Девочка и Дорифор

Глава 1. Письма

«В приёмную Его Высокопреосвященства,

г-ну Далю К.И.

Уважаемый Касьян Иннокентьевич!

Зная о Вашей искренней любви к Богу и безусловной отзывчивости, прошу оказать посильную помощь в моём благом начинании на поприще строительства»…

– Строительства, – вслух произнёс пишущий человек тихим голосом с мерцательным воркованием, – нет, построения.

«Построения здания нового»… – записал он, вычеркнув слово «строительства».

– Нет, наоборот, нового здания, так будет точнее, – донеслась его слегка напевная речь, куда опять вкралось едва слышное воркование, но с некоторым изменением обертонов.

«Нового здания начал», – вывел он каллиграфическим почерком, жирно замазав «здания нового».

– Хм. Начал. Можно прочитать и с ударением на первый слог. Выйдет заумь какая-то. Тогда поставим знак ударения на второй слог. Коротенькую чёрточку. Теперь видно: речь идёт о слове во множественном числе. Начала, оно, конечно, слишком нарочитым будет, ну да ничего, пусть.

Постепенно воркующие звуки перекрывались уже иными тонами, обыкновенными, и завершились чистым шёпотом:

– Пусть.

«Оно может показаться Вам с виду слишком дерзким и вызывающим, – продолжилось письмо. – Больше скажу: его замысел способен многих отвратить, вызвать законное недовольство, повергнуть в потрясение или даже возбудить гнев, оправданный строгим воспитанием. Но поверьте, дело моё – тяготит меня самого. Гиблое оно и, наряду с тем, такое, без которого совсем плохо. Да, нельзя мне иначе. Я должен, мне кажется, я обязан претворить задуманное в жизнь. Но есть беда: я чувствую в себе немощь. Думаю, нужна мне подмога на первой ступени. Главное – проделать вступительные шаги. Но. Столько непреодолимых загвоздок окружает меня! Не получается даже приступить к почину осмысления»…

– Нет, – в оттенке голоса прозвучала резкая нотка.

Пишущий и одновременно воркующий человек, немолодой уже, небольшого роста, но статный, лицом похожий на Дорифора, сидящий за огромным столом, почти полностью, даже многослойно заваленным самыми разными вещами интеллектуального да житейского назначения, скомкал бумагу, дал ход руке, чтобы выбросить бесформенный комок в печку.

Это старинное отопительное сооружение барочного стиля времён Елизаветы Петровны расположилось рядышком, чуть подальше вытянутой руки. Фасад обогревательного изделия, изысканно украшенный изразцами тускловато-зелёных тонов с рисунком на тему садов средиземноморья, сглаживал угол небольшой квадратной комнаты от пола до потолка, придавая помещению несколько обтекаемый вид. Но главной её составляющей, как положено, красовалась литая чугунная дверца очага со скруглёнными углами, испещрённая узором не опознанного нами стиля. Она была слегка скособочено полураскрытой, вольно представляя взору затемнённую внутренность своего завлекательного чела, выложенного гладким, будто эмалированным клинкерным кирпичом. Там чуть заметно белела горка других скомканных бумажек, и в неё редко вкрапливался прочий мусор, самопроизвольно порождаемый жилыми помещениями человечества. Свободного места для новых поступлений всяческого ненужного и лишнего, а то и вредного материального вещества, окружающего любое цивилизованное существование, – избыточествовало. Хватило бы и на сей свежий бумажный комок. Объёмистая печная пасть охотно и покорно поглощала всё многообразие отбросов многоликой человеческой культуры. Но, похоже, мужчина передумал её пополнять и вернул кисть руки вспять. Сморщенный бумажный шарик соскользнул на крохотную равнину стола, стеснённую разновеликими вещами повседневного пользования, напоминающими складчатые горы, а рядом с ним, на чистый и ровный лист легли новые строки.

«Академику Луговинову А.В.

Дружище, Антон Вельяминович!

Дай, чёрт побери, совет, где найти способ преодолеть бесчисленные недоразумения деликатного свойства, обойти незыблемые моральные препоны на пути делового начинания в строительстве новейшего»…

– Начинания, начал, нового, новейшего – сам себя передразнил человек, некоторым видом похожий на Дорифора, каковой недавно обзавёлся ослепительной сединой в густой, но гладкой шевелюре, вызывающей благородные светлые рефлексы на лице, – так ничего не начнёшь. Никогда. Ровным счётом. – Голос прозвучал громче, даже с явно заметной предрасположенностью к вокалу драматического баритона. Мерцательное воркование из него куда-то утерялось. А на светлые отблески лица легла тень эдакой древнескандинавской суровости, куда одновременно вкрапились мелкие штришки детской растерянности. Суровости было больше.

Он одной ладонью и локтем подстраховывал от падения неровную стопку рукописей вперемежку с печатными книгами, а другой ладонью покатал скомканную бумагу по бумаге ровной. Сначала резко и нервно, затем плавно, даже ласково, наконец, мягко придавил кулаком писчебумажный бутерброд и с лёгким подскоком поднялся над стулом. Взгляд пробежал по противоположному от печки углу комнаты. Тот, правда, не представлял собой угла в привычном для нас геометрическом смысле, иначе говоря, был заставлен многочисленными предметами различной конфигурации да разного применения на все случаи жизни. И, конечно же, считался достойными сохранения, ухода, а то и любования. Взгляд скользнул от пола до потолка, привычно скакнул, не вызывая в себе определённого умысла, можно сказать, почти выстрелил, а потом уткнулся в кончики стоп, не находя особой цели. Тем не менее, тот взгляд, отделённый от мысли, выдавал, по-видимому, собственное углублённое сосредоточение. Возможно, произвёлся нажитый длительным опытом ритуал, приближенный к священному переживанию, но доработанный до автоматизма. Человек, надо полагать, приготовлял себя к выходу из помещения. Вроде привычно и будто первый раз в жизни. Он плотно сжал и разжал веки, затем сноровисто захлопнул устье отопительного сооружения. Ловко притиснул узорчатый чугун дверцы поворотом бронзовой ручки видом крылышка синицы-ремеза в натуральную величину. Вслед за тем наш герой, лицом похожий на героя античного, без промедления, уверенной поступью выдвинулся из дома своего, удалился прочь.