Дезертиры

4. Щупляк

Дорогой тезка, в последнем письме ты спрашиваешь, какие новости культурный мир волнуют, как в Европе светская жизнь протекает. Как же, есть. В изобилии. Ты, наверно, думаешь, раз Европа — то целый день о выставках, постановках, операх и балетах по всем каналам передают. Как бы не так. Оперы и балеты, конечно, есть, но, как говорится, из другой оперы, скорее балаган или театр марионеток, а то и вообще театр теней. Одним словом, цирк. Тут пресса по веками накатанной колее скользит: вначале журналисты намечают жертву, присматриваются, принюхиваются, выслеживают, панику сеют, ажиотаж создают, компромат выискивают и скупают. Наконец, накидываются, треплют, как могут, в помоях купают, в дерьме вываливают, с грязью смешивают, в перья наряжают, обнажают, раздевают, разоблачают, виртуально насилуют, топчут и высмеивают. Потом выжидают, смотрят, как жертва реагирует: если новые скандалы, факты, фортели, выходки, дебоши — очень хорошо, деньги рекой, эфирное время забито, гонорары в порядке. Если дело потуже вяжется: уходы с поста, увольнения, разорения, разводы, бегство — еще лучше, счета в Швейцарии открывать можно, фотографы пленками запасаются, к худшему (лучшему) готовятся, редактора журналов будущие барыши подсчитывают и новых папарацци нанимают. Если жертва не выдерживает: самоубийство, гибель, смерть, катастрофа, убийство, тюрьма совсем хорошо, на последних репортажах бабки сделали — и следующий объект присматривать.

…А что я? Я третьего дня опять ездил переводить — позвонили из лагеря и попросили приехать: «Молодая дама из Украины хочет, чтобы ее выслушали!». Хочет — выслушаем. Дам вообще интересно слушать, а в таком пикантном месте — и подавно. Из-за этого утром чуть не опоздал на поезд — проспал: всю ночь голые зечки в тюремных камерах мерещились. Ночи короче стали, светлеет раньше, людей как будто в поезде прибавилось. А солнца как не было — так и нет: европейская погода, будь она проклята.

Сел у окна. Напротив — девушка-старшеклассница сидит. Короткая прическа, сережка в носу, глаза ясные, куртка, джинсы. Я ее уже встречал в прошлый раз. Она сидела на том же месте, о чем-то вздыхала про себя, теребила волосы, смотрелась в темное окно (где наши взгляды встречались), отводила глаза, ежилась, начинала тыкать пальчиком в карманный телефончик.

Я представлял себе эту «молодую даму из Украины» и что я — не жалкий толмачок, которого при всяких заварухах первого в кипятке варят, а суровый и могущественный комендант большого лагеря и после отбоя каждую ночь привожу к себе какую-нибудь новую жертву; в моих руках и хлеб с мясом, и жизнь со свободой, а женщины голодны и жить хотят. Но я непреклонен, как Клеопатра, и каждое утро отправляю милую даму в печь, чтобы железно-золотое правило каждая — только на одну ночь — не нарушалось…

В лагере фрау Грюн, яростно потрясши мне руку, сообщила, что надо ехать переводить в тюрьму. Какая еще тюрьма?.. Этого еще не хватало!.. А дама из Украины?.. А даму потом опрашивать будут, после 12 часов. С Марком поедете, он по дороге объяснит. От этого известия весь мой брутальный сентиментализм улетучился, и комендант лагеря в недоумении остался стоять посреди плаца, не зная, что ему делать: ни милых дам, ни лепета с трепетом, а вместо этого тюрьма, куда надо ехать с противным очкариком Марком.

А Марк в кабинете уже собирается: переносной ящичек для снятия отпечатков, походный поляроид, стальной «дипломат» для бумаг и актов, сумочка для диктофона, перчатки, пенальчик для карандашей, точилок, резинок и ручек, разная канцелярская колбасня, в отдельные пакетики и специальные мешочки аккуратно завернутая и разумно разложенная. По дороге он объясняет:

— Это тюрьма для тех, кто в Германии без документов задержан и подлежит высылке. И все эти бродяги, конечно, заявление на политубежище подают, чтобы время выиграть и что-нибудь недозволенное предпринять. Раньше хуже было: поймают такого побродяжку, отправят в тюрьму, а он заявление пишет, и его выпускают из тюрьмы, потому что теперь у него, видите ли, статус соискателя политубежища появился, пусть с ним это ведомство (то есть мы) разбирается. А что мы?.. Мы отказали, а дальше уже дело полиции и пограничников. Бродяги скрывались после нашего отказа, их опять ловили, и все повторялось. Хорошо, что теперь отпечатки пальцев ввели: если кто-нибудь два раза сунется — сразу узнаем и откажем, дважды подавать заявление запрещено. И хорошо еще, что теперь их не выпускают, а мы к ним в тюрьму, на дом, так сказать, приезжаем, там же опрашиваем и туда же отказ высылаем.

— А дальше?

— А дальше не наше дело. Пусть разбираются, кому положено. Вы только не пугайтесь — в тюрьме охрана частная, рожи такие, что от заключенных не отличить. Имейте в виду.

— Чего мне бояться? У меня документы в порядке.

— Ну и хорошо. Лишь бы работа была и документы в порядке, это самое главное. — И Марк прибавил газу. — Тюрьма в лесу. Надо побыстрей туда доехать, чтобы к двенадцати обратно в лагерь вернуться и даму из Украины опросить…

Видимо, об этой даме уже многие были наслышаны.

Мы довольно долго ехали по автобану, потом съехали с него и по лесной дороге начали взбираться по склону горы. Впереди показались какие-то строения.

— Это ресторан, и очень известный, со всей округи люди съезжаются. Немецкие блюда готовят. Как вы к ним относитесь?

— С детства люблю сосиски.

— Вот и хорошо. Самая вкусная и сытная еда. Один немец, говорят, в Нью-Йорке наши большие красные сосиски «ротвурст» продавать надумал — так очереди стоят, а он уже миллионер. Людям надоела эта птичья китайская ерунда, дурацкие макароны и турецкое дерьмо. Я, к сожалению, мало что могу есть: изжога, язва и гастрит.

А я смотрел по сторонам, на темные ели, покрытые налетом снега, на ветки в белом инее. Вот и до тюрьмы довела судьба. Хорошо еще, что на нары не усадила… «Кому нары, а кому и Канары», — вспомнил я Лунгаря.

Марк тем временем обстоятельно описывал свой адский пищеварительный триптих, который был порожден чем-то съестным, поглощенным на базаре в Израиле, куда Марк с женой поехали по путевке посмотреть святые места. Черт его дернул купить какой-то сомнительный пирожок в пятидесятиградусную жару. Он отравился, печень чуть не полетела, отказали почки, и его спасли с большим трудом:

— Так я поплатился за грехи предков, — суконно засмеялся он. — Я, кстати, лично своей никакой вины не чувствую — мало ли что там было сто лет назад, я никого не убивал, как и мои родители, а отвечать за всех?.. Нет уж, избавьте. Каждый ответствен за свои дела. Сейчас у нас палку опять перегибают. Все-таки очень глупый мы народ!.. Всему подчиняемся, что приказывают. Даже анекдоты еврейские, самые смешные, нам нельзя рассказывать — коллеги тут же донесут. Вот в лагере под Карлсруэ случай был недавно: один сотрудник социаламта спросил у другого: «Хайнц, как ты думаешь, сколько наших контингент-беженцев можно перевезти в одном «мерседесе» и как это будет стоить?». Хайнц начал высчитывать: автобус «мерседес» обычно на сорок мест, если двухэтажный — до восьмидесяти, а стоить будет в зависимости от того, куда перевозить. «Ну, например, из Карлсруэ в Дахау, музей посетить?» Хайнц высчитал, дает полную раскладку, а этот дурачок смеется: «А я тебе более выгодный вариант предложу: их всех в одной большой пепельнице уместить можно, только за бензин платить придется!». Ну, глупый анекдот. И что же?.. Этот дурачок через пару дней уволен, потому что их глупую болтовню третий коллега слышал и даже умудрился частично на диктофон записать. Вы же видите, у нас все двери в кабинеты открыты…

— Я думал, это чтобы взятки не брали, — ответил я.

— Ха! — усмехнулся он. — Взятки?.. Кто дает?.. Нет, это чтобы слышать все… Я лично ничего против евреев не имею, но зачем всю историю выпячивать и о себе на весь мир кричать? Они умудрились даже из собственного несчастья сделать весьма выгодный гешефт, — говорил он, а в глазах его вспыхивали желтые тигриные огоньки.

— Вы, кстати, не читали недавно в «Зюддейче Цайтунг» объявление, что комплекс в Дахау работает в музейном режиме, но при необходимости может быть быстро переведен в рабочий?

— Нет, не читал. Когда это было?.. — удивился Марк и тут же сообразил: Ах, это опять анекдот!.. А я думал — правда читали. Но я этот анекдот не слышал, учтите. Нам это слушать нельзя. Вот, последний поворот. Скоро будем на месте.

Мы проехали знаки запрета и закрытой зоны. Опять какие-то светлые блоки замаячили сквозь поредевший к вершине лес. Вот она, тюрьма. Окружена забором из крупной сетки, поверх идут спирали из крученой проволоки. Сквозь сетку виден собачник, где лают и мечутся темные овчарки. Несколько угрюмых зданий с решетками на окнах. У ворот, в будке, виднеются какие-то широкие личности.

— Паспорт с собой? Хорошо. Документы надо оставить при входе. Такие вот правила. Охрана — сущие бандиты, но ничего! — храбро полез Марк из машины и начал вытаскивать из багажника снаряжение.

В решетчатом окошке показалась розовая курносая морда и сурово спросила:

— Кто? Куда? Зачем?

Марк с достоинством объяснил, кто мы. Рядом с мордой показалась небритая харя с золотой серьгой в ухе, подозрительно нас осмотрела, забрала документы, обнюхала их со всех сторон, долго пялилась на наши лица, сверяла и проверяла, но кнопку в конце концов нажала. Ворота отъехали.

Псы с лаем запрыгали в клетках, когда мы проходили мимо. Из здания вышел пузатый, наголо бритый детина в черной майке-безрукавке. Здоровенные лапы в татуировках. На поясе болтались дубинка, наручники, телефон, рация, револьвер в кобуре, тесак в ножнах и баллончик с газом. Он прикрикнул на собак — те замолкли. Он поманил нас — мы покорно пошли к зданию.

Внутри, слева, за стеклом, сидели вахтеры, рослые и кряжистые, в шапках с козырьками. Перед каждым стояла чашка кофе. Двое смотрели в мониторы, один что-то писал в конторской книге.

— Тут наша комната, — Марк глазами указал на дверь, которая распахнулась под пинком детины. В комнате — два массивных стола, четыре стула, раковина и батарея отопления.

— Кого вам надо? — спросил детина, поглядывая в коридор, где четверо здоровяков тащили обгоревший остов дивана.

— Нам никого не надо. Это мы кому-то понадобились, — ответил Марк, осторожно выглядывая из комнаты и с удивленным неодобрением провожая глазами остатки дивана. — Это что же, пожар у вас был?

— Да, подожгли вчера босяки зачем-то, — флегматично кивнул детина и рыками стал командовать, как лучше тащить и кому с какой стороны браться.

— Вы их держите слишком вольно, вот и результат! — сверкнул очками Марк. Они у вас в коридорах гуляют, телевизор смотрят, чай пьют…

— А что с ними делать?.. В карцерах держать?.. — удивился тот. — Они же не преступники, а просто босяки, бездомные попрошайки. Пусть смотрят, не жалко.

Марк исподтишка показал мне глазами: «Какова охрана, а!..». Тем временем вахтеры деловито расстелили бумагу, выложили продукты и принялись закусывать. Детина, уточнив фамилию, пророкотал ее в коридор, а сам поспешил к товарищам, бросив на ходу:

— Сейчас приведут.

Марк, аккуратно разложив на крайнем столе полоску (куда надо было мазать чернила для отпечатков), включил в сеть поляроид, чтоб он нагрелся, проверил в нем кассеты, вытащил из сумки диктофон, шнуры, микрофон, начал раскладывать бумаги и анкеты, раскрывать пенальчики и сумочки.

Я вышел покурить, стоял у стены и смотрел на закусывающих сардельками вахтеров и на здоровяков, которые уже оттащили горелый остов в конец коридора и, выпятив животы под короткими жилетами, вразвалку отправились за решетку, ведущую в глубь тюрьмы. Оттуда — звон посуды, бормотание телевизора и звуки голосов.

— Вот его данные, просмотрите! — высунулся из комнаты Марк и подал мне анкету, на которой была фотография изможденного молодого человека с длинными волосами и тусклыми глазами.

Тут решетка отъехала, и показался тщедушный парень в сопровождении массивного мордоворота с круглой физиономией и складчатым подбородком. Руки верзилы, величиной с мою ногу, не свисали вдоль тела, а топорщились в стороны из-за непомерных бицепсов. Он был в кожаной безрукавке с заклепками, пуки волос торчали из подмышек, на тумбах-ногах — пятнистые хаки и черные сапоги, на голове — косынка, повязанная по-пиратски.

Парень с тревогой озирался по сторонам, зевал и ежился. Видно было, что он со сна. Длинные волосы стянуты на затылке косичкой. В комнате он понял, что мы не из полиции, и стал спокойнее. Молод, лет 20, в потертом спортивном «Адидасе». Я сказал ему, что это чиновник по его заявлению, а я переводчик, но парень никак не мог понять, кто мы такие и что нам надо от него:

— Какое убежище?.. Когда писал?.. Какое заявление?.. — Но потом до него дошло: — А!.. Да это я с похмелюги нацарапал, один чеченчик подбил — пиши, говорит, Щупляк, хуже не будет. Нет, не надо мне этого совсем, все равно не дадут, пусть лучше скорей домой посылают, устал я. Точка.

Эти слова удивили Марка донельзя:

— Такого я еще не помню!.. Как, он сам просит, чтоб домой отослали? Почему?..

Щупляк махнул рукой:

— Шансов у меня нету. В газетах писали, что всего два процента получают, так что… Чем тут еще два месяца сидеть — лучше уж домой…

— А там как жить будешь?.. — спросил я его от нечего делать, пока Марк рылся в портфеле в поисках анкеты отказа (которую он, очевидно, как раз и забыл в лагере, не предполагая такого хода событий).

— Посижу немного — и опять приеду. Свои бабки получать. Кинула меня немчура. Я по-черному полгода пахал на стройке, а они, суки, денег не дали.

Я перевел это Марку. Тот заерепенился:

— И правильно, и нечего по-черному работать. Одни аферисты у других нанимаются. Поделом. Будет ему наука. Но если он хочет уехать — то мы ему поможем, обязательно поможем… Но фото и отпечатки все-таки надо снять, чтоб он больше не совался.

Парень усмехнулся:

— Пусть снимают. Уже четыре раза брали. Спросите у него, сколько времени у меня будет запрет на въезд в Германию?

Марк перелистал документы:

— Вы ничего не совершили. Если добровольно уедете, то, может, и вообще без запрета обойдется.

Парень закивал головой:

— Это хорошо. Тогда я честные данные дам, пусть они меня побыстрей назад шлют.

— Конечно, о чем речь. Но отпечатки и фото в любом случае надо сделать. И Марк обрадованно-иронически пошевелил бровями в мою сторону: — А вы приготовьтесь честные данные записывать!

Когда с отпечатками было покончено, мы стали заполнять анкету об утере паспорта. Парень оказался не Валерием, а Вадимом; не Золотовым, а Кожевниковым; не 1975, а 1980 года рождения; не из Калуги, а из Смоленска. Марк повторял трудные слова:

— Кошефникофф… Смольенск… Спросите его, зачем он все обманывал?

Ответ был короток:

— А чтоб не выслали назад. В Смоленске делать нечего, с тоски или с водки подпольной сгоришь. Думал, приеду в Германию, поработаю на стройке, денег наберу, автобус маленький куплю и буду тихо шоферить. Нет, кинули, суки… Паспорт был, правда, честно, но я его потерял на стройке. Или украли, не знаю. Кем и когда паспорт выдан — не помню, пусть сами найдут. Получил я его где-то летом 97-го, в горотделе МВД в Смоленске. А визу сейчас, недавно, в Москве.

— Найдем, найдем, не проблема, лишь бы он правду говорил, — обрадованно суетился Марк, заполняя какие-то бесконечные листочки и подшивая новое фото к новому делу с «честными» данными.

Парень насмешливо смотрел на него:

— А зачем мне врать теперь? Я же сам хочу уехать. Не хотел бы — вот так и сидел бы, как все другие.

— А кто сидит?

— Да кто хочешь. Всякие. Китайцы, индусцы, кубинцы, курды, шриланки, негры. Узбеки сидят. Грузин даже один есть, Камо зовут.

— Спросите у него, как он вообще в Германии оказался? — попросил Марк, от руки набрасывая текст заявления о том, что беженец отказывается от своих претензий и просит отправить его домой.

Щупляк охотно принялся объяснять:

— По турпутевке приехал, на автобусе, из Москвы. Во Франкфурте зашел на стройку, поговорил кое-как с каким-то хмырем в каске, тот сказал, что работа есть, но раз у тебя разрешения на работу нет, то и деньги потом получишь, сразу все вместе. Так и пахал полгода. На жизнь он мне давал немного, а потом исчез. Я к другому — тот отказывается, ничего не знаю, тебя впервые вижу, какие деньги?.. Просто все. Не только наши кидают, но и немцы, волки противные, не лучше. — Он сладко потянулся. — Ничего, поеду сейчас, отлежусь, отдохну, баб попилю, травку курну — и опять приеду.

— А если запрет будет?

Он поправил косичку:

— За 200 долларов я тебе паспорт на любое имя сделаю, хоть на Ельцина, хоть на Мао Цзэдуна.

Марк, закончив заявление, попросил перевести его:

— Да, а часа полтора денег вы на этом потеряли, дорогой коллега. Да, потеряли, потеряли. У вас работа почасовая, а у меня время казенное. Вы потеряли, а Германия приобрела!.. Или, вернее, избавилась… — деревянно шутил он. — Так… Теперь скажите ему, пусть подпишет и может идти, а я завтра же позвоню в российское посольство и попытаюсь ускорить дело. Это надо же — сам человек уехать хочет!.. Такого еще я не помню. Как не помочь?.. Но недели две ему еще придется посидеть, пока то да се.

Вдруг раздались странные шорохи и стуки. Это снаружи к окну подлетела серая птичка и стала часто и сильно биться о стекло, пытаясь влететь в комнату. Ее явно ввели в заблуждение черные силуэты нарисованных на стекле птиц, и она, очевидно, решила заглянуть за кулисы этого птичьего театра теней. Мы уставились на птицу и слушали ее назойливое царапанье и глухие толчки о стекло.

— Кто внутрь, а кто — наружу, — сказал я.

— Упорная, — отозвался парень.

— Глупая! — подытожил Марк. — Не понимает, что убиться может.

Я вышел, чтобы позвать охранника для парня. Вахтеров не было. Мордоворот в пиратской косынке доедал в одиночестве колбасу. Увидев меня, он неприятно удивился, остановил челюсти и неприязненно, как собака от миски, уставился мне в лоб:

— Как, все?.. Так быстро?..

— Он забрал заявление. Домой хочет.

— Что так?.. Не понравилось ему у нас?

— Тюрьма все-таки.

— Пусть. Все равно опять к нам попадет.

И он зычно крикнул в коридор, чтобы кто-нибудь пришел за заключенным. Видя, что никто не отзывается, он спрятал колбасу в карман, вытер сальные лапы о косынку и загремел ключами:

— Пошли!

Щупляк степенно попрощался со мной за руку:

— Удачи тебе!

— И тебе всего хорошего! — ответил я, подумав, что и в лагере, и тут все желают друг другу удачи — главного в бродяжьей жизни.

Марк сноровисто собрал вещи: спрятал фотоаппарат в чехол, диктофон — в сумочку, папки и бумаги — в портфель. Я взял ящичек для отпечатков. Мы вышли из здания и направились к будке под грызню и вой овчарок из собачника. Возле будки остановились. В окошке показалась розовая морда и, очень недобро поглядывая на меня из-за решеток, сообщила, что у меня паспорт просрочен и надо заявить в полицию.

— Вот! — тыкался мясистый палец в паспорт.

— Продление на другой странице, — вежливо ответил я.

Морда перевернула страницу и, шевеля губами, долго читала текст. Потом заулыбалась, как свинья сквозь прутья хлева:

— А!.. У!.. Э!.. О'кей!.. А то мы видим — непорядок!

И решетка поехала в сторону, выпуская нас на волю, где и дышалось легче, и было как будто даже теплее, хотя на елях все еще лежал слой розоватого инея, а между деревьями на земле виднелись серые пятна талого снега.

По дороге в лагерь Марк все удивлялся, что мы так быстро управились. И как было бы хорошо, если бы все побродяжки были так сговорчивы и покорны, как этот. Правда, Марк каждый раз не забывал суеверно добавлять, что, с другой стороны, это было бы и весьма плохо, потому что тогда наш лагерь обязательно закроют:

— Как с немцами-переселенцами это случилось: когда поток был велик — до 400 тысяч в год, — то пришлось открывать лагеря и набирать персонал, а как поток сократился, то и лагеря сразу пришлось закрыть. Кого-то перевели куда-то, кого-то на пенсию, а кого-то и так…

Он принялся высчитывать проценты потерь зарплат и пенсий, а я думал, что пусть те паникуют, у кого есть что высчитывать, а у кого ничего нет — и считать нечего, еще голову такой ерундой, как цифры, забивать, лучше о приятных вещах думать… Вот сейчас я, комендант лагеря, еду встречать новый эшелон с женским пополнением… Большие вагоны, раскаленные от тепла женских тел. Первым делом в строй поставить и вдоль строя пройтись, на лица посмотреть, в глаза заглянуть… Марк, видимо, думал о чем-то сходном, потому что, закончив с процентами, спросил:

— Правда, что русские женщины очень красивы?

— Правда. Немки перед ними, извините, это просто истуканы с острова Пасхи.

— Да, все говорят, надо поехать, посмотреть…

Я рассказал ему про одного моего знакомого немца, который поместил в российской «Учительской газете» брачное объявление («солидный обеспеченный моложавый немец ищет приличную женщину с добродетельными целями») и ездит теперь три раза в год на две недели в Москву на «отбор».

Марку идея очень понравилась, и он принялся высчитывать, скольких женщин можно «отобрать» за две недели.

— Причем съезжаются они к нему со всей России за свой счет, — подлил я масла в огонь. — Он платит только за ресторан.

— О, это хорошо, Россия велика, дорога дорого стоит. И он до сих пор наверняка холостой? Никак не отберет? — развеселился Марк. — И жениться пока вообще не собирается, наверно!.. Знает он русский язык?

— Зачем?.. Он и так неплохо объясняется. Дает понять женщине, что все о'кей, вот только надо в постели «пробу снять». Все понимают: человек основательный, без пробы нельзя. Ну, и стараются во время пробы как могут. А после пробы он фотографирует их на память, дает свои визитки и обещает позвонить, как только приедет домой и примет окончательное решение. На этом отбор окончен.

Марка совсем добило то, что работает этот отборщик-пробирщик в Бюро путешествий и летает в Москву почти бесплатно:

— Это надо же — столько плюсов и никаких минусов!

— Минусы тоже есть — один раз триппером заболел, — остудил я его восторг.

— Ну, это уж его вина — не надо про кондомы забывать.

— И один раз обокрали: опоили снотворным и обобрали до нитки, все документы и кредитные карточки унесли.

— Это тоже ясно — не следует в номере ценные вещи держать и алкоголь пить в такой ситуации.

— А без алкоголя неинтересно.

— А если пить, то немного, чтобы здоровью не вредить, — Марк свернул с автобана и ехал уже по улице, в конце которой виднелось здание с черным когтистым двуглавым орлом на желтом фоне. — Успеем к двенадцати.

В лагере фрау Грюн сообщила, что беженка (приходившая с подругой), прождав два часа, больше ждать не пожелала и ушла. Придет завтра.

— Вот какие они разборчивые, обидчивые и безответственные, — обиженно ощерился Марк. — Один даже не помнит, что заявление писал, другая ждать не желает, торопится куда-то. А куда, казалось бы, если ты беженка, тебе торопиться и что важнее этого интервью для тебя может быть?.. А мы все это терпеть должны!.. Когда же она явится?

— Обещала завтра утром прийти.

— Ну что ж, вы и там деньги потеряли, и сейчас теряете, сегодня не ваш день, — сказал мне Марк. — Но завтра, надеюсь, все будет в порядке. Приходите, ждем.

Я потащился на вокзал. Так, наверно, чувствовал себя начальник лагеря в последний день, когда надо сматывать удочки и проволоку, кидать свой скарб в грузовики и драпать от наглого неприятеля, разрушившего сладкую жизнь-мечту.

В поезде я задремал, а через час, на вокзале, глазам своим не поверил: в группе бритых молодчиков в черной коже спешил мой первый подопечный, Витас. С банкой пива в руке, одетый в такую же черную кожу и свои любимые кованые башмаки, он громко по-немецки рассказывал что-то, чему от души хохотали бритоголовые, задирая по дороге всех девушек и пугая негров неожиданными приседаниями и жестами.

«Нашел своих братков… Хотя искал как будто других… И по-немецки шпарит бойко… Ну, в Прибалтике всегда этот язык знали… Кстати, находиться ему тут уже нельзя, другая земля… Да он, наверное, уже в побеге — получил отказ и смылся… Этот-то самоубийством наверняка не покончит и без работы не останется, в его мокром деле разрешение на работу вряд ли кого интересовать может… Иди лови его теперь по всей Европе…»

Я махнул ему рукой. Он на ходу покосился на меня, заспешил дальше, к черным браткам, которые кольцом окружили двух китайцев и что-то громко кричали им прямо в уши (тоже, очевидно, по-своему боролись с проблемами эмиграции). Но потом он обернулся и два раза помахал мне рукой с банкой: «Привет, нахххуу… Удачи!».