Девушка в черной тунике

Глава 3. Скорая помощь

Макар в задумчивости съехал на трассу согласно указаниям голоса из навигатора. Временами он бросал взгляды на свою попутчицу, по-прежнему ведущую внутреннюю борьбу с Морфеем. До города, где ее можно будет высадить, оставалось минут двадцать. Ее история выглядела очень странной, но его это не касалось. Он высадит ее у полицейского участка и попросит не упоминать, как они познакомились.

Если Катя скажет, что добралась сюда на случайных попутках, то ни один младший лейтенант ее слова перепроверять не станет. А никому более высокому по званию такое дело не поручат. Это и хорошо. Лишнее внимание ему точно сейчас ни к чему.

Макар снова оторвал взгляд от дороги и посмотрел на девушку. Где-то в груди предательски екнуло. Каково это: жить, сомневаясь в своей нормальности и ничего не помнить о себе. Выглядит вполне обыкновенно, может, только немного взволнована и явно устала. Макару захотелось ее успокоить и поддержать.

— А ты знаешь, что один ученый психиатр много лет назад провел эксперимент и уговорил абсолютно нормальных людей отправиться в разные психиатрические клиники? — спросил он. — Что-то по типу тайного покупателя. И самое интересное, что в самых крутых психиатрических больницах не смогли разобраться и всем поставили диагнозы, упекли в психушку. Дэвид Розенхан звали врача.

— Я знаю эту историю, — девушка изумленно посмотрела на него, и Макар заметил, что ее руки покрылись гусиной кожей. — Они приехали в разные больницы и все сказали какую-то глупость.

— Они сказали: «Доктор, я слышу голоса, которые говорят: „Плюх“». Этот «плюх» был единственным симптомом.

— «Плюх»... — Катя покрутила головой и потерла глаза. — Их всех упекли в лечебницы. Они должны были сразу после этого заявить, что голоса пропали и с ними все хорошо. Но ни одного из них не выпустили досрочно, и всем пришлось пройти принудительное лечение от шизофрении и других тяжелых заболеваний... Их всех выписали с тяжелыми психиатрическими диагнозами в состоянии ремиссии. Никто из врачей не засомневался. Зато к этим людям в больнице подходили другие пациенты и подозревали их в том, что они лишь притворяются больными, даже говорили, что они скорее всего журналисты, которые проникли в клинику ради сенсации. Я откуда-то знаю эту историю...

Макар не перебивал, и Катя продолжала:

— Этот доктор объявил на весь мир о результатах своих экспериментов, и на него обрушился шквал критики. Многие другие клиники убеждали, что они бы никогда не ошиблись и сразу бы выявили здоровых людей. Они потребовали направить к ним любое количество таких псевдопациентов.

— Я не знал продолжения истории.

— Через несколько месяцев представители клиник сообщили, что выявили больше сорока здоровых «засланных казачков». Но этот доктор... как ты сказал, его фамилия?

— Розенхан.

— Розенхан... Доктор Розенхан заявил, что вообще никого не направлял в их клинику. Был скандал... Скандал...

Макар видел, как взволнованно хватала воздух Катя губами и растирала худенькие кисти рук.

— Откуда я знаю эту историю? — спросила она.

— Может, прочла где-нибудь.

— Я не помню... Когда ты начал рассказывать, у меня пошла дрожь по телу, я ее вспомнила. Словно она всегда была в моей голове.

— А может, ты врач? Могла ли ты быть психиатром?

— В деревне? — она посмотрела на него с укоризной. — Не смеши меня. Ты бы видел дом, в котором я жила.

— Был фильм один. Там известный хирург потерял память и стал бродягой, он тоже жил в каком-то деревенском доме. А потом в аварию попала девушка, и он смог ее прооперировать, хотя по-прежнему не мог назвать своего имени. Попробуй представить себя врачом. Клиника, белый халат...

— Я не знаю...

— Что за водитель! Разве можно так подрезать?! Идиот! — Макар выругался, но почти сразу извинился перед Катей: — Прости, водитель буса из себя вывел. Кто только доверил такому машину скорой помощи?

— Водитель... скорой помощи... Была какая-то история. Смешная.

— Расскажи.

Катя нахмурилась. Потерла виски. И вдруг рассмеялась:

— Вот! Я знаю, почему ее вспомнила. Забавная история. Мне кто-то ее рассказывал. Кто-то из участников этого действия. Кто же мне ее рассказывал? — Катя напряженно кусала нижнюю губу, стараясь восстановить забытые фрагменты истории.

— А ты не пытайся вспомнить. Просто расскажи мне так, как услышала ее когда-то. От первого лица, как будто повторяешь рассказ того, от кого услышала.

— Я тогда была совсем молодая... — Катя замерла и посмотрела вопросительно на Макара. Стоит ли продолжать, если сразу становится очевидно, что это не могло быть ее историей?

— Продолжай!

— Меня отправили на практику в больницу скорой помощи. Волновалась ужасно. И вот самый первый вызов. Мы едем на квартиру, а там помешательство явное у человека. Скручиваем и везем в психиатрию. Врачи его забирают и ведут оформлять, а я стою на крыльце. Там широкие ступеньки были. Выходит пожилой мужчина в халате. Хмурый такой, резкий, руки все в наколках, по крайней мере там, где видно. На шее тоже татуировки. Я совсем молодая, робею, а он спрашивает: «Что, новенькая?» Киваю головой и не знаю, что сказать. Он строго осматривает меня и делает замечание какое-то. Я его боюсь, потому что сразу сообразила, что это и есть их Никодимыч.

Катя перевела дух и продолжила рассказ:

— Он когда-то на Соловках сидел, много всего прошел. На руках нескольких пальцев не хватало, но обладал такой силищей и моментом умел скрутить и связать даже самых буйных. Поэтому его в больнице и держали, прощали его вспыльчивый характер, но его даже врачи побаивались. Мне так рассказал молодой врач, когда мы еще только ехали туда. Никодимыч замечает, что за углом курят интерны, и устраивает им взбучку. Говорит негромко, но смотрит так, что обоих в ту же минуту как ветром сдувает. И вдруг водитель нашей скорой выходит из машины, подходит к крыльцу и, ни слова ни говоря, демонстративно справляет нужду на ступени прямо на глазах у Никодимыча. Я думаю: все! Сейчас кровавая резня будет.

— И что?

— И ничего. Никодимыч опускает глаза и ничего не говорит, разворачивается и уходит в больницу. А водитель застегивает штаны и спокойно возвращается в машину. Я теряю дар речи, а врач, который с нами приехал и вышел в этот момент из клиники, шепчет: «Рот закрой и быстро в машину, потом расскажу, что это было».

Катя подняла на Макара глаза:

— Откуда я знаю эту историю?

— Так а что дальше? Что это было?

— Я быстро в машину, и этот молодой врач...

— Как его звали?

— Не знаю.

— Ладно, продолжай.

— И он рассказал, что у них пару месяцев назад был вызов. Тоже клиент психиатрии, но только тихий. И вот они его привозят в эту клинику, идут оформлять и сажают прямо в фойе у входа за колонну. Мужчина спокойный, они уверены, что никуда не денется. Дальше — узкий коридор с туалетами и потом второе фойе с регистратурой. Но там скамеек нет. Поэтому они оставляют пациента в первом фойе и сами идут в регистратуру. А там никого нет. И оформить не могут, ждут минут двадцать, пытаются вызвонить эту даму. А она никуда не торопится.

Катя увлеченно рассказывала, будто заново проживая чужие воспоминания:

— Через какое-то время женщина возвращается, и все наконец оформляют. Она вызывает санитара. Вот как раз этого Никодимыча. У него не смотри, что пальцев нет. Таких узлов, как Никодимыч, никто у них вязать не умеет. И силища огромная, молодые рядом не стояли. Тут наша врач встречает знакомого, с которым училась, и мы все дружно заваливаем к нему в кабинет на чай. Наше дело сделано, а десять минут на чай мы найдем, тем более новых вызовов не было. Пьем чай и выходим. Машина наша открыта у входа. А водителя нет. Думаем, мало ли куда вышел. Садимся и ждем. Проходит еще минут десять. Никого. Начинаем нервничать, идем в фойе и у вахтера спрашиваем, мол, не видел ли водителя. Вахтер отвечает, что тот заходил, спрашивал, где туалет.

Она сделала небольшую паузу и продолжила:

— Возвращаемся в машину и снова ждем. Мало ли, проблемы у человека с животом. Еще минут десять проходит, а его все нет. Начинаем злиться. Идем второй раз к вахтеру, и тут из-за колонны тихий голос: «А мне еще долго здесь сидеть?» Понимаем, что нашего больного до сих пор не забрали, и возвращаемся в регистратуру, мол, что за бардак. Почему полчаса прошло, а пациент наш все еще один у входа сидит? Дама в регистратуре смотрит на нас как на полоумных и говорит, что больной наш давно в отделении. Только он ни разу не тихий, а очень даже буйный. Таких драк тут давно никто не устраивал. Но Никодимыч с ним в два счета справился. Пациент отбивался, кричал, что тут все идиоты и сами ненормальные. Орал, что он здоровый и это мы — психи. Никодимычу пришлось снова свои фирменные узлы продемонстрировать. Руки ему связали, а он все равно вопил, ругался и кричал, что водитель. А Никодимыч говорит: «Ты не волнуйся так, у нас там в отделении и водители, и трактористы, и балерины, и генералиссимусы. Всяк на своем месте, и тебя пристроим».

Катя рассмеялась собственному рассказу:

— И тут мы все поняли. Оказалось, что водитель наш в туалет пошел, а в это время санитар идет в фойе и никого не находит, пациент тихонько за колонной сидел. Он снова в регистратуру, а тут открывается дверь туалета и оттуда выходит мужик. Ну Никодимыч и решил, что это его клиент. Сразу его под руки. Водитель не понял, что происходит, начал отбиваться, а Никодимыч свою работу хорошо знал. Короче, пока разобрались, водителя нашего успели отвезти в отделение, переодеть, определить в палату и даже вколоть успокоительное. С тех пор он в эту клинику больше ни ногой, и тем более в фойе и туалет не заходил. Теперь, если сильно припрет, демонстративно у крыльца справляет нужду, а Никодимыч скрипит зубами и со стыдом опускает глаза. Неудобно ему, что такой конфуз вышел. Вся больница его подкалывала.

— Никогда не слышал чего-то подобного, — рассмеялся Макар. — А что за клиника?

— Не знаю, возможно, я и не знала ее названия. Это же не может быть моей историей. Я не могла бы говорить: «Когда я была молодая и проходила практику...». Очевидно же, что я бы так не сказала. Но у меня сейчас возникли такие отчетливые воспоминания! Словно мне кто-то рассказывает, и мне хорошо, и хочется смеяться. У меня сразу настроение стало меняться. Это вообще первое, что я вспомнила за все время.

— А до этого?

— Ничего. Ни знакомых запахов, ни фраз, вообще ничего.

— Первые воспоминания, получается. Хороший знак. Попала в другую среду, плюс стресс, конечно, и этот фрагмент из прошлого стал на место. Значит, и остальные встанут. Просто не торопись и спокойно живи.

— Только вот где? И как? И к тому же, вдруг я это просто где-то прочла?

— Где ты могла это прочесть? У тебя в доме Максима был телефон, телевизор, компьютер с интернетом?

— Нет. Был его ноутбук, но он всегда его прятал.

— Вспомнишь все, не быстро, но память вернется. Это просто первая ласточка.

— А вдруг Максим прав и я не совсем в себе? Может, я действительно в детстве была в лечебнице, как он уверял? И там эту историю услышала? Кто же я?

— А может, наоборот, у тебя подруга в психиатрии практику проходила? Вариантов много может быть. Не переживай, высажу тебя сейчас у отделения, и там найдут, кто ты такая. Тогда либо сможешь подтвердить, что Максим твой брат (хотя к такому родственнику не рекомендую возвращаться), либо опровергнуть, но тебе точно помогут установить твою личность. Вдруг тебя кто-то ищет?

— Мои первые воспоминания в доме, когда за окном снег шел. А теперь не знаю, что за месяц, но явно лето.

— Весна. Май сейчас, 25 мая.

— За столько месяцев меня бы уже могли найти, если бы искали.

— В этом тоже зерно правды есть.

Они немного помолчали. Навигатор скомандовал повернуть направо и сообщил, что до пункта назначения, которым и был полицейский участок, осталось восемьсот метров. Близился момент, когда он высадит ее у скамейки и отправится на свое задание.

В этот момент у Макара зазвонил телефон. Он осторожно поднял трубку, немного помолчал, но потом, узнав голос, выпрямил спину и строго ответил:

— Да, Сергей Борисович, я уже в пути.

Напряженно выслушал то, что ему сообщили по телефону, резко затормозил у участка и выругался:

— Твою ж дивизию! И что теперь делать...