поняла, кто передо мной и напряглась. — Саша, даже не думай! — он бросился мне наперерез, стремясь закрыть ее собой.

В глазах у меня потемнело от боли. Предатель! Я прыгнула.

Гордон

Я лишний у вас, и может быть к лучшему то,

Что нечего делать мне здесь.

Мой путь от ваших душных шатров

Лежит к великой воде.

Олег Медведев «Мой путь»

— Дядя Шарль! Я купил человека. Мне нужна твоя помощь, — выпалил я на одном дыхании в экран комма и принялся ждать ответа, глядя на ничего не выражающее лицо собеседника.

Ждать пришлось довольно долго.

— А с каких пор в Австралии узаконили рабовладение? — лениво протянул Лакруа, все еще не проявляя никаких эмоций.

Я перевел дыхание. Судя по спокойствию, с каким адвокат произнес эту фразу, мне удалось его удивить. Или разозлить. Одно из двух. Меня устраивало и то и другое. Злой или удивленный Шарль сделает гораздо больше, чем Шарль насмешливый. Мне было жизненно необходимо, чтобы он сделал все, что в его силах.

— Не узаконили, — с таким же деланным спокойствием отозвался я. — Поэтому я к тебе и обратился.

— И что, интересно, я должен сделать? — ой-ой-ой! Бровь поползла вверх, значит, начинает издеваться. Я не мог этого допустить.

— Придумай что-нибудь: опеку, усыновление… Я не знаю, а то бы сам справился, — почти в отчаянии потребовал я.

— Усыновление? — хмыкнул Шарль, но уже не так ехидно. — И сколько лет твоему приобретению?

— По документам, вроде, двадцать один.

— Усыновление? — переспросил Лакруа, несколько мгновений посверлил меня взглядом, а потом расхохотался.

Я терпеливо ждал, пока закончится это издевательство. Собственно, я и предполагал нечто подобное. Хорошо, хоть не с первых слов развеселился.

— Ладно, Гордон, выкладывай, что на тебя нашло, что ты решил позвонить мне с другого конца света и разыграть?

— Это не розыгрыш, дядя Шарль, — вздохнул я, понимая, что выяснение отношений предстоит долгое, — и я сейчас не на другом конце света, а где-то на полпути.

— Ты откуда звонишь? — сразу заинтересовался адвокат.

— Из Лимы.

— А, значит, рабовладение процветает в Перу? — хмыкнул он. — Интересненько.

— Шарль, послушай, у меня не было выхода… — начал я.

— Ну да, когда речь заходит о сирых и убогих, у тебя никогда не бывает выхода, — фыркнул Лакруа. — На этот раз кто? Убогий или сирый?

— И то и другое, — проворчал я.

— И насколько убогий?

— Болезнь Дауна, — ответил я и с мольбой посмотрел на Шарля. Адвокат, как ни странно, не рассмеялся снова, напротив, лицо его прояснилось.

— Мог бы и сразу сказать. Я подумаю, что можно сделать с опекой. Только не дави на меня и не требуй, чтобы все документы у тебя были еще вчера, — резко предупредил он.

— Вчера — не надо, — покладисто согласился я, но все же добавил: — Но и год здесь торчать не хочется.

— Вот что, собери все, что у тебя есть на новую собственность, и вышли мне факсом. Я постараюсь вызволить тебя из перуанских джунглей как можно скорее, — вздохнул Лакруа. — А пока просто расскажи, как тебя угораздило.

И я рассказал. Потому что действительно угораздило, иначе не скажешь.

Парня я заметил шатающимся неподалеку от отеля. Мне бы пройти мимо, но меня, разумеется, возмутило, что никто не обращает внимания на несчастного, а тот ходит под палящим солнцем с непокрытой головой. Впрочем, я не собирался ввязываться. Просто подошел и напялил на него свою бейсболку. В ответ получил слюнявую улыбку и хотел уж было идти дальше, но паренек схватил меня за руку и вдруг радостно заверещал.

— Ты мокрый! Ты мокрый! Джо еще мокрых не видел никогда!

Не знаю, что он имел в виду и совершенно не придал тогда значения его словам. Он же дурачок, мало ли, как там у него в голове все переклинено. А я не психиатр. Но Джо преданно посмотрел мне в глаза и доверительно сообщил:

— А мама Перес обычная. Джо ее починил, он теперь совсем целая.

Почему-то от этого странного сообщения меня продрал холок, совсем не порадовавший даже в такой жаре. Но мальчик-даун, похоже, был в полном восторге от нашей встречи, и я не мог просто повернуться и уйти, оттолкнуть его. К тому же, мало ли, что мне там подсунуло мое разыгравшееся от пекла воображение. Он, вроде сказал, что у него есть мама, вот и нужно отвести к ней этого великовозрастного ребенка. Джо не стал сопротивляться. От одной мысли, что я не собираюсь уходить куда-то по своим делам, а готов заниматься делами самого Джо, юноша был просто счастлив и готов соглашаться с любыми предложениями. Мама, так мама. Если Горди хочет, пойдем к маме. Я благословил Господа, что никто из сопровождения не увязался за мной, когда я вышел из отеля. То-то бы они порадовались этому «Горди»!

Джо потащил меня в парк, и я решил, что он просто сбежал от матери во время прогулки. Всю дорогу он трещал без умолку. Больше всего его восхищало, что я мокрый, что бы там это не означало на его птичьем языке. Он все повторял и повторял, как он рад, что меня встретил.

— Джо видел одну тетеньку, она была быстрой и очень толстой, — вещал паренек, — но мама Перес не разрешила Джо с ней разговаривать. А еще Джо видел красивых. Красивые встречаются часто, и дикие тоже. Один дяденька красивый был совсем поломанный, но Джо тогда еще был маленький и не знал, как чинить. Джо пока только маму Перес починил. Еще починил одного дяденьку, но, наверное, плохо, потому что он испугался и убежал. А мама Перес тогда тоже испугалась и взяла Джо к шаману. Джо с мамой Перес долго ехали, потом шли, а шаман сказал, что не может помочь Джо. А еще, Джо не видел, но там тоже кто-то был. Страшный но не страшный. А горячих, как Джо, больше нет других совсем. А вот теперь Джо починил маму Перес и сам испугался, потому что мама Перес плакать начала.

Весь этот поток совершенно бессмысленной информации вливался мне в уши, к счастью, не слишком долго. Понять что-то из бесконечного бормотания дауна было невозможно, а не слушать я не мог себе позволить, боясь пропустить крупицу полезной информации. В конце концов, его мать могла быть и не в парке, где-то совсем в другом месте. Поэтому я время от времени переспрашивал, правильно ли мы идем, и каждый раз получал ответ, что Джо точно знает, где оставил маму Перес.

Наконец мы свернули на какую-то аллею, и парень с радостным воплем бросился вперед, отпустив-таки мою руку. На скамейке, к которой он устремился, сидела девочка лет пятнадцати. Увидев Джо, она радостно вскрикнула. Первое, что бросалось в глаза при взгляде на юную незнакомку, было ее заплаканное лицо, второе — мешковатое, явно с чужого плеча платье.

После того, как Джо нас представил друг другу — а девчушка как раз и оказалась мамой Перес, которую он «починил» — начался полный дурдом. Синьорита Перес принялась доказывать, что ей на самом деле шестьдесят с лишним лет, и это Джо снова сделал ее молодой. Сам Джо при этом кивал, полностью подтверждая слова невменяемой девицы. Та, в свою очередь, совала мне под нос документы какой-то пожилой леди, которую тоже звали Мария Ситлалис Эухения Перес, и которой, якобы, она являлась. В общем, я понял, что просто не смогу оставить эту парочку без присмотра. И уж тем более, не могу доверить попечение вечного ребенка этой не вполне нормальной «маме Перес». Пришлось тащить обоих в отель и объяснять ситуацию Демиану. Тот в восторг, конечно, не пришел, но уладил все быстро. Точнее, почти все. Надо отдать должное юной Марии Ситлалис Эухении, она очень быстро поняла, что гнуть свою нелепую политику перед адвокатом смысла не имеет, и вцепилась в Демиана мертвой хваткой. А я лишний раз убедился в том, что этот пройдоха не столько разбирается в законах, сколько в беззаконии. Уж не знаю, кому и какие взятки он дал, с кем и как договаривался, но уже через пару дней пятнадцатилетняя Мария Ситлалис Эухения Перес имела все необходимые документы и числилась в базах данных государственных служб регистрации. Кроме того, она считалась наследницей другой Марии Ситлалис Эухении Перес, шестидесяти двух лет от роду, на которую было подано заявление о пропаже без вести. После своего первого, откровенно безумного выступления девушка показала себя на удивление здравомыслящей особой. В какие-то моменты я даже готов был поверить во всю эту ахинею с ее внезапным омоложением. Действительно, мысли, которые она высказывала, зачастую казались продиктованными немалым жизненным опытом. Я положил на ее имя довольно крупную сумму, чтобы юная леди смогла закончить хотя бы школу. Но с Джо возникла проблема. Несовершеннолетняя Мария по закону никак не могла стать опекуном больного парня, и тому предстояло отправиться в специальное заведение. Соглашаться с этим девушка наотрез отказалась. Да и я, признаться, не очень верил в то, что Джо будет хорошо в приюте для умственно-отсталых. И тут «мама Перс» заявила, что я, оказав ей финансовую помощь, тем самым купил у нее ее самое большое сокровище — малыша Джо, а соответственно должен нести за него ответственность. И что она проклянет меня, если я буду за Джо плохо ухаживать. Мы с Демианом так ржали на этот счет, что довели девушку до слез. Однако оспаривать ее претензий я не стал. За пару дней я успел привязаться к этому открытому, непосредственному и забавному существу. Я в любом случае, не бросил бы Джо, но, из-за заявления настырной девицы, стал рабовладельцем.

Вот тогда я и связался с Шарлем, потому что у Демиана в Перу возникли проблемы с оформлением опеки, а Лакруа всегда славился тем, что выкручивался там, где никто другой выкрутиться не мог. К тому же он питал ко мне слабость и почти никогда ни в чем не отказывал. Впрочем, с просьбами я к нему обращался нечасто.

Шарль выслушал историю моего приобретения на удивление заинтересованно. Даже почти не смеялся. Больше всего его, как ни странно, потрясло, что Джо называл меня мокрым, а потом дотошный дядюшка долго допытывался, о каких еще свойствах некоторых людей говорил мальчик-даун. Этому я тогда тоже не придал значения.

Но вот теперь снова и снова прокручивал в голове тот разговор с Шарлем. Джо, к счастью, спал, и вообще на этот раз спокойно отнесся к трансконтинентальному перелету. Посетовал, правда, на то, что с нами нет быстрого Питера, но в итоге удовлетворился обществом мокрых Дианы и меня. Почему-то ему очень нужны были рядом именно те, к кому он лепил эти странные ярлыки. Но не это было главным, а то, что Шарлю они нужны были тоже. А вот Джо к другу семьи отнесся с недоверием. Он не сказал, какой он, но было видно, что терпит Лакруа только потому, что я считаю его своим другом. Он словно побаивался его. Вчера, после разговора с Питером — очень, кстати, странного и во многом непонятного разговора — ребята заехали за мной вместе с Джо, и я познакомил малыша с Шарлем.

Пронзительный адвокатский взгляд едва не довел Джо до истерики. Он так и норовил спрятаться за наши спины и все время твердил, чтобы тот на него не смотрел. От протянутой для приветствия руки и вовсе шарахнулся в ужасе. Я впервые увидел на лице Лакруа растерянность. Надо сказать, меня это удивило. Не думал, что этого битого пройдоху можно смутить истерикой умственно-отсталого парня.

Сегодня утром мне тоже не удалось уговорить свое приобретение остаться с дядей Шарлем, хотя в панику в его присутствии Джо больше не впадал. Я не хотел вмешивать мальчика в наши переговоры с родителями Дианы, поэтому пришлось снова сплавить его на Демиана и Нэнси, мою секретаршу. Правда, я рассчитывал, что Питер поедет с нами, но тут уж Лакруа добился своего. Я сам виноват, следовало подумать, что Уитлроку, при его полноте, не захочется проводить время в бассейне с незнакомыми людьми. А потом еще успокаивал себя, что вечером обязательно встречусь с Питером и постараюсь выведать все, что поведает ему в приватной беседе Шарль. Почему-то мне казалось, что особую секретность он склонен сохранять только со мной. Но все пошло наперекосяк. В чем-то Лакруа прав, я всегда подбираю сирых и убогих. Но бросить эту девочку умирать я не мог, а нестись с ней на побережье Уэльса не имело смысла. У меня тоже есть свой график, и задержаться там я смог бы не больше, чем на неделю. Для Дианы мой скорый отъезд стал бы настоящей трагедией. Да и родных я не видел уже почти месяц.

Мысли снова вернулись к не особенно плодотворному общению с Шарлем. Нет, как и обещал, он фактически встретил меня с готовыми документами Джо, но, вместо ответов, я лишь получил новые загадки. И я опять так и не решился задать Шарлю вопрос о матери. Что Каролина мне не родная, я знал и без него, хоть никогда никому об этом своем знании не рассказывал. То, что она не моя мать я обнаружил совершенно случайно, на уроке биологии. Во мне однозначно было меньше половины негритянской крови, а у Каролины, если и затесались где-то в роду европейцы, то так давно, что на ней это уже совершенно не сказалось. Я был очень уравновешенным и, как верно заметил Шарль, беспроблемным ребенком. А еще я очень любил своих родителей. И видел, что они до безумия влюблены друг в друга. Поэтому я не стал закатывать истерик и выяснять отношения и долгое время пребывал в уверенности, что Каролина меня усыновила, а Дэн, хороший и добрый человек, полюбил ее и всегда относился ко мне, как к родному. Но в коллежде я выбрал естественное направление. Мне это казалось правильным, ведь предстояло унаследовать отцовскую ферму. Меня увлекла генетика, и нет ничего удивительного, что однажды я провел сравнительный анализ ДНК. Вот это было уже действительно потрясением. Ден с почти стопроцентной вероятностью был моим отцом, в то время как Каролина вообще не приходилась мне родственницей. Я не романтичная барышня, но почему-то у меня сразу возникла идея, что отец, скорее всего, разыскивал меня и мою биологическую мать, а вместо этого нашел сына у Каролины. Что стало с женщиной, подарившей мне жизнь на самом деле, я не знал, но узнать хотел бы. Вот только в тот момент, когда на меня свалилось это откровение, Шелли попала в больницу с множественными переломами и тяжелым сотрясением мозга — училась кататься на лыжах. На фоне такой трагедии вытряхивание пыли из семейных скелетов показалось мне неуместным. Все мы тогда были на грани отчаянья. Хуже всего приходилось Келли, и хотя мы никогда особенно с ней не ладили, именно меня она выбрала своей опорой. Не скажу, что меня это радовало. Вот странно, они совершенно одинаковые с виду, а характеры разные. С эгоцентричной, взбалмошной Келли мы всегда находились на грани конфликта. Зато с любознательной, ласковой Шелли были близки, несмотря на разницу в возрасте. Но, конечно, наша с ней дружба не шла ни в какое сравнение с той почти мистической связью, что существовала между близнецами. Шелли была очень плоха, и мне казалось, что Келли умирает вместе с сестрой. Мне и самому хотелось умереть. Я не представлял, как стану жить, если моя любимая сестренка никогда больше мне не улыбнется. Две недели Шелли балансировала на грани жизни и смерти, но все же справилась. Я успел пропустить международные соревнования, чем нажил себе немало неприятностей. Я не мог бросить семью в такой момент. Близость друг к другу, ощущение, что ты не одинок, была нам всем тогда необходима. Каролина всегда была мне замечательной матерью, но тут она превзошла саму себя. Я вдруг понял, что она всячески защищает меня от Келли, перетягивает на себя ее внимание. Зная, как дорога мне Шелли, именно меня мама старалась поддержать в первую очередь.

Чуть позже, когда миновал кризис, и Шелли пошла на поправку, мне все же пришлось уехать. Мировой чемпионат я пропустить уже не мог. Полагаю, это пошло мне на пользу. Вдали от родных я смог понять главное: не важно, кто произвел меня на свет, у меня есть мать, которая любит меня и будет любить впредь и всегда поддерживать.

Сомнения в том, что Шарль знаком или был знаком с моей биологической матерью, вчера развеялись окончательно. Уж для кого, а для Каролины он точно на небо за Луной не полезет. Лакруа ненавидел мою приемную мать. А Каролина его боялась. Или не его, а того, что он знает. Шарль никогда не был желанным гостем в нашем доме, да и сам не стремился лишний раз наносить визиты. И, тем не менее, именно к нему велел мне обращаться отец, если понадобится любая экстренная помощь вне Австралии. Почему? Неужели именно отец и есть тот таинственный клиент, чьи интересы защищает Лакруа? Но тогда получается, с моей матерью связана какая-то тайна, которая не делает чести Каролине. Только ради нее Дэн мог окружить мое рождение такой дымовой завесой. В том, что он прячет какие-то собственные неприглядные поступки, я очень сомневался. Почти до девяти лет я был уверен, что мой отец умер еще до моего рождения. А это значит, что по каким-то причинам Дэн не мог принимать участия в моем воспитании. Предполагать, что он бросил меня так же, как биологическая мать было просто смешно — не такой он человек.

Все эти мысли настолько меня измучили, что я сам не заметил, как заснул под мерное гудение самолетных моторов.

Мне так и не удалось поговорить с отцом. Нормально поговорить. Ту короткую вспышку гнева с его стороны, что возникла при единственной попытке с моей стороны узнать о себе хоть что-то, я, успокоившись и все взвесив, решил не брать в расчет. Все же я достаточно сильно огорошил его своими расспросами. Но потом Дэн уехал, и вот уже несколько дней его не было. Я понимал, что дело, скорее всего не во мне, но подсознательно склонялся к мысли, что он меня избегает.

Поначалу все было нормально. О том, что скоро буду дома с гостями, я сообщил своим еще из Лондона. Говорил я с матерью, но слышал, что Дэн где-то рядом и комментирует мою склонность подбирать страждущих. Весело, по-доброму, как обычно. Я передал ему привет, мама посмеялась над отцовским брюзжанием, в лицах изобразила гипотетическую картинку встречи моих новых юных друзей с Шелли и Келли, мы повеселились вместе. Ни на мгновение у меня не возникло ощущения, что дома что-то не так, или что мне и моим гостям могут быть не рады.

Отец позвонил, когда самолет уже сел, чтобы убедиться, что высланные за нами машины не опоздали. И снова ничего, кроме радости предстоящей встречи я не услышал в его голосе. Ни тогда, ни позже, когда мы, уставшие после перелета, ввалились в дом. Каролина, умница, сразу поняла, что из себя представляют родители Ди, и заняла их светской беседой. Уже минут через десять они вовсю чирикали с миссис Уотерленд о дизайне интерьеров, неугомонных тинэйджерах и тяжелой доле работающих женщин. Шелли и Келли, повисев на мне положенное для неприличия время, увели Диану и Джо показывать им их комнаты. Демиан и Нэнси, едва поздоровавшись, отправились отдыхать. А я рассказывал Дэну, как нашел Джо. Отец от души посмеялся над хваткой юной Марии Перес, похвалил Демиана, покивал, давая понять, что и не сомневался в способности Шарля разрулить любую ситуацию. В общем, как всегда, слушал мои последние новости со спокойным интересом стороннего наблюдателя. Все изменилось, едва я упомянул Питера Уитлрока. Сначала Дэн просто нахмурился, словно что-то припоминая, когда я рассказывал, как Питер помог нам в самолете успокоить Джо. Но как только речь зашла о встрече с Шарлем и о парне по имени Вел Дебритеанна, лицо отца превратилось в маску. Он все так же вежливо поддакивал, делая вид, что слушает меня, но мыслями явно унесся куда-то очень далеко. Потом резко прервал мой рассказ, извинился перед гостями и, сославшись на срочные дела, удалился. Я тогда не придал этому значения. В любом случае, я не собирался с места в карьер устраивать ему допрос, да и ушей кругом было много. Я подумал, что поговорю с ним позже.

Каролина повела родителей Дианы в гостевой домик. А самой девчушке еще над океаном стало хорошо, так что она уговорила меня пойти искупаться. Начало нашей зимы — не самое лучшее время для плавания в океане, поэтому я повел ее в крытый бассейн с морской водой. Сестры попытались потащить и Джо, и тот поначалу с радостью согласился, но в воду входить отказался категорически. Зато за мной и Ди наблюдал с таким восторгом во взгляде, что мы невольно, получив такого благодарного зрителя, устроили настоящее шоу на воде. Я еще в Лондоне, заметил, что девочка плавает, как будущая чемпионка, и лишний раз озлился на ее родителей, которые не дали возможности развить такой талант. Для себя я твердо решил, что представлю ее в спорткомитете и приложу максимум усилий к тому, чтобы юная британка вошла в австралийскую сборную.

Смена часовых поясов вымотала даже меня, и после купания мы все отправились досыпать. А когда проснулись, мама сказала, что отец уехал по срочным делам в Сидней. Я удивился. Каролина тоже недоумевала и нервничала. Сказала, он кому-то звонил, а потом сорвался с места, но пообещал постараться поскорее вернуться.

Вернулся он на следующий же день и заперся у себя в кабинете. Я все же улучшил момент и постучался к нему. Дэн меня не пустил, но я не собирался сдаваться, надеялся, что он сменит гнев на милость. Почти на час я обосновался на кухне, откуда просматривалась дверь отцовского кабинета. Потом, когда кухарка начала брюзжать, что я ей мешаю, вышел в сад и, расположившись под окнами его святая святых, прислушивался к происходящему в комнате. Чувствовал себя круглым дураком, понимая, что веду себя, как маленький. Промозглый июньский дождь делал мое бдение еще более нелепым. Но разговор, который мне предстоял, пугал меня самого, так что я даже рад был немного освежиться. В кабинете было тихо, и я уже начал отчаиваться, да и замерз, если честно, но тут мое терпение было вознаграждено — отец позвал сам.

— Гордон, я надеюсь, в ближайшие несколько дней ты не собираешься покидать ферму? — сразу взял он быка за рога.

— И оставить на вас всю ораву моих новых воспитанников? Да еще с приложением в лице мистера и миссис? Нет, пап. Конечно, я пока никуда не уезжаю.

— Это хорошо, потому что уехать нужно мне, — бодро сообщил он, — а кто-то должен присмотреть за хозяйством.

Только тут я заметил собранный чемодан и растерялся. Отец редко покидал дом надолго.

— Что-то случилось? — насторожился я.

— Нет-нет, ничего, — ушел он от ответа, а я не стал спрашивать. Дурак, мог уже тогда сообразить, что все происходящее касается меня непосредственно.

— Пап, я бы хотел поговорить с тобой кое о чем, — начал я.

— Не сейчас, Гордон, — резко оборвал он. — У меня мало времени.

Мало, так мало. Будем действовать быстро.

— Просто пара ответов на пару вопросов, — настойчиво потребовал я. Отец поморщился. — Кто такой Вел Дебритеанна?

Ден вздрогнул, закусил губу. Помолчал.

— Этот вопрос требует обстоятельного ответа, сынок. Я могу сказать тебе правду в двух словах, но ты в нее не поверишь. Я бы предпочел отложить этот разговор. Сейчас у меня просто нет времени все объяснять.

— Хорошо, — когда он так смотрит и вообще себя ведет, спорить с ним бесполезно. — Тогда ответь мне коротко и ясно. В двух словах, пока меня и это устроит. Кто моя мать?

Отец побелел, мне показалось, он с трудом устоял на ногах, словно я его ударил.

— Я убью Лакруа, — прошипел он.

— Перестань! — обиделся я. — Шарль совершенно ни при чем здесь! Не нужно считать меня идиотом! Анализ ДНК я провел еще на втором курсе колледжа.

Сначала плечи его опустились словно в отчаянии, а потом, вскинув голову, Дэн злобно выплюнул мне в лицо:

— Твоя мать — Каролина, щенок! И грош тебе цена, если ты так не считаешь!

С этими словами он схватил свой багаж и вылетел из комнаты, оставив меня задыхаться от обиды.

Брошенное в лицо обвинение было настолько несправедливым и жестоким, что мне показалось, будто из легких выкачали весь воздух. С минуту я постоял, пытаясь прийти в себя, потом выпрыгнул в окно и прямым сообщением рванул к океану — плавать.

У меня есть одна очень страшная тайна. Если о ней узнают в спорткомитете, меня дисквалифицируют или запрут в бассейне, как в тюремной камере. Дело в том, что я не тренируюсь. Совсем. Точнее, я не тренируюсь, как пловец. Для меня нагрузка — это ходить по суше. В воде я живу. Не в хлорированной пресной воде бассейна — ту я просто терплю, как суррогат, — а в океане. Все маленькие хитрости, которые позволяют мне плавать быстрее всех, рождаются здесь. Не мозгом, нет. В океане я чувствую себя на своем месте, как нигде больше. Иногда я думаю, что во мне просыпается генетическая память кистеперых рыб, заставляя мышцы вспоминать сокращения, свойственные нашим далеким эволюционным предкам. И когда мое тело находит какое-то органичное движение, я выучиваю его, чтобы потом использовать в гонке. Точнее, не выучиваю. Оно само становится частью моей пластики, словно океан, встречая меня, как родного сына, снова и снова открывает маленькие тайны обо мне самом. А я, чувствуя его радость от встречи со мной, веду себя, как неуправляемый мальчишка. Это сродни тому, как ребенок требует у уставшего взрослого немедленно покатать его на закорках, и взрослый, вздыхая, подчиняется, изображает из себя лошадку. Так и мы. Я всегда хочу от него больше, чем он согласен мне дать, но он все равно дает в ответ на мои настойчивые требования. Эти странные моменты я запоминаю тоже. То, что происходит между нами — лишь ощущения, слабые отголоски знания, которым я, возможно, мог бы обладать, если бы кому-то в принципе подобное знание было бы доверено. Океан подыгрывает мне, раздвигая толщу воды, позволяя нестись вперед, преодолевая одним рывком долгие метры, а я запоминаю чувство, которое испытываю при этом, чтобы впредь уже приказывать и требовать того же от воды бассейна. Потому что океан — друг, а бассейн всего лишь мой слуга. Скажете, это мои выдумки? Думайте, что хотите.

Я же в тот момент старался не думать вообще. Во всяком случае, не думать об отце, о Шарле, о странном парне по имени Вел Дебритеанна и Питере Уитлроке. И о своей биологической матери. Думать о Каролине мне не хотелось тоже. Я рассчитывал найти понимание у отца, услышать от него правду, но Дэн воспринял мой интерес, как личное оскорбление. Я был зол, я был обижен. И чтобы успокоиться, я растворялся в океане. А потом я понял, что думаю о Диане. О том, как она плавает. Почти, как я. Вчера, когда мы резвились в бассейне, я кожей чувствовал ее напряженный взгляд. Девочка ловила каждое мое движение, а потом старалась повторить. Не скажу, что у нее всегда получалось, но у нее получалось хотя бы иногда! До сих пор это не удавалось никому. Я не имею в виду обычные движения плывущего человека, а те маленькие тайны, что были дарованы мне во время единения с океаном. Как ни пытался я объяснить их кому-то, меня не понимали, а самих движений попросту не видели. В конце концов, я бросил это дело. У меня нет тренера, потому что меня нет смысла тренировать. Я до всего дохожу сам и уже много лет остаюсь лучшим. А вот Диана ловила именно то, что никто до нее вообще не мог понять. А еще эта странная фобия, что и у меня. Вот только проявилась она у нее намного раньше. Ей же всего семнадцать, а я впервые почувствовал этот кошмар в тот год, когда мы надолго застряли в Швейцарии из-за травм Шелли.

Дэн не вернулся ни на следующий день, ни через день. Я знал, что он звонил Каролине, даже говорил с девочками, но меня к телефону не позвал ни разу. Сам я тоже не считал нужным общаться с ним опосредованно. Он обидел меня несправедливо, я был уверен, что отец остынет и извинится. Вот только прошло три дня, и его отсутствие меня обеспокоило настолько, что я рискнул спросить у матери, куда он, собственно, делся. Вопрос свой я задал небрежно, при всех, за ужином, чтобы у Каролины не возникло подозрений о неожиданных подводных камнях в наших с отцом отношениях. И получил всерьез настороживший меня ответ: Дэн по каким-то неизвестным даже ей делам вылетел в Британию. Я тут же перевел разговор на другую тему, чтобы не заострять внимание на своем интересе, а через минуту поймал на себе пытливый взгляд Джо. Из-за не сходящей с лица улыбки понять, о чем он думает, было невозможно, но мне показалось, что мальчик-даун прекрасно знает все о моих переживаниях. Я отвел глаза, подумал о Питере Уитлроке и снова пожалел, что он не поехал с нами.

А сразу после ужина Джо подошел ко мне, обнял мою руку и снизу вверх заглянул в лицо.

— Не плачь, Горди, никто не умер, я точно знаю, — серьезно заявил он.

— Конечно, малыш, никто не умер, — подтвердил я, даже не пытаясь понять происхождение столь странных умозаключений. — Все живы и здоровы.

— Да-да-да! — закивал он. — Просто все думают, что красивый умер, а Тилли и Лисси знают, что нет, а им не говорят. Тилли и Лисси на них рассердились, Джо не знает за что. Но никто не умер. Они только Джо сказали, чтобы Джо не плакал. А красивый теперь дома, и все радуются. Джо тоже скоро пойдет домой. И ты, Горди. И Ди. Дома хорошо.

— Мы уже дома, малыш, — усмехнулся я. — Это теперь и твой дом.

Джо засмеялся, затряс головой, погрозил мне пухлым пальцем и убежал. А я с тоской подумал, что мне придется еще многому научиться, чтобы сделать его жизнь комфортной.

Я едва дождался, когда все разойдутся по своим комнатам, и позвонил Шарлю. Следовало сделать это раньше. Его неопределенное скорое обещание помощи затягивалось. Конечно, середина дня — не самое лучшее время, чтобы отрывать занятого человека от дел, и, признаться, я не слишком рассчитывал на долгую и плодотворную беседу. Но сидеть до утра, пока в Англии настанет вечер, у меня не бы не хватило терпения.

— Гордон! — Шарль ответил сразу, словно ждал моего звонка. — У вас там все в порядке?

— Конечно, — растерялся я. Тон Лакруа был не просто расстроенный — убитый. Мне даже показалось, что сообщи я ему, что умираю, это не смогло бы огорчить адвоката еще сильнее. Невольно вспомнилось странное предупреждение Джо о том, что никто не умер. — Дядя Шарль, я хотел спросить…

— Мы должны были вылететь сегодня утренним рейсом, — перебил он меня, — но тут кое-что случилось. Нам придется задержаться, Гордон. Продержись еще пару дней. Как там Джо?

— Джо лучше всех, — фыркнул я, начиная злиться, и спросил уже в лоб. — Отец с тобой?

— Со мной, конечно, — недоуменно ответил Шарль, словно иного варианта не существовало в принципе. И тут же раздраженно добавил: — Зато кое-кого другого мы потеряли, — потом вздохнул и горько произнес словно и не мне вовсе: — А кого-то уже навсегда.

— Никто не умер, — зачем-то озвучил я слова Джо, чувствуя, что наш диалог все больше походит на беседу слепого с глухим.

— Да, вы же так и не познакомились, откуда тебе знать, — я готов был поклясться, что в голосе несгибаемого адвоката звучали слезы. — Извини, Гордон, просто… просто и для меня, и для Дэна это много значит. Вел Дебритеанна погиб.

— О Джо сказал, что никто не умер, — упрямо повторил я.

— Что?! — даже на крошечном экране комма было заметно, что Лакруа вздрогнул. — А он-то откуда знает?!

— Ему кто-то сказал, — ответил я, мучительно пытаясь вспомнить, что за имена называл мой новый воспитанник. Они почему-то все время ускользали из памяти. — Кто-то, кто точно знает, но вам не говорит, потому что на вас сердится. Так он выразился. И кстати, — раз уж мы заговорили о Джо, я решил, что неплохо бы все же выяснить, стоит ли ждать обещанной подмоги. Ты обещал помощь. Как там Питер? Он не собирается к нам прилететь?

— Не собирается, — вдруг развеселился Шарль, — но тебе это и не нужно. Я же сказал, у нас тут небольшое ЧП, так что придется на денек задержаться. А потом ты получишь такую квалифицированную помощь, какую даже представить себе не можешь. Кстати, у вас там не появлялась незнакомка? Миниатюрная, черноволосая, любительница поплавать, как и ты.

— Нет…

— Странно… — Шарль нахмурился. — Куда же она тогда делась?.. — вопрос явно был адресован не мне, так что я не стал отвечать. А Лакруа встряхнулся и заговорил вдруг своим обычным деловым тоном: — Гордон, как только мы уладим это небольшое недоразумение, мы сразу вылетим к вам. И тогда ты все поймешь, и все уже решится окончательно. Поверь, ждать осталось недолго.

— Да что пойму-то?! — вызверился я, чувствуя, что опять не получил ответы на свои вопросы. И как Шарлю удается не делиться информацией, а наоборот ее вытягивать?! Ох уж эти мне юристы!

— Извини, Гордон мне пора, — не обратил внимания на мое раздражение Лакруа и отключился.

Я заскрипел зубами. Отшвырнув комм, вышел на балкон и опустился в плетеное кресло, вытянул ноги. Волнами накатывала злость. Ненавижу чувствовать себя дураком, а Шарль, похоже, держит меня за безмозглую марионетку. Но я понимал, что звонить ему снова бессмысленно. Ничего он мне больше не скажет. Если вообще ответит на звонок.

Было довольно зябко. Ливень сменился мелким моросящим дождиком, больше похожим на туман, и он окутал все вокруг ватной, глухой какой-то тишиной. Я люблю воду во всех ее проявлениях, но это вязкое ничто, казалось, оседало на кожу масляными, неживыми каплями, пропитывало одежду, проникало в душу. Больше всего хотелось спрятаться от него, пусть даже в сухой постели, но что-то словно удерживало, требовательно обещая необычное продолжение пронзившего сердцу безвременья.

— Здесь мокро! — обиженный голос Джо заставил меня вздрогнуть.

Какого черта?! Мальчишке давно пора спать, а не шататься в тумане, пусть и недалеко от дома. Какой сволочи взбрело в голову потащить его среди ночи на улицу? Я напрягся, ожидая услышать хихиканье сестер или звонкий голосок Дианы, чтобы уж наверняка выяснить, кто на этот раз заслужил взбучку. Самое оно в моем нынешнем настроении. Но то, что прозвучало в ответ, никак не могло быть издано человеческим горлом. Перезвон колокольчиков, шелест ветра, журчание ручья. Это было тихо, очень тихо. Так тихо, что членораздельная речь едва угадывалась, но ни малейшего сомнения, что говорит именно разумное существо, у меня не возникло. Или не существо? Существа? На миг мне показалось, что капризные и жесткие нотки не могут принадлежать одному голосу. Боясь спугнуть странных собеседников моего воспитанника, я тихонько приподнялся, стараясь заглянуть за перила балкона. Джо я увидел сразу. Зябко потирая руки, он стоял в двух шагах от дома, почти у самой кромки молодых посадок бунии — предмета гордости моей матери. Сейчас эта самая гордость стала мне, как кость в горле. Дело в том, что в рощице определенно кто-то скрывался. Я даже мог разглядеть смутные очертания человеческой фигуры, но понять, мужчина это или женщина, взрослый человек или ребенок, было невозможно — мрак и туман позволяли рассмотреть лишь намек на движение среди едва подросших деревьев. И тут взгляд зацепился за нечто странное. Свет. Больше всего он походил на лунный — такой же рассеянный, голубоватый. Но небо было так плотно обложено тучами, что заподозрить ночное светило в партизанской вылазке на плечи мальчика-дауна, было, по меньшей мере, неразумно. А сияние располагалось именно по бокам от головы Джо. И вело оно себя довольно странно. Два крошечных, очень подвижных и независимых друг от друга «фонарика» оккупировали плечи моего приобретения. И, кажется, именно они звенели. Не просто звенели, а беседовали, потому что Джо наклонял голову из стороны в сторону, словно прислушиваясь то к одному, то к другому.

— Ну хватит! — раздался вдруг решительный, но очень нежный женский голос из зарослей бунии. — Я все равно с ним поговорю! И вы не можете оспорить мое право на это!

«Фонарики» взвились и возмущенно зазвенели, но Джо согласно закивал.

— Горди хороший! Джо любит Горди. И Дили любит, — он вдохнул и печально добавил: — Мокрые. Здесь мокро.

И, не обращая больше внимания на своих странных собеседников, развернулся и побрел к дому. Звенящие огоньки еще немного покружились в воздухе, а потом исчезли в роще следом за возмущенной незнакомкой.

Я продолжал стоять, облокотившись на перила. Капельки тумана оседали на лицо и голову, волосы совсем промокли, но эта вода не приносила облегчения. Почему я не спрыгнул с балкона, не побежал выяснять, кто прячется в темноте? Почему даже не вскрикнул, обнаружив на нашей территории посторонних? И не испугался. Я вдруг понял, что уже давно перестал злиться. То, что я только что видел, не могло существовать в реальности. Но существовало. И не нашлось бы таких разумных аргументов, которые убедили бы меня в обратном. Я купил человека, дядя Шарль. Человека, окруженного слишком многими тайнами и откровениями. Ты сказал, что время пришло. Ты был прав. Мне только нужно выяснить, время для чего. Но даже когда на меня снизошло это понимание, я не спустился вниз, не попытался пройти по следам таинственной незнакомки. Я просто вернулся в комнату, наскоро вытер голову и лег спать. Мне снились звенящие лунные светлячки.

Проснулся я непростительно рано. От холода и сырости, которая все еще оставалась неприятной. У меня отличная терморегуляция, я почти никогда не замерзаю, но так и не рассеявшаяся вязкая хмарь вползала в комнату. Ну да, вчера и не подумал закрыть балконную дверь. Я скинул отсыревший плед, вскочил и потянулся, разгоняя кровь. Плавать. Мне нужно поплавать.

На этот раз я, не задумываясь, перемахнул через перила и побежал вдоль посадок к бассейну. Глаза цеплялись за каждую мелочь — подсознание почему-то именно теперь решило поискать следы ночного вторжения. Разумеется, в туманном утреннем полумраке разглядеть что-то было невозможно. Да и не было вчера на дорожке никого, кроме Джо. А о том, чтобы полезть в заросли, я запретил себе даже думать.

Крытый бассейн возник за поворотом бесформенной серой громадой. Когда-то Дэн настоял на том, чтобы построить его специально для меня. Мне было лет одиннадцать, мы только что переехали в Австралию, был июль — середина зимы. Но тут же, едва меня оставили без присмотра, пошел плавать. Ни дождь, ни волны, ни холод не смогли бы меня остановить. Еще когда рос в Талсе, вдали от большой воды, я проводил много времени в бассейне. Но больше всего любил выезжать с матерью на побережье. Увы, она почти все время была занята, и это происходило не слишком часто. И в тот момент, осознав, наконец, что теперь океан будет все время у меня под боком, я просто не мог не войти в воду, не поприветствовать его. Не думаю, что я утонул бы, однако насладиться первой близостью мне не дали. Мое исчезновение обнаружили быстро, и Дэн за шкирку вытащил меня из прибоя. Тогда — первый и единственный раз в жизни — я закатил истерику. Меня наказали и заперли в комнате на сутки, но я не чувствовал вины за собой и был безутешен. А едва меня выпустили из-под домашнего ареста, снова попытался залезть в воду. Вот тогда отец и пообещал построить бассейн, где я смогу плавать зимой. И выполнил обещание еще до конца весны.

Я толкнул дверь, но не стал зажигать верхнее освещение, решил, что подсветки в воде мне вполне хватит. Потянул майку, стаскивая ее через голову, сам при этом продолжая двигаться по привычному пути к бассейну. Снял майку, бросил ее на пол и застыл. Крик застрял в горле. На дне бассейна покоилось тело. Меня словно парализовало. Умом я понимал, что нужно немедленно вытащить ее — это определенно была женщина — и попытаться спасти, что нужно позвать на помощь, вызвать полицию, скорую, фиг знает, кого еще. Да хоть Дэймона! Но вместо этого я с каким-то болезненным вниманием изучал каждый плавный изгиб изящного миниатюрного тела. Я не знал ее. Прозрачная вода бассейна не скрывала светлого цвета кожи и густых недлинных черных или просто очень темных волос. Это определенно была не Ди или ее мать, и уж тем более не дородная миссис Адамс — наша кухарка. А других белых женщин на ферме не было. Во всяком случае, не должно было быть. Сердце пронзило осознание всемирной несправедливости. Мне до слез, до спазма в горле захотелось, чтобы она была жива. И тут же среагировало тело. Я подался вперед, уже почти сорвался с края, чтобы упасть в воду и рвануться к ней на помощь. И тут она пошевелилась… Я так и замер в нелепой полусогнутой позе, а по фигуре женщины словно прошла волна. До меня не сразу дошло, что она так плывет. Казалось, все ее тело подчинялось какому-то извечному ритму, присущему только обитателям глубин. Я всегда знал, что плаваю лучше всех, но такого не нарисовало бы и самое буйное воображение. Человек не способен двигаться с грацией мурены. Я не мог оторвать взгляд от нее. А незнакомка тем временем достигла противоположного края бассейна и взвилась в вертикальном прыжке, свободным дельфином вылетела из воды, изогнулась в воздухе и с легкостью профессиональной гимнастки приземлилась на бортик, даже не пошатнувшись. Встряхнула волосами, рассыпая вокруг тысячи брызг, тихо засмеялась и, наконец, посмотрела на меня.

— Здравствуй, Гордон, — я узнал голос. Тот самый голос, что вчера настойчиво отстаивал из мрака свое право поговорить со мной. — Так и знала, что ты появишься здесь раньше всех.

Я прыгнул в воду и еще успел услышать новый перелив ее смеха. Даже не стал пытаться так же эффектно выскочить из бассейна, как эта русалка. Доплыл до конца дорожки, подтянулся, встал радом с ней посмотрел в глаза. Почему-то мне это было нужно. Лучше бы я этого не делал. Она была совсем девчонкой. Лет двадцать, не больше. Не красивая, нет. Милая и нежная до щемящей пустоты в груди. Волосы, казалось, высохли мгновенно и уже пушились, мягкими прядями обхватывая лицо, почти смыкаясь у заостренного подбородка. Она улыбалась, и на щеках обозначились озорные ямочки. Я стоял и не мог отвести взгляд. Понимал, что нужно что-то сказать, хотя бы спросить, как ее зовут, но боялся упустить это ускользающее мгновение ее прелестной таинственности.

— Дилия, — она протянула руку и повторила, заметив, что я не сделал ответного жеста: — Меня зовут Дилия, — девушке пришлось опустить ладонь, так и не дождавшись моей реакции, и по ее лицу пробежала тень настороженности и легкой обиды. — Я пришла, чтобы рассказать тебе о твоей матери. Ты ведь совсем ничего не знаешь о ней, да?

Возникло чувство удушья. Самая обворожительная девушка из всех, кого мне доводилось встречать, смотрела на меня серьезными, недоверчивыми глазами и собиралась раскрыть тайну моего рождения. Тайну, из-за которой я поругался с отцом всего три дня назад. Целых три дня назад. Мне бы следовало обратиться в слух, выпытывать у нее подробности, но вместо этого я вдруг, неожиданно даже для себя самого, задал совсем другой вопрос:

— С кем вы с Джо вчера разговаривали? Что это были за звенящие светлячки?

— Ох, Гордон! — Дилия прикусила губу. — Я… я не могу тебе ответить. Не потому что не знаю или не хочу. Просто это должна объяснять не я. По-хорошему, меня вообще не должно здесь быть, но Дэн… Понимаешь, когда я поняла из их с Шарлем разговора, что ты не знаешь, кто твоя мать, совсем-совсем ничего не знаешь об Уме… Это неправильно! Она этого не заслужила! — последние слова она произнесла с такой страстью, что невольно привлекла к ним мое внимание.

— Уме… — тупо повторил я, пытаясь вспомнить, почему это имя кажется мне знакомым. — Кто такая Уме?

И тут меня ударило. Словно кто-то со всей силы хлопнул по ушам раскрытыми ладонями. С одной стороны пришло осознание, что мы сейчас говорим о моей родной матери, а с другой — воспоминание о сводной сестре, погибшей больше двадцати лет назад, которую я видел всего пару раз в жизни. Впрочем, мысль о сестре я поначалу счел правильным откинуть. Странное, конечно, совпадение для такого редкого имени, но та Уме все же была моей сестрой. Сестрой? Она была дочерью первого мужа Каролины, а я — сыном Дэна. Мысли в голове закружились с такой скоростью, что у меня потемнело в глазах. Нет, этого просто не могло быть… Но Дилия внимательно вглядывалась в мое лицо, и в глазах ее отражалось сочувствие и понимание.

— Ты вспомнил? — тихо спросила она. Я кивнул, все еще боясь поверить собственным догадкам. А девушка взяла меня за руку, потянула вниз. Мы опустились на бортик, свесили ноги в бассейн. А потом она начала рассказывать. Она говорила и говорила, а передо мной разворачивалась цепь ошибок, которые совершила совсем юная девушка, сначала ревнуя отца к мачехе, а затем оплакивая его потерю. Когда Дилия рассказала, какое условие поставила для усыновления Каролина, фактически выгнав падчерицу из родного дома, мне стало плохо. Но с другой стороны, Уме и не смогла бы жить в Талсе. Свою клятую фобию я унаследовал от нее. Но она могла бы приезжать, видеть меня хоть иногда, подарить мне частичку своей нерастраченной любви. И все же сдержала обещание. Не знаю почему, но я безоговорочно поверил Дилии в том, что это не прошло для нее даром, что она меня не бросила. А вот дальше я потерял нить логики повествования. Дилия запнулась, подумала пару секунд. И без перехода продолжила: — Когда мы начали искать Уме, мы сначала вышли на Дэна. И Рената рискнула рассказать ему, кто мы.

— А кто вы? — перебил я. — И почему ты говоришь «мы» о том, что было больше двадцати лет назад?

— Гордон, пожалуйста! — взгляд Дилии стал умоляющим. — Не спрашивай меня о таких вещах!

Я вдохнул и промолчал, а она стала говорить дальше. Уме все рассказала Дэну. Через десять лет, когда уже прошли все сроки давности, она рассказала человеку, не вспоминавшему о ней все это время, что он стал отцом. И снова я поверил, что она сделала бы это и раньше, если бы могла. А потом я вдруг вспомнил лицо Уме. Я знал, что после похорон бабушки Розалии мы встречались снова, спустя всего лишь неделю, а то и меньше, но тот вечер в Майами совершенно стерся из памяти. А вот тогда, на поминках…

…- Это моя сестра? — я сам испугался, как громко прозвучал мой голос в тишине, а молодая женщина вдруг застыла, шоколадная кожа приобрела пепельный оттенок, зрачки расширились. Словно задохнувшись, она содрогнулась и начала медленно оседать, но ее подхватил мужчина… Шарль? Это… там действительно был Шарль Лакруа?! «Твоя мать одна из немногих, для кого я готов сделать все на свете. Даже луну с неба достать, если она попросит!» Уме? Он говорил об Уме?..

— Даже сейчас, Гордон, от нее скрывают, что мы отправились за тобой. Мы все скрываем, все ее друзья. Если… если что-то пойдет не так, Уме не переживет этого. Она… она такая ранимая! И для нее нет в жизни ничего важнее тебя.

— Так, стоп! — до меня наконец-то дошел смысл ее слов. — Ты хочешь сказать, что Уме жива? Тогда, двадцать лет назад, когда мне сказали, что она погибла в автокатастрофе, меня тоже обманули? — я никак не мог поверить в такое вероломство. — То есть, я мог встретиться с матерью, уже будучи взрослым, но Дэн и Каролина не сочли нужным даже сообщить мне о ее существовании?!

— Нет, Гордон, нет! — Дилия снова закусила губу и затрясла головой. — Ты не мог с ней встретиться. Как и она с тобой. Это стало возможным лишь теперь.

— Дилия, я вообще перестал что-либо понимать! — я начинал заводиться.

— Я знаю, Гордон, я знаю, — она успокаивающе погладила меня по руке. — Тебе все объяснят Шарль, или Дэн, или… — она замялась и вдруг всхлипнула. — Должен был Вел, но… он… он умер, — дыхание у нее перехватило, по щеке скатилась слеза.

— Да не умер никто! — взвыл я. — Как вы достали оплакивать этого вашего Вела! Жив он! Мне Джо сказал, а ему еще кто-то…

— Жив?! — Дилия задохнулась от восторга, глаза засияли таким счастьем, что мне захотелось заскрипеть зубами. Кем бы ни был этот таинственный Вел Дебритеанна, но, кажется, только что он стал моим заклятым врагом. — Ох, Гордон! — от радости она подалась вперед, обвила мою шею руками и чмокнула в щеку. Небритую, кстати. Но неизвестно откуда взявшаяся злость на столь милого сердцу этой девушки человека вышибла из головы все сомнения. Я крепко обнял ее и прижал к себе. Ее изумленный вздох я уже ловил своими губами. На мгновение она затрепетала в моих руках пойманной рыбкой, а потом… ответила на поцелуй.

Я позвонил Шарлю, а потом сбежал. Взял катер и укатил на острова. Никакой аутотренинг не помог бы мне сейчас держать себя в руках. Я должен был все обдумать, понять для себя, как я теперь буду жить, какие приоритеты выберу, как стану относиться к родителям — людям, которые меня вырастили. Особенно к матери. Как она могла так ненавидеть Уме? За что? Только потому, что та была частью прошлой жизни ее мужа? Каролина терпеть не могла Новый Орлеан, это я помнил с детства. Но в детстве Розалия часто рассказывала мне сказки об удивительном городе, где чудеса бродят прямо по улицам. Впервые я попал туда уже взрослым, мне было лет двадцать пять. И я разочаровался. Я не увидел в нем всего того, что по рассказам привык считать неотъемлемой частью этого волшебного места. Не было оно волшебным. Сейчас мне хотелось снова оказаться в Новом Орлеане. Снова пройти по перестроенным, обновленным улицам, попробовать увидеть город глазами Шарля и Уме, которые там росли.

Я не винил Дэна. Почти не винил. Он любил Каролину всем сердцем. Наверное, я бы тоже пошел для любимой женщины на любую ложь. Я и пошел. Только что. Молчание тоже способ солгать. Я не хотел видеть Каролину, не хотел выдать того, что узнал этим утром. Я обещал Дилии, что не расскажу о нашем разговоре никому, кроме Лакруа. И я хотел сдержать слово, данное ей. Дилия… Мне следовало думать о многом, об очень многом, но я не мог. Я видел перед собой только ее затуманенные страстью глаза, слышал ее тихие стоны, ощущал под пальцами шероховатость спонтанно возникающей на теле чешуи. Она думала, я не заметил. Или хотела думать. Мне казалось, она и так дала мне понять больше, чем я должен был узнать, чем был достоин узнать. Но кем бы она ни была, это уже ничего не могло изменить. Все произошло так же, как у Дэна с Каролиной. Отец много раз рассказывал, как влюбился в нее с первого взгляда, но мне всегда казалось, что его впечатления несколько приукрашены, ведь та встреча связала их на всю жизнь. Теперь же я понимал, что ему, как, наверное, любому на его месте, не хватало слов, чтобы передать все чувства и впечатления. У меня было много женщин, и многие сами вешались мне на шею — издержки славы. Были и такие, которые вызывали у меня искреннюю симпатию. На Саманте — бывшей сокурснице из колледжа, с которой встречался почти три года, — я даже подумывал жениться. А потом ей предложили работу в Нью-Дели, и она, не задумываясь, согласилась — предложение было более чем заманчивым. Меня же моя фобия держала на побережье. Семьи у нас бы не получилось, и даже не из-за моих заскоков, а потому, что, когда Саманта уехала, я слишком быстро перестал о ней думать.

Но то, что произошло сегодня, не имело ничего общего с симпатией или общностью интересов. Мир просто стал другим, поделился на две половинки — до нее и с ней. Именно так: с ней. Потому что я знал, для Дилии это было так же, как для меня. Она сама сказала об этом. Сказала как-то странно, невнятно: «Столько раз слышала от других, как это бывает, но никогда не подозревала, что со мной такое случится тоже». Почему-то я сразу понял, что она говорит о том чуде, что возникло между нами. Я видел, что ей так же не хочется уходить от меня, как мне ее отпускать. «Всего сутки», — сказала она. «Целые сутки!» — подумал я. А еще она сказала, что я — один из них. Как Уме. Сын своей матери. И возможно… Мокрые… Джо называл нас мокрыми. Меня, Диану, Дилию. Он говорил, что мы скоро отправимся домой…

Разговор с Шарлем получился странный. Кажется, я его то ли разбудил, то ли отвлек от каких-то раздумий. Но я почувствовал, что у него как гора с плеч свалилась, когда я сообщил, что встретился с Дилией.

— У меня состоялась с ней долгая и весьма информативная беседа, дядя Шарль, — я безоговорочно поверил всему, что рассказала мне Дилия об Уме, но подсознательно стремился получить подтверждение, — я узнал о себе много нового.

— Что она тебе рассказала? — сразу насторожился Лакруа.

— Не поверишь, но я по прежнему не знаю, из-за чего Вел Дебритеанна искал меня и Питера Уитлрока, — усмехнулся я.

— Тогда зачем?.. — растерялся Шарль.

— Она рассказала мне о моей матери.

— Ох… Мне жаль, Гордон… — Лакруа перевел дух, — жаль, что тебе пришлось узнать обо всем от посторонней женщины. Но я рад. Рад, что теперь тебе известна правда.

— Почему ты-то молчал столько лет, Шарль?

— Ты не спрашивал, — пожал он плечами с деланным равнодушием.

— Брось! Ты всегда старательно уходил от темы, стоило мне только приблизиться к вопросу моего происхождения. Не думаю, что ты горел желанием просветить меня.

— Я просто держал слово, данное клиенту, Гордон, — чванливо пробормотал Лакруа, но меня этим заявлением не обманул.

— Дэну? Твой клиент Дэн?

— Это уже не важно, мальчик. Я отказался от своих полномочий. Я тоже возвращаюсь домой.

— Домой? В Новый Орлеан? — Шарль тихо засмеялся, а я вдруг вспомнил слова своего воспитанника. — Скоро мы все вернемся домой.

— Это Джо тебе сказал? — усмехнулся Шарль.

— Да.

— Замечательно. Я все же был прав.

— В чем?

— Завтра узнаешь, — безапелляционно отрезал Лакруа, и я понял, что спорить бесполезно. — А сейчас я, пожалуй, закажу нам билеты.

— Дилия встретит вас в Сиднее, — нехотя сдался я.

— Тем лучше. Надеюсь, у нее хватит опыта самостоятельно нанять машину.

— Опыта? — меня это удивило. Дилия совсем не выглядела беспомощной девочкой.

— Завтра, Гордон, все завтра. Все же жаль, что я не смогу присутствовать при твоем разговоре с Каролиной, — злорадно добавил он, и меня это, как ни странно покоробило. Что бы я ни узнал сегодня о той, кого считал матерью всю жизнь, именно она вырастила меня, и за это я многое готов был ей простить.

— Я доставлю тебе такое удовольствие и не стану говорить с ней до вашего приезда, — огрызнулся я.

— Вот как… — задумчиво протянул Шарль. — Ну что ж, тогда до завтра.

А до завтра мне нужно было еще дожить. Проще всего было бы, конечно, в воде, но штормило изрядно. Не то чтобы я боялся утонуть. Океан ни за что не причинил бы мне вреда. Думайте об этом, что хотите, но у меня не было сомнений на этот счет. Другое дело, что плавать в такой воде — это как сражаться с чем-то. Вообще-то, идеальный способ скинуть злость. Но вот злости-то во мне и не было. Была горечь от сознания, что меня всю жизнь обманывали, что намеренно лишили ласки родной матери, и теперь уже ничего не поправишь. Я никогда не предал бы ради Уме ни Каролину, ни Дэна, но зато в моей жизни была бы и она тоже. Но они боялись, что она украдет меня у них, не верили в меня, в мою любовь, в мою преданность семье, и это было чертовски обидно. И все же я не мог на них злиться. Да и обиду эту лелеять не мог. Я был слишком счастлив. Я наконец-то переродился, осознал сам себя, свою ценность в этом мире через призму серых глаз русалки. И мне, по большому счету, было все равно, что именно произойдет завтра, кроме того, что я снова ее увижу. Домой? Я не знал, что это значит, но мой дом теперь был рядом с ней, и никакой другой не смог бы заменить его. Джо был прав. Нам всем пора вернуться домой.

Я уже и забыл, когда такое было в последний раз. Это маленькие девочки, когда пугаются, врываются в комнаты родителей и старших братьев. Но никак не взрослые девицы, почти достигшие совершеннолетия. Вторжение Шелли в мою спальню было для меня полной неожиданностью.

Я вернулся домой поздно, ближе к полуночи. Специально пришел так, чтобы ни с кем не встретиться. Даже на кухню, перекусить проскользнул лишь после того, как убедился, что в доме царит тишина, а в окнах родительской спальни свет погашен. У девчонок в комнате признаков жизни тоже не наблюдалось. Поэтому, когда распахнулась дверь и влетела Шелли, я чуть не подпрыгнул на месте.

— Гордон! — глаза сестренки были расширены и полны ужаса. — Гордон, там… там…

— Тише, Шелли, успокойся, — я прижал ее к себе и стал гладить по голове. Шелли дрожала. — Что ты там такого увидела?

— Джо… Джо… он…

— Что? — я невольно напрягся и почувствовал укол вины. Я не имел никакого права бросать его одного на целый день. Тоже мне, опекун! Дурак безответственный!

— Он… он… разговаривал с… с… — зубы Шелли стучали.

— С кем? — попытался я добиться ответа, сообразив, что сестренку напугал не Джо, а что-то с ним связанное. С души отлегло, признаться.

— С… ты только не смейся, Гордон, только не смейся… — Шелли умоляюще заглянула мне в глаза, — я не сошла с ума, честное слово!

— Да что с тобой?! — я слегка встряхнул ее за плечи. — Когда это я думал, что моя сестра сумасшедшая? Я только всегда тебе это говорил, потому что ты постоянно ввязывалась в какие-то авантюры, — попытался пошутить я. Шелли хихикнула и немного успокоилась.

— Ладно… тогда я скажу… Только обещай, что не станешь смеяться.

— Не стану, — заверил я.

— Он… он разговаривал с Динь-Динь! — выпалила она и зажмурилась.

— С Динь-Динь? — переспросил я, не понимая, о чем она толкует.

— Ну да, с маленькой такой и с крылышками.

Только теперь я вспомнил Питера Пена. Динь-Динь? Вредная фея? С какого перепугу такое могло привидеться Шелли? А если…

— Шелли, а она, случайно, не светилась?

Сестра закивала, уткнувшись мне в плечо.

— Как в лунном свете, — пробормотала она.

— И когда ты их видела?

— Да вот только что, в холле. Я так испугалась…

— Не подождешь меня? Я все же пойду проверю, с кем это таким странным общается мой воспитанник.

— Хорошо… Только… только можно я побуду здесь?

— Конечно, малышка. Я быстро.

В холл я спускался на цыпочках, опасаясь спугнуть то маленькое чудо, которое, как я предполагал, мне уже довелось увидеть прошлой ночью. Я не ошибся. Только звенящий фонарик теперь был один и зависал прямо перед лицом Джо. А еще он, похоже, был чем-то очень возмущен, потому что на этот раз я отчетливо различал слова и гневные интонации.

— Как ты мог?! Как ты мог, Джо, допустить, чтобы он сбежал?! А если он не вернется к завтрашнему дню? Ты даже не удосужился выяснить, что ему наплела эта дуреха! И как после этого мы можем на тебя полагаться?!

— Горди хороший, — потупившись, пробормотал мой воспитанник, — Горди вернется. Горди не бросит Джо одного.

У меня сжало горло. Кто бы ни была эта малявка, почему-то решившая, что Джо должен нести за меня ответственность, она не смогла поколебать уверенность мальчика в моей преданности. И тут я разозлился. Напуганная Шелли, расстроенный Джо, Дилия, которой пришлось уехать в Сидней до завтра… Это все из-за этой маленькой звенящей стервы! Уже не пытаясь скрываться, я шагнул в холл.

— Я уже вернулся, — жестко сообщил я.

Джо радостно вскрикнул и бросился ко мне, а крошечное существо, действительно больше всего напоминавшее вредную фею из детской сказки, выдало какую-то экспрессивную фразу на незнакомом языке, идентифицированную мною, как ругательство, и исчезло.

— Лисси ушла, — констатировал Джо, покосившись на то место, где только что висела в воздухе возмутительница спокойствия. — Лисси хорошая. Просто Лисси тоже очень хочет домой. А Тилли не хочет.

— Джо, — устало вздохнул я, — иди спать. Поздно уже, — мальчик потупился, а я, сам не знаю зачем, вдруг добавил: — Все равно все решится завтра.

— Завтра, завтра! — радостно закивал Джо и вприпрыжку побежал к своей комнате.

Я покачал головой. Зачем я это сказал? Почему ничему не удивился? Да потому, что мне просто было все равно, что именно произойдет завтра. Значение имело только то, что я увижу Дилию.

Когда я вернулся к себе, на моей постели спала Шелли. Я не стал ее будить. Снова вышел на балкон и, закутавшись в плед, устроился в кресле. Дождь прекратился, и ветер, который нельзя было почувствовать здесь, внизу, в небе уже свирепым псом рвал тучи. В редких просветах мигали умытые звезды. У меня накопилось слишком много вопросов к лунному свету, но луны-то как раз видно не было.

— Мне приснилось, что ты ушел в страну Питера Пена. Навсегда.

Я вздрогнул. Я успел забыть о Шелли. Может, даже задремал. И именно поэтому ответил так, как не должен был отвечать.

— Я и уйду. Завтра.

Шелли молча опустилась на подлокотник моего кресла. Запрокинула голову. Тоже долго смотрела в ночное небо с плывущими по нему лоскутами туч. Молчание затягивалось. Я принялся лихорадочно искать тему для разговора, чтобы как-то нарушить мучительную паузу. Врать сестренке, что никакой Динь-Динь не было, я почему-то не хотел.

— Я буду скучать по тебе, — вздохнула Шелли, наконец. Я испуганно покосился на нее, но на лице сестры блуждала неопределенная улыбка, взгляд все еще был устремлен к звездам. — Ты тоже будешь скучать. По мне, по Келли, по маме с папой. Но мне кажется, так будет правильно.

— Почему, Шелли? — прошептал я, боясь поверить ее спокойствию. Я ожидал слез, отчаянья, но не смирения.

— Не знаю, Гордон, — Шелли, наконец, перевела взгляд на меня. — Мне всегда казалось, что ты другой, не такой, как мы, не такой, как все. А теперь, когда ты привез Джо и Ди, это стало особенно заметно. Вам словно не место здесь, среди нас. Вы другие. Вы те, кто может общаться с феями, — она улыбнулась светло и немого печально. — Знаешь, никто никогда не рассказывал мне сказки так, как ты. Когда ты рассказываешь, кажется, что это не сказка, а быль, просто чья-то тайна, о которой не каждому дозволено говорить вслух. Ты принадлежишь сказке, Гордон.

— Я чемпион мира по плаванью, — напомнил я. — Миллионы мечтают о подобной сказке.

— Они — не ты, — сестра наклонилась совсем близко к моему лицу. — Для них это, может быть, и сказка. А для тебя — способ жить. Уж меня можешь не пытаться обмануть.

Я не знал, что ответить. Каким-то шестым чувством я осознавал правоту Шелли, ту правоту, в которой я сам всю жизнь боялся сознаться сам себе. Я просто другой. Как и Джо. Как и Диана. Как и Дилия…

— Иди спать, Шелли, — прошептал я.

Она чмокнула меня в щеку, потрепала по голове.

— Не позволь кому-нибудь отнять у тебя твою жизнь, Гордон. Ты ее заслужил, — донеслось до меня уже от двери.

Ну надо же…

— Какая у тебя мудрая сестричка! — словно прочитав мои мысли, с сарказмом произнесла крошечная крылатая девочка, опустившись на перила балкона. И тут же агрессивно добавила: — И имей в виду! Нам, цветочным феям, нельзя задавать вопросы!

Я пожал плечами и перевел взгляд на теперь уже почти чистое небо. Ветер спустился ниже, трепал верхушки деревьев, иногда узкой лентой проскальзывал по ногам. Когда я снова взглянул на фею, мне показалось, что это он заставляет нервно подрагивать ее крылышки. Но потом я рассмотрел выражение маленького личика. Кроха наливалась гневом, готовым в любой момент прорваться наружу. Причем на меня. И в чем я вдруг оказался виноват? Но я даже не стал задумываться, слишком уж комично выглядело возмущение малявки, так что пришлось сосредоточиться на том, чтобы не засмеяться.

— Ладно! — выпалила фея, не дождавшись от меня никакой реакции на свое предыдущее заявление. — Так и быть! Можешь задать парочку вопросов. И… и… если они не будут слишком глупыми… я… ну, в общем, пожалуй, даже отвечу…

Так вот оно что! Кажется, я обидел эту малышку отсутствием любопытства. Но я не мог задать ей лишь пару вопросов, как она предложила. Я отлично понимал, что за парой последует еще пара, а потом еще, и конца не будет. А это нежное крылатое создание, судя по всему, ангельским нравом не отличается и, однажды объявив, что не станет отвечать на вопросы, очень скоро вспомнит об этом снова. Нет, я не собирался поддаваться на провокацию. Вместо этого я протянул руку раскрытой ладонью вверх, безмолвно предлагая маленькой скандалистке познакомиться поближе. Фея помялась, а потом все же приняла приглашение и шагнула на мою ладонь. Я поднес вредину к самым глазам, так что стала видна каждая прожилка на радужных стрекозиных крылышках.

— Да ты красавица, маленькая, — искреннее восхитился я, и фея еще выше задрала нос. Правда почти сразу спохватилась и уже более дружелюбно предложила:

— Ну, спрашивай уже!

— Нет, малышка, — я покачал головой. — Не буду.

— Но почему?! — от неожиданности малявка плюхнулась на попку, но тут же расправила взлетевшее платьице и чинно свесила ноги с моей руки.

— Зачем? — я снова пожал плечами. — Завтра я и так все узнаю. Так стоит ли нарушать славную традицию и именно сейчас начинать задавать вопросы цветочным феям? Лучше давай полюбуемся этой ночью.

Пару мгновений фея изумленно хлопала на меня глазами, а потом расхохоталась.

— Знаешь, — доверительно сообщила она, удобно облокачиваясь о мой большой палец и запрокидывая голову к небу, — все же я обожаю этот мир! Здесь всегда столько неожиданностей!

В первый момент я испугался до тошноты. В машине, кроме отца на водительском месте, находилось еще двое мужчин. В одном я сразу узнал Шарля, второго видел впервые. Я чуть не заорал, чуть не бросился с кулаками на них. Где Дилия? Почему она не приехала?! Лишь через секунду до меня дошло, что след в след за отцовским седаном двигается массивный минивэн. Мгновенно вспыхнувшая надежда заставила взять себя в руки. Я не собирался терять лицо перед Дэном. Они не знали, что я стану их встречать. Дом еще спал, а отец, вопреки годами сложившейся в семье традиции, не позвонил и не предупредил, что приедет в такую рань, да еще не один. Я бы тоже ничего не знал, если бы не Тилли. Малышка разбудила меня до рассвета. И вот теперь я ломал голову, почему Дэн возвращается в свой дом, как вор. Впрочем, у меня было несколько версий.

Отец остановил машину прямо перед домом, не заботясь о том, чтобы загнать ее в гараж. Я шагнул вперед. Шарль, как раз выходивший из машины, заметил меня и улыбнулся. Дэн вскинул голову и нахмурился. Хлопнула дверца минивэна, и я перестал обращать на них внимание. Из автомобиля все выходили и выходили люди, а я все сильнее и сильнее напрягался. Ни ослепительное трио из двух одинаковых парней и белокурой девушки, ни восточный красавец, ни еще одна атлетическая светловолосая красотка не привлекли моего внимания. Кажется, я уже видел их в аэропорту Лимы, но не обратил внимания. Дилия появилась последней, наши глаза встретились. И мне показалось, что прошедших суток просто не было. Мы снова были вместе, и больше ничего не имело значения.

— Почему ты не спишь в такую рань? — не здороваясь, недовольно поинтересовался отец.

— Вас встречаю, — пожал я плечами, нехотя отводя взгляд от Дилии, и, заметив недоумение на его лице, добавил: — Тилли предупредила.

— Вот это да! Да ты еще интересней, чем я предполагала! — засмеялась амазонка и, подойдя ближе, протянула руку для пожатия. — Мало кто может найти общий язык с этой капризулей. Я Арианна. Ундина.

— Ундина… — повторил я и пожал руку. Я не удивился, просто посмотрел на Дилию. Она улыбалась.

Я провел их в гостиную. Наверное, я уже и так все понял, потому что рассказ близнецов-эльфов меня не удивил. Дилия сидела рядом и держала меня за руку. Арианна это заметила и, как мне показалось, вздохнула с облегчением, хоть и удивилась. Отец хмурился и не смотрел на меня, но я пока не был готов говорить с ним.

Каролина, как всегда, проснулась раньше всех и застала нашу компанию. Нужно отдать ей должное, внешне она осталась совершенно спокойна. Довольно радушно поздоровалась с близнецами и ундинами, с которыми, как оказалось, была знакома.

— Напомни мне спросить, сколько тебе лет, — прошептал я на ушко Дилии, и она хихикнула. — Надеюсь, ты не старше моей матери.

— Родной? Старше! Вообще-то, и приемной тоже, — шепотом отозвалась она, придвинулась ко мне еще ближе, и я тихо застонал. — Но не намного.

От ее запаха у меня закружилась голова, и все условности быстро были задвинуты куда подальше. И все же мне нужно было собраться и поговорить с Каролиной. Когда она предложила всем лимонаду, я поднялся и вышел следом за ней на кухню.

— Я не стану просить прощения, — жестко сообщила она, когда услышала мои шаги. — Я поступила так ради тебя. Пятнадцатилетняя девчонка, забеременевшая от первого встречного назло слишком молодой мачехе, не смогла бы дать сыну достойную жизнь.

Не знаю, чего она ждала от меня. Я не стал спорить.

— Я все равно уйду туда, — сообщил я, — мой мир там.

— Мы надеялись, что этого не произойдет. Те, что пришли за Уме, говорили, что шансов практически нет, ты даже не сможешь обернуться, — она закусила губу.

— Но вышло иначе.

— Они… они совсем не изменились… Арианна, Дилия, близнецы… Они такие же, как двадцать два года назад. Я… я ни за что не посмею отнять у тебя такую жизнь.

— Спасибо… мама.

Она, наконец, обернулась и прижала меня к себе.

Смотрительница Маргарита, Серебряная леди.

Разбуди меня, бабочка — четыре крыла,

Да спроси меня, готов ли жить наяву,

Подожди меня, лодочка — четыре весла,

Я дойду к тебе, потому, что живу.

Олег Медведев «Потому что сказка никогда не кончается»

Дракон в подгорье. У вас как с воображением? Мое забуксовало. И, если честно, мне как-то не очень хочется видеть это воочию. Я здесь вообще ни при чем. Это не я надоумила Рен-Атар пригласить крестницу погостить. Она сама так решила. Не знаю, а точнее не хочу знать, что с этого имеют гномы. Мне хватает своего гномье-драконьего дурдома в лице страдающего от нервного срыва конунга и умирающего от любви принца. Впрочем, будь у меня дурдом только гномье-драконий, я бы просто от души веселилась. Куда там! Бедлам, в который превратилась Библиотека, полномасштабен и интернационален. Никто не забыт и ничто не забыто, прямо скажем. Я, кажется, жаловалась на скуку и недостаток внимания со стороны сильных мира сего? Наивная я! Ну, ладно, эльфийский владыка тупо дожидается, пока я его выгоню открытым текстом, и сам с места двигаться не собирается. Заколдованный он, бедненький, неделя пройти должна, не меньше, пока заклятие отражения само развеется. Мне бы с его подданными — давними и вновь приобретенными — не запутаться, а с Лангарионом пускай пока Библиотека играет, как кошка с мышкой. Кстати, о подданных. Ну, пленничек бестелесный, понятное дело, теперь от пресветлого ни на шаг. Можно сказать, бережет его от советника. Уж не знаю, понимает советник, что больше не может влиять на владыку, или не осведомлен о столь странном свойстве астральной проекции, но, полагаю, сейчас он об этом не думает, в него крепко-накрепко Чиколиата вцепилась. Ну да, собственный сын от нее смылся. От меня, кстати, тоже. С моим внуком, к тому же. Куда — тайна покрытая мраком. Библиотека, когда спрашиваю, только блаженно мурлычет. Но факт, что оба на нашей территории, не удрали никуда. Ну и где, спрашивается, их носит так, что даже я найти не могу?! А впрочем, не больно-то и хотелось! А не пошли бы они! Нет, Макса я видеть не против, но вот этого… этого… Удавила бы! В любви он мне признавался, ага. В предсмертных судорогах! А как оклемался, так и думать забыл, гад! Деловой, как же! Самый милый, самый востребованный, самый ушастый и всеми любимый. А я что? Я ничего. Он теперь тоже бессмертный, ему теперь море по колено, и я ему не нужна. Ну и ладно! Бегать я за ним точно не собираюсь, своих забот по горло. Одна внучка вон сколько их поприбавила. Сохнет же по Канту, невооруженным взглядом видно, но где-то он, бедняга, умудрился ее против шерстки погладить. Теперь расхлебывает и чернеет от ревности. К Ристиону. Нормально, да? Почему Гретхен выбрала именно его — не знаю. Но как-то быстро они общий язык нашли. Наверное, папочка нашего гениального и лопоухого, забытый женой и брошенный сыном, нашел в ее лице некий утешительный приз. В итоге мне пришлось утешать Канта и объяснять, что у моей внучки просто временное помрачение рассудка, и вообще, вот вернется Вел и отбудет вместе с родителями, и слава богам. На что в ответ получила сочувственное похлопывание по плечу и совет смириться, ибо Вел теперь никуда не денется. Зато Ристион — мужчина хоть куда, а его брак с Чиколиатой уже к концу подходит, и Кант точно умрет от великой эльфийской любви, если Рита уйдет к этому достойному мужу. Пришлось утешать, гладить по головке, вытирать сопли и мечтать выиграть заключенное с Максом пари. Процесс утешения вызвал приступ ревности уже у Зантара, но мне было не до его застарелых комплексов. Других проблем хватало.

Одно то, как от Ренаты скрыть, где теперь ее драгоценный рыжий Мастер Секиры! Узнает — попытается Библиотеку по камушкам разобрать. И меня за компанию — по косточкам. Дело в том, что Синдин Дил-Унгар является в некотором роде гостем моего дома. Причем настолько дорогим, что Библиотека его припрятала. Как меня когда-то. Нет, Син не пленник, и зависать здесь ближайшие двадцать лет не будет. Только недельку, до следующего тура соревнований. Хотя лучше объяснить по порядку. В общем, вышло следующее. Рената пригласила Асю погостить в Подгорье. Ага, свою крестницу. Но это там она была ее крестницей и милой девушкой, а здесь — дракон. Драконица. Красавица, кстати. Нет, драконы все прекрасны, но эта вообще какая-то даже по их меркам особенная. Гург ее как увидел, так и влюбился. Оказывается, у них это только так и бывает — отныне и навеки. Именно это король Дрерг и имел в виду. Теперь нужно было завоевать расположение дамы. А как его завоевывать, если дама в гномьей вотчине и вроде даже не собирается оттуда выходить на свет божий — все никак с крестной не наговорится. Его лоботрясное высочество рискнуло все же спросить совета у венценосного родителя. Тот, ничего не поняв из сбивчиво-восторженных рассказов сына, примчался ко мне за объяснениями. А тут как раз случился конунг. В смысле, в Библиотеке случился. С мигренью и легкой истерикой. Милая родственница Рен-Атар так развеселилась какому-то рассказу крестной, что ненароком спалила все убранство большого приемного чертога. А гномы им, надо сказать, очень гордились, поскольку было оно все выполнено в янтаре, выменянном у ундин, то есть для Подгорья материале дорогом и редком. Причем сама Ася невинно похлопала глазками, принесла глубочайшие извинения и оправдалась тем, что драконом быть пока совершенно не умеет. Вот после этого конунг и примчался ко мне, да не один, а с Сином и потребовал выменять того на драконицу. Вот, мол, и его величество Дрерг здесь, так что ему — красотка, а нам, гномам — покой и замужняя Рен-Атар. Но дипломатии не вышло. Гург успел рассказать папеньке о турнире женихов и своем предполагаемом участие в четвертом туре. Дрерга идея привела в восторг, и он почему-то решил, что, отвоевав Ренату у конкурентов Сина, драконье высочество как раз таки и завоюет собственную даму сердца. Примерно минут пятнадцать Дрерг с конунгом пререкались на высоком уровне, а потом появился принц и сообщил, что Син вошел в стену и пропал. Разумеется, как третейского судью тут же призвали меня, и мой дом, милый дом радостно сообщил мне, что дракон прав, а гном нет, и пусть Гург повоюет сразу за двух дам. Конунг совсем сдал и заявил, что ничего больше про этот турнир слышать не хочет, и пусть там все без него устаканивается, а он пока у меня погостит.

Вот только не думайте, что эльфами, гномами и драконами все и ограничивается. Ха! Где по-вашему со вчерашнего дня обретается единственный в мире магически одаренный тритон? Нет, он парень трезвомыслящий, ему адаптация совершенно не нужна, да и адаптироваться ему лучше на дне морском, со своим народом. Но ведь он же еще и ответственный! Разве он мог доверить своего воспитанника каким-то незнакомым саламандрам? Да ни-ни! Значит, где сейчас Белый Огонь? Ну да, ну да, при кентавре Питере Уитлроке. А где Питер? При Шете, то есть в Библиотеке. Добавьте к этой компании всех заинтересованных саламандр и ундин, включая царицу Лилею и Пламенного эмира, накиньте в качестве еще одной пациентки Питера Александру, а значит смело присовокупите сюда Алену, Грэма и леди Рисс, и вы будете иметь представление, в каком дурдоме я живу. Ну, зато не скучно. Почти. Нет, совсем не скучно, поскольку ни по каким ушастым и вечно исчезающим гениям я скучать не собираюсь! Даже не думаю о них! Вот! Кто-то станет с этим спорить? Увы, боюсь, что таких всепонимающих и сочувствующих здесь найдется легион. А у меня на них сил нет. Так что пойду-ка я к Александре. Она меня, по крайней мере, честно ненавидит. А иногда даже не меня.

— Нет, сегодня я ненавижу детей, — словно читая мои мысли, заявляет юная оборотница, едва я переступаю порог ее комнаты, — так что ты и Вел не в программе.

— Как тебе удается ненавидеть Шету? — искренне удивляюсь я, видя вполне счастливую улыбку на лице кентаврички.

— Не Шету, — вздыхает Саша. — Просто здесь только что были еще Ахрукма и Ди. Для меня одной это через чур.

— А почему их всех сплавили на тебя? — удивляюсь я.

— Потеряли Джо. Понеслись искать всем миром. Гоблинша с русалочкой тоже недолго усидели, но сначала кровь мне попортили. Хочешь чаю? — без перехода спрашивает она.

— Это ты ее попросила? — подмигиваю я Шете и кентавричка заговорщицки кивает. А я снова обращаюсь к Александре: — А где именно они ищут Джо? В этом или в том мире?

— А я откуда знаю? Они, кажется, и сами не в курсе, куда он мог деться. Потому меня к Шете и приставили, чтобы не вывалилась в портал ненароком.

Вот тоже странность. Джо — наш необходимый и сильнейший маг, геном Белого Огня — пришел в родной мир. А портал до сих пор открыт. Библиотека говорит, это остаточное явление и оно продержится еще какое-то время. Ну и славно. Вот разберусь немного со всем этим бардаком, сплавлю хоть кого-то из владык и смотаюсь повидать Аню. Мой дом не против. Теперь она мне это разрешает.

— Джо в портал не уходил, — заверяю я Сашу, — я чувствую его в Библиотеке.

— Ты это спасателям сообщи, — морщится она.

— Сами разберутся, — отмахиваюсь я.

— Лишь бы сюда не заявился. Я столько не выпью, — ворчит кошка. Хотя какая она кошка? Она метаморф — сегодня лев, завтра росомаха. Оборотни в шоке, такого уже несколько тысячелетий не было. К тому же она трансформатор. Леди Рисс на нее не надышится. Шарден, кстати, тоже здесь. И явно не просто так. Кошачья магия Алексакндры может перешибить даже способности царственной львицы. Но Сашка все еще влюблена в эльфа. В моего эльфа. Нет, на фиг! Не нужен он мне! Я ей его подарю! Еще и бантиком перевяжу для торжественности!

— Зря надеешься! — я чувствую приближение Джо. А что, даже интересно. Мне не дали с ним пообщаться, а мальчик тронул меня до слез. И кстати, Шету он тоже пока не видел.

— О чем ты? — вздрагивает девушка, но я уже выглядываю в коридор и вижу нашу пропажу. Вид у него растерянный.

— Привет, Джо! — улыбаюсь я. — Не хочешь выпить с нами чаю? Заходи.

Меня награждают счастливой слюнявой улыбкой.

— Марта хорошая! — радостно сообщает Джо.

— Джо тоже замечательный, — я легонько подталкиваю его на середину комнаты. — Ты же уже знаком с Александрой?

Джо кивает и улыбается еще шире.

— Она дикая! — счастливо сообщает он. Я наслышана об этой его классификации. Саша, судя по всему, тоже — она морщится, но ничего не говорит.

— А это Шета. Шета, познакомься с Джо.

Кентавричка делает шаг вперед и радушно протягивает руки новому знакомому. Джо с энтузиазмом хватает ее ладони, но вдруг глаза его расширяются.

— Сломали-починили, сломали-починили, сломали-починили, — бормочет он и часто-часто трясет головой.

А потом нас с Сашей просто сносит в стороны. Что-то кружится, уплотняясь, вокруг Шеты и Джо. Я еще успеваю увидеть, как текут слезы из глаз мальчика-дауна, а потом некая сфера застывает вокруг него и кентаврицы каплей янтаря. Кажется, я кричу. А может, это кричу не я, а Библиотека, посылая сигнал другим членам семьи, чтобы те сообщили, кому нужно. Мне кажется, не проходит и секунды, а комната вдруг заполняется народом. Гордон, Дилия, Питер, Хан, еще какие-то саламандры… И Вел, распихивая всех локтями, рвется ко мне.

— Марта! Марта! Ты в порядке?

Я не отвечаю. Не успеваю. По странной сфере проходит рябь, а потом отделяющая нас от Шеты и Джо стена разлетается осколками, задевающими каждого из присутствующих. Но не материальными, нет. Это — словно частицы самого времени, памяти, всей боли и радости, что когда-либо доставалась нам в жизни.

Отпихнув эльфа, я бросаюсь к упавшей на колени кентаврице. Глаза ее закрыты. Я слышу, как Гордон и Питер пытаются успокоить плачущего, дрожащего Джо, а тот все бормочет и бормочет:

— Джо починил, Джо починил, Джо починил… — не переставая, зациклившись на фразе, которая, кажется, ужасает его самого.

Рядом со мной припадает на передние ноги Питер, и именно его, открыв глаза, видит Шета.

— Марк… — шепчет она и улыбается, скользнув взглядом по лошадиным конечностям. — Ты, наконец, пришел в наш мир, Вождь.

— Марта, можно?

— Конечно, Шарль, входите.

— Спрячьте меня, бога ради!

— Что, опять они вас на лоскутки рвут? — улыбаюсь я.

— И не говорите! — Лакруа с тяжелым вздохом опускается в кресло. — Дался я им! Я же никто! Я даже перекинуться не могу! Но такое чувство, что каждый из владык посчитал своим долгом поставить кордоны на подступах к Библиотеке, чтобы ни в коем случае не пропустить лисью делегацию!

— И совершенно напрасно. Не думаю, что всевидящие лисицы настолько глупы, чтобы в состав делегации вошли те, кто недавно выпил жизненную силу какого-нибудь оборотня. Другое дело, что в иное время они предпочитают вообще никому на глаза не показываться. Поэтому вокруг вас, такой ажиотаж. Но вы перекинетесь, Шарль, — я успокаивающе хлопаю его по руке. — Обязательно перекинетесь. Либо у лис найдется свой трансформатор, либо мы сможем подготовить Сашу.

— Она не может превратиться в лису, вы же знаете, — печально качает головой Шарль.

— Пока не может. Это вопрос времени. Мне кажется, она и в волнистого попугайчика превратиться сможет, если захочет… — мои рассуждения прерывает стук в дверь. Шарль напрягается. — Не бойтесь, — успокаиваю я, — это друзья.

Павел целует меня в щеку, весело подмигивает Шарлю. Как же он постарел! Грустно. И грустно сознавать, что для него это последняя возможность побывать в нашем мире. Когда портал закроется, для него он закроется навсегда. Но Паша выглядит таким же неунывающим, как и двадцать лет назад. А вот Питер в печали.

— Мы пришли за советом к мудрой Смотрительнице, а тут еще и адвокат! Пит, тебе гарантирована самая квалифицированная помощь!

— Зачем мне адвокат? — равнодушно пожимает плечами кентавр. — Мне и Марта едва ли поможет.

— Ох, Питер! — я обнимаю его мощный торс, прижимаюсь щекой к плечу. Даже сейчас, когда Питер так расстроен, от него исходит волна силы и доброты. — Потерпи немного! Совсем чуть-чуть. Ты же психиатр, ты должен понимать, как ей тяжело воспринять мир по-новому, осмыслить пропущенные без малого четверть века.

— Я понимаю, Марта. Только я не могу относиться к этому профессионально. Я сам виноват. Я ведь сразу привязался к ней. Никогда не вкладывал в отношение к пациентам ничего личного, кроме желания помочь, а тут… — он тяжело вздыхает и машет рукой.

— А тут ты влюбился, — шепчу я так тихо, что Шарль и Паша меня не слышат. Питер вздрагивает и на мгновение теснее прижимает меня к себе.

— Она еще не знает, что Марк женат, — бормочет он.

Не знает. Она вообще его пока не видела. Я самым бесцеремонным образом выперла вождя из Библиотеки, пообещав вообще не вернуть ему Шету, если помешает ее реабилитации. Хватит мне здесь и двух кентавров! Одно утешает: Гордон, кажется, проникся к Хандарифу доверием. Если учесть, как давят на тритона Лилея, Уме и амазонки, есть надежда, что Джо все же отправится в Гроты. Уж обижать его там точно никто не будет. Лисси запретила. Чуть до инфаркта не довела Фарияра, появившись прямо у него перед носом и закатив истерику. Эмир, видите ли, своим советом управлять не в состоянии, а там какие-то фанатики хотят Джо то ли в подопытные кролики определить, то ли от общества изолировать, то ли вообще погасить. И это тогда, когда саламандрам впервые попался Белый Огонь не склонный к безумию. А Гордону придется смириться. Саламандры и ундины — две самые несовместимые расы нашего мира. Встречаться с Джо тритон сможет только на нейтральной территории. Нет, я не против ее предоставлять в любое время, но сейчас лучше бы им разъехаться!

— Знаете, Шарль, давайте-ка… — я не успеваю озвучить до конца свое предложение нарисовать его. Библиотека требовательно лупит меня по всем пяти чувствам. Что-то случилось, что-то плохое. — В зимний сад! Быстрее! — кричу я.

И, прежде чем успеваю сорваться на бег, Питер закидывает меня к себе на спину и галопом несется по коридорам.

В сумрачной аллее отчетливо виден силуэт Анкитиля, закрывающего собой эльфийского владыку от протянутой вперед руки советника. Второй рукой Эстранель прижимает к себе Чиколиату, мешая Лангариону прицелиться в него из лука.

— Марта, скажи ему! — едва завидев нас с Питером, вопит призрак.

С противоположной стороны из-за поворота аллеи вбегают Вел и Макс, но слова уже рвутся у меня с губ.

— Лан, все в порядке, стреляйте, убейте обоих! — кричу я.

Владыка понимает меня без объяснений. Но не понимает Вел. Глаза его наполняются таким ужасом, что мне становится больно дышать. Тренькает тетива, коротко взвизгивает стрела, свободно пролетая сквозь астральную проекцию Ана, а потом пронзая сразу два тела.

— Не-е-ет! — крик Велкалиона рвет мне душу.

В нем нет магии, лишь неверие и отчаянье. Я только что у него на глазах отдала приказ убить его мать. Он никогда мне этого не простит.

Продолжая кричать, ушастик бросается вперед и падает на колени перед прошитыми одной стрелой Эстранелем и Чиколиатой. Эльфийка еще успевает коснуться щеки сына кончиками пальцев, а потом глаза ее закатываются. Я тянусь, чтобы дотронуться до плеча Вела, но он резко дергается в сторону. Тело Чиколиаты начинает медленно таять. Я роняю руку. Это конец.

— Пойди, встреть ее в вернисаже, — говорю я, сама не узнавая своего голоса — ровного, мертвого — а потом делаю шаг к Лангариону. — Вы в порядке, владыка?

— Кажется, я уже давно не был настолько в порядке, смотрительница, — слабо улыбается он. — Удивляюсь, как вы терпели меня прежнего. Я в неоплатном долгу перед вами.

— Благодарите Библиотеку, — качаю я головой, успокаиваясь от его покаянного тона. — Это она распознала отражателя и послала к вам на помощь Анкитиля.

— Но досталось-то больше всех вам, — вздыхает Лан. — Что я могу сделать для вас, Марта? Чем загладить свою вину?

— Ну, мне хватит вашего обещания, что впредь вы не станете пытаться вернуть меня в Сентанен ни хитростью, ни обманом, ни силой. Мне чертовски не нравится чувствовать себя заложницей в собственном доме.

— Слово владыки! — торжественно произносит Лангарион и перстень с печаткой вспыхивает у него на руке.

— Благодарю! — я искренне тронута таким широким жестом.

Эльф передергивается.

— В зеркало посмотреть стыдно будет! — цедит он. — Опуститься до того, чтобы женщину магией власти склонять к браку!

— Я вас не виню, — улыбаюсь я.

На какое-то мгновение мне становится тепло от общения с ним. Даже мелькает легкое сожаление, что когда-то я отвергла его ухаживания. Почему бы и не пожалеть об этом сейчас?

Легкий хлопок заставляет нас обоих вздрогнуть и обернуться. На месте призрака стоит совершенно осязаемый Анкитиль и глупо озирается по сторонам. Потом до него доходит, что произошло.

— Марта! — всхлипывает он. — Марта, я свободен! — и порывается упасть передо мной на колени.

— О-о-о! Я тебя умоляю! — шарахаюсь в сторону. — Я к этому никакого отношения не имею! С Библиотекой ты сам договаривался, сам ее условия выполнял. А на колени вон перед владыкой своим падай.

Ан вскидывается, мелко трясется и следует моему не слишком умному совету. Лангарион фыркает. Я отворачиваюсь.

— Ба? — на плечо мне ложится рука Макса, и я трусь об нее щекой. Хорошо, что он здесь. — А ты страшная женщина! — у меня сразу снова портится настроение. — Жестоко ты дедулю нашего приложила! Неизвестно, когда теперь оклемается.

— Это его проблемы, — я скидываю с плеча руку внука и демонстративно запрыгиваю на спину Питеру. Какое счастье, что он — психиатр и все понимает! Небрежно махнув Максу, кентавр галопом мчится обратно в мои апартаменты.

Хорошо все же, что с эльфийским владыкой и его гадким советником все разрешилось еще вчера. Нет, Лан не отбыл сразу в Сентанен, но сегодня после четвертого тура Турнира гномьих женихов, в Библиотеку уже не вернется. А я трусливо приняла приглашение присоединиться к нему в ложе правителей. Рена обидится. Да и остальные тоже. Но я не смогу. Вел в числе почетных гостей. Он не зашел ко мне вчера. По агентурным данным — честно донесенным до меня по очереди Джесси, Аленой, Уме, Максом и Гретхен — провел всю вторую половину дня с матерью. Заглядывал Ристион, еще раз поблагодарил меня за портреты, нарисованные так своевременно. А Вел, наверное, не простит. Хуже всего то, что я даже не чувствую себя виноватой. Я все сделала правильно. И Лангарион тоже. В приступе мазахистской щедрости я вчера нанесла владыке поздний визит, подняла с постели чуть ли не пинками и заставила мне позировать. Надо отдать ему должное, Лан очень старался меня отговорить от опрометчивого решения. Когда понял, что сопротивление бесполезно, честно отсидел неподвижно в не слишком удобном кресле положенное время. И только потом сначала галантно поцеловал мне руку, а затем погладил по голове, как дитя неразумное.

— Все образуется, Марта, — сказал он. — Вот увидите, все образуется. Просто дайте ему время.

И где я совсем недавно слышала что-то подобное?

Ложа избранных кажется мне невероятно уютной. Наверное, потому что Лангарион теперь не воспринимается, как враг, а вечно недовольный конунг категорически отказался быть свидетелем этого безобразия и окопался в Библиотеке. Леди Рисс встречает меня, как дорогую подругу, игриво косится на эльфийского владыку, недоуменно вскидывает изящные брови, словно намекая, что еще потребует объяснений. Я закатываю глаза. Лан фыркает, и мы с ним переглядываемся, как двое нашкодивших подростков. Все же он очень милый. Жаль, что не скоро рискнет теперь пофлиртовать со мной. Оказывается, мне даже нравится это. До поры до времени. Пока не смотрю через всю арену на ложу Рен-Атар. До чего же больно! Вел изображает внимательного кавалера при собственной матушке и даже не смотрит в нашу сторону. На руке Ристиона висит моя несносная внучка. Макс и близнецы выглядят мрачнее тучи, хоть и смотрят в разные стороны: Макс — на Вела, Зантар — на меня с Ланом, Кант — на Ристиона и Гретхен. Я отвожу взгляд — там собрались еще далеко не все, потом сделаю ручкой Ренате и остальным. Соплеменников что-то совсем не хочется приветствовать.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, миледи Маргарита, — жарко шепчет мне на ухо Фарияр.

Я киваю.

— Марта, — Лан наклоняется ко мне, — вы не знаете, Марк будет сегодня?

— Ой, вот только здесь не нужно с ним отношения выяснять! — взвиваюсь я.

— Ладно, — смиренно соглашается владыка. — Но должен же я перед ним извиниться!

— Успеете, — отмахиваюсь я и вздрагиваю.

К леди Рисс присоединяется Шарден и… Сашка! Я сверлю взглядом царственную львицу и получаю нахальную улыбку. Перевожу глаза на противоположную ложу, чтобы увидеть реакцию Алены и Грэма, и застываю с открытым ртом. Я уже говорила, что не горю желанием это лицезреть? Так вот и не горю! Дракон в Подгорье! Ася в ложу не помещается, разумеется, она просто просовывает голову на длинной шее через один из боковых входов и пристраивает ее рядом с Максом. Герольды трубят выход Рен-Атар. Соревнования начинаются.

И почти сразу же заканчиваются. Как только объявляют, что представитель претендента Синдина Дил-Унгара готов сразиться сразу со всеми остальными соискателями руки прекрасной Рен-Атар. Сначала по залу прокатываются смешки. Потом перерастают в хохот. На арену с шуточками вываливаются один за другим гномы, готовые намылить шею очередному зарвавшемуся самозванцу. Подозреваю, что Рената пустила слух, что заменой в этот раз выступит кто-то из бойцов оборотней. Вот наивные бородачи и решили, что столкнулись с самоубийцей. Но тут появляется Гург, и они каменеют. Не в прямом смысле, конечно, но второй дракон в одной пещере — это уже слишком. Гномов просто парализует это величественное зрелище. А его самодовольное высочество аккуратно сгребает хвостом всю толпу, косит на соперников глазом и вежливо интересуется, будут ли еще какие-то претензии. Кто-то что-то хрипит, Гург прислушивается, а потом непреклонно качает головой.

— У вас был шанс, господа, и вы его прошляпили. Нужно было не пялиться на меня, а нападать. В реальном бою я бы вас размазал по полу, — после этого заявления он бросает победный взгляд на ложу Ренаты. Потом словно спохватывается. — Кстати, среди вас есть хоть один, кто способен победить моего друга, Мастера Секиры? — желающих сражаться после дракона с его другом-гномом не находится. — Так я и думал! — радуется принц. — Значит, последний тур можно вообще не проводить. Синдин выиграл!

Драконья туша загораживает мне обзор на ложу невесты, но не трудно догадаться, что там царит такое же веселье, как и у нас. Эмир хохочет до искр из глаз. Лилея смеется и тут же растрогано всхлипывает. Оборотни веселятся во всю. Даже я, забыв о своих бедах, захлебываюсь смехом на плече у Лангариона. Жаль, что Марк не прибыл сегодня. Ему бы это понравилось. Но все вздрагивают, когда голова гигантского ящера зависает прямо перед нами.

— Марта, — шепчет его высочество так, что его шипение разносится по всему залу, — как думаешь, я все сделал правильно? Ей понравилось?

Ответить я не успеваю.

— Принц Гург, ты мой герой! — крик Ренаты перекрывает возмущенный ропот гномов и даже драконье бормотание. — Ты лучший в мире дракон! А если кто-то решит это оспорить, будет иметь дело со мной!

— Ой! — от неожиданности Гург пыхает дымом и искрами, мы едва успеваем пригнуться. Пламенный Эмир, наивно решивший, что ему драконьего огня можно не бояться, выглядит растерянным и слегка закопченным.

— Я, пожалуй, не стану с тобой спорить, крестная, — низкий бархатистый рокот голоса драконицы достигает самых потаенных уголков души.

— О-о-ой! — снова дымится принц, но на этот раз успевает от нас отвернуться.

Гномы в панике разбегаются, уступая свой исконный чертог паре забывших обо всем на свете драконов. Только мы хохочем. Мы, и те гости, что расположились в ложе напротив. Искорки смеха и радости разлетаются над огромным залом, встречаются, дробятся новыми переливами. Мне машет Макс, и Рената широким жестом демонстрирует, что готова обнять весь мир. Неистово, как подростки, целуются Алена и Грэм. И только взгляд черноволосого эльфа скользит по нам с вежливым равнодушием, едва отдавая дань уважения сильным мира сего. На мне он не останавливается, словно меня и нет вовсе. Крошечная льдинка в груди начинает разрастаться в огромный снежный ком. Мне кажется, что я умираю.

Рената, разумеется, мчится в Библиотеку вместе со мной. Уж не знаю, кто проговорился, что мой дом держит Сина в заложниках, но, как я и подозревала, гномка готова разнести здесь все, если ей не вернут Мастера Секиры. К счастью, Библиотеке хватает ума выпустить его вовремя. Так что счастливые обрученные и не менее счастливый конунг — двух резвящихся в небе драконов не заметить невозможно — отбывают восвояси. К свадьбе готовиться. Ну и хвала богам! Гномами меньше.

Оборотней тоже нет. Леди Рисс уговорила Питера отпустить Александру в Кланы. Питер не задумываясь дал свое согласие. Он и раньше не был уверен в том, что Сашке нужна его помощь, а сегодня и вовсе был рад избавиться от этой обязанности. Я видела, как утром в ложе Шета сама подошла к нему и заговорила. Уж не знаю, о чем именно, но сразу по возвращении эта парочка отправилась на прогулку в буковую рощу. Остается скрестить пальцы и молиться, чтобы все было хорошо.

Где все остальные — не имею представления. Хорошо, хоть меня не трогают. Можно уединиться и хоть ненадолго скинуть с лица прилипшую улыбку. Скулы сводит. Впору разреветься, но слез тоже нет. Стоило бы спрятаться подальше, в зал без окон и дверей, где меня точно никто не найдет, но я продолжаю сидеть в кабинете и придаваться отчаянью. Я не замечаю, как бежит время, как медленно гаснет день за окнами. Но ничто не вечно!

— Ба, скорее! — Макс врывается в мои апартаменты без стука — глаза сияют, весь просто лучится радостью. Я выдавливаю из себя ответную улыбку. — Мы с Пашей смотались в Германию! В галерее портал в дом родителей! — выпаливает он. — Ты еще успеешь повидаться с мамой!

— Ох!

Меня захлестывает волна стыда. В своих терзаниях я даже не подумала о том, что теряю последний шанс увидеть дочь.

Мы бежим по коридорам.

— Ба, ты была права. Я проиграл, — сообщает вдруг внук.

— О чем ты? — не сразу понимаю я.

— О Гретхен. Она действительно влюблена в этого парня по уши.

— И как ты догадался? — усмехаюсь я.

— Считал, конечно.

— Круто! — восхищаюсь я его способностями. — Мне несколько лет учиться пришлось.

И тут меня лупит по голове прямо-таки безумная, авантюрная идея. Сбивая дыхание, я торопливо вываливаю ее на Макса, нуждаясь в его одобрении, как в глотке свежего воздуха.

— Слушай меня, ребенок! Хоть ненадолго, но я проведу Аню сюда, в волшебный мир. Потом она может оставаться с Дитом, правда уже молодой эльфийкой. А на ушах парик поносит, пока иллюзией прикрывать научится, — хихикаю я, но Макс ничего не отвечает. Я стараюсь об этом не думать, просто развиваю мысль, пока он не загубил ее на корню. — И не важно, сколько лет, веков или тысячелетий пройдет до следующего портала между нашими мирами. Моя дочь получит свое право на эльфийское бессмертие. Понимаешь?!

— Ба! — Макс вдруг резко останавливается. — Боги, ба, ты даже не понимаешь, что ты сейчас сказала! Это… это…

— Что? — теряюсь я. Мне хочется бежать дальше, я спешу увидеть Аню.

— Погоди минутку… — бормочет он, — должно получиться… должно… Ну, ты же обещала! — кричит он, глядя в пространство. — Давай, это будет правильно!

Я как раз собираюсь спросить, к кому он обращается, но тут он исчезает. Это длится лишь мгновение, потом Макс снова появляется посреди коридора, но уже с прижатым к груди пыльным заплесневевшим свертком.

— Макс!

— Пошли, ба. Я все объясню. И тебе и маме.

Я не спорю. Просто снова срываюсь на бег.

Первое, что бросается мне в глаза, когда мы врываемся в незнакомую комнату незнакомого дома, это то, как постарела Аня. Да и Дит изрядно подрастерял свою роскошную белокурую гриву.

Аня постарела! Моя дочь выглядит примерно так же, как выглядела я двадцать два года назад перед тем, как шагнула в волшебный мир. Эта мысль не дает мне покоя. Я должна — должна! — уговорить ее! Но Аня почему-то не выказывает восторга. Я умоляю ее, Гретхен плачет и просит не бросать ее насовсем, Макс что-то путанно доказывает, Дит твердит, что жена может снять грех с его души, но Аня почему-то медлит. И все же я чувствую, что мы сможем ее дожать. Еще чуть-чуть, совсем немного.

— Мам, пойми, это просто необходимо обоим мирам! Ты можешь их облагодетельствовать! — взывает к ней Макс, но мне почему-то кажется, что моя дочь не склонна поддаваться столь возвышенным аргументам.

А нужные находит Дитрих.

— Вот всегда ты была вредной! Нет, чтобы удовлетворить мою самую безумную сексуальную фантазию — побыть мужем юной прекрасной эльфийки! — ворчит он.

Аня смеется, целует его и, наконец, протягивает мне руку.

— Ура! — вопят внуки.

Но, прежде чем мы успеваем сделать шаг ко все еще открытому проходу, в нем возникает высокий силуэт Вела.

— Возвращайтесь, быстрее! — кричит он. — Портал напряжен до предела. Вот-вот закроется!

— Ну вот и все, — Аня выпускает мою руку и улыбается. — Не судьба.

Она сгребает нас всех троих в охапку, прижимает к себе, а потом подталкивает навстречу Велкалиону.

— Так нельзя! — шепчет Макс, и я вижу, как белеет от ужаса его лицо, и как те же чувства на долю секунды позже отражаются на лице черноволосого эльфа. А потом внук с силой толкает в портал Гретхен. — Я остаюсь, — твердо произносит Макс, и Вел кивает. Они улыбаются друг другу.

— Нет! — кричу я, цепляясь за внука. — Макс, не говори глупостей!

— Я проиграл тебе желание, ба. И теперь его выполняю. Ты, правда, пока сама ничего не знаешь о нем, — торопливо объясняет он, — но ты все поймешь. Вот держи, — он сует мне в руки пыльный сверток, с которым так и не расстался ни на минуту. — Здесь все, ты только прочитай. Мне нужно было раньше подумать, и провести маму туда, чтобы она могла стать эльфийкой. Но раз это последний портал, уже не выйдет. Так не должно было случиться. Ни для кого. Кто-то должен остаться.

— Макс, что ты делаешь?! Это же твоя жизнь, твое будущее! — я почти рыдаю.

— И оно очень долгое теперь, ты не забыла? Ну сама подумай, сколько еще сокровищ таится здесь, в этом мире, — он говорит так быстро, что глотает половину слов. — И все их нужно найти, нужно помочь этим людям… не людям… Вел начал такую работу! Нельзя же так все это бросить.

— Макс, но ты же историк, а не экономист!

— Мне Паша поможет. Да и учусь я теперь быстро, по-эльфийски. Все будет хорошо, ба! — он прижимает меня к себе. — Мы с тобой еще встретимся. Может, правда, лет через тысячу. Но, я обещаю, мне не станет скучно. Ведь я должен найти здесь свою Библиотеку, ба.

— Какую Библиотеку?!

— Ты все поймешь, обещаю. Она есть здесь. Она обязательно должна быть, раз здесь был дракон.

Я трясу головой и не двигаюсь с места. Я не могу позволить ему остаться.

— Забирай ее! — приказывает Макс, уже не глядя на меня, и сильные руки смыкаются у меня на талии, рывком бросают в портал.

Я в последний раз успеваю посмотреть на дочь и зятя, на внука, которого неизвестно когда увижу, на маленькую вредную цветочную фею у него на плече — Тилли?!! А она-то когда успела появиться?! И почему она опять в этом мире?! — а потом проход закрывает высокая тень. Когда Вел делает шаг в сторону, за его спиной видны только стены вернисажа.

— Марта! — чуть ли не оттолкнув от себя Ристиона, Рита бросается ко мне.

— Ох, девочка! Макс!

Она вскрикивает, прижимает ладонь к губам, смотрит на меня почти безумными, полными отчаянья глазами. А потом вдруг разворачивается к стоящим чуть поодаль растерянным печальным близнецам и кидается в объятия к Кантариэлю.

— Никогда! Никогда не смей меня бросать, слышишь! — всхлипывает Гретхен, а Кант прижимает ее к себе, глупо улыбается и шепчет что-то утешительно-бессмысленное.

Печально качает головой и отворачивается от счастливого брата Зантар. Ристион хлопает по плечу сына.

— Больше там никого из наших не было? — спрашиваю я, ни на кого не глядя.

— Никого, — отзывается Риох, — только Макс.

Я закусываю губу, поднимаю глаза на Вела, наивно, бессмысленно желая лишь одного: чтобы он меня утешил. Он одаривает меня ничего не выражающим взглядом постороннего. На мгновение глаза его цепляются за всунутый мне в последний момент Максом сверток, губы кривит чуть презрительная горькая улыбка.

Я разворачиваюсь на пятках и бегу в то единственное место, где меня никто не сможет найти.

«Цветы наполняют воздух ароматом свежести, и все существа мира тянутся поближе, чтобы вдохнуть его. Изредка, осыпаясь, пыльца падает на обитателей кроны и травы у ствола, наделяя их этим ароматом, каждый раз разным, особенным, делая отличными от прочих. Глубоко под землей корни прокладывают себе дорогу в поисках влаги и всего необходимого древу жизни. Иногда в своем рвении они пробивают скалу. Но если там, за ней, нет ничего полезного и интересного, подземные побеги засыхают, атрофируются. Если же есть, если же там так же хорошо, как здесь, они выстреливают ветки высоко вверх, к солнцу, чтобы росли и цвели и снова наполняли воздух ароматом, но уже в совсем другом месте. Пока есть цветы, есть смысл и искать пищу для них в почве. Нет цветов — и корни тоже становятся не нужны. А пока они растут там, за гранью, экзотические капельки иных почв просачиваются к основному стволу.

Но случилось так, что чудесная пыльца подарила некоторым существам способность пробираться по кровотокам корней, выходить из-под земли за горой. Конечно, пока корни живы, пока есть хотя бы один живой цветущий побег там, на той стороне. Дерево есть дерево. Как бы ни было оно благосклонно к слабым или сильным своим симбионтам, нанесенные ими травмы оно станет стремиться залечить. И не важно, откуда вгрызлись в его плоть нахальные букашки — с той или с этой стороны. Рано или поздно их разрушительная деятельность будет пресечена.

Изредка дерево плодоносит. Его плоды слишком совершенны, слишком наполнены всеми соками и ароматами, доступными корням и листьям, чтобы их было много. И они не способны прорасти рядом с древом, иначе весь мир окажется заполнен лишь переплетенными ветвями, и корни раздробят все горы. Плоды живут, ожидая своего часа, но далеко не все из них сохраняют всхожесть, превращаясь в волшебных существ, скрываясь под диковинными личинами. Лишь немногие из них способны распознать место, где может вырасти новое древо и повести за собой остальных. И все же уже то, что они есть, делает мир прекрасней и необычней.

Но когда букашки открывают проходы в корнях, они умудряются потащить с собой и ароматные дивные плоды. Лишь там, за горой может прорасти любой из волшебных детей древа, но только один из них. И будет ли новое древо плодоносить, хватит ли нездешних соков, чтобы оно выросло таким же огромным и всевластным, никто не знает заранее. Но там, где есть плоды, есть и древо, ниоткуда прекрасные существа, порожденные самой жизнью, не берутся.

Муравей не может видеть всего дерева, постичь его размеры, осознать сущность. Лишь маленькое дупло, куда вместе с капельками смолы падают крупинки странных частиц почвы и воздуха из-за грани, доступно его взору. Но и этого достаточно крошечной твари, чтобы почувствовать себя властелином мира, забывая, порой, что лишь аромат цветов и их волшебная пыльца сделали его почти всемогущим…»

Я переворачиваю последнюю страницу древней рукописи — дневника одного из прошлых смотрителей, посвященных в тайну Библиотеки. Дневника, хранившегося вдали от посторонних глаз, где-то в недрах тщательно оберегаемых моим домом катакомб. Дневника добровольно отданного Максу за то, что они с Велкалионом сумели самостоятельно раскрыть секрет происхождения Библиотеки. Или происхождения мира. Я провожу пальцами по покоробившемуся переплету, потом — по резной тумбе стола. Долго невидяще смотрю в пространство огромного зала.

— Значит, ты — просто дерево… Феи — цветы, драконы — плоды… А мы — твои муравьи… — произношу я вслух.

— И ты — самый любимый из всех муравьев, — отвечает мне Библиотека голосом, от которого у меня мгновенно учащается дыхание, гулко бьется сердце. Голосом сочащимся магией сексуальности. Голосом Велкалиона.

Убью! Во мне поднимается застилающая глаза алой пеленой волна злости.

— Замолчи! — кричу я.

— Нет, — вкрадчиво отвечает Библиотека. — Ты хотела узнать — ты узнала. Ты хочешь слышать — и слышишь.

— Я не хочу! Не хочу!

— Врешь. Ты хочешь много, очень много, но еще не понимаешь, что можешь получить практически все, если просто поверишь в то, что уже имеешь.

— Чего ты хочешь от меня?.. — я уже не кричу — хриплю и стенаю, с ужасом и стыдом понимая, что мой собственный голос — голос обезумевшей от страсти женщины, вот-вот потеряющей контроль над собой.

— Того же, что и ты, Марта, того же, что и ты. Я всего лишь хочу, чтобы почва моя была плодородна, воздух вокруг — животворен. Я хочу от тебя того же, чего хочу от Велкалиона, от Риоха и Джесси, от Питера и Шеты. Я хочу вашей любви, Марта. Потому что только от вашей любви зацветают мои цветы, множа магию в этом мире. Потому что только ваша любовь поможет мне пробить новые скалы, новые преграды между мирами, пустить новые корни, посеять новые семена жизни и волшебства в иных реальностях…

Она продолжает говорить, увещевать, объяснять, а я пытаюсь вразумить себя, поверить, что со мной говорит само Мироздание, отдавая себя на откуп моим чувствам. Но во мне нет ничего кроме этих чувств, не осталось разума и понимания. Я только слышу голос, волшебный голос самого желанного в мире мужчины. Моего вороного эльфа с близоруким взглядом всевидящих изумрудных глаз. Рассеянного гения с сильными руками и блуждающей улыбкой. С печалью во взгляде. Не простившего. Потерянного для меня. И я зажимаю ладони между коленями, до крови кусаю губы, но нет ничего, кроме пожара в теле и неизбывной боли в сердце.

— Замолчи! — подвываю я сквозь зубы. — Заткнись, пенек трухлявый! Сорняк межмировой! Буратино безмозглый!

И она вдруг обрывает фразу на полуслове, обиженно всхлипывает, так что я ощущаю ее растерянность от моего непонимания, обиду, занозу предательства, что только что сама загнала ей в душу. Если у бесчувственного дерева есть душа.

— Я все же буду надеяться, что ты поймешь, — рыдает она голосом моего возлюбленного.

И все проходит. Только я обнаруживаю себя не в своем убежище, а в кабинете. И в голове моей полная тишина.

Сижу на окраине буковой рощи и рисую луг внизу. Солнечно, а я рисовала этот луг под солнцем уже много раз. Но сегодня есть кое-что, что мне особенно важно запечатлеть. Библиотека, похоже, сменила гнев на милость, я уже чувствую ее, но все же она еще дуется, наказывает меня за срыв, лишая любимых привычных благ Смотрительницы. Поэтому я вздрагиваю, когда слышу над ухом:

— Привет, Марта!

Мой дом не пожелал сообщить мне о госте, а легких эльфийских шагов я не слышала, увлеклась.

— Привет, Зантар! — и тут же удивляюсь: — Ты один? А где Кант?

— В Сентанене, с Гретхен, — эльф выглядит серьезным и напряженным.

— Что-то случилось? — настораживаюсь я.

Зантар садится по правую руку от меня, срывает травинку, некоторое время жует ее, глядя в даль. Я терпеливо жду.

— Марта, ты согласишься разделить со мной тысячелетие? — выпаливает он вдруг.

— Не-а! — честно отвечаю я.

— Я так и думал, — понуро вздыхает этот дурачок.

— Но ведь попробовать-то стоило, — подбадриваю я его.

— Угу… — не слишком воодушевленно соглашается Зантар. — Вот и Кант так сказал.

— Твой брат — провокатор, — хмурюсь я.

— Нет, — он качает головой. — Он был прав. Марта…

— Что?

— Я, наверное, и не хотел, чтобы ты согласилась.

— Я знаю, — улыбаюсь я.

— И не обижаешься?

— Нет.

— Кант, наверное, тоже знал, — произносит он помолчав. — Потому и посоветовал.

— Не расстраивайся, — я легонько треплю его по голове. — Ты еще встретишь ту, что станет для тебя единственной.

Зантар усмехается и кивает. Потом наклоняется и легонько чмокает меня в щеку.

— А ты, Серебряная леди, уже встретила. Не упусти теперь.

И, прежде чем я успеваю влепить ему затрещину за слишком длинный язык, вскакивает и убегает. Я тихо смеюсь и снова берусь за карандаши. Но успеваю сделать всего лишь несколько штрихов, как слышу и сразу узнаю тяжелую поступь кентаврийского воина.

— Приветствую тебя, вождь! — не оборачиваясь, говорю я.

— Здравствуй, фейри. Не помешал? — Марк опускается на траву рядом со мной.

— Я всего лишь рисую, Марк. И обдумываю несколько жизненно важных вопросов.

— Каких же? — усмехается он.

— Например, как скоро у тебя появятся внуки с чудесным антимагическим геномом, — я киваю вниз, на луг, где резвятся двое кентавров. На бумаге они никак не получаются у меня такими же живыми и счастливыми.

Марк долго смотрит на сына и Шету.

— Мне даже трудно представить, в каком долгу я перед тобой, фейри, — вздыхает он.

— Брось! — отмахиваюсь я. — Лучше не тормози и приведи, наконец, Гатеррад в Конвент. Доставишь удовольствие и мне, и Библиотеке, и Равновесию.

— Это уже не проблема! — фыркает вождь. — Теперь, когда нас поддержали эльфы…

Он снова надолго замолкает. Взгляд его все так же прикован к паре внизу.

— Рад за них? — тихо спрашиваю я.

— Да… И немного завидую… Питеру. И еще виню себя.

— Все к лучшему, Марк. У тебя чудесная жена, а эти двое счастливы вместе.

— Я мог бы быть там, внизу… Если бы дождался, — печально произносит он, но тут же добавляет с ноткой гордости: — Но я рад, что это мой сын, а не кто-то другой!

— Угу, — бурчу я, — еще скажи, что Шета была обречена на кого-то из Уитлроков.

— Ты права в одном, Марта, — как-то очень серьезно говорит вождь. — Я нашел свое счастье. Я люблю Эржену, а Шета… светлое воспоминание о хороших днях, так и не ставших лучшими. Просто… просто ностальгия по тем временам, когда мы все были неофитами этого мира.

— Я эльфийка, Марк, а мы помним все чувства. Я никогда не забуду то ощущение новизны. Светлые дни всегда будут для меня светлыми.

Марк встает, кладет руку мне на голову.

— Теперь нужно всего лишь позволить им стать лучшими, Марта.

— О чем ты?

— О том, что ты сидишь здесь одна и рисуешь двух влюбленных кентавров. Так кто из нас тормозит, фейри?

Он уходит не прощаясь.

Я больше не рисую. Просто смотрю на Шету и Питера и думаю о том, что сказали мне Зантар и Марк. И Библиотека. Не знаю, куда могут завести меня мои мысли, но вдруг в них врывается мой дом. Он посылает мне покой и облегчение. Неужели?! У нас действительно нет гостей? Совсем?! Небывалое явление! Ну и что мне делать теперь? Я ведь ощущаю всех наших домочадцев. Всех! Всех…

Стою в дверях и смотрю, как Вел что-то шепчет цветам во внутреннем дворике. Завораживающее зрелище. Даже на растения его голос действует! Расправляются листья, поднимают поникшие головки бутоны. На грани сознания довольной кошкой мурлычет Библиотека. Набрала себе садовников! Стерва растительная! Библиотека хихикает и совсем не обижается на вспышку моего раздражения. Зачем я сюда пришла? Веду себя, как девчонка! Надо уйти, пока он меня не заметил. Библиотека снова хихикает. А Вел слегка поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Больше всего хочется сорваться с места и сбежать. Фигушки! Дожила! Я что теперь, из-за этого ушастика уже не могу ходить, где вздумается, по собственному дому?! Ведь по собственному, нет? Она же меня не выгнала? Нет, не выгнала и снова приняла обратно, как родную. Решительно шагаю вперед. Еще бы коленки так не дрожали! Вел поднимается, раскладывается во всю свою длину. Приходится даже с такого расстояния вскинуть голову, чтобы не отпустить его взгляд. Зар-раза! Я делаю еще пару шагов. А он так и стоит. Просто стоит и смотрит на меня. У-у-у! И улыбается! Этой своей абстрактной улыбкой, от которой внутри все сжимается. Улыбается?! Он снова улыбается мне?! Он… он… Боги, что я творю?! Ноги сами продолжают нести меня вперед. Если я и дальше буду так двигаться, то через пару секунд уткнусь ему в грудь. Нужно остановиться. Как?!

— Марта.

Уф! От его голоса я застываю. То, что нужно. Правда, почему-то чувствую себя, как кролик перед удавом, но это ничего. Главное, вовремя затормозила. И выгляжу вроде нормально: голова гордо запрокинута (ну, да иначе я его лица не увижу!), плечи расправлены (и не важно, что просто лопатки судорогой сводит), губы сжаты (чтобы ничего лишнего ненароком не ляпнуть). В общем, такая вся гордая и непреступная. Наверное. Стоим и смотрим друг на друга. Ну? И что дальше? И умных мыслей в голове никаких. Я не стану извиняться за то, что приказала убить Чиколиату. Я знала, что она не умрет. Я поступила правильно, защищая эльфийского владыку от нежелательного влияния отражателя, а значит, защищая Равновесие. О, как загнула! Прямо, хоть речь толкай! Только кому она нужна? Уж точно не Велу. Не знаю я, что ему говорить. «А как на счет правды?» — ехидно интересуется то ли внутренний голос, то ли совсем уж развеселившаяся Библиотека. Ой, нет! Если она теперь начнет со мной разговаривать везде и всюду, я точно крышей поеду. Или это снова его магия? Или нет? Вроде, никаких таких возбуждающих эффектов… Ага, как же! Только не уверена, что это магия на меня так действует, а не сама эта провокация вороная! Ну, сознавайся, ты это специально?! Но голос вдруг смолкает. Что, опять?! Нет, на этот раз я не чувствую ее обиды. Она… Она нас оставила наедине! Ушла из моего сознания полностью. Бросила! И Вел вдруг зябко поводит плечами и недоуменно озирается. Не поняла! Он что, тоже ее чувствует? Хотя, все может быть. Он ведь член семьи. Черт бы побрал эту растерянность! Секундной передышки, пока он на меня не смотрит, не хватает, чтобы собраться с мыслями и взять себя в руки. Взгляды снова скрещиваются, заставляя воздух вокруг вибрировать.

— Марта… — он почему-то заводит руки за спину. Есть в этом жесте что-то до боли знакомое, но я не могу вспомнить, что именно. Нужно заговорить, разрядить обстановку. Но слов нет. А Вел набирает полную грудь воздуха и вдруг выпаливает: — Марта, ты согласишься разделить со мной десять тысяч лет?

Я перестаю дышать. Что он сказал? Сколько?!!! Максималист, однако! Нет, ну каков нахал, а? Да я, наверное, вообще столько не проживу! Я ж взвою со скуки, постарею и умру! Десять тысяч лет видеть перед собой эту бесстыжую морду?! А как на счет просто поухаживать за мной, хоть немного? Пришел, увидел, победил, да? Фигушки! Вообще выставлю! Нет, вообще не могу. Не могу! Не отпущу, не отдам. Мой! А вот наглость наказуема. Я прищуриваюсь, окидываю его оценивающим взглядом. Вел закусывает губу, но глаз не отводит.

— Десять лет, — припечатываю я. — И только в порядке эксперимента.

Ой, что я творю?! А если он сейчас оскорбится и сбежит? Но нет, попытки смыться ушастик не делает. Пару мгновений сверлит меня взглядом, а потом вдруг расслабляется. По его лицу скользит беззаботная, чуть насмешливая улыбка. В глазах пляшут чертики веселого азарта.

— Ладно, — легко соглашается он.

— Что? — теряюсь я.

— Если вопрос только в сроках… Что ж, поторгуемся!

— Ах, ты!.. — мне хочется кинуться на него с кулаками, но это слишком опасно. Вместо этого я топаю ногой и разворачиваюсь, чтобы гордо удалиться. Точнее, постыдно сбежать.

— Мы не закончили, — я слышу едва сдерживаемый смех в его голосе и уже готова нестись сломя голову, только бы не потерять лицо.

Чер-р-р-рт! Руки у него тоже длинные!

— Пусти!

— Угу, как минимум, лет через десять. Но торг покажет.

Ладно, придется все же с ним торговаться. Потом… Наверное…