Джентльмен и вор: идеальные кражи драгоценностей в век джаза

Глава 5. «Работник второго этажа»

Первой волне вернувшихся из Франции солдат досталась бо́льшая часть не только славы, но и свободных рабочих мест. Осенью 1919-го Артур Бэрри приехал в родной Вустер, но работу найти там не смог. У него не было специальности, зато имелось криминальное прошлое. Новые сотрудники почти никому не требовались ни в промышленности, ни в торговле: после перемирия правительство перестало размещать военные заказы, и десятки тысяч людей лишились работы. К тому же никто в городе не хотел брать ирландских католиков, предпочитая, как выразился один из местных бизнесменов, «хозяйственных, трудолюбивых, квалифицированных, законопослушных» шведов. И Артур отправился попытать счастья в Нью-Йорк, отмахнувшись от возражений и опасений матери. «Сколько раз я умоляла его остаться дома! – вспоминала Бриджет Бэрри. – Думала, служба во Франции утолила его жажду приключений, но какое там».

Времена стояли непростые. Дефицит и спекуляция военных лет привели к росту цен на продукты, одежду и прочие товары первой необходимости. «Жуткая дороговизна жизни, – жаловалась “Нью-Йорк Геральд”, – непосильным, придавливающим бременем легла на американский народ». В сравнении с 1914 годом цены на молоко, сливочное масло и яйца выросли почти вдвое. Арендодатели взвинтили квартплату. В августе 1919 года, когда Артур ушел из армии, не меньше пяти тысяч демобилизованных солдат искали работу в Нью-Йорке, и это число еженедельно увеличивалось на две тысячи. Отчаяние, которое они испытывали, хорошо показано в карикатуре журнала «Лайф», где изображен дядя Сэм, приветствующий возвратившегося с войны солдата. «Для тебя, мой мальчик, мне ничего не жалко. Чего ты хочешь?» «Работу», – отвечает солдат.

Бэрри снял квартиру на Западной 119-й улице, 361, в одной из тамошних уныло-серых пятиэтажек неподалеку от Колумбийского университета и в полуквартале от парка Морнингсайд. В поисках работы он исходил Манхэттен вдоль и поперек. Обращался в разные фирмы в Бруклине и Бронксе и даже несколько раз ездил в Нью-Джерси. Работодатели хотели взглянуть на рекомендации, но на гражданке он легально работал лишь однажды – в фирме своего брата, да и то весьма недолго. Военный санитар в мирное время никому не требовался.

«Нью-Йорк – жесткий, циничный, беспощадный город, – предупреждал новоприбывших главный редактор журнала “Нэйшн” Эрнест Грюнинг. – “Каждый за себя и к черту неудачников” – вот и вся его философия». «Нехороший город, если только не оседлать его»[10], – вторил Грюнингу Фрэнсис Скотт Фицджеральд в 1920 году в своем первом романе «По эту сторону рая». Чтобы выжить в Нью-Йорке, Бэрри – которому в декабре стукнуло двадцать три – придется стать столь же жестким, циничным и беспощадным. Он его непременно оседлает. И ради этого готов пойти воровать.

Бэрри взвесил все варианты – будто на ярмарке уголовных вакансий. «Медвежатник»? Благодаря своему ментору Лоуэллу Джеку он, конечно, умел обращаться со взрывчаткой, но вскрывать с ее помощью сейфы ему не доводилось. Налетчик на банки? Понадобятся сообщники, а он предпочитал работать в одиночку. Гоп-стопник? Приставать к людям на улице, нападать на них, угрожать ни в чем не повинным прохожим пистолетом – у него не было вкуса к подобным занятиям, они ему представлялись делом «малоприбыльным и в некотором роде постыдным». Домушник? А вот это, пожалуй, то, что надо! В свое время, еще подростком, он тщательно спланировал первую кражу. Он знал, как пробраться в дом и затем выбраться, не просто не вступив в борьбу с его обитателями, а даже не встретив их по пути. И красть надо что-то по-настоящему дорогое, ради чего можно рискнуть свободой. Драгоценности.

«Мне претила мысль о насилии», – позднее объяснял он. А похититель драгоценностей «может быть джентльменом, для него главное – хитрость и воображение». Даже само понятие «работник второго этажа», как стали в 1912 году – после выхода одноименной пьесы Эптона Синклера – называть ночных воров, «влезающих в окно второго этажа через козырек крыльца или запасной выход», звучало элегантно. Бэрри считал этот вид преступлений «аккуратным и почти спортивным». При должной осторожности и детальной подготовке можно забрать все кольца, ожерелья, булавки и браслеты задолго до того, как хозяева поймут, что их обокрали, а когда поймут – его уже давно и след простыл. «Если на свете вообще бывает преступление без жертв, – рассуждал Бэрри, – то это почти оно». «Когда у вас есть драгоценности, – полагал он, – значит, вы достаточно богаты, чтобы не думать о том, где раздобыть еду». К тому же все эти сокровища наверняка застрахованы.

Идеальный способ для «любого человека с мозгами» – как он сформулирует позднее – «сорвать куш».

В один прекрасный январский день 1920 года Бэрри дошел до гарлемской станции «125-я улица» и сел в идущий на север поезд. Он направлялся в Йонкерс, процветающий город на Гудзоне в округе Уэстчестер, милях в десяти от Манхэттена, с населением около 100 тысяч человек. Все утро он бродил по фешенебельным окраинам, беря на заметку крупные дома с просторными участками.

«Я выбрал дом, по которому сразу видно, что там живут небедные люди», – вспоминал он. Дом стоял на некотором отдалении от улицы, а через переднее крыльцо несложно было забраться на второй этаж.

Бэрри вернулся на Манхэттен, купил пару шелковых перчаток и фонарик. Возвращаясь в Йонкерс вечерним поездом, он прокручивал в голове предстоящую задачу. Когда он подкрался к дому, уже совсем стемнело, и в окно он увидел с полдюжины человек за обеденным столом. По столбику крыльца он вскарабкался на козырек и попробовал окно, которое оказалось незапертым. Нырнув внутрь, он, как и предполагал, оказался в хозяйской спальне. Сначала Бэрри обшарил бюро, потом открыл верхний ящик ночного столика, где обнаружилась шкатулка с серьгами, кулонами и браслетами. В другом ящике лежали запонки и булавки для галстука с драгоценными камнями. Бэрри распихал украшения по карманам пальто и через окно вылез наружу. По его подсчетам, в доме он пробыл не более трех минут.

«Я уже тогда понял, что главная фишка – работать быстро, сразу искать самое ценное и незамедлительно сваливать».

Дома он вынул каждый камень из оправы. Камешки сами по себе отследить невозможно, но золотые и платиновые оправы весьма приметны и легко узнаваемы. Их он выбросил в Гудзон.

Теперь предстояло найти скупщика, который не станет задавать лишних вопросов, откуда камешки и почему их продают. Заместитель комиссара нью-йоркской полиции всего пару недель назад разослал по ювелирным лавкам и ломбардам информационный листок с просьбой внимательно следить, не доберутся ли до их прилавков недавно украденные драгоценности. Если скупщик окажется сознательным, первая ювелирная (во всех отношениях) кража Бэрри станет последней.

Часть района Бауэри в районе Канал-стрит служила центром нью-йоркской торговли драгоценными камнями. «Самая причудливая в мире ювелирная биржа, – написал один репортер, заглянувший сюда весной 1920 года, – тут всё в движении, жужжащий улей». Продавцы с покупателями – в крошечных магазинах-офисах, но их споры о цене слышны даже на тротуаре. Другой журналист, Уилл Б. Джонстон из нью-йоркской газеты «Ивнинг Уорлд», уподобил здешнюю оживленную торговлю с мини-Уолл-стрит. «Но только тут спекулируют» не акциями и облигациями, «а драгоценностями». Бэрри требовался скупщик, который рискнет нагреть руки на его трофеях.

Он подошел к стойке позади одного из магазинчиков на Канал-стрит, протянул бриллиант поменьше и попросил оценить. Продавец определил ценность камня в 350 долларов. Бэрри наплел ему байку, будто бы камешек оставил ему друг в залог за деньги, взятые взаймы. А поскольку тот друг так и не вернул долг, Бэрри решил залог продать. Продавец предложил ему 125 долларов, и они ударили по рукам.

– Будет еще что-нибудь, – крикнул продавец вслед выходящему Бэрри, – добро пожаловать!

Проблема со скупщиком решена. Еще за несколько ходок в тот магазинчик Бэрри продал весь свой улов, выручив две с половиной тысячи – больше, чем школьный учитель в Нью-Йорке зарабатывает за год или вустерский фабричный работяга – за два. Всего пара минут работы – и такое баснословное вознаграждение, тридцать две тысячи триста долларов в сегодняшних ценах. Теперь Бэрри знал, что делать, когда нужны деньги.

«Бывало, что совесть давала о себе знать, – однажды сознается он, – но после того раза она меня больше не тревожила».

Той осенью в Йонкерсе произошло еще с полдюжины подобных краж. «Таинственный вор знай себе ворует, – писала “Йонкерс Стэйтсмен” в ноябре, – а полиция знай себе его ищет». Среди жертв оказался бывший мэр. Один ушлый страховой агент придумал, как подзаработать, – он предлагал хозяевам домов полисы для защиты их драгоценностей в разгар эпидемии краж. «Домушники, – говорилось в его рекламе, – считают Йонкерс урожайным местом».

Во всех случаях Бэрри следовал одному и тому же выверенному сценарию. Он проникал в дом, когда все его обитатели садились ужинать. Через козырек крыльца или крышу террасы он забирался на второй этаж, проникал в спальню через незапертое окно, быстро обшаривал ящики бюро в поисках шкатулок и отдельных предметов и незамеченным покидал дом. Самый крупный разовый улов принес ему камней на тысячу долларов, но порой дело заканчивалось жалкой сотней.

На следующий год домушник с похожим почерком начал орудовать в элитном городке Ардсли в десятке миль вверх по реке. Городок, где проживало меньше тысячи человек, славился «обширными поместьями» – по описанию «Нью-Йорк Трибьюн», – где обитали в основном фондовые маклеры, банкиры и бизнесмены с офисами на Манхэттене. В октябре 1921 года некто пробрался в особняк банкира Эдварда Тельмана, пока тот ужинал с семьей, и украл две шкатулки с драгоценными украшениями общей стоимостью 10 тысяч долларов. Никто не слышал, как он проник в дом, а кражу обнаружили лишь на следующий день. Вскоре появились сообщения, что местные жители видели подозрительную личность.

Вечером последнего февральского дня 1922 года служанка поднялась на второй этаж виллы Генри Грэйвза III и его жены Маргарет. Грэйвз, сколотивший миллионное состояние уже к двадцати пяти годам, был одним из первых лиц в «Нью-Йорк траст компани» и внуком основателя «Атлас Портленд симент компани», главного поставщика цемента для строительства Панамского канала. Супруги ужинали внизу, но служанка, войдя в спальню, тем не менее приняла стоящего у бюро человека за хозяина.

– Ой, прошу прощения, мистер Грэйвз, – произнесла она, пятясь из комнаты. Мужчина улыбнулся и, прикрывая лицо, бросился к окну. Выпрыгнув – и выронив при этом шкатулку, – он приземлился на крышу террасы и спустился по приставной лестнице.

Перепуганная служанка завопила.

Грэйвз позвонил в ближайший полицейский участок в Доббс-Ферри, схватил револьвер и ринулся к дверям. Ему показалось, что он видит какую-то фигуру, бегущую через кусты, и выстрелил. Шум поднял на ноги соседей, и целая группа их шоферов подогнала на место свои автомобили, чтобы фарами освещать территорию, помогая полиции искать следы злоумышленника. К поискам подключилась дорожная служба штата, но преступнику удалось скрыться. С собой он, в частности, унес кольца с крупными бриллиантами и браслеты из чистого золота, усыпанные, опять же, бриллиантами и сапфирами общей стоимостью примерно шестьдесят две тысячи. Вещи были застрахованы, но их утрата все равно глубоко огорчила Маргарет Грэйвз – ведь среди украденного были дорогие сердцу свадебные подарки.

Преступление тщательно планировалось – работал профессионал. Полиция осмотрела всю мебель в спальне, но ни единого отпечатка не нашла: вор, очевидно, орудовал в перчатках. Подобно грабителю из Йонкерса, он пробрался в дом во время ужина и действовал молниеносно. Этот осторожный воришка не менее внимательно следил за своей внешностью. Служанка описала мужчину в стильном, цвета соли с перцем костюме и шляпе-федоре – такой же, как у принца Уэльского на фотографиях, – именно благодаря принцу эти шляпы в то время начинали входить в моду. Девушка лишь через несколько секунд поняла, что перед нею вор, подарив ему время, необходимое, чтобы уйти.

Грэйвз пришел в ярость. Ведь дело не только в том, что он лишился памятных сувениров, – речь шла о безопасности семьи. Пока преступник рылся в бюро, буквально за стенкой спали трое детей, которым не было еще и трех. То, как соседи участвовали в поимке злоумышленника, натолкнуло Грэйвза на идею. Буквально за пару дней он организовал комитет общественной безопасности на случай, если наглый воришка заявится снова. Комитет нанял вооруженных охранников, а над ухоженными лужайками и садами установили прожекторы, превращающие ночь в день. Грэйвза с некоторыми его состоятельными друзьями назначили помощниками шерифа, они имели при себе оружие и по ночам на своих машинах патрулировали территорию. Их стали называть «Отрядом Золотого значка» – правда, одна газета предпочла менее лестное название: «Добровольные охотники за бандитами».

Однажды, вскоре после тех событий, Грэйвз вместе с братом Дунканом и юным банкиром по имени Генри Уилсон совершали патрульный объезд, как вдруг фары встречной машины ослепили сидевшего за рулем Дункана. Он резко повернул руль, машину занесло, она выкатилась с бетонной дороги, ударилась боком о каменную стену и врезалась в дерево. Грэйвз и Уилсон погибли. И завершившаяся автокатастрофой инициатива по защите города перестала мелькать в заголовках.

В итоге окружная полиция Уэстчестера установила, что человек, виновный в прокатившейся волне преступлений, – не кто иной, как Артур Бэрри. Здешние пригородные поместья были его любимыми охотничьими угодьями. Он подходил под описание, данное служанкой Грэйвзов. А ходить на дело в богатые дома, одеваясь как джентльмен, стало частью его фирменного стиля.

Однако и месяца не прошло после кражи у Грэйвзов, как стало создаваться впечатление, будто Бэрри решил завязать с карьерой «работника второго этажа». Но дело было в том, что его посадили за решетку в другом штате по обвинению в преступлении куда более серьезном.

Глава 6. Нападение без отягчающих

Один из двоих выбежавших мягким, безмятежным апрельским вечером из бриджпортского клуба «Швабен холл» громким рыком окликнул другую пару мужчин, которые покинули дансинг несколькими секундами ранее и уже успели дойти до проезжей части. Лерой Грегори – тот, что кричал, – был вне себя от ярости, второй – Питер Вагнер – изо всех сил пытался его удержать. Грегори снова рявкнул, приказывая тем двоим остановиться. Проигнорировав его приказ, они разделились и бросились в разные стороны.

Вдруг один развернулся. Вынул автоматический револьвер 25-го калибра и принялся палить из него с бедра. В тусклых сумерках были видны вспышки. Прозвучало пять, а то и шесть выстрелов. Две пули попали в Вагнера, тот пошатнулся и упал.

– Давай за ними! – крикнул он Грегори. – Я в порядке.

Из клуба хлынули люди, и на Френч-стрит собралось уже больше сотни человек. Вагнера погрузили в машину и повезли в больницу. Некоторые из его друзей отделились от толпы и тоже ринулись вслед за обидчиками – одного было настигли у вокзала, но он перепрыгнул через забор и растворился в темноте. Полиция расставила посты на всех крупных перекрестках и главных выездах из города. Но наутро стало ясно, что их уже не поймать.

Бриджпортским детективам вскоре удалось раздобыть их имена и описания внешности. К полиции в соседних юрисдикциях обратились с просьбой объявить в розыск Джозефа Портера и Артура Каммингса, хотя имена, скорее всего, были вымышленными. По сообщениям «Бриджпорт Таймс», полиция полагала, что разыскиваемые – «члены бутлегерской шайки» из Нью-Йорка.

Вагнера, двадцативосьмилетнего водителя грузовика, экстренно прооперировали в больнице святого Винсента. Одна пуля прошла навылет через брюшную полость, а другая, повредив печень, желудок и левую почку, раздробила ребро и застряла возле позвоночника. Ее удалили, но Вагнер «быстро терял силы», говорилось в газетном репортаже, и «надежд на его спасение почти не осталось». 28 апреля 1922 года – через пять дней после ранения – он умер от сепсиса и других осложнений. Теперь полиция расследовала убийство.

Коронер – как и газетчики – выяснил, что именно произошло в клубе. Человек, известный как Портер, пригласил жену Грегори Нину на танец, не зная, что она замужем. Нина отклонила приглашение. Задетый отказом Портер обозвал ее шлюшкой. Стоявшие вокруг потребовали извинений. Начали стекаться люди, назревала потасовка. Портер с Каммингсом отступили в гардероб, забрали свои шляпы и пальто и направились к двери. Они хотели «избежать неприятностей», – как писала бриджпортская «Телеграм», – понимая, что, если начнется всеобщая драка, у них, чужаков, не будет никаких шансов. Узнав о нанесенном жене оскорблении, разъяренный Грегори бросился за ними. Его кулаки – отметил один из свидетелей – были крепко сжаты. Опасаясь, что, если другу придется драться, силы окажутся неравны, Вагнер отправился следом. «Своим упрямством, – заключила газета, – Грегори спровоцировал роковую стрельбу».

Бриджпортские детективы вскоре установили местонахождение одного из сбежавших. Артура Каммингса через неделю после смерти Вагнера арестовали в Вустере, Массачусетс, в доме его сестры. Ему предъявили обвинение в убийстве первой степени.

На самом деле его звали Артур Бэрри.

Как полиция вышла на Бэрри – так до сих пор и неведомо. Во время войны он успел немного поработать в Бриджпорте на военном производстве, и не исключено, что в «Швабен холле» его кто-то узнал. Бэрри не отрицал, что был в тот вечер в дансинге, но категорически отвергал обвинения в ношении оружия и настаивал, что в Вагнера стрелял Портер, чье подлинное имя ему неизвестно, и где сейчас находится Портер, он тоже понятия не имеет. Полицейские не поверили ни единому его слову. Шеф вустерской сыскной полиции Джеймс Кейси заявил репортерам, что Бэрри присутствовал на танцах и «имел все возможности произвести роковой выстрел».

Однако экстрадиция Бэрри откладывалась. Он занемог – причем столь серьезно, что ответственные за аресты чины решили доставить его в больницу. Чем именно он заболел, пресса не сообщила, известно лишь, что его состояние ухудшалось и врачи в какой-то момент стали подумывать об операции. В больнице Бэрри пролежал неделю под надзором полиции, и, когда ему стало лучше, его переправили в Коннектикут, где он обвинялся в убийстве – преступлении, караемом смертной казнью. «Петля виселицы, – мрачно сообщала “Бриджпорт Таймс”, – смотрела прямо ему в лицо».

Представ 8 мая перед бриджпортским судом, Бэрри ни видом, ни поведением не напоминал человека в шаге от смерти. В зале было полно друзей Вагнера, которые с самого утра отстояли очередь, чтобы им хватило мест. Бэрри не обращал никакого внимания на враждебно настроенную аудиторию и «сидел с невозмутимым выражением лица», как выразился один репортер. Выглядел он, как всегда, безупречно. Вел себя «учтиво, галантно», одет был с изяществом, «но не броско, не кричаще». Источником его самоуверенности служил сидящий рядом человек по имени Джордж Мара. Родители Бэрри – хоть они в свое время и поставили на непослушном сыне крест – наняли лучшего в Бриджпорте адвоката. Выпускник Йельской юридической школы, Мара обладал богатым опытом ведения уголовных дел и нужными связями – был близким другом и политическим союзником местного прокурора штата Гомера Каммингса, с которым они бок о бок работали во время организации общенационального съезда Демократической партии 1920 года.

Коронер Джон Фелан зачитал обвиняющий доклад, утверждая, что Бэрри с Портером одинаково виновны в смерти Вагнера. Выходя из клуба, Вагнер с Грегори имели все причины опасаться за себя, но оба были безоружны. Поскольку те, кого они преследовали, не находились в «непосредственной опасности для жизни» и им не угрожали ни серьезные увечья, ни смерть, применение ими оружия ничем не обосновано.

Однако стороне обвинения не хватало сильных улик, делающих Бэрри соучастником убийства. Мара пошел в атаку. Он потребовал провести предварительные слушания, где обвинению еще предстоит доказать, что улик достаточно для суда над его клиентом, – весьма редкое, как отметили специалисты, ходатайство защиты в деле об убийстве. Этот маневр поставил прокурора Винсента Китинга перед необходимостью латать все дыры в обвинении, имея в запасе всего пару дней.

Свидетели, дававшие показания на досудебном заседании, подтвердили, что видели Бэрри в дансинге до стрельбы, но никто не мог с точностью сказать, что он был на улице, или идентифицировать его как убийцу Вагнера. Лерой Грегори во время конфликта находился всего в паре футов от тех двоих, но свет уличных фонарей делал лица размытыми. «Не могу поклясться, – сказал он, – что Бэрри – именно тот, кто стрелял». Двое других свидетелей, которые стояли на улице у «Швабен холла», наблюдали сцену со стрельбой, но ни один из них не опознал в Бэрри стрелявшего. Перекрестный допрос нанес решающий удар по надежности показаний главного свидетеля обвинения. После множества вопросов Грегори признался адвокату, что «в половине случаев сам не знал, что говорит».

Бэрри ликовал. «Все свидетели доказали мою невиновность», – позже вспоминал он.

Китинг не оставлял попыток укрепить разваливающееся дело. «Бэрри, – утверждал он под конец слушаний – играл по меньшей мере роль сообщника и подстрекателя. Даже при самой мягкой трактовке закона он виновен». Мара указал на то, что обвинение так и не представило ни одного свидетеля, который видел бы Бэрри стоя́щим на улице у клуба или стреляющим из пистолета. Но судья Уильям Бордмен тем не менее постановил, что Бэрри должен предстать перед судом по обвинению в убийстве, – скорее всего, просто в силу отсутствия других подозреваемых. Бэрри и Портер вместе были в зале, а ушли всего за несколько секунд до выстрелов. «Допустить, что стреляли какие-то другие люди, – объяснил судья, – было бы серьезной натяжкой».

Через пару дней после слушаний Мара встретился с боссом Китинга и своим приятелем, прокурором штата Каммингсом. Они довольно долго обсуждали дело за закрытыми дверями, и в результате Каммингс объявил, что обвинение в убийстве заменяется обвинением в менее серьезном преступлении – причинении смерти по неосторожности. Бэрри свою вину отрицал, суд назначили на сентябрь. Поскольку необходимых для залога двух с половиной тысяч он найти не смог, ему пришлось остаться в окружной тюрьме Фэрфилда, дряхлом здании, возведенном в 1870-х во время президентства Улисса Гранта.

К началу суда Маре удалось добиться, чтобы причинение смерти по неосторожности заменили одним из самых легких в уголовном кодексе правонарушений. Когда 25 сентября Бэрри предстал перед судом первой инстанции, его признали виновным в нападении без отягчающих обстоятельств. Ему предстояло провести еще три месяца под стражей и выплатить судебные издержки в размере сорока трех долларов. Не в силах скрыть разочарования подобным исходом, «Бриджпорт Таймс» сообщила, что Бэрри «отделался мягким приговором».

Бэрри крался по темному коридору мимо тюремных камер. Шел ноябрь, пять утра, два часа до рассвета, его срок за решеткой уже вот-вот истечет. Раздался скрежет металла о металл – его ножовка распилила засов на двери, и он вошел в необитаемую часть тюрьмы. Хватаясь за решетки пустующих камер и подтягиваясь на руках, он перебрался с первого на верхний, третий ярус, где открыл окно люкарны и, ежась от холода – температура близилась к нулю, – шагнул на крышу. Потом спрыгнул на землю и был таков.

«БЭРРИ СБЕЖАЛ ИЗ ОКРУЖНОЙ ТЮРЬМЫ!» – вопил 22 ноября заголовок на первой полосе «Бриджпорт Таймс». Коннектикутские полицейские вместе с коллегами из штатов Нью-Йорк и Массачусетс были подняты на ноги, но шериф округа Фэрфилд, которого дерзкий побег застал врасплох, два дня не предавал новость огласке.

Побег – «моя маленькая шалость», как позднее называл его Бэрри, со смешком вспоминая тот день, – потребовал тщательнейшего планирования. Бэрри пришел к выводу, что слабые места тюрьмы – это пустые камеры и окна, ведущие на крышу. Он с кем-то договорился, чтобы ему тайком передали ножовку. «У меня на воле оставались друзья», – отмечал он. Бэрри приступил к своей операции как раз перед тем моментом, когда дневные охранники сменяют ночных.

«Я знал расписание обходов», – рассказывал он. Ему требовалось, чтобы надзиратель наверняка отметил его присутствие, и поэтому перед обходом уселся на койку и закурил. Чтобы выиграть время, он сделал голову из припасенной заранее буханки, приделал к ней волосы, которые подметали с пола тюремной цирюльни, и уложил ее на подушку. Для имитации туловища свернул одеяло и накрыл его простыней. По подсчетам Бэрри, путь на крышу займет около пяти минут. Единственная заминка вышла, когда он после прыжка приземлился не под тем углом. Пытаясь привести в порядок вывихнутое плечо, он запрыгнул в проходящий мимо трамвай, а потом сел в поезд до Манхэттена.

В газетах назвали побег Бэрри «одним из самых дерзко спланированных и осуществленных в истории тюрьмы». Через пару дней этот маршрут повторили еще двое беглецов, что повлекло за собой расследование по поиску «дыр» в системе тюремной безопасности.

Бэрри пользовался доверием тюремщиков и на момент побега выполнял функции хозобслуги. Его камеру, в отличие от камер других арестантов, оставляли незапертой, чтобы он мог принести им, например, воду или что-то еще. Обычно это поручали заключенным с маленьким сроком, которые едва ли попытаются бежать накануне освобождения. Бэрри оставалось всего десять дней, но у него имелась веская причина для побега. У вустерской полиции был ордер на его арест по обвинению в угоне автомобиля, и сразу по истечении срока в Бриджпорте его собирались задержать и посадить обратно за решетку.

«Я не угонял ту машину», – утверждал он позднее, но у него не было ни малейшего желания вновь угодить в тюрьму и доказывать оттуда свою невиновность. Бэрри просидел в общей сложности семь месяцев. Ему хотелось вернуться к привычным занятиям – присматривать элитные усадьбы, планировать проникновения и красть драгоценности. «Оставаться в тех краях я не собирался».

Вряд ли Бэрри стрелял в Вагнера, тут он, пожалуй, не врал, но то, что ему неизвестна личность его спутника, – это была ложь. С убийцей Вагнера, известным под именем Джозеф Портер, Бэрри познакомился еще в Вустере, они дружили с детства. Его звали Джеймс Фрэнсис Монахан. И именно он, скорее всего, снабдил Бэрри ножовкой.

Скрывая личность Монахана, Бэрри рисковал жизнью – он вполне мог заработать смертный приговор. Монахану отчаянно хотелось вернуть другу этот долг. Позднее они объединятся в неустойчивый, обреченный союз для кражи драгоценностей.

Глава 7. Все, что блестит

Они стояли в конце темного узкого прохода под Долиной Царей в Луксоре, месте последнего приюта великих египетских фараонов. Занимавшийся здесь раскопками археолог Говард Картер ждал этого момента больше тридцати лет. Рядом с ним – британский аристократ лорд Карнарвон, многолетний спонсор его экспедиций. Если их предположения верны, то помещения, ведущие в усыпальницу юноши-царя Тутанхамона, которую никто не тревожил вот уже три тысячелетия, – всего в паре метров. Картер стальным прутом проковырял отверстие в гипсовой перегородке. Он поднял свечу – ее пламя затрепетало в хлынувшем потоке выходящего воздуха – и заглянул внутрь. Какое-то время его глаза привыкали к тусклому свету свечи. И тут он их увидел. «Диковинные животные, статуи и золото, – вспоминал он потом, – блеск золота – повсюду».

Карнарвон стал проявлять нетерпение.

– Есть там что-нибудь?

– Да, – произнес наконец Картер, – тут масса чудес.

Это был ноябрь 1922 года – месяц, когда Артур Бэрри бежал из коннектикутской тюрьмы, а археологи сделали одну из самых важных находок в истории. Помещение было набито всевозможными вещами, которые могли пригодиться фараону в загробной жизни. Статуи экзотических зверей, египетских богов и самого Тутанхамона, кровати и прочая мебель, колеса со спицами от разобранных колесниц, сундуки с драгоценностями. Предметы обстановки, фигуры, колесницы – все было отделано золотом и инкрустировано обсидианом, бирюзой, ярко-синим лазуритом и другими полудрагоценными камнями.

В последующие месяцы люди из команды Картера открывали все новые и новые заваленные артефактами помещения, пока не достигли собственно усыпальницы с мумией фараона и его ослепительной золотой погребальной маской. «Представьте гору драгоценных камней невообразимой стоимости, – писал один из первых журналистов, которым выпал шанс побывать внутри. – Усеянная сокровищами пещера Али-Бабы на этом фоне покажется лавкой безделушек».

Всего в подземных посещениях при усыпальнице было обнаружено около пяти тысяч предметов, и она, таким образом, стала единственной фараоновой гробницей, найденной в практически нетронутом виде, в то время как остальные были в той или иной мере разграблены еще в античную эпоху. Но это не значит, что воры не побывали и здесь. Когда туда вошли Картер с Карнарвоном, многие ценности уже отсутствовали – камни извлечены из оправ, из мебели выдраны золотые украшения, со стрел сняты бронзовые наконечники. Вскоре после смерти Тутанхамона в его гробницу вламывались по меньшей мере трижды, но либо воришек удавалось поймать, либо они прихватывали только мелкие предметы. Когда Картер подметал пол в одном из помещений, из которого уже вынесли все артефакты, он обнаружил еще кое-какие брошенные драгоценности и отдельные камешки, затерявшиеся в пыли.

Они наглядно демонстрировали, что ремесло Артура Бэрри – одно из древнейших в мире.

Человечество начало изготавливать и носить ожерелья, браслеты и кольца еще в каменном веке. Как сказала писательница и модная журналистка Стеллин Воландс, «в начале были украшения». Старейшие известные нам экземпляры – найденные в сибирской пещере каменный браслет и мраморное кольцо, их возраст – пятьдесят тысяч лет. Люди делали украшения из морских раковин, рыбьих костей, черного дерева задолго до того, как мастера художественной ковки в Египте и других древних цивилизациях научились превращать драгоценные металлы, камни и стеклянные бусины в произведения искусства.

Сформировавшиеся глубоко в углеродных отложениях земных недр и вынесенные на поверхность потоками лавы, алмазы веками добывались в индийском регионе Голконда. Знаменитые камни Кохинор и Хоуп родом оттуда. Индостан оставался главным источником алмазов вплоть до 1870-х, когда залежи этих камней были открыты в Южной Африке. Рубины самых разных цветов и оттенков – от розоватого до кроваво-красного – долгое время добывали на территории сегодняшней Бирмы, но позднее их рассеянные месторождения обнаружили и на других континентах. Сапфиры, их темно-синие кузены, были известны еще в Древнем Риме, а самые крупные их экземпляры привозили с Цейлона. Темно-зеленые изумруды – драгоценные камни берилловой группы, в которую также входят более светлые аквамарины, – начали добывать в Египте две тысячи с лишним лет назад. Рождающиеся внутри устриц и других моллюсков жемчуга, перлы, упоминаются и в Новом Завете, и в Коране.

Драгоценности со временем стали убедительным символом богатства и власти. Своим царственным блеском они утверждали имперскую мощь, королевский престиж и незыблемость монархий. Для защиты их элитного статуса императоры принимали специальные законы. Восхищенный бесподобными изумрудами Клеопатры, Юлий Цезарь постановил, что драгоценные камни вправе носить только римские аристократы. Юстиниан, правивший в VI веке Византийской империей, закрепил за собой исключительное право производить, иметь в собственности и носить изумруды и жемчуга. Многим самым крупным в мире бриллиантам, рубинам и изумрудам на роду было написано красоваться в коронах королей и королев. Корона Британской империи, которая использовалась на церемонии коронации королевы Виктории в 1838 году и в которой британские монархи с тех пор ежегодно открывают сессию парламента, несет на себе почти три тысячи алмазов, а среди прочих камней – огромный красный рубин, украшавший шлемы Генриха V и Ричарда III на поле боя.

Драгоценные камни строили империи, финансировали войны, разжигали революции, создавали и уничтожали целые страны. Испанские конкистадоры смяли катком геноцида южноамериканские цивилизации ради золота, серебра и богатых изумрудных залежей Колумбии. Слухи о том, что надменная, с головы до ног усыпанная драгоценными украшениями Мария-Антуанетта заказала очередное дорогое ожерелье, вызвали общественный протест, кульминацией которого стала Французская революция. Борьба за южноафриканские алмазы и золото спровоцировала две войны между Британской империей и местными бурами.

Драгоценные камни, «наименее первостепенные предметы роскоши», как назвал их журнал «Таун энд кантри», служили оружием в битве за социальное доминирование. С их помощью богачи и аристократы кичились своим богатством и утверждали статус. Они тратили целые состояния на драгоценные камни и украшения, просто потому что могли, и никаких иных резонов за этим не стояло. «Бриллианты покупают из-за того, что это – предметы роскоши, доступные немногим», – заметил в 1908 году парижский банкир Жорж Обер.

То, чем владели одни, не терпелось отнять другим. В Карибском море пираты нападали на суда с драгоценностями. Когда армия вторгалась в страну, мародеры разграбляли сокровищницы и храмы. Состоятельных путешественников на дорогах поджидали разбойники, а ювелиры и обитатели зажиточных поместий становились жертвами грабителей. Особо ценные ювелирные изделия, исчезнувшие или украденные, порой объявлялись спустя десятилетия в частных коллекциях или каталогах аукционных домов. «Драгоценности обладают необъяснимой притягательной силой, – отмечал в 1920-е годы шеф сыскной полиции Нью-Йорка Джон Кафлин. – Ради них мужчины и женщины лгут, крадут, страдают, убивают, сами становятся жертвами убийц чаще, чем по каким-либо иным причинам, – даже чаще, чем из-за любви».

Соблазнительность драгоценных камней, поступки, на которые решались их обладатели, дабы их заполучить, или воры – дабы их украсть, – подарили сюжеты многим писателям. В «Лунном камне» Уилки Коллинза, написанном в середине XIX века, одном из первых детективных романов, повествование вращается вокруг кражи редкого, с желтоватым оттенком, индийского бриллианта. В «Голубом карбункуле» (1892), раннем рассказе Артура Конан Дойла о Шерлоке Холмсе, великий сыщик называет драгоценные камни «ловушкой сатаны», которая «притягивает к себе преступников, словно магнит». «…Каждая грань может рассказать о каком-нибудь кровавом злодеянии», – говорит он доктору Ватсону. «Кто бы сказал, что такая красивая безделушка ведет людей в тюрьму и на виселицу!»[11].

В рассказе Агаты Кристи «Кража в Гранд-отеле» (1923) Эркюль Пуаро ослеплен великолепием шикарных украшений – «скорее просто выставленных напоказ, нежели со вкусом подобранных к туалетам» – в элитном брайтонском «Гранд Метрополитене». При виде этого океана драгоценностей даже знаменитый супердетектив испытывает соблазн: «Мне остается только пожалеть, – обращается он к своему другу, капитану Хастингсу, – что я трачу свой ум на поимку преступников; гораздо более разумным было бы самому стать преступником. Какие здесь благоприятные возможности для вора с выдающимися способностями!»[12]

«Бурные двадцатые» были идеальным временем, чтобы начать карьеру «вора с выдающимися способностями». «Сегодня козырная масть – алмазы[13], – объявила “Нью-Йорк Дейли Геральд” в начале 20-х, – и все ее разыгрывают». Из-за немецкой оккупации Антверпен сложил с себя корону столицы огранки алмазов, и его место лидера гранильной отрасли занял Нью-Йорк, где работали сотни искусных мастеров. Огромными темпами рос спрос и на другие камни. «Люди, которые открыто делали деньги во время войны, сейчас пожинают плоды и увешивают себя бесценными сокровищами», – писала газета «Палм-Бич Пост», издававшаяся на излюбленном зимнем курорте нью-йоркской элиты. «Нынешняя массовая скупка ювелирных изделий уже граничит с истерией, – рассказывал в интервью “Нью-Йорк Таймс” главный редактор библии отрасли, журнала “Джуэлерс Секюлар”. – И ведь речь идет не о дешевых украшениях. Это – подлинные драгоценности, когда у тебя в одной руке – целое состояние».

Жемчужная масть тоже была козырной. Жемчуга обрамляли шеи важных фигур социума – женщин, могущих себе позволить выложить круглую сумму за одно-единственное украшение, которые либо достаточно богаты сами по себе, либо имеют богатых мужей. Натуральные жемчужины идеальной формы, безупречно собранные на нитке, стоили баснословных денег: нью-йоркский финансист Мортон Фриман Плант, например, передал в 1917 году права собственности на свой особняк на Пятой авеню французскому ювелиру Пьеру Картье в обмен на ожерелье за миллион долларов из ста двадцати восьми жемчужин для своей жены. «Для американских нуворишей начала ХХ века, – отмечает писательница и публицистка Виктория Финли, – владеть парой-тройкой жемчужных ожерелий – это как иметь дом в Хэмптонсе, быструю яхту или несколько новых автомобилей, по которым все сходят с ума». Иными словами, каприз, который могут себе позволить лишь избранные.

Для Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, главного летописца одержимого богатством десятилетия, драгоценности выступали символом блеска и упадка эпохи. В одном из его рассказов мальчик, хвалясь перед одноклассником безмерным состоянием своей семьи, делает экстравагантное заявление: «Вот у моего отца есть алмаз побольше отеля “Риц”»*[14]. Миллионер Джей Гэтсби, охотник за американской мечтой, предавался хобби, от которого за версту несло излишествами века джаза. «Я стал разъезжать по столицам Европы – из Парижа в Венецию, из Венеции – в Рим, – ведя жизнь молодого раджи: коллекционировал драгоценные камни, главным образом рубины…»[15], – рассказывал он своему соседу и впоследствии биографу Нику Каррауэю. Накануне венчания его возлюбленной Дейзи и Тома Бьюкенена жених дарит невесте жемчужное колье стоимостью триста пятьдесят тысяч долларов. Зеленый огонек на причале у виллы Бьюкенена, который Гэтсби наблюдает с другой стороны бухты, светится подобно изумруду, далекому и недосягаемому, как сама Дейзи.

Артура Бэрри и подобных ему воров весь этот блеск притягивал как магнит. В одном только Нью-Йорке, по словам шефа сыскной полиции Джона Кафлина, детективы ежегодно расследовали кражу драгоценностей на два миллиона с лишним долларов. Многие богатые дамы, сетовал он, появлялись в театрах и на светских мероприятиях, «увешенные украшениями, как витрина ломбарда», не оставаясь незамеченными для злоумышленников. Другие запирали свои драгоценности в сейфы или банковские ячейки, а на людях носили стразы – имитацию подлинных камней. «Сколько денег спущено на украшения, которые с тем же успехом могли оказаться стразами, – горевала жительница Филадельфии, из чьего летнего дома воры вынесли драгоценных камней на сто тысяч долларов. – Безрассудно тратить на них столько денег».

В середине 20-х газета «Бруклин ситизен» советовала своим читательницам: «Если вам непременно нужны ювелирные украшения, не покупайте дорогие. Если вам непременно нужны дорогие, не надевайте их». Но, к счастью для Бэрри, бо́льшая часть нью-йоркской элиты была исполнена решимости продемонстрировать всем и каждому символы своего богатства и тонкого вкуса.

Глава 8. «Клиентки»

Вечером 28 февраля 1923 года Энн Фрейзер, прежде чем спуститься в столовую, сняла с себя украшения и положила их на туалетный столик. После ужина она обнаружила, что драгоценности – кольца и броши с бриллиантами, ожерелье и браслет общей стоимостью двадцать пять тысяч – исчезли. Ее муж Дункан, сын владельца горнодобывающих и сталелитейных компаний, позвонил в полицию. Доехав до Ардсли, четверо полицейских обнаружили знакомый почерк. Окно над крышей террасы стояло открытым. Судя по следам на снегу, незваный гость добрался до второго этажа по приставной лестнице. «Этот вор пользуется теми же методами», – сообщила «Йонкерс Стэйтсмен», что и пробравшийся год назад в соседний дом трагически погибшего миллионера Генри Грэйвза III.

«Вор с лестницей» округа Уэстчестер снова в деле.

Как отметила «Йонкерс Геральд», 1923-й выдался «самым урожайным» годом для неуловимого вора. Меньше недели спустя после Фрейзеров ограбили дом прокурора Джона Хеннингера на юге Йонкерса. В середине апреля преступник проник к его соседу, главе рекламной фирмы Джеймсу Лэкки. Осенью – новая вспышка домовых краж. В начале ноября жертвой стал аптекарь Оррин Дулиттл на севере Йонкерса. Через несколько дней приставная лестница уже фигурировала в деле о краже из дома Фрэнклина Коу, издателя популярнейшего среди элиты 20-х годов журнала «Таун энд Кантри». Эти преступления принесли в сокровищницу вора драгоценностей на семь с половиной тысяч долларов.

Полиция Йонкерса судорожно пыталась остановить эту волну. Более десятка офицеров в свободное от службы время добровольно патрулировали анклав вилл на севере города. Полицейские задерживали любого прохожего со стремянкой и призывали местных жителей сообщать о каждом увиденном таком человеке, серьезно осложнив жизнь малярам и другим рабочим.

Усиленные полицейские меры, похоже, еще больше раззадорили преступника. В середине ноября на юге Йонкерса он пробрался в дома городского фининспектора и некоторых его соседей. Однажды прошмыгнул через усадьбу местного комиссара по общественной безопасности – того самого чиновника, который приказал допрашивать всех людей со стремянками. «Он не горит желанием попадать в расставленные ловушки, – сетовала “Йонкерс Геральд”. – В городской полиции все сходятся во мнении, что это – самый неуловимый преступник в ее истории».

В Ардсли ассоциация владельцев недвижимости возродила комитет общественной безопасности, созданный покойным Генри Грэйвзом после серии подобных краж в 1922 году. Местным жителям выдали разрешения на ношение оружия, и они – предупредила вероятных воров «Йонкерс Стэйтсмен» – были «полны решимости воспользоваться им без всяких колебаний». Каждый раз, когда жену одного из домовладельцев Джона Уилера будил какой-нибудь звук, тот, вооружившись армейским кольтом и фонариком, отправлялся осматривать дом – что не помешало преступнику однажды умыкнуть все их сокровища, пока они танцевали на благотворительном вечере. Всем раздали полицейские свистки. В некоторых усадьбах установили прожекторы и сигнализацию. Жители организовали ночные патрули и получили полномочия арестовывать любого чужака, который не сумеет объяснить, что он здесь делает. «У нас уже был подобный опыт в прошлом году, и мы справились, – заявил представитель Ассоциации владельцев недвижимости. – Справимся и в этот раз».

Однако в первые месяцы 1924 года «вор с лестницей» все еще орудовал. Среди жертв оказался член комитета общественной безопасности, руководитель телефонной компании Генри Брукс – однажды мартовским вечером, пока он ужинал с женой Кларой, из спальни на втором этаже вынесли украшения на тысячу долларов.

Представитель ассоциации, который хвалился тем, как эффективно им удалось в 1922 году отвадить вора, ошибался. Кражи прекратились просто потому, что с апреля по ноябрь Артур Бэрри сидел в коннектикутской тюрьме. Полиция и окружная прокуратура Уэстчестера в итоге сопоставили факты и пришли к выводу, что именно Бэрри в начале 20-х спланировал и осуществил большинство, если не все «лестничные кражи» в Йонкерсе, Ардсле и соседних городках.

Но в Уэстчестере улов зачастую был довольно скромным. Порой Артур вылезал из окна, положив в карман драгоценностей меньше чем на тысячу – при том, что от скупщика получит лишь часть. Бэрри – который теперь представлялся Артуром Гибсоном, или доктором Артуром Дж. Гибсоном, если возникала необходимость назваться полным именем или выглядеть солидно, – решил искать клиентов побогаче. И его охотничьи угодья раздвинулись до роскошных усадеб, рассыпанных вдоль Северного берега Лонг-Айленда.

«Казино Центральный парк» – изящное уединенное место – ресторан неподалеку от входа в парк с Пятой авеню и 72-й улицы, в готическом стиле, с увитыми лозами стенами и четырьмя обеденными залами: «Кафе о Ле», оформленным как парижский уголок, «Синим залом», декорированным в эбеновых, золотых и, разумеется, синих тонах, «Перголой», где столики стояли под навесами из голубого и темно-желтого шелка в окружении решетчатых перегородок и пальм в горшках, и, наконец, «самым затейливым из них», по мнению «Нью-Йорк Таймс», – «Залом Людовика XVI», где посетителя встречали панели, украшенные веджвудским фарфором, трио массивных канделябров и дверные проемы, обрамленные в помпейском стиле зеленой драпировкой. Бэрри предстояло выбрать один из четырех.

«Казино» – этим словом задолго до появления игорного бизнеса называли парковые постройки павильонного типа, – словно магнит притягивало светских львиц Нью-Йорка. Туда стекались элегантные дамы в огромных шляпах от солнца и длинных узорчатых платьях с оборками. За ланчем и чаем они болтали о том о сем, делились сплетнями. За фоновую музыку отвечал камерный ансамбль под управлением бывшего концертмейстера Бостонского симфонического оркестра. Некоторые из посетительниц, несомненно, обратили внимание на привлекательного, хорошо одетого мужчину под тридцать за столиком у стены. Он выделялся на общем фоне. Хоть ресторан, открытый в 1860-х под названием «Салон отдохновения для дам», и перестал служить пристанищем для женщин, решивших в одиночестве прогуляться по парку, но все же летним днем мужчина был здесь редким гостем.

Бэрри тоже обратил на них внимание. И на их украшения.

«Множество состоятельных женщин, приехавших в Нью-Йорк пройтись по магазинам, завершали свой маршрут в “Казино”, – вспоминал он. – Поэтому я тоже туда заглядывал, чтобы познакомиться с ними поближе. Приметив даму, усыпанную бриллиантами, я шел за ней до лимузина и записывал номер».

Потом направлялся к ближайшей телефонной будке и звонил в дорожную инспекцию – новое полицейское подразделение, созданное для наведения порядка в хаосе забитых автомобилями улиц Манхэттена. Он представлялся патрульным – одно из имен, которое он запомнил, было «патрульный Шульц», – и называл выдуманный номер жетона.

– У меня тут происшествие, – рявкал он в трубку, – и мне нужны имена и адрес хозяев одного «кадиллака».

Сотрудник на другом конце провода находил данные, и вскоре Бэрри знал, как зовут даму в бриллиантах и где она живет – это всегда оказывалась пышная усадьба в округе Уэстчестер или на Лонг-Айленде.

Для выяснения личности перспективных жертв – он предпочитал называть их «клиентками» – Бэрри прибегал к этой уловке многократно. «Инспекция никогда не давала себе труда проверить, что это за патрульный Шульц, – рассказывал он. – Мне просто называли имя и адрес». Однажды визит в «Казино» оказался весьма урожайным – полдесятка клиенток, и последовавшая серия домовых краж принесла ему семьдесят пять тысяч долларов.

«Кража с проникновением, – отметил однажды Бэрри, – это на восемьдесят процентов подготовка и на двадцать – удача». Он всегда держал в голове урок, полученный от его ментора Лоуэлла Джека: «Хороший уровень готовности плюс скрупулезное планирование – вот краеугольный камень успешного дела».

Следить за нью-йоркской элитой оказалось делом несложным. В поисках наводок Бэрри внимательно просматривал страницы светской хроники, и ему нередко попадались полезные фотографии дам, щеголяющих своими самыми изысканными украшениями. «Репортеры светских разделов ежедневных газет, – признался он, – часто выступали моими невольными сообщниками». Он был в курсе, кто уезжает на лето в свои загородные виллы, кто решил провести зиму в Палм-Бич, кто путешествует по Европе, кто и в какой день принимает гостей. Обращал внимание на объявления о помолвке, на даты венчаний, на информацию о грядущих вечеринках, раутах, танцевальных приемах в богатых загородных клубах. Подобные сведения порой оказывались бесценными. «Я знал, что миссис Такая-То собирается в такой-то день устроить вечеринку, и даже при отсутствии списка гостей мне было прекрасно известно, с кем она дружит и кто почти наверняка будет там». Если оказывалось, что одна из потенциальных жертв – в ее самых дорогих украшениях – скорее всего, приедет туда, то кража переносилась на другой вечер, когда женщина со своими драгоценностями останется дома. «Какой смысл навещать дом, когда там нет миссис … с ее побрякушками?»

Нью-йоркский «Светский календарь» – выходивший дважды в год алфавитный список-справочник городских миллионеров и особ голубых кровей – тоже был вещью незаменимой. Как написал один обозреватель, этот перечень знаменитых имен и престижных адресов вызывал в воображении образы «старых денег, Лиги плюща, траст-фондов, привилегий по факту рождения, охоты на лис, первых балов, яхт, поло, прославленных основателей рода, закрытых имений в Андирондакских горах, родословных, испещренных именами магнатов XIX века». Нувориши и выскочки, горевшие желанием примкнуть к этому «реестру фешенеблей» – по выражению острого на перо публициста-сатирика Г. Л. Менкена – «совершали титанические усилия, лишь бы вставить туда свое имя».

А в воображении Бэрри этот список вызывал образы алмазов и жемчугов. По его словам, он наизусть знал целые крупные куски из «Календаря», собирая информацию о тех, кого приметил в «Казино» или увидел в газетах. Если это так, то его память можно считать феноменальной. Стандартное издание того времени состояло из примерно двадцати тысяч статей на семистах с лишним страницах. Больше пятидесяти страниц были посвящены одной только литере W.

Порой он ездил в Уэстчестер или на Лонг-Айленд, чтобы свести знакомство с молодой прислугой из роскошных вилл. Горничным, гувернанткам и поварихам льстило внимание учтивого, обеспеченного молодого человека – тем более на пафосном красном двухместном «кадиллаке» класса люкс за четыре тысячи. «После пары коктейлей я уже всячески им сочувствовал, выслушивая истории о несправедливости, а порой и жестокости хозяев, – вспоминал он, – составляя тем временем довольно полную картину распорядка жизни в их домах». Одна служанка проболталась, что ее хозяйка придумала средство от воров – прятать драгоценности на ночь в шелковый чулок, который засовывала под белье в корзину для стирки. Через пару ночей диковинный тайник наутро оказался пустым.

Однако в большинстве случаев Бэрри приходилось продумывать планы самостоятельно, без помощи невольных сообщников или инсайдеров. Он мог порой по нескольку дней вести наблюдение за домом, чтобы понять примерное расписание дня хозяев и прислуги. Часами сидя в кроне дерева или выглядывая из-за изгороди, он фиксировал время, когда кто-либо обычно покидал дом и когда возвращался. Готовясь к очередной массированной атаке на сокровища той или иной семьи, он порой совершал предварительные ночные проникновения, чтобы запомнить расположение комнат второго этажа и отметить про себя вероятные тайники. В один из домов в Ардсли, вспоминал Бэрри, ему пришлось проникать четырежды, но никак не удавалось понять, где именно хозяева хранят драгоценности, а что они где-то в доме, Бэрри не сомневался. Однако сдаваться он не желал и провел следующие пять вечеров на дереве, наблюдая за домом в бинокль. Наконец он увидел, как чья-то фигура в хозяйской спальне выдвигает ящик комода и, приподняв второе дно, достает шкатулку. В ту же ночь, дождавшись, когда все легут спать, он пробрался внутрь и изъял вожделенные сокровища.

Большинство хозяев домов при хранении своих драгоценностей вели себя куда менее осмотрительно. Бэрри нередко натыкался на дорогие украшения прямо на бюро или туалетном столике. Если же их куда-то убрали, значит, они почти наверняка в правом верхнем ящике туалетного столика в хозяйской спальне. «В девяти случаях из десяти, – говорил он, – именно там я и находил весь свой улов». Что бы он посоветовал тем, кто хочет понадежнее припрятать свои бриллианты? «Храните их на кухне».

Никаких проблем со сбытом своего «добра», как называл Бэрри краденое, он не испытывал. «Какие там проблемы! – отметил он однажды. – В те времена были скупщики, способные сплавить хоть статую Свободы». В Нью-Йорке 1920-х годов скупкой и продажей краденых драгоценных камней занимались, по словам Бэрри, сотни ломбардов, магазинов секонд-хенд, ювелиров – ему самому лично приходилось иметь дело не менее чем с пятьюдесятью из них. Некоторые камни – те, что покрупнее и поизысканнее – обычно уходили в Европу, где их подвергали переогранке и продавали, но основная доля его добычи оставалась в Нью-Йорке. Бутлегеры, например, покупали их для отмывания огромных доходов – припрятывали в сейфовых ячейках и по мере надобности обналичивали.

Однако из большинства камней и жемчуга делали новые ожерелья, броши и кольца, которые опять покупали состоятельные нью-йоркцы. Некоторые покупатели знали или подозревали, что вещь краденая. «Тех, кто хочет подешевле купить драгоценности, обычно мало заботит их происхождение, – писала в 1927 году газета “Бруклин Дейли Игл”, – и если на украшении нет каких-либо опознавательных знаков, они непременно воспользуются случаем и его купят». И не исключено, что эти камни в один прекрасный день вновь окажутся в кармане вора. «У камушков, – отмечал Бэрри, – причудливый жизненный путь».

Он внимательнейшим образом изучал не только своих будущих жертв, но и саму теорию ювелирного дела. Из иллюстрированного еженедельника «Джуэлерс секюлар» он узнал, как на стоимость камней влияют размер, цвет, чистота и то, насколько они редкие. «Я не упускал ни единого аспекта», – рассказывал он. Ведь чем больше знаешь, тем больше денег можешь требовать со скупщиков. Те же обычно соглашались выплачивать лишь небольшую долю от стоимости краденых камней – где-то от десяти до двадцати процентов, – а значит, если Бэрри хотел лучше заработать, ему требовалась добыча покрупнее. В золотую пору своей карьеры, в середине 20-х, он, по его собственным оценкам, добывал драгоценностей как минимум на полмиллиона долларов, что приносило ему ни много ни мало сто тысяч в год – полтора миллиона в сегодняшних ценах. «Главная сложность, – сетовал он, – найти скупщиков, имеющих под рукой достаточно наличных для моих объемов».

Бэрри осваивал и совершенствовал новые приемы своего прибыльного ремесла. Он дал себе зарок ни за что не оставлять отпечатков пальцев и был буквально одержим перчатками. Он не снимал их даже в поезде по пути на дело и обратно: а вдруг проводник что-нибудь заподозрит, и тогда полиция найдет его отпечатки на отрывном талоне? К лестнице он голыми руками не притрагивался. Если в усадьбе был ночной сторож, Бэрри изучал маршрут его обхода территории и вычислял, в какое время лучше пробраться внутрь; лишь однажды – хвалился он – сторож застал его врасплох и ему пришлось удирать. Сторожевые собаки тоже не служили серьезной преградой – их несложно успокоить или войти к ним в доверие. У Бэрри был свой пес, и его запаха хватало, чтобы свирепый настрой сменился виляющим хвостом. Иногда, чтобы пес отвлекся и хоть какое-то время не вылезал из конуры, он приносил ему лакомство или приводил с собой суку. «Почти у всех сторожевые собаки – кобели, – отмечал он. – Это ошибка».

Он не жалел времени и труда на планы отхода. «Это обычный здравый смысл, – указывал Бэрри, – но некоторым жуликам попросту не хватает на него мозгов». Ведя разведку у очередной усадьбы, он всегда смотрел, где ближайший полицейский участок, и прикидывал, каким путем, скорее всего, поедет патруль в случае вызова. Если дом входил в маршрут полицейского обхода, он проникал туда, когда знал, что патрульный сейчас – в самой удаленной точке. «Всегда можно рассчитывать, что до прибытия полиции у тебя будет минут пять-десять, – отмечал он. – Хороший бегун, если он при этом пользуется головой, многое успеет».

Бэрри по несколько дней исследовал территории вокруг богатых анклавов в пригородах Нью-Йорка. Во время одной из таких вылазок он обнаружил скрытую в лесу тропинку, которая на протяжении около десятка миль – от Тарритауна до Йонкерса – шла рядом с основной дорогой, и порой, возвращаясь с успешной охоты, он ею пользовался, чтобы незаметно наблюдать, как навстречу со свистом несутся полицейские машины. Однако в большинстве случаев он предпочитал поезд, куда запрыгивал на мелких полустанках. При подготовке он изучал расписание и всегда знал точное время прибытия поезда, который быстро доставит его на Манхэттен. «На каждом деле, – хвалился Бэрри, – у меня все было распланировано поминутно – как на радио».

Что до систем сигнализации, Бэрри считал их лишь мелким неудобством. Отключить их, хвастался он, «практически детская работа». «Пинкертон», «Бернс» и прочие охранные компании нередко ставили таблички, предупреждая о сигнализации на территории. Предполагалось, что эти таблички отпугнут возможных незваных гостей, но для Бэрри эти предостережения служили подарком. «Они оказывали мне бесценную помощь», – отмечал он, ведь раз есть табличка, значит, в доме наверняка есть и ценности, достойные того, чтобы их охранять – и чтобы их украсть. Он заказал солидные визитки с логотипами крупных охранных фирм. Потом с визиткой в кармане спецовки и с сумкой инструментов в руках появлялся у входа в дом.

– Обслуживание сигнализаций, – объявлял он дворецкому или горничной, и его приглашали войти.

В доме его вели к шкафчику с главной панелью и тревожным звонком. На схеме обычно отмечались двери и окна, при открытии которых сигнализация сработает. «А дальше – секундное дело – перерезать пару проводков». В некоторых случаях он, оставляя провода нетронутыми, загибал язычок звонка, чтобы тот при срабатывании системы дергался беззвучно. «Простое решение, – объяснял он, – как с молоточком будильника: если его отогнуть, то не зазвонит». Завершая спектакль, он просил кого-нибудь из прислуги расписаться под документом, что система прошла проверку и находится в рабочем состоянии. Все готово – теперь через пару ночей сюда можно спокойно приходить.

Мастер в спецовке – это было лишь начало. Вскоре Бэрри изобретет куда более дерзкий сценарий, позволяющий просачиваться сквозь кажущуюся неуязвимость элегантных домов, которые он планировал обокрасть.

Глава 9. Американский Раффлс

Никто из гостей не мог припомнить этого привлекательного, обаятельного молодого человека, а вот он, похоже, знал всех. Он с легкостью присоединялся к светским беседам. Сыпал именами, болтал о пустяках. Он представлялся Артуром Гибсоном и, обладая изяществом и осанкой благовоспитанного джентльмена, постепенно превращался в эксперта по проникновению без приглашения на эксклюзивные лонг-айлендские вечеринки.

Артур Бэрри был интересным собеседниом, с которым комфортно. Он умел имитировать манеру речи гарвардских студентов – ему доводилось сталкиваться с ними в Массачусетсе, где он вырос. Внимательное изучение «Светского календаря» и газетной светской хроники превратило его в ходячую энциклопедию «Кто есть кто в высшем обществе Нью-Йорка». Он излучал самоуверенность и утонченность. В деловом костюме он выглядел неотразимо и больше походил на голливудского Бэрримора[16], чем на вустерского Бэрри.

В образе обходительного, добродушного Гибсона он запросто по-дружески общался с миллионерами, одновременно обдумывая, как бы половчее освободить их от бремени изысканных и дорогих ювелирных украшений. Особенно легко было попадать на светские приемы, когда их проводили в саду. «На этих вечеринках всегда полно народа и никто никого не знает». Он парковал свой «кадиллак» где-нибудь поблизости от усадьбы, перебирался через наружную стену, чистил щеткой смокинг. Прибыв на место, смешивался с приглашенными гостями. «Мужские и женские силуэты вились, точно мотыльки, в синеве сада, среди приглушенных голосов, шампанского и звезд»[17], – так Фрэнсис Скотт Фицджеральд описывал в «Великом Гэтсби» блистательные «садовые вечеринки» в аристократических усадьбах Лонг-Айленда. Бэрри оставалось лишь влиться в поток.

«С коктейлем в руке я спокойно проходил в дом, – вспоминал он, – дабы запечатлеть в памяти его географию». Никем не замеченный, он беспрепятственно шел наверх в поисках мест, где хозяева могли держать драгоценности, и намечал маршрут, которому будет следовать, вернувшись сюда через пару дней с ночным визитом.

Порой Бэрри интересовала не планировка дома, а гости, и он высматривал «самые нарядно украшенные дамские шеи и пальцы». Любовался выставленными напоказ драгоценностями и сразу начинал планировать, как и где он ими завладеет. Говорят, чтобы попасть на приемы для самых избранных, ему иногда приходилось наряжаться в форму дворецкого, а по меньшей мере однажды выдать себя за священника, для чего он надел пасторский воротник, и его пригласили в дом, который он намеревался обокрасть.

Бэрри был «…аферистом с развитым интеллектом… с мягким нравом и изысканными манерами, – как отмечал его биограф Нил Хикки. – Скрупулезность, трезвость ума, шахматистское внимание к правилам – вот что составляло основу его метода».

«Он был безупречно воспитан, – вспоминал Роберт Уоллес, один из немногих журналистов, кому довелось лично с ним побеседовать. – Умел превосходно себя держать, был интереснейшим собеседником и отчасти денди».

«Элегантный дьявол, – так Бэрри однажды назвал сам себя. – Хладнокровный, словно ледяная вершина».

Бэрри совершал преступления столь же идеальные и безукоризненные, как камни, которые он крал. Он проникал в дома и в жизнь людей, но большинство жертв не догадывались о его визитах, пока не обнаруживали пропажу ценностей. Иногда в это время они ужинали внизу, а порой уже спали всего в паре дюймов от прикроватной тумбочки, из которой он тут же выгребал их драгоценности.

– Это ты, Пол? – спросила однажды женщина, разбуженная звуками его работы.

– Да, – ответил Бэрри полушепотом, но она не купилась и громко завизжала. Ему пришлось быстро ретироваться.

Еще был случай, когда он не удержался и оставил «визитную карточку». Вынув драгоценности из считавшегося надежным тайника, вырезанного внутри толстой книги, он положил на их место две сигареты. А как-то раз, приметив из машины легендарного частного сыщика Уильяма Бернса, проследил за ним до дома, а позднее «просто забавы ради» проник внутрь и прикарманил камней на несколько тысяч.

Однажды Бэрри обокрал уэстчестерский дом доктора Джозефа Блейка и его жены Кэтрин, тещи знаменитого композитора Ирвинга Берлина, но вскоре вернул по почте весь свой улов – драгоценности на сумму пятнадцать тысяч долларов. Этот поразительный и благородный поступок он объяснил единственной фразой: «Мы не забываем людей, которым обязаны». Возможно, его совесть пробудили газетные сообщения о краже, где упоминалось, что доктор в Первую мировую служил военным врачом во Франции.

Однако подобные сомнения посещали Бэрри нечасто. «Любой, кто может позволить себе ожерелье за сто тысяч, может позволить себе и его утрату». В похожем ключе рассуждает бывший профессиональный вор Джон Роби, персонаж Кэри Гранта из фильма Хичкока «Поймать вора» (1954): «Если на то пошло, – говорит он, – я не крал у людей, живущих впроголодь».

«Одна из моих главных заповедей: сохраняй спокойствие, – признался Бэрри. – Я никогда не давал волю лишнему азарту». Он утверждал, что ни одна из жертв не пострадала от его руки. У него обычно имелся при себе револьвер, но он, похоже, выстрелил из него только однажды – когда спасался от полиции. По его словам, пистолет служил лишь средством припугнуть «клиентку», заставить ее молчать, а «такт и учтивость» сделают все остальное. Кроме того, оружие было своего рода страховым полисом, крайним средством на случай, если его вот-вот арестуют и отправят в тюрьму. «Я порой думал, – объяснял он, – что покончу с собой, если арест будет неизбежен». Большинство его краж проходили без сучка без задоринки. Но порой случалось, что ему приходилось бросать начатое, а пару раз в него даже стреляли, но всегда мимо. Одна пуля прошла столь близко, что задела булавку для галстука. «Почувствовав неладное, я сразу же сматывал удочки, – рассказывал он».

Непокорный малолетний правонарушитель преобразился в галантного афериста высшего класса. Бэрри был хамелеоном, внешним видом и манерой речи неразличимым на фоне окружавшей его аристократической среды. Достойный искусного актера талант к перевоплощению совмещался в нем с ловкостью мошенника-виртуоза и коварным умом криминального гения.

Артур Бэрри был вором-джентльменом. Американским Раффлсом.

Раффлса придумал британский писатель Эрнест Уильям Хорнунг. Поскольку его женой была Констанс Дойл, сестра Артура Конан Дойла, возник своеобразный, неожиданный сплав двух несовместимых литературных героев. «Великий детектив Шерлок Холмс и великий вор Раффлс, – указала “Нью-Йорк Таймс”, – стали своего рода двоюродными братьями».

«К чему работать, когда можно красть? – спрашивает лондонский джентльмен и звезда крикета А. Дж. Раффлс у своего друга Гарри Мандерса. – Разумеется, это дурно, но не всем же быть добродетельными, да и взять хотя бы наш принцип распределения богатства – разве это не дурно?» Так «взломщик-любитель» Раффлс в первом из двадцати шести рассказов о его приключениях логически обосновывает свою двойную жизнь (досужий джентльмен днем и взломщик сейфов с драгоценностями ночью), а также свою миссию перераспределения материальных благ.

Рассказы о Раффлсе, публиковавшиеся в период с 1898 по 1905 год в крупнейших журналах, а затем изданные в виде трехтомного сборника, пользовались огромной популярностью по обе стороны Атлантики. Критик Клайв Блум назвал его «последним викторианским героем и первым антигероем модернизма». Премьера пьесы по этим рассказам состоялась в Нью-Йорке в 1903 году, и затем труппа возила ее по всей Америке в течение трех лет. «История безупречного в социальном отношении персонажа, – отмечала “Таймс”, – была одной из самых нашумевших в театральном мире». В мире кино – тоже: среди сыгравших главную роль в немых киноверсиях был Джон Бэрримор. Спустя полвека после первого появления Раффлса, писал Джордж Оруэлл, «он по-прежнему остается одним из самых известных персонажей английской беллетристики»[18]. В 1905 году, в самый разгар первой волны Раффлс-мании, французский писатель Морис Леблан выпустил первое сочинение в длинной серии новелл и романов об Арсене Люпене, помеси Шерлока с Раффлсом, воре в цилиндре и с моноклем, который умел не только совершать преступления, но и раскрывать их. Этот бандит-джентльмен стал культурной иконой.

Раффлса зовут Артур – вероятно, почтительный кивок Конан Дойлу. В «Мартовских идах», первом рассказе цикла, оставшийся без средств Мандерс, которого Раффлс называет детской кличкой «Кролик», обращается к герою с просьбой спасти его от окончательного финансового краха, и тот вербует его себе в напарники. Мандерс потрясен, узнав, что у его школьного знакомца проблемы с деньгами не менее серьезны, чем у него самого, и именно благодаря преступлениям он способен оплачивать квартиру на фешенебельной Пиккадилли и держать марку. «Помимо собственной изворотливости, у меня нет решительно никаких источников дохода», – говорит ему Раффлс. Мандерс завороженно смотрит на их первый совместный улов после кражи в ювелирной лавке на Бонд-стрит. Раффлс выгребает на стол краденое добро. «Столешница переливалась блеском сокровищ», которые Мандерс перечислял: «кольца – дюжинами, бриллианты – десятками… бриллианты, испускающие разящие лучи; они ослепляли меня – слепили».

Раффлс считает, что стоит над законом, но твердо придерживается личного кодекса чести. Он верен друзьям, по-рыцарски великодушен с женщинами, чурается насилия и выбирает в жертвы, как правило, людей корыстных, коррумпированных и неприлично богатых – владельца рудников, например, который щеголяет своим неправедно нажитым состоянием, или аристократа, злоупотребляющего положением и властью. Что может быть лучшей мишенью для «основательно бессовестных» вроде него самого, рассуждает Раффлс в рассказе «Подарок на юбилей», чем драгоценности и дорогие побрякушки «бессовестно богатых»? И при этом ни одному истинному джентльмену даже в голову не придет злоупотребить гостеприимством. «Он может совершить грабеж в доме, куда приглашен в качестве гостя, – отмечал Оруэлл, – но жертвой будет лишь такой же гость, как он сам, хозяин – никогда».[19] Для джентльмена спортивная честь и чистая игра – превыше всего, даже если он мошенник, – а если не так, то это попросту «не по-крикетному».

Раффлс приобрел столь широкую популярность и известность, что само его имя «вошло в язык газетных передовиц», как писал журналист и эссеист Э. Дж. Либлинг. Если видишь в заголовке слово «Раффлс», значит, речь пойдет об учтивом воре, проникшем в высшее общество поживиться за счет богатых. Пресса начала соотносить преступления Бэрри с делами Раффлса уже в начале 1922-го, когда он проворачивал свои первые вечерние кражи в Уэстчестере. Бэрри слыхом не слыхивал о знаменитом персонаже и, озадаченный этими параллелями, однажды отправился в публичную библиотеку, где полистал одну из книг Хорнунга.

Несомненно, он был польщен. Кролик называет Раффлса человеком «невероятной дерзости и удивительного самообладания». Подобно самому Бэрри, он скрупулезно планирует свои кражи и по нескольку дней внимательно наблюдает за магазинами и домами, куда собирается проникнуть. Как и Бэрри, он предпочитает не носить оружия, а если и берет с собой пистолет, то надеется, что тот ему не пригодится. «Думаю, это придает уверенности»[20], – объясняет он Кролику после их первого дела. «Но случись что не так – легко оказаться в неприятном положении, даже пустить его в ход, а ведь это совсем не игрушка». В «Подарке на юбилей» Раффлс выносит из Британского музея изысканную золотую чашу, но потом проявляет патриотизм и возвращает ее королеве Виктории, «самой лучшей из возможных монархов», в качестве подарка на шестидесятилетие царствования. Когда Бэрри вернул Блейку его драгоценности, этот изящный жест был столь же великодушным и неожиданным.

В эпоху кровавых гангстеров и стрельбы направо и налево хитроумные кражи Бэрри выделяются на общем фоне. В 1925-м и начале 1926-го вооруженная банда во главе с Ричардом и Маргарет Уиттмор ограбила как минимум десять ювелирных магазинов, похитив драгоценностей на полмиллиона с лишним долларов. Они врывались с пистолетами наголо, запугивали продавцов, отвешивая удары рукоятками и «демонстрируя подавляющую мощь», как пишет Гленн Стаут, автор хроники их преступлений.

Роберт Лерой Паркер, известный под именем Буч Кэссиди, был бандитом-джентльменом, Артур Бэрри, воплощенный в реалиях Дикого Запада. В фильме «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид» (1969) Пол Ньюман изобразил этого легендарного преступника, харизматичного главаря «Дикой банды» добросердечным и учтивым грабителем банков и поездов. Он был вежлив, благовоспитан, крайне редко прибегал к стрельбе и тщательно продумывал каждую операцию. «Мы извиняемся, – обратился он однажды к охранникам во время налета, – но нам известно, что вы сидите на огромной куче денег, а мы как раз сидим в огромной нужде». Один знакомый Буча описывал его как человека «на редкость приятного, обаятельного и даже культурного». Он, как и Бэрри, отбирал ценности только у тех, кто может себе позволить эти убытки, то есть в его случае – у неприлично богатых банкиров и железнодорожных магнатов. Рассказывают, что однажды, когда его банда ворвалась в очередной банк, чтобы взорвать сейф, сотрудники полезли в карманы за своими деньгами и ценностями. «Уберите! – приказал он. – Нам не нужно ваше, нам нужно их».

Еще одного преступника из породы Бэрри звали Вилли Саттон. Бруклинский ирландец, на пять лет младше своего коллеги по краже камушков, Саттон ограбил десятка два банков, положив в карман около двух миллионов, и за все это время не сделал ни единого выстрела. «Я задумывал и планировал свои налеты так, чтобы никто не пострадал», – однажды объяснил он. Саттон порой размахивал пистолетом или томпсоном – но исключительно ради угрозы. «Одними личными качествами и обаянием банк не возьмешь», – подчеркивал он. «Нью-Йорк Таймс» называла его «учтивым злодеем». Дабы застать людей в банке врасплох, он маскировался под курьера, охранника или даже полицейского, поэтому его прозвали Вилли-Артист. Один из следователей, которые в конце пятидесятых положили конец череде преступлений Вилли, считал его самым милым из тех, кого ему доводилось упрятать за решетку. Выбегая из банка после одного из налетов, Саттон на мгновение остановился, чтобы успокоить съежившихся от страха людей внутри. «Не волнуйтесь, страховка все покроет!» – крикнул он им.

В числе последователей Саттона был Форрест Такер, вежливый грабитель, имевший слабость к пафосным шмоткам и быстрым тачкам. Свой первый банк он взял в 1950-м и после этого – в перерывах между отсидками – провернул еще сотни налетов, последний из которых – во Флориде, когда ему уже стукнуло семьдесят восемь. В тот раз он остановился в дверях и поблагодарил кассиров, которых только что ограбил. «Этому парню надо отдать должное – у него есть стиль», – отметил один из отправивших его в тюрьму присяжных. Ограбления Такера всегда были педантично продуманы и отрепетированы, как театральная постановка. «Нужно присмотреться как следует, ты должен знать помещение, как собственный дом», – советовал он начинающим грабителям банков. Каким он пользуется оружием? «Просто реквизит», – ответил он. У Такера и в мыслях никогда не было в кого-то стрелять. «Ограбление банка – больше искусство, – сказал он журналисту “Нью-Йоркера” Дэвиду Гранну. – Насилие – первый признак дилетанта». Артур Бэрри непременно бы согласился.

«Его сценическое обаяние было безупречным, – писал о Бэрри журналист Роберт Уоллес, – вкус в одежде – превосходным, а в грамотной речи даже король Англии не услышал бы ничего подозрительного».

Вскоре Бэрри это докажет.