Дезертиры

5. Колодец, рельсы и петля

Недавно писал тебе и сейчас опять пишу, чтобы сообщить: звон в голове не утихает, а весь культурный мир новым цунами взбудоражен — амурные дела Бориса Беккера по кличке Бобеле. Слыхал про такого?.. Звезда ракетки. Я вообще спортом, кроме пинг-понга, мало интересуюсь, ибо уверен, что любая газель быстрее любого Мумбо стометровку пробежит, и любое кенгуру дальше любого Бимона прыгнет, не говоря уже о слонах-тяжеловесах, тиграх-боксерах и акулах-пловцах. И чего на этот глупый спорт время тратить?.. Хотя, конечно, спортсменам живется на свете лучше всех — про одного футболиста тут писали, что если его годовой доход разделить на 365 дней, то выходит, что в день он получает 22 тысячи марок. Жаль, нас в детстве все к книгам и операм толкали. Поменьше головой думать и побольше ногами бегать надо было. И шума в балде нет, и денег в кармане побольше. Так нет же: стихи, культура, музыка, душа, гуманизм… Ну и сиди теперь в колодце, через который живая жизнь перекатывается.

Впрочем, вру: в детстве мне бабушка часто говорила, что надо по утрам гимнастикой заниматься, обтирания холодные делать, а перед сном рысцой бегать. А я что?.. Вместо гимнастики — сигарета, вместо обтираний — бутылка, вместо рысцы — баба. Вот и добегался до тиннитуса, завяз по самые уши в странном шуме, который только во сне пропадает, а утром вместе со мной просыпается. Ухогорлонос давеча обещал, что когда-нибудь этот шум пройдет. Так когда-нибудь все пропадет, все там будем. А пока в башке гудит, будто от уха к уху линия высокого напряжения протянута, столбы в зубы уперты, а барабанные перепонки, вроде дверей в метро, сами закрываются и открываются…

Сегодня утром в поезде с увлечением читал новый российский хит «Приключения дрянной девчонки» (было бы лучше назвать «Похождения дешевой шлюшки»). Не заметил, как время пролетело. Моника Левински — писательница очень сильная, но до дрянной девчонки ей явно далеко: Моника только с президентом уединялась, а девчонка со всей Думой перетрахалась и полстраны орально удовлетворила, что, впрочем, по американским законам не наказуемо, а даже поощряемо, вроде кофе на рабочем месте, а в Думе наверняка без этих судебных формальностей обходятся, перерыв на обед у всех есть, тонус поднять и настроение улучшить время найдется.

Бирбаух встретил улыбками и кивками, фрау Грюн, основательно потрясши мою руку, дала просмотреть сопроводиловку:

— Они уже ждут. Сегодня вовремя пришли. Она опять с подругой.

С фото смотрела девушка с короткой стрижкой, открытым лбом и пухлыми губами подростка. К сожалению, фото кончалось на уровне ключиц.

Шум каблуков, шуршание колготок, шелест курток, и две женщины появляются в «музыкальной гостиной». Одна, с длинным лицом и противным взглядом, одетая по-здешнему, сразу начинает тараторить по-немецки с фрау Грюн, задавая дурацкие вопросы, а другая стоит неподвижно у стены, не зная, что делать. Разница между фото и нынешним днем весьма ощутима: лицо пополнело и раздалось, вместо открытого лба — челка, которой обычно прикрывают прыщи на лбу, но губы, хоть и обветренно-сухие, такие же красивые. И фигура ладная, стройная.

Я пожал ее мокро-ледяную ладонь и попросил садиться — надо уточнить данные.

— А вы прямо из паспорта перепишите! — посоветовала фрау Грюн.

— Как, есть паспорт? — удивился я, привыкший, что тут ни у кого нет документов.

— Она по путевке приехала, никакого криминала, все официально… — тут же вмешалась подруга.

«Это-то и плохо», — хотел сказать я (если есть паспорт, то отправка на родину или в третью страну, через которую прибыл беженец, почти обеспечена, если, конечно, ты не Беназир Бхутто или Сальваторе Альенде), но промолчал: какое мое дело, коменданта лагеря такие детали интересовать не должны.

— В графе «язык» тут указан только русский. А украинский?

— В этом-то и все дело, — затараторила подруга, нагло усаживаясь боком на край стола, — семья Оксанки всю жизнь во Владивостоке жила, отец моряком был, а мать — русская, Оксанка тоже в русскую школу ходила и украинской мовы не знает, поэтому теперь ей на Украине жить никак невозможно.

— А где сейчас родители?

— Умерли, — ответила курильщицким голосом Оксана и вновь застыла.

От волнения она временами впадала в столбняк. Зато подруга рта не закрывала, переходя поминутно с немецкого на русский и обратно: успела сообщить, что она сама уже 10 лет в Германии, приехала по немецкой линии из Владивостока, куда в свое время сослали ее прабабушку; у нее есть две машины, один дом, двое детей и одна собака и что Оксану она знает с детства и хочет ей помочь:

— Как вы думаете, получится?

— Откуда мне знать? — пожал я плечами. — Зависит от разного. И в датах пусть не путается — немцы этого очень не любят.

— Какие там даты-то, господи?.. Родился, учился — и все. Ни мужа, ни детей, и очень хорошо — проблем меньше.

— Всякое могут спрашивать, — уклончиво ответил я и еще раз сравнил фото паспорта с оригиналом.

— Жизнь потрепала, — заметив мой взгляд, усмехнулась Оксана, выходя из спячки.

— Никто не молодеет. С кем мы сегодня работаем? — спросил я у фрау Грюн, закончив заполнять анкету.

— С господином Тилле. Так, все?.. Давайте на отпечатки.

— Что это?.. Зачем?.. Что я, преступница?.. — узнав, в чем дело, слабо засопротивлялась Оксана, но подруга ей объяснила, что такое правило, раз немцы говорят — надо делать.

Она безропотно протянула фрау Грюн свои ухоженные пальцы и стояла во время всей процедуры, отвернувшись в сторону, как во время укола. Подруга ради солидарности стояла возле нее, а я подумал, не потащится ли эта болтунья-болельщица с нами к Тилле. Но фрау Грюн, окончив дело, попросила вымыть руки и твердо запретила подруге идти с нами, потому что такие интервью — дело личное, и если есть желание, можно привести адвоката, но не третьих лиц.

— Нет, нет, зачем, — услышав слово «адвокат», по-советски испугалась подруга, пожелала Оксане ни пуха ни пера и удалилась в комнату ожидания, а мы пошли на второй этаж.

Тилле сидит за столом, заваленным папками и документами; поверх всего лежит открытый на Северном Кавказе атлас. Как всегда, Тилле в свитере и джинсах. Увидев нас, он очень удивился:

— Как, ко мне?.. Разве эту неделю я не с черной Африкой работаю?..

— Разве мы на нее похожи? — шутливо ответил я. — Оба белые и красивые.

Оксана молча стояла у стола. Тилле коротко посмотрел на нее и, что-то уточнив по телефону, жестом попросил садиться:

— Придется заменить Шнайдера, нету его, уехал куда-то на совещание. Не сидится старикашке!.. Кто у нас сегодня?..

— Не дезертир, во всяком случае, — подал я ему дело.

Он вынул паспорт и цепко осмотрел его со всех сторон:

— Даже и документ есть. Отлично! И виза еще на три месяца. Надо будет уложиться в срок. — Потом удовлетворенно положил открытый паспорт перед собой и, пододвигая диктофон и разбирая шнуры, спросил, искоса поглядывая на Оксану (которая в параличе смотрела куда-то в угол, закусив губу и сжав перед собой руки): — Что привело милую даму к нам?

— Нужда, — выдавила она, неуклюже поворачиваясь на стуле, а я отметил, что изящества, главного в женщине, в ней маловато («Над коровами смеются, тигриц боятся»).

Житие Оксаны было нехитрым и коротким: дом, школа на Дальнем Востоке, потом отец потерял работу и надо было возвращаться в Харьков.

— Родители живы? — спросил Тилле.

— Умерли, — ответил я за нее, помня о разговоре внизу.

— Когда, где, как?

Я перевел вопрос. Оксана вдруг замялась:

— Вообще-то они живы, но я с ними навсегда поссорилась. Это в моем сердце они умерли.

— Ах, в сердце!.. Здесь не опера. Я уже сказал, что умерли, — злобно прошептал я, подумав: «Если все бабы дуры, то эта, видимо, из самых глупых…».

— Ну, пусть тогда умерли, — согласилась она.

— Когда, как?.. Он ждет ответа!

— Авария? — полувопросительно уставилась она на меня.

«Вот дуреха!» — разозлился я:

— В дорожном происшествии.

— Когда? Где? — Тилле ждал конкретных данных.

— На шоссе, в 1995 году, от грузовика, — ответила Оксана, а я, переводя эту чушь, с холодком подумал, что вляпываюсь в глупое дело: зачем-то вру, нарушая главную заповедь толмачей — «не лгать», у лжи ноги не только коротки, но и хромы, вот она, ведьма, ковыляет еле-еле, от любого порыва валится и дохнет.

Но, к счастью, Тилле удовлетворился этими данными и перешел к братьям и сестрам, которых не было, а я в душе навсегда зарекся вылезать с инициативами.

— Есть ли родственники, бабушки-дедушки, дяди-тети?

— Нет, никого нет. Бабуля умерла, а дедушка в дурдоме сидит. Почему?.. А он погнал после смерти бабушки: стал всюду в ее шляпке и с ее сумкой ходить… Вот и посадили. Отец сам повез и сдал.

— Когда это случилось?

— А вот недавно, в прошлом году.

— Как в прошлом году? Вы же говорите, что ваши родители погибли в 95-м?..

Оксана растерянно захлопала глазами. Я смотрел в стол. Она глубоко вздохнула и начала плести:

— А… А это он его раньше сдал, когда дедушка первый раз свихнулся и всех курей перерезал. Дедушка потом убежал из дурдома, жил с бабушкой, а когда бабушка умерла, то он опять засвистел и сам пошел в дурдом сдаваться…

— Это тебя надо в дурдом сдать! — проворчал я и перевел этот бред слово в слово.

— Неважно. Дальше. Чем занимались после школы?

— На бухгалтера училась, но потом не работала. Где работать, если бухгалтера со стажем голодают?.. Так, на базаре подрабатывала…

— За рубежом бывали?

— В Турции и Чехии.

— Чем там занимались?

— Работала, — неуверенно сказала она и тише добавила: — На полях.

Тилле, посмотрев на ее холеные руки, сморщился:

— Руки что-то не очень для сельских работ…

— Давно было. Зажили.

Тилле опять углубился в паспорт и спросил в конце концов:

— У вас виза была в Чехию на три месяца, а вы уехали оттуда через три недели. Почему?

— Начальник домогался… Сексуально, — ответила она, отведя глаза в пол.

— Просили там убежище?

— Там?.. А чего там просить?.. Там жизнь не особо лучше, чем у нас.

— Как попали в Германию? Когда?

— На поезде до Москвы, а оттуда на автобусе сюда.

— Вы поехали из Украины в Москву с целью потом сразу эмигрировать в Германию?

— Нет, я туда работу искать поехала. Жила там у подружки. Один раз в Ленинград смотались. В этом, как его… соборе Исаака, ну, где маятник болтается, были. Там случайно познакомилась с одним немцем, он тоже из Москвы на один день на экскурсию приехал. Мы вместе с ним на «Красной стреле» в Москву вернулись. Я ему по дороге свою жизнь рассказала, он мне и посоветовал: «Езжай, мол, в Германию, там тебе помогут!».

Эта информация очень заинтересовала Тилле. Он выключил диктофон и спросил, знает ли она адрес, телефон и имя этого благодетеля и почему это вдруг тот расщедрился и что требовал взамен.

— Переспал, наверно, что еще? — вполголоса ответил я ему, не дожидаясь ответа, но Тилле настойчиво повторил:

— Нет, нет, спросите. Может быть, он ее для проституции выписал. Такие случаи очень часты. И за такие вещи его посадить надо. Торговля людьми!

Но Оксана ответила, что немец, которого зовут Гюнтер (телефон и адрес неизвестны), ничего от нее не требовал, просто пригласил в Москве на обед, был очень вежлив, после ресторана взял паспорт, зашел в посольство и сделал визу, ничего за это не требуя, почти…

— Почти?.. Как это понять?..

Она потупилась:

— Ну… Даже стыдно сказать…

— Говорите, тут как у врача.

— Попросил разрешения ноги полизать… И еще что-то… Глупости, в общем. Он был очень хороший, такой добрый… Старичок уже, лет пятьдесят… Даже билет на автобус купил и денег на дорогу дал.

Тилле усмехнулся и включил диктофон:

— Расскажите подробнее, через какие страны вы ехали.

— Да я и не знаю точно. Всюду не по-нашему написано. Через Польшу, наверно. До Франкфурта. А потом вот сюда, к подруге. У нее и живу.

— А должны жить в лагере. Чем вы вообще обосновываете свою просьбу об убежище? — с некоторым раздражением спросил Тилле.

Я перевел и добавил, видя, что она опять впадает в коматозное состояние:

— Важный вопрос. Соберись.

Она встряхнулась:

— Жизнь заела. Там жизни нету совсем. Там я с голоду умру или в колодец брошусь. Лучше сразу в петлю. Там и жить мне негде.

— Позвольте, как это «негде»?.. Вы сказали, что жили в Харькове с родителями, но они умерли. Значит, у вас осталась квартира? Почему вы в ней не можете жить?

— Там же родители, — удивилась Оксана.

— Они же умерли! — окрысился я на нее, зловеще подумав: «Вот оно, пошло-поехало!.. Ложь сама себя клонирует!».

— Ах да, умерли… — Она почесала в затылке. — А… А квартира в таком состоянии, что там жить нельзя. На ремонт денег нет. Все протекло. В последнее время я жила у подруги. А по стенам здоровущие трещины, опасно стало для жизни. Это правда!

Теперь пошли выяснения, у какой подруги и сколько она жила. Оксана говорила то одно, то другое, путалась в датах, цифрах, адресах и в конце концов разревелась, сквозь слезы повторяя, что если назад — то лучше уж сразу на рельсы, под поезд.

— Да перестань ты с этим поездом! Анна Каренина нашлась! Тут это не проходит, говори что-нибудь конкретное!

— Более веских причин нет? — подавая ей воду, настойчивее спросил Тилле.

Она, всхлипывая, опять вспомнила колодец, голод и петлю.

— По ней не очень скажешь, что она сильно голодала, — скептически покачал головой Тилле.

— Он сомневается, что ты так уж страшно голодала, — перевел я ей и добавил злорадно: — По фигурке действительно не скажешь.

— Это я с пшена и макарон опухла, — парировала она, кокетливо утираясь платочком и глядя на меня влажными глазами.

«Или с икры и осетрины», — хотел сказать я, но промолчал.

Между тем Тилле наговорил несколько заключительных фраз и окончил интервью:

— Подождите внизу, а потом переведите ей протокол. Случай простой, текст будет небольшим.

Пока мы спускались, она канючила:

— Что, плохо, да?.. Плохо?..

— Да чего уж хорошего. С этим дедушкой-психом, подругой, родителями! Зачем живых людей хоронить?.. Видишь, чем обернулось?.. В глупое положение и себя и меня поставила!

— Ну, не сердись, миленький, — виновато сказала она и тронула меня за рукав, и от этих простых слов что-то сжалось внутри, я сразу забыл все неувязки, но одернул себя и солидно объяснил:

— Вместо того, чтобы про топор и колодец плести, надо было что-нибудь конкретное рассказывать. За что им уцепиться в твоем рассказе?.. Где тут политика?..

Внизу, в комнате переводчиков, у окна стоял высокий, хорошо одетый (в бабочке и вельветовом костюме-тройке), сухощавый негр с бородкой и пил чай из стаканчика. Открытый термос дымился на столе.

— Суза, переводчик с французского и суахили, — представился он по-немецки.

Я пожал ему руку и пошел на балкон курить. Оксана — следом, попросила сигарету.

— А вообще как думаешь, дадут? — закуривая и ежась на холодке, опять с надеждой спросила она, заглядывая мне в глаза.

— Не знаю. Вообще-то мало нужного рассказала. В колодец, под поезд, в петлю!.. Это не аргументы. Пол-Союза под поезд не прочь. Ничего хорошего. Одни глупости. Плохо дело, — заговорил во мне комендант лагеря, который знает, что жертву сперва надо испугать, а потом уж брать голыми руками.

— Но что было рассказывать, что?..

— А вот то, например, что ты украинского языка не знаешь, а украинские националисты тебя терроризируют за это. Твой лоток переворачивают и тебя каждый день насилуют. Тут и про колодец, и про петлю вспомнить можно, но — с политической точки зрения!

Она замерла с дымящейся сигаретой в губах.

— Как это я не сообразила!.. Это все Валька дурной, подруги муж, неправильно научил: иди, говорит, и скажи, что жить негде и кушать нечего, они и дадут.

— Это экономическое беженство, а тут другое ведомство. Надо так дело поворачивать, что тебе кушать нечего и жить негде по политическим причинам, а не потому, что дождь идет, потолок протекает, зарплаты куцые и воры в Кремле сидят. Это общая беда, а ты должна о своей личной жизни говорить.

— Паравилна!.. Учи!.. Учи!.. — вдруг раздалось из комнаты.

Мы оторопело посмотрели друг на друга. Я в замешательстве заглянул в комнату — это негр лыбился во весь свой белый рот, с ужимками жестикулируя и повторяя, то ли шутя, то ли серьезно:

— Ты зачема девучка учаши неправда?

— Ты понимаешь по-русски? — спросил я, а в голове мелькнуло: «Этого еще не хватало! Сейчас донесет, что я беженцев учу врать!».

— Суза пять лет Ростов-дедушка, Одесс-бабушка быти.

Оксана с изумлением смотрела на него.

— О, харашо девучка! Помогай нада. Паравилна — полити'к, полити'к нада! Суза знати.

— Она уже дала интервью, поздно теперь думать, — сказал я, намекая, что моя учеба уже не имеет значения.

— Нича, адваката можно потом сказати, потом, на интервь валнавай, а патом вспаминал, — Суза вытащил из портфеля два пластиковых стаканчика: — Чая?.. Откуд девучка?..

— Из Харькова.

— Как ими?

— Оксана.

— О, Оксана, Натьяша, Ленучка, рули сюда, вали туда! — развеселился Суза. — Ранша вся Натьяша и Ленучка мой быти!.. Почему не нада?.. Разгавора буди. Нада, нада!.. Давай-вставай! Сувай-давай! — углубился он в забытые сладкие слова, а у меня отлегло от сердца, хотя я и подумал, что, видно, в этом здании уши есть даже у балконов.

Деловой походкой появилась подруга. Оксана плаксивым голосом ей пожаловалась, что противный Валька все неправильно насоветовал, но подруга хладнокровно махнула рукой:

— Ладно, попытка — не пытка. Тут не выйдет, по-другому попробуем. Вот, есть же Холгер, за пять тысяч соглашается фиктивно расписаться. А деньги ему потом отработаешь… — Она тут же сообщила, что Холгер — это бывший казахстанский немец Олег, Олежка, героинист, за деньги готовый жениться фиктивно хоть на собственной матери. — Ладно, пошли, я опаздываю на работу.

— Она должна еще протокол прочитать, — напомнил я («Чего деньги терять из-за этой стервы?»).

— Да? Тогда я пошла, а Вальку за тобой пришлю, у нас две машины есть, о'кей?..

Она деловито застучала каблучками по тихому коридору. Суза передразнил ее движения:

— Бизнесвумен! Ой, ой, ой!.. — и принялся рассказывать о своей счастливой жизни в Ростове, куда его, продав полплемени в рабство и снабдив деньгами, послал папа-вождь.

В общаге каждый день шли кутежи с музыкой, «пянка и бладка», а он, Суза, был всеми любим и всем нужен, потому что папа-вождь, продав еще раньше другие полплемени, обучал его с детства языкам, а русские браты никаких языков, кроме «иоб-твоя-мать», не знали; и Суза помогал им готовиться к экзаменам и писать курсовые работы («один работ — один кровать»). Кроме того, он был помощником коменданта общежития и имел всех девочек, которых хотел, а хотел он всех, даже кривых, косых и косолапых.

— Ишо, ишо, Суза!.. Давай-вставай! Да, да!.. Ишо-ишо!.. — кривлялся он, изображая экстаз этих девушек, и кричал так громко, что в комнату заглянула фрау Грюн:

— Тише, Суза, не пугай людей! — на что Суза вскочил с подоконника, заплясал вокруг нее, целуя руки, выделывая па и коленца:

— Niger-Kuss, Niger-Kuss, was ist susser?[6]

Мы захлопали в такт, и во время общего веселья вошел Марк и кисло сообщил, что протокол готов. И пока мы шли по коридору, из комнаты неслись взвизги, топот и вскрики забавного суахильца:

— Рули суда, подльюка-сука, сидим-говорим, чай пити, хлеба кушати!

Тилле и еще два сотрудника обсуждали план поездки на какую-то ярмарку-распродажу, где перед закрытием можно будет купить товары со скидками и уступками. Он указал нам на отдельный столик под картами:

— Садитесь там, кабинет большой, мы друг другу не мешаем, переводите… Вот протокол.

За маленьким столиком наши колени сразу и неизбежно соприкоснулись да так и остались. Она ногу не отодвигала, комендант лагеря тоже прижал свою ногу плотнее. Смыкались косточки колен, сливалась плоть бедер. Тепло тел начало перемешиваться, мешаться, мешать думать.

С нее сон как рукой (как ногой) сняло, она смотрела на меня очень внимательно, ловя ноздрями запах одеколона и часто откидывая волосы с висков, что меня всегда злило в женщинах: если волосы падают и мешают, то их надо уложить или закрепить, а не зачесываться поминутно по-обезьяньи, чтоб руки, уши, ключицы или шею лишний раз показать, глаза помозолить: смотри и хоти, дурачок.

Наученный работать не спеша (дела идут, контора пишет), я начал торжественно читать протокол вначале по-немецки, а потом так же обстоятельно переводить:

— Вопрос номер один, двоеточие, большая буква, назовите ваше имя и фамилию, точка, абзац. Ответ номер один, двоеточие, меня зовут Оксана, запятая, фамилия моя Денисенко, точка, абзац… А как тебя правда зовут?.. — прервал я свое оракулье чтение.

— Ты чего, это же мой настоящий паспорт!..

— Ладно, просто спросил. Прошлый раз парень весь день говорил, что его зовут Демьян, а в самом конце вдруг оказался Иван. Вопрос номер два, двоеточие, назовите число, запятая, месяц и год вашего рождения, точка, абзац. Ответ номер два, двоеточие, я родилась двадцать пятого февраля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, точка, абзац… Рыба?.. Я тоже.

— Видно. Рыбы друг друга узнают… И помогают, между прочим, — она очень определенно посмотрела мне в глаза. — Миленький, слышь, помоги… Раба буду пожизненно… А?.. — И она всей тяжестью налегла на ногу и даже попыталась опустить под стол руку, но я удержал ее:

— Ты что, Рыба?… Тут люди. Давай я лучше сейчас попробую сделать такую вещь: скажу, что ты мне в коридоре рассказала про украинских наци, и как быть, может, надо внести в протокол. В дурачка сыграю. Закину удочку: мол, новые факты открылись… Тут же, в начале протокола, написано: если откроются новые факты, то надо их немедленно сообщить. Вот и сообщаю. Помнишь, этот псих Суза сказал, что даже потом адвокат может добавить факты: мол, беженка на интервью была взволнована, всего сразу не вспомнила, а потом вот открылись такие страсти-мордасти, — спросил я, не думая о том, что опять нарушаю святую заповедь переводчика — «не влиять»; но, с другой стороны, такое вполне было возможно, и было интересно, как поступают в подобных случаях.

Ее нога теснее, горячее, плотнее, тяжелее прижалась к моей:

— Давай, миленький. Только я не знаю, чего говорить.

— Надо найти момент. Пока читаем дальше: вопрос номер три, двоеточие, большая буква, назовите страну и точное место вашего рождения…

— Да чтоб она провалилась, эта страна!.. Одни отморозки. Как думаешь, дадут немцы что-нибудь?.. А, зайчик?

И она так надавила бедром на мою ногу, что столик заскрипел и сдвинулся с места, а Тилле, не прерывая разговора, подозрительно посмотрел в нашу сторону. Я заерзал на стуле, якобы удобно устраиваясь, она сообразила отпрянуть, наши колени разомкнулись, тепло исчезло, повеяло могильным холодом.

— Они смотрят, сиди прилично… И что значит — что-нибудь дадут?.. Тут же не базар. Они могут или дать все, если признают тебя политбеженкой, или не дать ничего — если откажут.

Сотрудники, закончив с ярмаркой и футболом, отправились пить кофе. Тилле остался один, перебирал бумаги и, заметив, что я пару раз вопросительно взглянул на него, спросил:

— Есть проблемы?

— Да нет. Просто пока мы ждали в коридоре, она мне рассказала, что в Харькове на базаре, где она торговала, ее терроризировали украинские наци за то, что она не знает украинского языка и не может отвечать на их вопросы. Палатку переворачивали, товар отнимали, портили, били, даже чуть ли не изнасиловали…

Тилле на секунду задумался, потом покачал головой:

— Это ей все равно не поможет. В таких случаях следует обращаться в местную полицию, а не в Германию.

— Да там, наверно, и полиция такая? — наивно предположил я.

Тилле развел руками:

— Вполне может быть. Но у нас совсем другие функции. Мы не можем принимать всех, кого бьют на базарах. Базаров на свете много. И половина конфликтов происходит из-за языка. Обломки Вавилонской башни, так сказать… Кстати, помните нашего знакомого, который всю Италию пешком прошел?

— Да, Лунгарь. А что, сбежал?..

— Куда ему бежать?.. Нет, просто это никакой не Андрей Лунгарь, а некто Сергей Борисов. Из центральной картотеки пришел ответ, определили по отпечаткам пальцев. Уже один раз пытался сдаться. В прошлом году.

— Преступник?..

— Не знаю. Но раньше этот Борисов, получив отказ, исчез, а теперь вот опять объявился, заново пробует.

— Раз он был тут в прошлом году, значит, весь его рассказ — ложь? — подсчитал я.

— Значит, так. Как он мог быть одновременно и тут, и там?..

— А я, знаете, поверил ему. Он так складно рассказывал, в таких подробностях, — признался я.

Тилле усмехнулся:

— Я тоже… Научился. Или научили. Я попросил переслать мне его дело, посмотрим, какие небылицы он в прошлом году плел. Но он в любом случае получит от меня отказ — и за ложь, и за то, что второй раз полез сдаваться. Уже закончили с протоколом?.. Не буду вам мешать.

И он вышел в коридор, а я сообщил Оксане о своей безуспешной попытке и совете Тилле обращаться в местную полицию, на что Оксана неопределенно отозвалась:

— Да ну!.. Лучше с урками спать, чем с этими уродами на сексоповал идти… Живой не выпустят… Спасибо тебе, солнышко, за все! — И ее колено опять уперлось в мою ногу, мгновенно горячо приросло к ней, и я решил, что для коменданта лагеря настало время действовать:

— А там, где ты живешь, есть телефон?.. Дай на всякий случай, может, адвокат тебе понадобится или еще что…

— Ага, ага, очень понадобится, — закивала она и, оторвав прямо от протокола малюсенький лоскуток, стала на нем царапать цифры.

В этот момент внезапно вошел Тилле, мы невольно обернулись на шаги и, как нашкодившие школьники, уставились на него, а он — на нас. Он явно видел бумажку, и я был вынужден пояснить:

— Вот, телефон свой даю, она хочет потом к адвокату обратиться, не знает, куда, а у меня есть знакомый, который специализируется по таким делам.

Тилле скептически посмотрел на меня:

— Не советую с этим связываться. Никакой адвокат ей не поможет, а деньги с нее будет тянуть исправно, а еще, чего доброго, и с вас, если ваше протеже исчезнет, ему не заплатив.

— Но я вовсе не собираюсь ей протежировать, просто дал телефон, — накрыл я протоколом бумажку, в который уж раз сегодня ругая себя за мальчишество: не мог подождать с этими глупостями до коридора?.. Нет, надо было прямо на глазах у Тилле телефонами, да еще на таких стремных лоскутках, обмениваться!.. Есть дурачки умные, а ты, видно, из самых глупых…

Она отодвинула ногу. Я взглянул на часы и уже по-быстрому, без точек и абзацев, перевел остаток текста. Тилле пошел вместе с нами вниз улаживать какую-то проблему. В коридоре маячил парень в кожаной куртке — муж подруги, приехавший за Оксаной. Заглянув в комнату переводчиков, я увидел, что там сидит Суза и пьет чай; напротив на стуле пристроилась тоненькая молодая негритяночка, перед ними лежит протокол, который Суза ей переводит, а из-под стола выглядывает светло-кофейный негритенок, с увлечением сосущий шариковую ручку с того конца, которым пишут. Лицо его было в линиях и пятнах пасты.

— Вот, с немцем жила тут, а сейчас он ее бросил с ребенком… — радостно сообщил мне Суза.

— Политическое дело, надо разобрать в бундестаге.

— Канецна, политик!.. — заулыбался он и перешел на свои русские воспоминания: — Ленучка, Натьяша, вали-рули сюда, ой-ей, юхнеми, зачем не нада, нада-нада!..

Когда я выглянул в коридор, там уже никого не было, только фрау Грюн обсуждала с Марком, как можно дешевле и лучше добраться до ярмарки, а бирбаух громко вызывал по телефону для кого-то такси.

Такси оказалось для переводчицы-вьетнамки Хонг. Попросив подвезти меня к вокзалу, я подсел в машину и под небесное щебетание вьетнамки думал о том, что после сегодняшних ошибок меня вряд ли пригласят сюда опять. И поделом. «Да какие там ошибки? — говорил другой, упорный голос. — Ты только пробовал помочь человеку, разве это ошибка? Все равно это как мертвому припарки!»

На перроне, шаря по карманам в поисках зажигалки, я обнаружил крохотный лоскуток с ее номером, написанным детским почерком. «Успела сунуть!» И я перепрятал лоскуток в бумажник. Вдруг ей и правда понадобится адвокат?.. Ведь, в конце концов, «всем помогать» — это тоже одна из святых заповедей толмача.

Но выводы делать было надо. Переводчик, как врач, пожарный или судья, в первую очередь профессионал, а потом уже человек. Он не имеет права поддаваться на компромиссы. И если раньше толмач был толковником: не только переводил, но и объяснял, советовал, толковал, то теперь в его функции это явно не входит.

Все соискатели политубежища в Германии, о которых здесь рассказано, получили отказ.