Джон Браун

И вот начинается целая серия его поездок и выступлений. Он выступает в школах, ратушах, церквах. Он побывал и в своем родном штате Коннектикут. Почти всюду он начинал свою речь так:

- Только с большой жертвой для своего самолюбия я выступаю перед вами. Но я поставил целью своей жизни собрать в свободных от рабства штатах около двадцати пяти тысяч долларов, чтобы иметь возможность продолжать борьбу за свободу.

В Ворчестере Брауну удалось получить пушку и две винтовки. В Спрингфилде он собрал сто пятьдесят долларов, в Хартфорде - шестьсот, на трех собраниях в Келлинсвилле и Кантоне - всего восемьдесят долларов. Пожертвования собирались туго. А между тем канзасские комитеты и благотворители Новой Англии начинали уже волноваться и запрашивать: почему капитан Джон Браун остается здесь, когда ему давно надлежит быть в Канзасе? Они дали ему все, что нужно для обороны, чего же он медлит? Как только наступит весна, в Канзас из пограничных штатов снова хлынут банды рабовладельцев. Капитан Браун должен стоять на страже границ Канзаса!

Джон Браун отвечал, что он еще не готов, но что скоро выедет в Канзас. Его план принимал все более определенные очертания. Теперь он ясно видел свою цель. В Коллинсвилле он повидался с кузнецом Блейром. Придя в мастерскую, он вытащил из-за голенища и показал Блейру кортик, который был с ним в одном из сражений. Кузнец внимательно осмотрел острие:

- Славная штучка. Сделать такую шестифутовую, так можно идти против любого оружия.

Браун повернул к нему внезапно оживившееся лицо:

- Отличная мысль, мистер Блейр. Я тоже думаю, что такие штуки очень могли бы пригодиться нашим переселенцам в Канзасе. Они были бы по руке даже женщинам. Можно было бы обороняться такими пиками от нападения рабовладельцев. Сколько вы возьмете, мистер Блейр, за такие наконечники для пик, если делать их оптом, скажем, пятьсот или тысячу?

- Если тысячу сразу, я сделал бы их вам по доллару за штуку, мистер Браун.

Так в коллинсвиллской кузнице был заключен договор: кузнец Блейр обязывался изготовить для мистера Брауна из Канзаса тысячу наконечников для пик по доллару за штуку. Блейр подписал условие с большим удовлетворением: и заказ был выгодный, и, кроме того, в деле аболиционизма теперь была и его доля.

Браун заехал на несколько дней домой, в Северную Эльбу. Дом показался ему постаревшим и как-то осевшим набок. Молчаливая и деловитая Мэри растила младших девочек - последнее, что у нее осталось от семьи. Слава мужа мало трогала ее, но она видела, что он живет полной, напряженной жизнью и счастлив.

Белая длинная борода делала Брауна стариком, но голос его звучал молодо, глаза блестели. Он же увидел перед собой усталую женщину в поношенном платье, с гладко зачесанными сухими волосами. Холодок отчуждения прошел между ними: слишком долго они не виделись. Но все же она была матерью его детей, и он расспрашивал ее о доме, о дочерях, об огороде. Когда-то это был мир, удовлетворявший его, теперь он казался ему слишком личным и мелким. Он пробыл недолго, бегло поцеловал всех на прощанье и оставил немного денег.

...Разбухшая от записей книжка лежала в сюртуке Джона Брауна. Пройдет несколько месяцев, и книжка эта попадет в руки суда. Что он записывает в ней, этот старый фермер?

"Должен вернуться на Запад, не обеспечив себя всем необходимым. Я должен вернуться, не обеспечив даже достаточного количества снаряжения для моих людей, не говоря уже об их прокормлении. Когда я вернулся, мне уже нечем было рисковать, и я не мог идти на дальнейшие жертвы, кроме выпрашивания милостыни, что я и делал, как это ни унизительно. Должен вернуться на Запад, чтобы сохранить расположение комитета. Когда я пойду походом в Африку, сочувствие и поддержка этих людей будет мне очень необходима. Тоска на сердце".

И дальше он старательно выписывает:

"Черкесия: около 560 000. Швейцария - 2 032 030. Партизанская война. см. Жизнь лорда Веллингтона, стр. 71 по 75, см. также стр. 302, некоторые ценные указания.

Стр. 196 - важные указания для командиров (дисциплина и варка пищи).

См. также в этой книге стр. 235 слова: "Глубокие и узкие ущелья, трехсот человек достаточно, чтобы удержать целую армию".

Чарльз-Таун. Сан-Антония, Сан-Луи. Августа. Джорджия. Литтл Рок. Харперс-Ферри".

Странно, что в книжке выписываются страны и места исключительно горные, с "глубокими и узкими ущельями", где маленький отряд может удержать "целую армию".

21. "ПОЛКОВНИК" ФОРДЗ

Пики делались якобы для защитников свободного Канзаса. Но это был только удобный предлог. Страна, для которой Браун готовил оружие, лежала гораздо ближе. Только один человек в мире был посвящен в планы Брауна. Этот человек был англичанин Хью Фордз.

Искатель приключений по профессии, Фордз сам себя именовал "полковником". В 1848 году он сражался в войсках Гарибальди, провозглашал в Италии республику и участвовал в партизанской войне в Альпах. Он одинаково легко объяснялся на итальянском и французском языках. Какие-то не совсем чистые дела в Европе заставили его перекочевать в Америку. В ожидании лучших времен он перебивался в Нью-Йорке случайными переводами и статьями на военные темы. Эти-то статьи и привлекли к нему внимание Джона Брауна.

Он отыскал "полковника" где-то на задворках плохих меблированных комнат. На Фордзе был военный мундир без пуговиц и погон. Его худое лисье лицо внушало мало доверия: тонкий нос, казалось, все время к чему-то принюхивался. Однако этот человек, участвовал в событиях, сведения о которых Джон Браун любовно подбирал и вписывал в свою записную книжку.

Фордзу нетрудно было догадаться, какого рода человек находится перед ним. Он почуял в воздухе добычу и постарался в первую очередь сломить недоверие посетителя. Это ему скоро удалось. Он умел так увлекательно рассказывать о Гарибальди, о лишениях, которые им приходилось переносить в горах, о сражениях с австрийцами. Он показал Брауну рубцы от сабельных ударов - два на груди, один на шее.

Браун был побежден. Согласен ли "полковник" поделиться с ним своими военными познаниями? Не может ли он уделить Брауну часть своего времени, чтобы стать его военным инструктором?

Фордз постарался скрыть изумление. Старый фанатик, как он мысленно определил Брауна, желал изучать военное дело?! На старости лет он вдруг вздумал заделаться новобранцем?! Все это показалось ему подозрительным. Дело не так просто, как кажется! Лисий взгляд Фордза со всех сторон обшарил посетителя. Черная одежда, лицо как у деревенского пастора, и все же есть в этом лице что-то такое, что заставляет "полковника" задуматься. Многими окольными вопросами ему удалось вытянуть из Брауна часть его плана. Фордз не знал, смеяться ему или рукоплескать. Старый безумец задумал совершить не что иное, как переворот в Америке.

И Фордз слушал, не веря своим ушам, подробности этого неслыханного по своей дерзости предприятия. Через несколько месяцев Браун организует военную школу для наиболее преданных ему юношей. Из питомцев этой школы он подготовит вождей будущего восстания. Цель восстания - покорение Юга. Солдатами освободительной армии будут сами негры, которые ненавидят своих поработителей. Надо только суметь организовать эту ненависть, собрать ее воедино и направить взрыв. Операции вначале развернутся в обособленном, отдаленном штате, так что столкновение с правительственными войсками произойдет уже тогда, когда восстание будет в разгаре. Разумеется, местная милиция захочет вмешаться, но тут дело "полковника" убедить войска.

Браун говорил об этом так серьезно, с таким уверенным видом и подробностями, что Фордз вдруг почувствовал: этот удивительный старик умеет покорять. К тому же пахнет деньгами: старик готов вложить в свою безумную затею все деньги, которые он собрал на Севере.

Браун сказал Фордзу, что, прежде чем выступать на политической арене, надо много и долго учиться и что он еще не чувствует себя подготовленным для своего великого плана. За сто долларов в месяц "полковник" соглашается преподавать Брауну военное дело. Кроме того, он берется написать для военной школы Брауна руководство по ведению партизанской войны. Вместе они придумывают название для этой полуучебной, полуагитационной книги: "Руководство патриота-добровольца".

Но Браун не остановился на этом. Он мечтал склонить на свою сторону американских солдат, он думал, что найдет немало сторонников в правительственных войсках, которые ненавидят рабовладельцев и с радостью перейдут в его повстанческую армию. Но для этого был нужен человек, который умеет разговаривать с солдатами. Гарибальдиец Фордз должен помочь ему и в этом.

Вдвоем они написали воззвание к американским солдатам. Воззвание было написано горячим и образным языком. "На земле не существует такого закона, который обязывал бы делать то, что явно противоречит справедливости и чести. Неужели солдаты республики захотят стать живыми машинами, без мысли, без чувств, и будут поддерживать насилие?"

Фордз чувствовал, что дело заходит далеко: старый безумец затягивает его в опасное предприятие. Но теперь Браун у него в руках, он владеет его тайной и постарается выжать из Брауна и его друзей как можно больше денег. Кстати, момент благоприятствует замыслам "полковника". Браун уезжает, оставив ему несколько адресов и доверенность на случай, если Фордзу понадобятся дополнительные средства.

Комитет снова требует, чтобы Браун ехал в Канзас; все, кто давал ему деньги и оружие, настаивают на его отъезде туда. Скрепя сердце он покоряется. Он знает, что в Канзасе теперь более заняты избирательными урнами, чем винтовками, что все там утомлены борьбой и жаждут покоя. Но жертвователи не хотят ничего слушать: они дали деньги на оборону Канзаса, нужды нет, что там теперь никто ни от кого не обороняется, - Джон Браун должен ехать в Канзас!

Все же на этот раз он уезжал более уверенный: он может теперь собирать людей для своего дела, собирать бойцов, у него есть опытный военный консультант, у него заказаны пики, у него есть на Востоке несколько действительно преданных сторонников, в том числе негр Фредерик Дуглас, который уже готовит своих соплеменников для борьбы.

В отсутствие Брауна Фордз начинает с того, что обходит всех его друзей и всюду просит денег. Он показывает доверенности и говорит, что должен послать Брауну в Канзас дополнительно крупную сумму. Он является и к Герриту Смиту, называя себя ближайшим другом Брауна. Но его лисья физиономия внушает подозрение: аболиционисты неохотно вступают в разговоры с мнимым полковником; и ему удается сорвать с них лишь жалкие гроши. Тогда Фордз начинает шантажировать. Он говорит Смиту и остальным, что знает о государственном перевороте, задуманном аболиционистами, и дает понять, что если он не получит денег, то правительству станут известны все замыслы Брауна и его друзей.

Смит напуган чуть не до потери сознания; он вручает Фордзу крупную сумму и глазами кролика смотрит на этого удава в сером полувоенном сюртуке. Спустя несколько дней он вздыхает с облегчением: Фордза больше нет в Нью-Йорке. Он уехал, вызванный письмом Брауна в Тейбор, штат Айова.

Браун явился сначала в Лоренс, к агенту комитета. Тот сообщил ему, что пока на Территории сравнительно спокойно, до весны рабовладельцы, по-видимому, не подымутся. Однако для капитана Брауна есть пятьсот долларов и снаряжение, которые ему приказал выдать комитет. Агент хотел получить от Брауна исчерпывающую информацию. Каковы будут его планы на ближайшее время? Он обязан сообщить комитету.

Капитан отделывался неопределенными словами, обещал вернуть комитету оружие, "если в нем не встретится надобность", а сам держался странно, куда-то исчезал по ночам, принимал в своей конурке каких-то неведомых людей; потом вдруг уехал. Агент писал благотворителям из Новой Англии:

"Я передал ему пятьсот долларов, палатки, постельные принадлежности, патроны. После этого он вдруг уехал, отказавшись сообщить, куда едет и как его найти. Однако дал слово, что явится, если положение здесь этого потребует, и поклялся отдать жизнь для избавления Канзаса от рабства. С тех пор я о нем не слышал, и здесь нет никого, кто мог бы знать, где находится капитан Браун. Он попросту исчез из Канзаса".

22. ДЕСЯТЬ "СТУДЕНТОВ"

В прерии близ Топики Браун собрал тех, кто дрался рядом с ним в Осоватоми и Блэк-Джэке. Костер потрескивал в сухой траве, холодный ветер взметал вверх пламя, и глаза у людей слезились от ветра и дыма. Тут был Аарон Стевенс, высокий чернобородый человек с бархатным певучим голосом и мягкими манерами. Никто не знал, кто он и откуда пришел в Канзас. Но Стевенс был лучшим стрелком в отряде, он умел строить укрепления и свирепо ненавидел рабовладельцев. В те дни все это считалось вполне достаточной рекомендацией. Потом был Кэги, бледный и маленький, с пытливыми глазами на безусом мальчишеском лице. Кэги изучал право и латынь, знал историю и мог служить живым справочником по географии. Двадцать четыре сабельные, пулевые и штыковые раны остались на нем в память канзасской борьбы. Рядом с ним полулежал Джон Кук, стройный, черноволосый и галантный. Его сосед слева, Чарли Моффет, белокурый и нежный как девушка, казался полной ему противоположностью.

Ветер гнал желтые листья, свинцовые тучи собирались у края неба. Треугольники гусей с криком пролетали на юг, и люди молча провожали их глазами.

Браун кратко сообщил, зачем он собрал их в прерии. Он ждет от них большого дела, но прежде им всем надо приготовиться. Они должны уехать из Канзаса в Айову и там пройти военную школу. Вскоре предстоят серьезные события, им надо быть готовыми к жестокой борьбе с рабством. Сейчас он не может сказать больше ничего. Но все они знают его, видели, чего он стоит и на что способен. И он также знает их давно как врагов рабства и отважных бойцов. Вот почему он выбрал именно их для своего дела. Итак, пусть каждый скажет свое слово.

Костер едва тлел. Где-то далеко в прерии жалобно выли собаки. Люди думали не долго. Позади был голод, извечная борьба с плантаторами, налоги, притеснения.

Быть может, старый Браун из Осоватоми научит их, как построить новую, лучшую жизнь? Пусть старый Браун ведет их, они все пойдут за ним!

Следующее утро застало их уже на конях. Они двигались к северу. Через четыре дня они были в Тейборе - маленьком степном городке. Рабовладельцы ненавидели этот городишко, потому что он слыл самой важной станцией "подземной железной дороги", но для негров это был светоч, сияющий им на их страдном, страшном пути к свободе, в Канаду. Здесь жили двести поселенцев из Огайо, почти все они были аболиционистами и помогали чем могли сторонникам свободного Канзаса. Сюда приходили и приезжали все чающие свободы, сюда являлись лечить раны, полученные в борьбе, и хоронить убитых. Сюда приехал и Оуэн Браун залечивать раны; и вокруг него собрались те, кто был в брауновском отряде.

Здесь сына и его товарищей нашел Джон Браун. С Оуэном было пять человек: беглый негр Ричардсон из Миссури, у которого через все лицо шел рваный шрам; квадратный крепыш Тид - художник-самоучка, вырезавший из дерева чудесные фигурки и попадающий тем же ножом в двадцати шагах прямо в сердце человека; сражавшийся под командованием Брауна под Осоватоми Люк Парсонс; рыжебородый, со свирепым, сильным лицом валлиец Рольф, который слагал стихи о свободе; девятнадцатилетний Лимен - живой, как огонь, забияка и ругатель, которого приходилось все время одергивать, потому что старик не терпел ругательств. Десять "студентов" и "учитель" с непреклонным лицом и холодными каменными глазами.

Фордз, вызванный строгим письмом Брауна, привез в Тейбор написанное им "Руководство". Браун внимательно просмотрел: "Руководство" было составлено хорошо и могло служить популярным учебником для военных. Он записывает в своем дневнике:

"10 а в г у с т а

Сегодня прибыл Фордз. Он привез с собой справочник. Хорошая работа с блестящими суждениями о тактике армий. Это как раз то, что нужно для нашего дела. Я доволен: вижу, что был несправедлив к нему. Дал ему сегодня шестьдесят из моих последних ста долларов. Оуэн этого не одобряет.

17 а в г у с т а

Еще ничего не предпринял по отношению к канзасцам. Пока мне это еще не по силам, но теперь уже недолго ждать. Пока мы начинаем брать уроки, и у нас (по моему мнению) очень подходящий учитель. Сегодня впервые стреляли в цель на окраине Тейбора. Изучаем справочник Фордза. Обсуждаем вопросы военной тактики и планы.

21 с е н т я б р я

Фордз очень назойлив. Утверждает, что был нанят в качестве военного инструктора, и спрашивает, где мои люди. Терпенье, терпенье, день настанет.

14 о к т я б р я

Раздражен. Встревожен. Фордз отвратителен. Требует еще денег. Начинает откровенно критиковать мой план. Я сказал, что он глубоко ошибается, если думает, что я позволю ему или кому-либо указывать мне, как вести себя или выполнять мой долг. Оуэн твердит, что нужно без всяких церемоний избавиться от этого человека, но приходится соблюдать осторожность. Я его опасаюсь и думаю, что поступил глупо, доверившись ему.

1 н о я б р я

Фордз уезжает на Восток. Ничего не сообщает о своих планах. Твердит, что по-прежнему крепко стоит за меня и явится, когда люди будут собраны. Я в безвыходном положении, рисковать открытым разрывом невозможно. В противном случае я показал бы ему, чего он заслуживает. Я сказал ему: "Надеюсь, вы оправдаете мое доверие..." Придется просить Фредерика Дугласа и других друзей внимательно следить за ним. Устал. Каким одиноким я себя чувствую!"

Фордз и в самом деле держался напыщенно и напускал на себя таинственность. Смутное подозрение охватило Брауна. Он постарался поскорее отделаться от Фордза, вручил ему некоторую сумму денег и отправил в Нью-Йорк. На первое время военным инструктором молодежи мог быть Стевенс.

Они провели неделю в Тейборе, готовясь к путешествию. Школа должна была обосноваться в Спрингдейле, глухой деревушке штата Айова. Только это и знали будущие "студенты". Браун хранил упорное молчание. Моффет, который сам командовал отрядом в Канзасе, пробовал его выспрашивать, но ничего не добился. Кук начал было болтать с тейборцами насчет великих дел, которые им всем предстоят, но получил от Брауна строгий приказ держать язык за зубами. В последнюю ночь Браун велел своим людям погрузить в фургон упакованные в ящики ружья, одежду, амуницию. Когда они кончили, он позвал их в дом, где они остановились.

- Завтра мы выезжаем, - начал он, твердо глядя людям в глаза, нужно, чтобы вы кое-что узнали перед отъездом. Дело в том, что мы больше не вернемся воевать в Канзас... Мы не будем сражаться и в Миссури. Путь наш лежит на юг. Когда мы научимся воевать, мы отправимся уничтожать рабство в Виргинию.

Они стояли ошеломленные. Это было как гром. Поднялся ропот, раздались крики:

- Это безумие!

- Вы нас подвели!

- Чепуха, пусть идет, кто хочет...

Браун молча выждал, пока они успокоились. Первым опомнился Кэги и придвинулся к нему:

- Дайте досказать капитану.

- Двадцать лет я мечтал освободить рабов. Эта мысль владела мной как страсть. Теперь час настал. Завтра мы сделаем первый шаг по этому пути. Я вас не неволю: вы можете идти или оставаться, как вам вздумается. Но не давайте мне легкомысленных обещаний: если вы последуете за мной, будьте готовы ко всему. Вы знаете, какое дело нам предстоит: оно потребует от нас многих жертв и напряжения всех наших сил. Я даю вам на размышление ночь. На рассвете мы выступаем.

В эту ночь никто не ложился. То в одном, то в другом углу хижины вспыхивали споры. Многие считали, что Канзас важнее и что там предстоит еще серьезная борьба. Но Браун нарисовал им такую картину их выступления в Виргинии, перед которой канзасская война показалась детской затеей.

И на рассвете следующего дня два фургона выехали из Тейбора; в них ехали Джон Браун и десять "студентов".

Стояла суровая зима. Четыре недели они пересекали заснеженные степи Айовы. Снег слепил им глаза, и ледяной ветер студил, казалось, самое сердце.

Ночью они останавливались среди снежной пустыни и разжигали костер. Еды было мало, приходилось экономить продукты, но молодежь не роптала: было в этом путешествии что-то такое, что заставляло каждого подтягиваться, пренебрегать неудобствами и крепко засыпать на снегу под колыбельную песню, пропетую волками. Каждый чувствовал себя отныне носителем великой идеи, и это поддерживало непрестанное внутреннее горение.

Уже в пути начались занятия. Браун записывает в своем дневнике: "Горячие споры о том, как отзовется освобождение рабов на южных штатах, на северных, на торговле и промышленности, также на британских провинциях. Откуда пришла наша цивилизация? Разговор о предрассудках насчет цвета кожи. Вопрос, предложенный для обсуждения: величайший полководец Вашингтон или Наполеон?"

В этих спорах, часто наивных и неумелых, высказывалась вся их непосредственность и неискушенность. Десять юношей готовились строить новый мир и хотели постигнуть все, что может им для этого понадобиться. Они стали заметно серьезней: школа должна была сделать из них не только солдат, но вождей, организаторов и будущих политических деятелей. Ответственность тяжело легла на их плечи. Даже Лимен прекратил свои шутовские выходки.

Иногда перед сном они пели. Бархатный бас Стевенса затягивал старинный негритянский гимн "Раб узрел Полярную звезду", и ему вторил ясный голос Брауна. Постепенно присоединялись остальные, и странно звучало посреди снегов это пение, в которое иногда врывалась протяжная дикая нота: то выли голодные степные волки.

В новогоднюю ночь разразилась метель, и путешественники еле отыскали дорогу в Спрингдейл. Это был тихий квакерский поселок, в котором Браун решил обосноваться. Под "школу" сняли ферму квакера Мэкстона. Мэкстон не задавал никаких вопросов: он стоял за мир, но в то же время ненавидел рабовладение. Как и все остальные жители поселка, он думал, что Браун готовит свой отряд для Канзаса.

"Студенты" жили у фермера и получали пищу за полтора доллара в неделю с каждого. В счет уплаты Мэкстон соглашался взять фургон и некоторое снаряжение. Однажды он сам отдал Брауну двадцать долларов "на нужды свободы", как он выразился.

Никто не удивлялся, когда встречал на большом поле за фермой десять парней и их седобородого учителя. Джон Браун указывал им на естественные укрепления. Они учились брать возвышенности и обороняться от нападений больших вражеских отрядов. Капитан показал им, как строятся зигзагообразные окопы, в которых можно долго удерживать свои позиции. В холодные и дождливые дни они сидели дома и изучали "Руководство", составленное Фордзом, или беседовали на политические темы. Они организовали "пробное правительство", нечто вроде законодательного собрания, и набрасывали проекты законов для будущих свободных штатов.

Джон Браун пишет на Восток Сэнборну:

"Я хочу снабдить каждого из моих людей экземпляром "Жизнеописаний" Плутарха и "Жизни Вашингтона" Ирвинга, лучшей из существующих биографий Наполеона, вместе с картами и статистическими данными о Соединенных Штатах".

"Пожалуйста, вышлите мне некоторое количество свистков вроде тех, которые имеются у боцманов на военных судах. Они нам здесь очень пригодятся. На каждые десять командиров надо иметь по крайней мере один такой свисток. Пришлите также какие-нибудь мелкие вещицы для знаков отличия, вроде эмблем и брелоков".

Наверное, из всех "студентов" только Кэги - самый культурный и образованный из них - понимал всю наивность и неумелость этих учений. Но и он оставался с Брауном, и он принимал участие в этих диспутах и политических разговорах и даже сам иногда произносил перед ними зажигательные речи о будущей свободе. Старый командир и впрямь обладал такой внутренней силой, которая держала людей любой категории и заставляла идти за ним до конца.

Но проходила зима, а с ней вместе иссякал энтузиазм "студентов". Они томились и начинали скучать: им не хватало реальной борьбы. Тид и Моффет пришли к Брауну: когда же наконец кончится эта проклятая игра в прятки, когда они выступят?

- Терпение, Моффет, я ждал целых двадцать лет.

Но они устали ждать. У них есть ружья, и, если он не поведет их, они пойдут сами. Они уже говорили в деревне, что скоро будут перебиты все рабовладельцы. Джон Браун понимал, что, если он станет откладывать выступление, они все уйдут от него. Кроме того, оставался еще Фордз, который тоже был ненадежен.

Быть может, все это к лучшему. И в себе самом Браун также ощущал беспокойное нетерпение. Руки сами тянулись к карабину. Действовать, действовать!

Он сказал юношам, что готов вести их на Юг, но надо, чтобы на Севере остались преданные люди, которые в случае нужды поддержат их и подготовят общественное мнение. Он должен поехать, сообщить им свой план и добиться их помощи. За это время занятия в Спрингдейле должны продолжаться, как обычно. Он пришлет своим "студентам" письмо, и, когда они прочтут: "Старые шахтеры, возвращайтесь", они должны быть готовы.

23. ВРЕМЕННАЯ КОНСТИТУЦИЯ И УСТАНОВЛЕНИЯ

Приближалась весна, а о Брауне не было никаких известий. В комитете уже начинали поговаривать, что "старый джентльмен" всех одурачил. И вдруг он появился так же внезапно, как исчез. В сырое февральское утро он вошел в дом Фредерика Дугласа в Рочестере.

Блестящий публицист и оратор, сам бывший раб, негр Дуглас был одним из самых выдающихся деятелей аболиционистского движения. Чтобы быть свободным в своих действиях, он с помощью друзей выкупился из рабства. С тридцатых годов XIX столетия имя Дугласа, борца против рабства, встречается на всех этапах истории негритянского народа. Дугласу надо было обладать огромным политическим мужеством, чтобы возглавлять борьбу. Не раз ему угрожали смертью, за ним охотились сторонники рабовладения, в продолжение почти всей жизни его подвергали всевозможным преследованиям и оскорблениям.

Когда был принят закон о беглых рабах, многие негритянские лидеры были вынуждены скрыться в подполье или за границу. Но Фредерик Дуглас отважно выступал на митингах, издавал свою газету, принимал участие в избирательных кампаниях. Все аболиционисты цитировали слова Дугласа по поводу принятого закона "Канзас - Небраска": "Борьба идет за власть. Рабовладельцы стремятся к безраздельному господству и хотят изгнать свободу из республики. Они хотели бы прогнать школьного учителя и на его место водворить надсмотрщика за рабами, сжечь школы и на месте их врыть столбы для порки, запретить библию и заменить ее кровавым законом, упразднить свободный труд с его правом на вознаграждение и установить рабство с его страхом перед кнутом".

Дуглас требовал последовательного наступления на всю систему рабовладения. "Необходимо ясно понять, - говорил он, - что рабство не имеет права на существование где бы то ни было, что рабство - это система незаконного насилия и что его бесчисленные ужасные преступления должны быть разоблачены перед всем миром с такой потрясающей убедительностью, чтобы заставить торговцев людьми трепетать и призывать скалы и горы обрушиться на них".

В доме Дугласа капитан Браун - друг черного народа - был желанным гостем. Дуглас радостно приветствовал его.

- Пусть люди думают, Дуглас, что я в Канзасе, - прежде всего сказал Браун, - я буду жить здесь под именем Хоукинса. Запомните: Нельсон Хоукинс.

Он спросил о "полковнике". Дуглас рассказал, что почти все друзья Брауна в Новой Англии получили от Фордза угрожающие письма.

Браун сжал руки так, что у него побелели пальцы.

- Негодяй! Он первый, в ком я обманулся.

Нет, он не забудет "полковника", он припомнит ему обманутое доверие! И Дуглас увидел недобрую складку, появившуюся у Брауна между бровями.

Всю ночь напролет хозяин и гость говорили о неграх, о делах "подпольной железной дороги", об аболиционистских комитетах. Аболиционизм на Севере вырастал в крупную политическую силу. Но аболиционисты все еще придерживались умеренных вглядов, хотя уже перестали надеяться на смягчение нравов. Зато "подпольная железная дорога" переправляла в Канаду все больше беглых невольников. Дуглас с восторгом говорил о негритянке Гарриет Табмен, которую прозвали Черным Провидением: Гарриет переправила в свободные штаты больше тысячи беглых.

Эту черную женщину разыскивали по всем штатам, и сорок тысяч долларов было обещано тому, кто доставит ее живую или мертвую. Она была рабыней на плантации в Мэриленде, когда один из надсмотрщиков разбил ей голову железной гирей. Она выжила и три года спустя убила этого человека. Разумеется, ей пришлось бежать с плантации, и с тех пор ее жизнь была посвящена освобождению соплеменников. Она прокрадывалась во владения белых и уводила за собой их черных рабов. Сотни негров переправила Гарриет Табмен в Канаду и, несмотря на постоянную слежку, оставалась неуловимой. Негры верили, что она находится под особым покровительством бога.

- Она обещала прийти, когда вы позовете ее, капитан, - сказал Дуглас Брауну.

Он вручил гостю список верных людей, готовых явиться по первому зову друга негров. Это были все бывшие невольники, рассеянные от Мэриленда до Канады. Браун внимательно прочел список.

- Я должен сам увидеться с этими людьми, - сказал он Дугласу, - через несколько дней, может быть...

Он чего-то недоговаривал. Негр терялся в догадках: гость был скрытен и туманно говорил о каком-то деле всей своей жизни, о том, что ему хотелось бы напоследок повидать семью, о десяти молодых вождях. Канзас, по-видимому, был забыт. Быть может, предстоит массовый побег рабов из Миссури? Дуглас напряженно вглядывался в гостя, но лицо Брауна, сухое, с туго обтянутыми скулами и белой ниспадающей бородой, не выдавало мыслей. На рассвете, когда гость и хозяин расходились по своим спальням, Браун вдруг вытащил из бокового кармана сложенный вчетверо лист бумаги. "Временная конституция и установления для народов Соединенных Штатов", прочел Дуглас заглавие, выведенное путаным почерком капитана. Гость говорил о бегстве рабов, а это заглавие указывало на другие, более обширные замыслы.

В следующие дни Браун чертил планы, диаграммы, писал письма своим сторонникам в свободных штатах. Он извещал их, что выехал из Канзаса, чтобы закончить приготовления к одному чрезвычайно важному предприятию, которое их, несомненно, заинтересует. Это самое серьезное дело в его жизни. Но снова нужны средства. Помогут ли ему друзья? Он просит в последний раз.

Вскоре на имя Нельсона Хоукинса пришли негодующие, возмущенные ответы. Что он опять выдумал? Где он был до сих пор? Почему молчал? Что сделал с фондами, ассигнованными на борьбу в Канзасе? Кто этот негодяй Фордз и насколько можно ему доверять? Мистер Хоукинс должен немедленно приехать в Бостон, с ним необходимо объясниться.

Браун с кривой усмешкой прочитывал все письма. Он холодно отклонил приглашение в Бостон: считается, что Браун находится на границе Канзаса, и было бы небезопасно для него появиться в Бостоне. В свою очередь, он приглашал всех на совещание в Питерборо, к Герриту Смиту. Там он сообщит нечто важное для всех сторонников его дела.

18 февраля 1858 года Геррит Смит записывает в своем дневнике: "Сегодня прибыл наш старый и уважаемый друг, капитан Джон Браун из Канзаса".

Мягкий снег, последний предвесенний снег падал за окном. Перед пылающим камином в большой, отделанной дубом столовой сидели Сэнборн и Геррит Смит. Оба они были друзьями Джона Брауна, но сейчас присутствовали здесь, в этой столовой, как судьи: комитет уполномочил их потребовать у Брауна отчета. Они даже приготовились холодно отчитывать капитана, выносить ему порицание.

Однако Браун опрокинул все их планы. Они ожидали, что он станет оправдываться, объясняться, но первые же его слова пригвоздили их к месту, заставили оцепенеть от изумления и ужаса.

- Как только раздастся первый клич, - подымутся все негры в стране. Ко мне придут люди из свободных штатов, бежавшие рабы явятся из Канады. Они придут ко мне на помощь из Каролины, из Джорджии и Теннеси. Я захвачу на плантациях лошадей и провиант для моей армии. У меня есть оружие и боевые припасы. Мои партизаны будут прикрывать горные тропы до тех пор, пока мы не построим земляные и каменные укрепления. Я вооружу пиками каждую женщину и каждого ребенка, чтобы и они могли защищать наши крепости. В горах существуют естественные заграждения, и я постараюсь отыскать сообщающиеся между собой ущелья. Пленных белых мы будем обменивать на рабов. Я вполне подготовлен к партизанской войне, недаром я изучал войну семинолов* во флоридских болотах и тактику негров Гаити. Я добьюсь успеха и постепенно расширю круг моих действий. Мы создадим нашу свободную республику: мы будем обучать негров и строить вместе с ними новую жизнь...

_______________

* С е м и н о л ы - индейцы папалахского племени, вели

длительную партизанскую борьбу с белыми за свои земли во Флориде.

Сэнборн не выдержал:

- Капитан Браун! Подумайте о том, что вы говорите?! Ведь это безнадежное предприятие.

Браун холодно оглядел его:

- Подождите, мистер Сэнборн, я еще не кончил.

Придвинувшись ближе к камину, он развернул сложенный вчетверо лист бумаги: "Временная конституция и установления". Он начал читать. Каждое его слово звучало отчетливо, весомо, и, словно под тяжестью этих слов, Геррит Смит и Сэнборн все глубже уходили в свои кресла, все ниже опускали головы.

"...Принимая во внимание, что рабство в Соединенных Штатах есть не что иное, как варварское, ничем не обоснованное и ничем не оправданное угнетение одной части людей другой..."

Это была разработанная во всех подробностях государственная система. Затаив дыхание оба аболициониста слушали ясный голос Брауна. Мечта, фантазия облекались в плоть и кровь, перед ними был документ, делавший мечту почти осязаемой! Занятые территории будут организованы согласно Временной конституции. Когда борьба окончится и рабы будут повсеместно освобождены, произойдут выборы должностных лиц так, как это указано во Временной конституции. Не пользующиеся трудом рабов могут считать себя в полной безопасности; те, кто добровольно отпускает своих рабов, находятся под особым покровительством властей. Но с врагами он беспощаден:

"Собственность лиц, замеченных в прямом или косвенном пособничестве врагу или замеченных с оружием в рядах врагов, а также всех имеющих рабов, будет конфискована, где бы она ни находилась - в свободных или рабовладельческих штатах, - безразлично".

Конституция предусматривала соединение семей, разлученных в рабстве, строительство школ и всеобщее бесплатное обучение.

Когда Браун кончил, наступило тягостное молчание. Никто не решался заговорить, они были подавлены, растеряны, испуганы. Впервые в жизни их водянисто-молочные принципы натолкнулись на подлинную силу и страсть.

Сэнборы отирал платком влажный лоб. Геррит Смит машинально играл толстой золотой цепью своих часов. Заикаясь, он пролепетал что-то о том, что он не вояка и не политик и что его уважаемый друг капитан Браун, конечно, учтет это. Это пробило брешь. Посыпались упреки, возражения. Браун молча пережидал, пока уляжется первое волнение. Однажды в Топике он уже наблюдал действие своих слов. И тогда и теперь он ждал от своих слушателей помощи, уверенный, что сумеет убедить их. Он был хорошо подготовлен к этой буре и побивал все возражения. У него были с собой проекты укреплений, и теперь он показывал их обоим аболиционистам. Кампания на Юге и отступление, если оно понадобится, через Север к безопасному убежищу - он все предвидел. Он мог предсказать даже, как будут реагировать на его восстание различные классы населения.

Его слушатели были раздавлены, разбиты по всем пунктам. Все их возражения потерпели крах. Браун затронул их тщеславие: неужели они останутся в стороне от этого дела? Когда он победит, слава достанется им, вождям аболиционизма, и человечество запишет их имена на золотых скрижалях. Тут они заколебались. Впрочем, молодой Сэнборн давно уже с восторгом смотрел на Брауна. В его глазах капитан всегда был героем. Но слишком грандиозно было задуманное им, и Сэнборн предвидел ужасный конец. Нет, капитану нельзя позволить умирать одному, без помощи друзей.

Геррит Смит сказал, что даст на нужды капитана Брауна несколько сот долларов. Однако нужно сообщить о планах капитана всем друзьям в Массачусетсе. Это должен сделать Сэнборн. И Сэнборн - серьезный и встревоженный - уехал, попросив Брауна дождаться его сигнала.

Спустя несколько дней Джон Браун писал Сэнборну:

"Мой дорогой друг, великую радость доставляет мне то, что вы наполовину готовы встать на мою сторону. Конечно, наше дело таково, что стоит жить ради него и даже погибнуть за него. За шестьдесят лет моей жизни у меня была только одна эта возможность, и, если бы я прожил в десять раз больше, другой такой случай мог бы и не представиться. Если бы вы решились пойти на это, то только по велению собственной души и после того, как вы тщательно взвесили бы цену. Я не стал бы никого уговаривать, каким бы легким это мне ни казалось. Не жду ничего, кроме лишений, но надеюсь на то, что мне удастся одержать великую победу... хотя бы она окончилась так же, как последняя победа Самсона. В юности я испытывал сильное, упорное желание умереть. С тех пор, как передо мной открылась возможность стать жнецом в предстоящей великой жатве, я не только снова захотел жить, но жизнь доставляла мне большую радость, и теперь мне хотелось бы прожить еще несколько лет.

В а ш д р у г Д ж о н Б р а у н".

А еще через неделю Браун писал своим домашним: "Сэнборн сообщает, что наши друзья готовы до конца идти со мной. До конца. Благодарение богу".

24. ФОРДЗ ДЕЙСТВУЕТ

"Восьмого июля здесь состоится закрытый съезд верных друзей свободы, который вы приглашаетесь почтить своим присутствием".

Тридцать четыре негра и двенадцать белых в поселке Чатам (Канада) получили такие извещения. Уже две недели Джон Браун ездил в сопровождении Дугласа по негритянским поселкам Канады. Ему удалось быстро завоевать доверие большой цветной колонии. Дуглас свел капитана со знаменитой Гарриет Табмен.

Негритянка пристально поглядела в глаза старому человеку, о котором уже слышала как о герое Канзасской войны.

- Мы поможем вам, когда вы позовете, - просто сказала она.

Браун организовал съезд наиболее активных негров. Он вызвал из Спрингдейла своих "студентов" - они должны были помочь ему убедить негров, что дело задумано широко и всерьез.

Съезд открылся в деревянном здании школы в Чатаме. Явились все, кому были посланы приглашения. Уже несколько дней по всем негритянским колониям Канады шел слух о том, что организуется новое общество борьбы с рабством и что приехал главный руководитель этого общества.

Делегаты увидели перед собой высокого человека с густыми волосами, в которых мерцала седина, с большими жилистыми руками фермера и белой бородой патриарха.

Он очень просто и понятно рассказал своим слушателям о том, как идея освобождения негров владела им всю его долгую жизнь, как он учился военному делу, как изучал историю партизанских войн, чтобы после использовать это знание в партизанской войне в горах Юга.

Здесь, в деревенской школе, он мог сказать больше, чем в кабинете Геррита Смита. Негры не боялись слов, и от них он ждал более действенной помощи. Он объяснил им свой план.

Первый клич подымет не только рабов Юга, но и свободных негров Севера. Рабовладельцы, которые не захотят добровольно отпустить невольников, будут взяты заложниками, чтобы обеспечить безопасность повстанцев, попавших в плен. Белые бедняки, несомненно, также поддержат партизан.

О, как не похоже было это собрание в Чатаме на собрание в доме Геррита Смита! Как горели глаза у черных делегатов, какой восторженный гул прокатывался по школе каждый раз, когда Браун говорил о будущей свободной республике негров и белых! Он прочел им конституцию. Документ этот звучал, как торжественный гимн свободы. Конституция была принята и подписана всеми присутствующими. Съезд назначил капитана Джона Брауна командующим повстанческой армией. Кэги был избран его секретарем.

11 июня съезд в Чатаме закрылся, и делегаты разъехались по домам ждать сигнала к выступлению. Браун и Кэги отправились в Филадельфию. В дороге им подали телеграмму:

"Немедленно возвращайтесь в Бостон. Фордз предал нас".

"Полковник" был в бешенстве. Старый фанатик, получив "Руководство", просто-напросто отделался от него, дал ему отставку. Фордз написал аболиционистам: они отвечали сухо или не отвечали вовсе. Стирнс прислал десять долларов - оскорбление, от которого Фордз чуть не перебил стекла у себя в комнате.

Тогда он стал угрожать. Он писал им, что знает все их тайные заговоры и сообщит о них правительству. Но и шантаж не принес никакой выгоды: аболиционисты не отвечали на угрозы. Даже робкий Геррит Смит не прислал ни цента. Фордз неистовствовал от злобы. Эти белоручки, эти "либеральчики" дают тысячи долларов неграм, а он, военный, продырявленный пулями, должен заниматься какой-то черной работой и помогать им в их измене! Нет, он покажет себя, он еще насолит этому старому безумцу в пасторском сюртучишке!

И Фордз отправился в Вашингтон.

Спустя несколько дней Джону Флойду, секретарю военного департамента, вручили анонимное письмо.

"Сэр, я только что получил столь важное известие, что считаю своим долгом сообщить его вам. Я обнаружил существование тайной организации, задавшейся целью освободить рабов Юга. Глава ее - старый Джон Браун, известный по Канзасу. В течение зимы он был в Канаде, вооружая и собирая там негров, которые ожидают только его слова, чтобы отправиться на Юг и помочь рабам. Один из их вождей находится уже в Мэриленде. Как только все будет готово, они явятся небольшими отрядами на сборный пункт, который намечен в горах Виргинии. Они пройдут Пенсильванию и Мэриленд и проникнут в Виргинию, в Харперс-Ферри. Браун покинул Север около трех недель тому назад; спустя несколько недель он вооружит негров и подаст им сигнал к выступлению. Поэтому если принимать какие-нибудь меры, то надо принимать их тотчас же.

Так как я не вполне пользуюсь их доверием, то это все, что я могу вам сообщить..."

Прочитав письмо, Флойд пожал плечами. Бред маньяка! Кто решится поднять восстание в сердце страны?! Слишком невероятной и фантастической казалась подобная мысль. Флойд и сам был виргинцем: надменность и самоуверенность джентри помешали ему отнестись к письму серьезно. Он только машинально запомнил названное в письме имя: "Джон Браун".

Но "полковник" Фордз не удовлетворился анонимными письмами. Он появился в сенате. Там он истерически набрасывался на всех встречных и требовал, чтобы его выслушали. Тайный план Брауна переходил из коридора в коридор, из комнаты в комнату. Но именно благодаря тому, что его жевали и пережевывали, никто не принял всерьез сообщение Фордза. Да и сам вид "полковника" в старом сером сюртуке и нечищеных сапогах внушал мало доверия. К тому же от него шел запах виски. Люди брезгливо морщились или смеялись, когда он хриплым шепотом, с видом театрального заговорщика сообщал им о тайных намерениях аболиционистов.

Однако настойчивость Фордза могла в конце концов преодолеть недоверие сенаторов, и тогда величайший провал ожидал бы не только Джона Брауна и его план, но и все аболиционистские комитеты на Севере. Президент Бьюкенен, ставленник южан, разумеется, охотно использовал бы этот заговор как удобный предлог для того, чтобы разгромить ненавистных аболиционистов. Поэтому друзья поспешили написать бостонскому комитету, что необходимо угомонить старого Брауна, умерить его пыл.

"Пишу, дабы предупредить вас, что необходимо как можно скорее отобрать у Джона Брауна оружие. Если оно будет употреблено не только для защиты в Канзасе, к а к у т в е р ж д а ю т с л у х и, это может сильно повредить людям, которые окажутся замешанными в этом безрассудном деле. Отнимите у него оружие и следите за ним".

Это письмо Уильсона, сенатора от Массачусетса, вызвало среди бостонских аболиционистов настоящую бурю. Где он, этот безумец Браун, по каким дорогам бродит его неугомонный дух? Кого соблазняет он своими неистовыми речами? Вызвать его в Бостон и немедленно, раз и навсегда покончить с его чудовищными затеями, которые могут погубить всех.

Когда Браун приехал, его встретили ледяной холодностью. Довольно безумств, довольно партизанщины! Он всех их доведет до виселицы! Деньги и оружие даны ему для Канзаса, так пусть он и едет в Канзас, а не мечется по стране, вызывая всеобщие толки.

Браун пытается их урезонить: дело уже сделано, негры подготовлены, остается только подать знак... Нет, нет, пусть он не тратит слов, они не желают слышать никаких подробностей. Быть может, когда-нибудь потом, впоследствии, через несколько лет, когда улягутся подозрения...

- Через несколько лет?! - восклицает он страстно. - Но ведь я стар, я не могу ждать несколько лет, мои силы слабеют!..

Но они не внимают его доводам. Они твердят:

- Довольно безрассудств, капитан Браун, ваше место в Канзасе, там вы найдете достойное применение вашей энергии, там мы охотно поддержим вас.

Браун чувствует, что почва ускользает из-под его ног. Негры будут думать, что он струсил и в последний момент отступил. Мысль, что он обманул их доверие, не дает ему покоя.

И вот поневоле Браун снова едет в Канзас. Но перед этим он вызывает из Спрингдейла четырех своих "вождей" - Стевенса, Кэги, Тида и Кука. Эти четверо самые своенравные, им нужно дать дело, иначе они начнут действовать сами, за свой страх и риск. Во что бы то ни стало нужно удержать их, заставить повременить еще немного.

Он посылает Кука в Виргинию. Там, возле городка Харперс-Ферри, соединяющего два штата - Виргинию и Мэриленд, Кук должен обосноваться, завязать связи с "полевыми" неграми на плантациях, выяснить их настроение. Попутно Кук разузнает, сколько в городе милиции, какое оружие имеется у местных жителей и кто из помещичьей аристократии пользуется наибольшим влиянием. Чтобы не возбуждать подозрений, Кук может устроиться куда-нибудь на работу.

Так был отправлен первый лазутчик в город, которому через год суждено было сыграть такую трагическую роль в судьбе Джона Брауна.

Нет, Браун не сдался, и если бостонские аболиционисты думали, что он навсегда бросил свои "безумные затеи", они глубоко ошибались. Никогда еще Джон Браун не стремился к своей цели так настойчиво, никогда еще не верил так в свое назначение.

Препятствия только закаляли его. Он едет в Канзас, он согласен на эту уступку, но только на самый короткий срок. С собой он берет трех "студентов" спрингдейлской школы. Быть может, в Канзасе опять встретится надобность в хороших стрелках, и его юноши еще раз пройдут военную практику.

25. ПИКИ ГОТОВЫ

Ожидания не обманули Брауна. В момент его прибытия весь Канзас был снова охвачен волнением. Монгомери, уполномоченный стронниками своего штата, выслал из пределов Канзаса рабовладельца Гамильтона. Гамильтон подчинился, но, дождавшись отъезда Монгомери, вернулся с большим отрядом "Сынов Юга" и застрелил одиннадцать приверженцев свободы. Это было сигналом к возобновлению старой вражды 1855 - 1856 годов. Снова запылали поселки, загремели выстрелы, снова каждое столкновение рабовладельцев с аболиционистами кончалось поножовщиной...

И в этот озлобленный, ополоумевший от бесчинств и крови мир прибыл Джон Браун со своими молодыми бойцами.

Разумеется, они не могли оставаться спокойными свидетелями.

Однако теперь Браун стал осторожнее. Если жизнь ему дорога, он не может выступать в Канзасе под своим именем. Он называет себя Шубелем Морганом и дает знать Монгомери, что собирается ему помочь. Три "студента" не теряют времени даром: в Канзасе у них много старых друзей, и они приводят своему капитану по десятку добровольных рекрутов. Шубель Морган тайно формирует небольшой отряд.

Между тем Монгомери совершил налет на верховный суд в Форт-Скотт и развеял по ветру все дела о сторонниках свободных штатов. Спустя неделю дом Монгомери был весь продырявлен пулями "Сынов Юга". На помощь прибыл капитан Шубель. Люди его укрепили хижину по соседству с домом Монгомери и засели там в ожидании незваных гостей. "Сыны Юга" не замедлили явиться. Из хижины их угостили таким метким огнем, что они поспешили убраться. В отместку "Сыны Юга" спалили по дороге поселок сторонников свободных штатов.

Верховный суд заочно осудил Монгомери и приговорил к тюремному заключению. Зато рабовладельцы оставались безнаказанными. Это была явная несправедливость, и Джон Браун не мог с этим примириться. Он до сих пор не мог привыкнуть к тому, что большинство судей и высших чиновников в его стране были ставленниками рабовладельцев и всегда решали дела в их пользу. Он готов был стрелять, жечь, уничтожать все на своем пути, лишь бы покончить с наглой кривдой.

Вместе с Монгомери Джон Браун атаковал Форт-Скотт и выпустил из тюрьмы всех заключенных там аболиционистов. Но это казалось ему еще недостаточной отплатой за несправедливость.

В конце зимы владельцы негров из миссурийских поселений перевели своих невольников в Техас и Арканзас. Черных рабов днем и ночью сторожила усиленная охрана.

20 декабря 1858 года Браун разделил своих людей на два отряда. С ним оставались Кэги, Тид и другие, вторым отрядом командовал Стевенс. Ночью оба отряда переправились через Миссури и подошли к плантации богатого рабовладельца Хикмэна. Джон Браун с поднятым револьвером вошел в дом и потребовал выдачи всех невольников.

- Кто вы такой? - спросил его дрожащий плантатор и вдруг, вглядевшись хорошенько, замахал руками. - Я знаю, вы старый Браун из Осоватоми.

Из дома Хикмена Браун вышел в сопровождении целой толпы радостно взволнованных, боящихся поверить в свое счастье негров. То же самое повторилось на соседнем участке, в доме рабовладельца Ларю. Кроме невольников, люди Брауна забрали у Ларю еще большой фургон и в него посадили всех негров. Не было пролито ни одной капли крови.

Отряду Стевенса, который отправился на другие участки, не так повезло в этом отношении. Первый же плантатор, к которому вошел со своими людьми Стевенс, оказал сопротивление. Он начал стрелять в вошедших и грозил, что перестреляет всех своих рабов, лишь бы не отдавать их аболиционистам. В виде доказательства он застрелил молоденькую негритянку, которая прибежала на шум. Это так возмутило Стевенса, что он ударил рабовладельца прикладом по голове и убил его.

Той же ночью оба отряда возвратились в Канзас и встретились в доме Монгомери.

Трофеем этого похода были сорок освобожденных от неволи негров, измученных работой, истощенных от недоедания. Среди них было несколько женщин, в том числе молоденькая Салли, которая должна была на днях родить. Негры еще не пришли в себя от неожиданности, еще боялись верить в свое спасение, но отныне высокий человек с белоснежной бородой мог неограниченно властвовать над их жизнями, они беспрекословно последуют за ним всюду, куда бы он их ни повел.

Оставлять негров на спорной территории было опасно, их нужно было как можно скорее переправить в свободные штаты и дальше - в Канаду. Кроме того, Брауну нужно было подумать о собственной безопасности. Еще ни один белый в Америке не отважился силой отнимать рабов у их владельцев. Он первый, и ему этого не простят.

На рассвете Браун и Тид запрягли в фургон быков Монгомери и зарядили ружья. Было очень холодно, голая прерия и серое небо казались бесконечными. Внутри фургона жались друг к другу озябшие негры. Их спаситель шагал рядом с быками, и негры слышали его голос, уговаривавший быков поторопиться.

Браун почувствовал вдруг, что он очень устал. Дни и ночи, наполненные тревогой, стрельбой, неожиданными атаками, - в его возрасте это было тяжело. Ему шел пятьдесят девятый год, рваные сапоги и старая куртка совсем не грели его. Серое небо и холод наводили тоску, ему и неграм казалось, что они затеряны в огромном, бесприютном мире и никто не хочет им помочь. С трудом добрались они до Лоренса и передохнули в доме аболициониста, майора Аббота.

Отсюда их путь лежал на Топику, где им должны были помочь местные аболиционисты. Но в дороге пришлось остановиться: из фургона раздавались громкие вопли. Салли рожала, и мужчинам пришлось уйти подальше в прерию, чтобы не мешать женщинам, хлопотавшим возле роженицы. Когда крики стихли и они вернулись, Брауна позвали в фургон. Там в углу, на связке соломы, лежала молодая негритянка и рядом с ней маленькое сморщенное существо.

Джон Браун погладил Салли по голове; она с жаром схватила и поцеловала его руку.

- Он родился уже свободным, - сказала она, осторожно притрагиваясь к младенцу, - и я назову его в вашу честь Джоном Брауном.

Слух о новом выступлении Брауна дошел до властей. Губернатор Канзаса отдал полковнику Семнеру приказ во что бы то ни стало задержать беглецов. Он телеграфировал президенту Бьюкенену, и возмущенный президент приказал объявить о награде за поимку похитителя рабов - Джона Брауна Осоватоми.

Как нарочно, Спринг-Крик, протекающая невдалеке от Топики, разлилась и преградила беглецам путь. Браун послал Тида в Топику за помощью, а сам остался ждать у реки. В это время на другом берегу появился конный полицейский отряд, посланный перехватить Брауна на пути. Полицейских было человек восемьдесят. Они рассыпались по берегу и ожидали, чтобы добыча сама пошла к ним в руки.

Негры обратили посеревшие лица к Брауну:

- Что вы думаете делать, капитан?

- Перейти реку и двигаться на север, - невозмутимо отвечал Браун.

Негры сразу повеселели: они беспредельно верили этому человеку.

Быстро вооружив негров, Браун построил их двойной цепью перед фургоном. Первой цепи он приказал идти в воду и попытаться перейти реку вброд. К счастью, Спринг-Крик оказалась довольно мелкой: негры быстро очутились на другом берегу и с яростью набросились на полицейских.

Командир отряда никак не ожидал, что его атакуют. Кроме того, неграми командовал Джон Браун, а это имя со времен войны в Канзасе было овеяно грозной славой. Командир пришпорил свою лошадь и поскакал прочь; за ним бросились и остальные полицейские. Люди Брауна преследовали их. Так окончилось это бескровное сражение, которое потом в Канзасе насмешливо называли "битвой шпор".

В Топику Браун вступил как триумфатор. Фургон с неграми проехал по свободной земле Айовы, остановился на короткое время в Тейборе и в Спрингдейле, где Браун успел сообщить своим "студентам", что ждать осталось недолго, и, наконец, капитан посадил своих черных друзей на поезд, идущий в Чикаго. Оттуда аболиционистский комитет должен был переправить освобожденных негров в Канаду.

По всем штатам были расклеены объявления с описаниями примет Джона Брауна: большой рост, нависающие брови, светлые глаза. Однако в списке примет не была указана борода; все в Канзасе помнили Брауна с бритым подбородком. И несмотря на то, что президент Бьюкенен обещал двести пятьдесят долларов, а губернатор Миссури три тысячи долларов за поимку Брауна, он неузнанным разгуливал по улицам Новой Англии и даже выступал на собраниях.

Браун снова вездесущ и неутомим. Он снова хлопочет, добивается денег, оружия, внимания. Он рассказывает о негритянке Салли, он всем твердит о несчастных, обездоленных неграх. Наконец он появляется в Коллинсвилле, в кузнице Блейра. Готовы ли наконечники для пик, которые он заказывал?

- На что они вам теперь, когда все в Канзасе кончилось? - удивляется Блейр, но все-таки достает из сарая давно готовые пики.

Это смертельное оружие шестифутовой длины, острое как бритва и легкое как тростник: даже ребенок может держать его. Браун любуется им, как знаток. Это как раз то, что ему нужно. Он просит кузнеца:

- Запакуйте их в ящики и отправьте на имя Исаака Смита в Чеймберсберг.

26. "МАТЬ ШТАТОВ"

Должно быть, первые поселенцы в Виргинии сложили эту старую песню:

Виргиния - счастливый штат,

Здесь поселиться каждый рад,

Здесь всюду реки и леса

И голубые небеса...

В те блаженные времена Виргиния действительно была раем для тех, кто прибыл сюда из Тощих Земель. Прутик, воткнутый в виргинскую землю, расцветал. В лесах росли самые ценные породы деревьев: красное, орешник-гикори. Множество дичи водилось в чащах. Скот тучнел на горных пастбищах, и от душистой "синей" травы молоко коров пахло цветами. По изумрудным долинам рек росли пшеница, кукуруза, табак, фруктовые деревья.

Табак был главным богатством штата. Осенью его снимали и сушили на солнце. Огромными тюками он шел в портовые города, а оттуда расходился по всему миру.

Виргиния, основанная в 1607 году группой переселенцев из Англии, была старейшей колонией, в которой пустили корни английская помещичья аристократия и бежавшие из Франции дворяне-гугеноты.

Когда в Англии началась революция, знатные дворяне, захватив свои ценности, бежали к родным и друзьям в Виргинию, приобретали там земли и оседали навсегда. При этом не последнюю роль играла надежда обогатиться на табачных плантациях, обрабатываемых черными невольниками. Некоторые помещики в Виргинии имели до тысячи негров. Нечего и говорить поэтому, как кровно они были заинтересованы в сохранении рабства.

Негры составляли одну треть населения Виргинии. Закон этого штата гласил, что "все черные, которые уже живут или будут жить в области (кроме освобожденных), со всем своим нынешним и будущим потомством признаются рабами и останутся таковыми навеки; они будут подлежать захвату, передаче и присуждению в качестве движимого имущества по самой природе своей". Господин не может освобождать рабов. Раб-негр не имеет права наниматься, брать в аренду плантацию, держать скот или торговать за свой счет. Он не подлежит обучению грамоте; он должен носить только грубое платье.

В Виргинии господин мог освободить раба лишь за исключительные услуги и только с согласия губернатора и совета. Смерть раба после побоев или во время самого наказания не считалась убийством, если не находилось свидетелей, что раб убит сознательно и злонамеренно. Плантаторы крепко стояли на страже своих общих интересов, и, конечно, такого свидетеля невозможно было найти. Жестокость в обращении с рабами умерялась только тем, что они были дороги и жизнь их надо было беречь в интересах хозяина. Освобожденные негры оставались в особом, худшем, положении и вызывали враждебное к себе отношение, как низшая раса. Браки между белыми и черными были воспрещены, на них смотрели как на нечто постыдное. В штате было много детей белых, рожденных рабынями, но закон требовал, чтобы они "следовали положению матери".

Несмотря на эти законы, Виргиния - старейший штат - считалась культурнейшей колонией Америки. Ее называли "Матерью штатов" или "Матерью президентов".

Из среды граждан Виргинии был избран первый президент Соединенных Штатов, Георг Вашингтон, отсюда же вышли Джефферсон, Монро - творец доктрины "Америка для американцев", и Мэдиссон. Многих прославленных государственных деятелей дала Виргиния в законодательные учреждения Соединенных Штатов.

Но в начале прошлого столетия, с изобретением хлопкоочистительной машины, значение "Матери штатов" начало постепенно снижаться. Становилось более выгодным вкладывать деньги уже не в табачные, а в хлопковые плантации других южных штатов. Кроме того, разведение табака истощило многие плантации, их пришлось бросить, и в Виргинии появились целые поля, заросшие сорняками и колючим кустарником.

Диккенс, путешествовавший в 1842 году по Виргинии, считал, что обеднение "Матери президентов" явилось следствием системы рабства.

"В этом штате, - писал он, - как и во всех других, где существует рабство (я часто слышал это даже от его защитников), видны истощение и упадок, неразлучные с этой системой. Житницы и кладовые разваливаются, сараи наполовину без крыш, хижины до последней степени гадки и грязны. Жалкие станции железной дороги, огромные дровяные дворы, где поезда запасаются топливом, негритянские ребята, валяющиеся перед лачугами вместе с собаками, рабочие, похожие на двуногих животных, сгибающиеся под тяжестью труда, - на всем лежит печать уныния и скорби.

В нашем поезде, в вагоне для негров, находилась только что купленная мать с детьми; муж ее остался у прежних владельцев. Дети плакали всю дорогу, а мать была воплощенным изображением горя. Поборник жизни, свободы и счастья, купивший их, ехал в том же поезде и каждый раз, как мы останавливались, ходил проверять, цела ли его покупка".

Но ко времени появления в Виргинии седобородого человека, по имени Исаак Смит, то есть к 1859 году, "Мать штатов" нашла новый источник обогащения. Виргиния начала поставлять негров на хлопковые плантации Юга. Все виргинские помещики занялись "разведением" негров. Новая отрасль хозяйства оказалась значительно выгоднее разведения скота или птицы. Дети негров являлись выгоднейшим помещением капитала. Но и скот и птицу при правильном ведении хозяйства ставят в хорошие условия, о них заботятся, их вдоволь кормят. Негры же должны были работать от зари до поздней ночи на полях, питаясь полусырыми маисовыми лепешками и живя в тростниковых конурах. Плантаторы проклинали негритянок, которые рожали хилых, недоразвитых детей.

Джон Браун недаром выбрал именно Виргинию для своего выступления. В этом штате человеческое достоинство негров попиралось сильнее, чем где бы то ни было в Америке.

"Угольный банк открылся. Старые шахтеры, возвращайтесь".

Короткие записки приходили в Бостон, в Канаду, к друзьям в Северную Эльбу и Нью-Йорк. Эти, казалось бы, незначительные слова вызывали в людях сильнейшее волнение. Прочитав записку в своем покойном кабинете в Питерборо, Геррит Смит отер платком выступивший на лбу пот. Ему захотелось, как в детстве во время грозы, спрятаться под одеяло и там ждать, пока пройдет вся эта громовая кутерьма.

Было начало июля 1859 года. "Старый шахтер" в сопровождении своих сыновей: Оливера, Уатсона и Оуэна - и негра Андерсона неутомимо шагал по белым от зноя дорогам Виргинии и Мэриленда. У него были крепкие и легкие ноги пастуха, он без труда взбирался по крутым каменистым тропинкам на горы, и спутники его, запыхавшиеся, вспотевшие, еле поспевали за этим почти шестидесятилетним человеком. В кармане у Брауна лежала карта местности, истертая по краям, знакомая до мельчайших черточек. Карандашом он отмечал те горы и ущелья, которые казались ему наиболее удобными для обороны и нападения. Он напоминал своим спутникам страницы из "Жизни Веллингтона", где рассказывается, что тридцать человек смогли в узком ущелье задержать целую армию.

Иногда, забравшись в какую-нибудь зеленую щель в горах, он давал им наглядный урок. Кругом было тихо, никто не мешал им. Вспугнутая белка стремительно взбиралась на дерево. Черный дрозд вылетал из-под самых ног. Вьюнки опутывали стволы чинар и каштанов. Из земли торчали похожие на кинжалы кипарисовые отростки, те самые, из которых виргинские негры делают ульи для пчел. Пахло медом и сыроватой землей.

- Здесь каждая гора, каждое ущелье - естественная крепость, - говорил Браун сыновьям и Андерсону. - Это место как будто специально предназначено для партизанской войны.

Никто не интересовался странной группой, появившейся в окрестностях Харперс-Ферри. Дороги были пустынны: все люди работали на полях.

Только однажды их окликнул человек, ехавший в двуколке:

- Эй, почтенные, чего вы здесь ищите? Золота или серебра?

Браун подошел к двуколке и разговорился с фермером, которого звали Ансельд. Нет, они не ищут золота, они осматривают участки: хотят арендовать ферму и осесть здесь. Земля тут родит, как крольчиха, не то что у них в Нью-Йорке. Он назвал себя:

- Исаак Смит, с сыновьями и... - тут он взглянул на Андерсона, нашим черным другом.

Фермер поднял было брови, но рассудил, что у янки свои порядки, и на этом успокоился. Если мистер Смит ищет участок, он может указать ему недорогую ферму неподалеку отсюда. Вдова доктора Кеннеди отдает в аренду небольшой дом и фруктовый сад на берегу реки. Большой выгон, заливной луг, службы - словом, все, что полагается. Ансельд внимательно приглядывался к новому знакомому, седобородому высокому старику с властным лбом и густыми, нависающими бровями. Положительно этот янки нравился ему, он хотел бы иметь его своим соседом. Мистер Смит в тот же день зашел к фермеру, но распить стаканчик отказался. Зато его юноши с наслаждением проглотили холодный минт-джалеп - местную мятную настойку.

Бревенчатые постройки Кеннеди-Фарм были расположены в стороне от дороги, в пяти милях от Харперс-Ферри. В доме была большая кухня, две спальни, кладовая и чердак. Спустя несколько дней мистер Исаак Смит показал Ансельду подписанный контракт: теперь он был арендатором фермы Кеннеди. Он сказал фермеру, что собирается выписать с востока жену и дочь.

Браун и в самом деле намеревался это сделать. Присутствие женщины в доме отводило всякие подозрения, придавало всей обстановке хозяйственный, интимный характер. Надо было во что бы то ни стало соблюдать конспирацию. На Восток ползли неясные слухи о готовящемся восстании. Предательство Фордза, правда, не имело последствий, никто не поверил его доносу, но повторение таких писем могло показаться подозрительным, и в Вашингтоне, наверное, занялись бы делом, в котором так упорно упоминался Браун Осоватоми. К тому же люди начали уже съезжаться.

Из Бостона приехали Кэги и Стевенс, из Спрингдейла - два брата Коппок, из Огайо явился свободнорожденный мулат Копленд. Его сосед - тоже мулат - Люк Парсонс, сражавшийся под командованием Джона Брауна в Канзасе, также решил приехать. В старом сером доме становилось тесно, постелей не хватало, и к ночи приходилось стелить матрацы прямо на пол. Браун написал жене, послал к ней Оливера, чтобы уговорить ее приехать. Мэри сказала:

- Я желаю твоему отцу, Оливер, удачи во всех его трудах. Я молюсь за его жизнь и за то, чтобы его задача была выполнена так, как он ее задумал. Но мой долг остаться здесь, в доме, с детьми.

Младшая девочка была больна лихорадкой и требовала ухода. Взамен себя Мэри послала дочь Энни и жену Оливера - веселую пышногрудую Марту, отличную стряпуху и песельницу.

Браун обрадовался Энни; эту дочь он любил больше других. Высокая, как отец, сухощавая и сероглазая, она неслышно двигалась по дому, говорила мало - только если было нужно, а винтовки укладывала в ящики так же спокойно и безмолвно, как уложила бы белье.

Женщины сразу поделили обязанности. Марта хлопотала в доме и на кухне, Энни с шитьем или вязаньем сидела на крыльце. Это был ее пост - не менее важный, чем пост любого часового. Ее обязанностью было отвлекать внимание соседей, отражать поток любопытных вопросов. Женщина, сидящая у порога с вязаньем, - разве это не лучший символ мирной жизни жилища и домовитых привычек его обитателей?

Но в этих местах не часто селились новые люди. Поэтому янки, обосновавшиеся в Кеннеди-Фарм, вызывали общее любопытство. Женщины забегали к Энни поболтать, соседка, которая раньше арендовала фруктовый сад фермы, приходила попробовать ранние яблоки да кстати поглядеть на хозяйство Смитов. Пока она стояла, босая, среди бобовых и салатных грядок, ее язык работал неумолкая: она ухитрялась задать столько вопросов, что Энни едва успевала отвечать. Да, мать скоро приедет, в прошлую пятницу они получили он нее письмо. Мужчины ушли на работу, отцу кажется, что здесь есть каменный уголь, может быть, они попробуют заложить шахту. А длинные ящики, которые брат привез вчера из Чеймберсберга, - это разные вещи матери, мать не хочет, чтобы их распаковывали без нее.

Однажды острые глаза соседки разглядели в кухне незнакомого негра.

- Вот как! У вас завелись невольники?! У кого же вы их купили?

Энни впервые не знала, что ответить. За юбку неугомонной соседки цеплялось двое чумазых малышей. Она быстро перевела разговор на детей и на детские болезни, но с этого дня негры спускались вниз только при наступлении темноты. Остальное время они скрывались на чердаке.

Молодежи на ферме Кеннеди казалось, что все они чрезвычайно искусные конспираторы и что если вместо имени своего вождя они поставят в письме "старый шахтер", а себя назовут "шахтерами", то ни одна полиция в мире не поймет, в чем дело. Негр Андерсон написал брату в Айову: "Наша компания шахтеров состоит из двадцати пяти - тридцати человек. Мы должны выиграть во что бы то ни стало. Если ты услышишь о провале, знай, что это будет после отчаянной борьбы и потери капитала с обеих сторон. Но об этом думают меньше всего. Все нам благоприятствует, и победа реет над нашим знаменем".

Письмо Лимена еще прозрачнее: "Сейчас я нахожусь, ма, в рабовладельческом штате, но до моего ухода отсюда он станет свободным. Да, ма, я вступил с рабством в такую борьбу, какой еще не видывала Америка. Чтобы ты поняла мое столь долгое отсутствие, скажу тебе, что вот уже три года я принадлежу к тайной организации храбрейших людей, которые спускают курок с единственной целью - прикончить рабство".

Узнав об этих письмах, Браун пришел в настоящее бешенство. Люди ни разу не видели своего капитана в таком гневе.

- Лучше нам уж сразу дать объявление в "Нью-Йорк геральд" о том, что мы собираемся поднять негров Юга и свергнуть рабовладельческое правительство, - загремел он, негодующе глядя на смущенных "конспираторов".

С этих пор письма из Кеннеди-Фарм говорили только о домашних или семейных новостях.

Дни летели быстро. Почти каждый вечер Кук докладывал Капитану о настроениях виргинских негров. Он прибыл в Виргинию на полгода раньше других, нанялся шлюзовым сторожем на канал вблизи Харперс-Ферри и завязал знакомства среди невольников. Джон Браун знал, что с "полевыми" неграми, работающими в тяжелых условиях на плантациях, он быстро найдет общий язык и сумеет убедить их в необходимости восстания. Среди здешних негров еще живы были воспоминания о восстаниях Вези и Тернера.

Но Кук не слишком удачно справлялся с работой агитатора. Он был тяжелодум, кроме того, боялся выдать капитана. Поэтому негры думали, что речь идет о каком-то спасении всего черного народа в далеком будущем. Некий белый капитан, неустрашимый и справедливый, должен прийти и освободить их. И они ждали этого освободителя, думая о нем как о чуде и не подозревая о том, что это "чудо" вооружено винтовками последней системы и находится уже у порога.

Кук, однако, был убежден, что хорошо подготовил негров и в любой момент, по первому зову капитана, они придут, чтобы с оружием в руках завоевать свою свободу. Так он и докладывал Брауну.

Джон-младший уехал в Бостон и Рочестер собирать добровольцев. В Бостоне и канадских поселках свободные негры ждали сигнала.

Где находится в настоящее время Браун Осоватоми, никто из аболиционистов не знал. Деньги и оружие шли на имя Исаака Смита в Чеймберсберг. В середине сентября туда же направился и Дуглас, захватив с собой беглого негра Шильдса Грина, которого звали Императором. Грин непременно хотел увидеть "старого Брауна, защитника всех негров".

Дуглас же ехал потому, что комитет поручил ему снова разузнать о планах Брауна и опять попытаться уговорить капитана действовать мирным путем.

В Чеймберсберге, у негра-цирюльника, который был агентом "подпольной железной дороги", он узнал, где найти Исаака Смита. Вечером они сидели вчетвером - Браун, Дуглас, Император и Кэги - перед потухшим очагом в большой закопченной кухне Кеннеди-Фарм.

В кухне пахло рыбой, соленой свининой и хлебом. Широкие дубовые балки, лоснящиеся от времени, подпирали потолок. К балкам были подвешены связки лука и сухой кукурузы, ведра, безмен, и большой медный таз, начищенный до блеска. Выделанные телячьи кожи лежали перед очагом, заменяя ковер. Возле очага были аккуратно сложены кочерга, щипцы для углей, несколько ухватов и мехи для раздувания огня. В широкое, с частым переплетом окно видны были большое незасеянное поле и белесый туман, подымающийся как будто над рекой.

- Харперс-Ферри соединяет два штата: Виргинию и Мэриленд, - говорил Браун. - В Харперс-Ферри находится арсенал, в котором столько оружия, что его хватит на целую армию. Мы должны захватить арсенал и увезти оружие и боевые припасы в Мэрилендские горы. За эти месяцы мы облазили здесь все скалы, все ущелья. Я знаю одно надежное местечко, где может расположиться хоть целый полк. Туда я провожу весь наш отряд. Временно мы укрепимся в горах и там создадим первую свободную республику негров и белых. Там будет центр восстания. Из всех штатов к нам будут стекаться негры, мы сможем захватывать плантацию за плантацией. И лет через пять наша свободная республика объединит всех черных и белых сторонников свободы. И рабство в Америке будет уничтожено навсегда.

Черный Император, не отрываясь, глядел восторженными глазами на капитана. Вот долгожданный, желанный вождь и освободитель! Это он пришел на смену Вези и Тернеру, это он призван и назначен судьбой дать черному народу свободу.

Дуглас слушал точно во сне. Впервые он понял, с каким огнем пытались играть аболиционисты, какую силу таит в себе этот седобородый человек.

Он не догадывался, что планы Брауна были еще обширнее, что капитан не все сказал ему. О горах он говорил тем, кого не хотел запугать окончательно.

Дуглас предложил Брауну денежную помощь, сам же он должен был ехать обратно. Дела "подпольной железной дороги", митинги, корреспонденция - все это требует его присутствия в Бостоне. Он обратился к Императору:

- Шильдс, как вы решаете, хотите остаться с капитаном или вернуться со мной?

Император посмотрел на Дугласа, потом перевел взгляд на Брауна.

- Кажется, я все-таки пойду со стариком, - сказал он.

27. ОНИ ГОЛОСУЮТ

"Я думаю о тебе весь день и мечтаю всю ночь, я бы хотел быть дома и всегда оставаться с тобой. Но меня привело сюда желание сделать что-нибудь для других, а не только жить для собственного благополучия. Сейчас с нами только четверо черных; у одного из них жена и семеро детей находятся в рабстве. Иногда, когда я чувствую себя не в силах жертвовать собой, я ставлю себя на его место. О, Бэлл, я так хотел бы повидать тебя и маленького, но я должен ждать! Здесь поблизости жил невольник, жену которого недавно продали на Юг; на следующее утро его нашли повесившимся во фруктовом саду Томаса Кеннеди. Я не могу вернуться домой, пока здесь происходят такие вещи. Иногда мне кажется, что мы больше не увидимся. Если это случится, у тебя есть для чего жить - быть матерью нашему маленькому Фреду. Сейчас он для меня не совсем реален. Мы уходим отсюда сегодня или завтра..."

Письмо было написано, по-видимому, второпях. Но маленькая Бэлл, жена Уатсона Брауна, все же сумела прочесть то, что писал ее муж, и даже то, чего он намеренно не писал. Она прочла между строк, что там, в далекой Кеннеди-Фарм, все истомились от ожидания, что Уатсон далеко не уверен в успехе и что, может быть, это последний его привет.

Но женщины дома Брауна привыкли ждать, не жалуясь и не болтая. И маленькая Бэлл в Северной Эльбе ничего не сказала своим домашним. В день, когда пришло письмо, она только больше обычного возилась со своим сынишкой и, гладя его белую головенку, думала, что, может быть, теперь он уже сирота.

Негр, о котором говорилось в письме Уатсона, повесился накануне ночью, и все невольники в окрестностях были взбудоражены. Браун считал, что необходимо воспользоваться этим происшествием, чтобы начать восстание.

Стояла уже поздняя осень. Заговорщики в Кеннеди-Фарм начинали ощущать растущую вокруг них подозрительность. Мельник с Большой запруды приходил осведомляться, намерены ли они засеять восточное поле. Соседки обижались на необщительность Энни. В Чеймберсберге были вывешены объявления о награде за поимку беглого негра Шильдса Грина, по прозвищу Император.

Лири, Андерсон и другие безвыходно сидели на чердаке.

Браун продолжал без устали бродить по окрестностям Ферри. Он осунулся, у него теперь был ищущий, беспокойный взгляд. Беспрестанно наведывался он в почтовую контору. Капитан ждал подкрепления - людей и денег. Наконец пришло письмо от Джона Брауна-младшего - унылое, полное неопределенных надежд. Аболиционисты не решались перейти от слов к делу. Их удерживал страх. Люди придут, как только победа осенит знамя брауновцев. Они явятся, едва заслышат ликующий зов свободы. Пока же ему не удалось сорганизовать отряд, и он один приедет через несколько дней в Кеннеди-Фарм.

Браун разорвал письмо на мелкие клочки. Не такого ответа он ждал.

Вместе с Брауном в доме теперь собралось двадцать человек, не считая женщин. Люди отчаянно томились, некоторые не могли уже больше выносить этого бездеятельного сидения на чердаке. Кук, приехавший из Чеймберсберга, сообщил Кэги, что в городе начинают сильно интересоваться фермой, в которой не видно никаких сельскохозяйственных работ. Руда? Но почему же компания рудокопов не добывает никакой руды? Недавно Оуэн, возвращавшийся из Чеймберсберга вместе с Императором Грином, чуть было не попал в руки южан. Пробираясь глухими тропами к ферме, он натолкнулся на прохожих и спрятался с Императором в кустах. Южане заметили их, заподозрили, что негр беглый, и стали требовать его выдачи. Оуэн Браун пригрозил, что будет стрелять. Однако за ними стали охотиться, и только с большим трудом им удалось добраться к утру до фермы. Конечно, их всех скоро обнаружат.

А Браун все медлит, все не дает сигнала. Он целыми днями пропадает в горах.

Как негры, хотел бы он увидеть какое-нибудь знамение с неба, чтобы окончательно уверовать в божественную волю. Но знамения не было, и он возвращался домой изжелта-бледный, с ввалившимися глазами и бескровным ртом. Люди задыхались на чердаке, и ропот все возрастал. Теперь они опасались даже спускаться вниз, и, только когда внезапно над горами разражалась гроза, они высыпали гурьбой под ливень и бегали, сорвав с себя рубашки, опьянев от воздуха и давно не виданной свободы. Браун наблюдал за ними, стоя у окна. Дольше медлить невозможно! Теперь или никогда!

Кэги - самый дальновидный - настаивал, чтобы капитан поговорил с людьми, объяснил им наконец свой план в подробностях. Люди думают, что капитан собирается уводить негров в горы, и не понимают, почему он медлит. Надо сказать им, что задача куда более грандиозная, что их ждут гораздо большие опасности, что они будут рисковать своими жизнями. Надо рассказать им все, как это задумал Джон Браун.

И вот вечером на кухне фермы перед большим, жарко пылавшим очагом собрались негры и белые.

За окном было черно и сыро. Энни и Марта, закутавшись в плащи, ходили вокруг дома на страже. Кто-то подбросил в очаг большое полено, искры взлетели вверх огненным фонтаном, сухая кора затрещала, и стало слышно, как ветер гудит в трубе.

Браун оглядел своих товарищей. Всё это были молодые, полные сил люди, которых идея свободы заставила бросить их дома, мирный, привычный труд и пуститься навстречу опасностям. В случае неудачи их ждала гибель. Всем были известны суровые законы Союза, карающие за бунт против существующего строя. Они окружили теперь своего капитана: Кэги - ученый-латинист, писатель и философ, два брата Коппок - крепкие фермеры из Спрингдейла, свободный мулат Копленд, молодой боец Стевенс, беглый негр Андерсон, Лири, который мечтал освободить свою семью, Кук и три сына Брауна. Неровный свет свечей пробегал по их лицам - возбужденным, беспокойным. Все глаза с нетерпеливым ожиданием смотрели на капитана. И в далекой виргинской хижине, в глухой ночной час люди услышали наконец то, что задумал этот "старый отчаянный храбрец" Браун Осоватоми.

В ближайшие дни, пользуясь ночной темнотой, они проберутся в соседний город Харперс-Ферри. По дороге перережут телеграфные провода, арестуют часовых на мосту через Потомак, поставят там свою стражу, а затем в городе захватят здание правительственного арсенала. Арсенал издавна охраняется очень плохо. Тамошнюю стражу надо взять, не подымая шума. Когда арсенал будет захвачен, в их руках фактически окажется не только весь город, но и весь штат. Из огромных запасов арсенала можно будет раздать оружие неграм, которые восстанут по всем окрестным плантациям. По всему Югу свобода распространится, как огонь по сухой траве. Конечно, будет и сопротивление, но они возьмут заложниками самых крупных здешних плантаторов, и, конечно, для выкупа этих людей виргинцы пойдут на любые условия.

- Теперь вы знаете мой план. Вы можете идти за мной или оставить меня. Я не приказываю вам, я даю вам возможность решать самим... Мы призваны совершить высокое дело. Мы можем погибнуть и пролить чужую кровь. От нас отвернутся многие, мы потеряем, может быть, и друзей. Все это я говорю вам сейчас, чтобы вы знали, на что идете, когда будете решать.

Громкий ропот пронесся по кухне.

Оливер, младший сын Джона Брауна, весь пылал:

- Опять кровь! Опять как в Поттавоттоми! Я не пойду!

- Это безумное предприятие! - Средний сын Брауна, Уатсон, резко двинул скамейкой. Он был удивительно похож на отца: те же нависающие брови и светлые глаза, волевое лицо. - Отец, неужели ты серьезно решил выступать? - обратился он к Брауну. - Ведь это безумие, отец! У нас слишком мало людей. Если придут солдаты, нам не уйти. Харперс-Ферри настоящая ловушка. Город стоит на слиянии двух рек: Потомака и Шенандоа. Существует только один мост - через Потомак. Если этот мост будет от нас отрезан, мы окажемся в западне.

- Ты забываешь Канзас, - отвечал Браун, - там нас тоже было немного, но мы справились с тремя сотнями негодяев. Поверь, как только мы возьмем Ферри, к нам придут со всех плантаций негры, сотни рабов, которые мечтают о свободе.

Уатсон покачал головой.

- Боюсь, пока негры хорошенько не узнают, кто мы такие, что мы делаем и зачем, они не придут. Мы все это время учились маршировать и мало заботились о том, чтобы сообщить им о наших планах. Здешние негры не знают о нас.

- О, проклятые неженки! Вы хотели драться, а когда старик хочет вас вести, вы от него отрекаетесь! Вы спасаете свои проклятые шкуры! - заорал вне себя самый молодой, Хэзлет. - Проклятые шкурники!

- Я буду делать то, во что я верю, - сказал Браун. - Вам всем меня не переубедить. Я вижу, что мои собственные сыновья отступаются от меня. Тем хуже, но это ничего не изменит. Я бросил свой очаг и стал солдатом, потому что не могу терпеть рабство в моей стране. Идете вы или остаетесь? Выбирайте, здесь каждый свободен...

- Голосовать!

- Голосовать мы хотим!

- Вы хотите голосовать? Вы, я вижу, против меня, но я не хочу вредить нашей работе. Я отказываюсь от командования. Я больше не ваш начальник. Выбирайте нового, и я стану ему подчиняться, как рядовой. Пускай он решает.

И Джон Браун вышел, держась все так же прямо, с таким же непреклонным выражением лица. Никто так и не узнал, чего стоила ему эта выдержка. Ведь он не ожидал противодействия, он был уверен, что все они беспрекословно последуют за ним. И вот теперь они остались там, в кухне, они будут голосовать, они будут решать: идти или не идти на Харперс-Ферри, добывать или не добывать свободу черному народу.

Целую ночь продолжались гневные, возбужденные споры. Люди говорили друг другу самые злые, самые обидные слова, вспоминали прошлое, разбирали все поступки капитана. За него были двое: Кэги и Хэзлет. Все остальные против. Хэзлет, багровый от ярости и огорчения, видел, что дело вот-вот провалится, что если постановят провести голосование, то явное большинство будет против капитана и против его похода.

Так это и случилось. Проголосовали: "Кто за то, чтобы идти на Харперс-Ферри, выполнять этот безумный план?"

- Я против.

- И я!

- И я!

И все же семь человек захотели остаться верными Джону Брауну и проголосовали за него. Но большинство - двенадцать голосов - решали дело: они не хотели идти на верную смерть, они отказались следовать за капитаном.

Тяжелая тишина наступила в кухне Кеннеди-Фарм. Все было решено, замолкли все споры. Старика не было: условились сообщить ему результат голосования утром. Брауновцы не смотрели друг на друга, у всех было тяжелое настроение: как будто все они только что предали лучшего друга.

Внезапно Кэги вскочил с табурета, оглядел товарищей:

- Что же вы теперь намерены делать? За кем вы пойдете? Что станете делать со своими жизнями?!

Его маленькое худое лицо пылало. И этот жар его словно передался другим, тем, которые только что голосовали против. Встал Стевенс. Только что он был самым непримиримым, самым яростным из тех, кто не хотел следовать за капитаном. Но сейчас он заговорил, и во всех этих юношах начал совершаться какой-то быстрый, почти молниеносный перелом. Стевенс говорил о Джоне Брауне, о его жизни. Вот он не думает даже о том, что подвергает опасности эту жизнь. Хватит ли у них, у ребят, такой же решимости, хватит ли у них отваги идти вот так же, до конца, ради большого дела?!

И еще один из юношей выступил, и еще... В окна смотрел серый рассвет, когда они снова проголосовали. Теперь не раздалось ни одного голоса против капитана.

- Напиши ему письмо.

- Да, да, напишем, что мы ему доверяем, что мы готовы идти за ним...

И вот уже Кэги сидит за вымытым Мартой деревянным столом и пишет письмо Джону Брауну. "Дорогой сэр, - так начинается это письмо. - Мы единогласно решили подчиниться вашим приказаниям..."

Утром письмо было вручено Джону Брауну. Лицо капитана, осунувшееся за ночь, разгладилось. Словно для того, чтобы отмести последние препятствия, из Чеймберсберга приехал бледный, невзрачный юноша, почти мальчик. Юноша сказал, что его зовут Мэриэм, что он аболиционист и решил отдать себя и свои деньги в распоряжение капитана Джона Брауна.

Он привез с собой шестьсот долларов золотом и брался, в случае необходимости, достать еще денег.

Капитан созвал всех своих бойцов. Он велел Стевенсу прочитать вслух "Временную конституцию Соединенных Штатов". В сосредоточенном молчании слушали брауновцы полные значения слова о равенстве людей всех цветов кожи и о полной отмене рабства. Подняв правые руки, они торжественно присягнули этому символу новой революции.

28. СОЛДАТЫ СВОБОДЫ

К ночи пошел дождь. Мелкая водяная пыль поднялась в воздухе. Горы были закрыты пеленой тумана. Ветер трепал на деревьях последние мокрые листья.

Потомак вздулся, острые, бестолковые волны ходили по реке. Привязанная у берега лодка беспрестанно кланялась воде.

Император насилу вывел из конюшни пару мулов: животные упирались, им не хотелось выходить из теплого стойла. Ноги их сейчас же начали разъезжаться в жидкой размазне, покрывавшей дорогу.

По двору фермы скользили, качаясь в невидимых руках, фонари. Это люди Брауна готовились в поход. В плетеный возок под брезент складывались мотыги, ломы, пики Блейра, большие лопаты, связки железных прутьев. Ружей и револьверов было не так много, и до взятия арсенала приходилось дорожить всем, что могло служить оружием. Люди работали быстро и молча, не обращая внимания на дождь. Капитан торопил их: надо было попасть в город до рассвета. Браун накинул плащ, и теперь из-под капюшона виднелись только его глаза, холодные и решительные. Подозвав к себе Оуэна, он отдавал ему последние распоряжения. Оуэн с двумя товарищами - Мэриэмом и Барклеем Коппок - оставался на ферме. При первых слухах о взятии города сюда должны явиться негры. Их надо будет вооружить оставленными специально для этого винтовками, составить из них отряд и повести к Ферри. Все это должен был сделать Оуэн.

- Пчелы роями слетятся сюда, - сказал ему отец, и Оуэн понял, что под "пчелами" следует понимать невольников.

Кэги доложил, что все готово. Энни с фонарем в руках стояла у порога и смотрела на отца. Ветер раздувал ее светлые волосы, дождь мочил лицо она не замечала. Отец поцеловал ее в мокрую щеку.

- Ты собралась?

Энни молча кивнула. Сейчас же вслед за уходом людей она и Марта отправлялись в Чеймберсберг, а оттуда с первым же поездом - домой, в Северную Эльбу. Так приказал Браун, и не в обычаях семьи было возражать.

- Передашь матери, что все идет хорошо, - сказал, обнимая ее в последний раз, Браун.

В последний раз промелькнули перед Энни вздрагивающая белая борода и лицо, освещенное внутренним огнем. Долго еще стояла девушка у порога, тщетно вглядываясь в темноту и ловя звук удалявшихся шагов.

От Кеннеди-Фарм до Харперс-Ферри считалось пять миль.

Капитана Брауна, как самого старшего, усадили в возок. Рядом с ним, под брезентом, дребезжало при каждом толчке разнообразное оружие, собранное бойцами. Дождь не прекращался. Мулы поминутно оступались: ноги их то скользили по мокрым камням, то вязли в грязи. Император вел их на поводу. Слева от дороги подымались Мэрилендские горы, поросшие у подножия колючей ежевикой и шиповником. Кусты цеплялись за платья путников, как будто хотели удержать их от дальнейшего пути. Справа глухо бурлил Потомак.

Оливер попробовал было какой-то шуткой разрядить напряжение, но его никто не поддержал. Люди молча шлепали по лужам. Перед глазами Оливера покачивалась на возке прямая спина отца. Так, в молчании, маленькая группа добралась до поворота дороги. Отсюда был виден мост через Потомак и на другом берегу крыши Харперс-Ферри. Городок спал, утопая во тьме, только где-то на берегу, верно у станции, вспыхивал и потухал огонек.

Джон Браун слез с возка.

- Солдаты свободы, - сказал он торжественно, - мы идем сражаться за самое честное и правое дело, которое только существует на земле. Быть может, за это дело нам придется отдать нашу жизнь. Я не хочу никого неволить. Кто колеблется, может уйти. Время еще не потеряно.

Он обвел глазами людей. Никто не пошевелился.

- Хорошо, - сказал он просто, - тогда займите ваши места, друзья. И да поможет нам справедливость.

Он приказал вынуть ружья. Из-под плащей показались дула винтовок. Люди пристегнули патронташи. Кук и Лири перерезали в нескольких местах телеграфные провода. Люди даже не нуждались в команде, все делалось быстро и бесшумно, каждый знал свое место и обязанности.

В тени моста с трудом можно было различить фигуру часового, медленно прогуливавшегося взад и вперед. Кэги и Стевенс одновременно очутились возле него.

- Ни с места! Вы арестованы! - Они поднесли фонарь к самому его лицу.

Молодой парень в форменной каскетке растерянно глядел на обступивших его людей. Он неуверенно улыбнулся:

- Джентльмены, конечно, шутят...

Ружейные дула убедили его, что здесь дело не шуточное, но он все еще никак не мог прийти в себя. Среди подошедших он узнал Кука, сторожа при шлюзе, и старого джентльмена, по имени Смит.

- Захватите его, - сказал тот, которого он считал Смитом, - а то он подымет весь город. Оливер Браун, Вил Томсон, Ньюби, вы останетесь здесь и будете охранять мост. Без моего приказа никого не пропускать.

- Слушаю, капитан. - Томсон выступил из темноты. - Будет сделано, капитан.

Отряд быстро перешел через мост, миновал железнодорожную станцию и вошел в город. Узкая улица вела к арсеналу. Вот бар, вот железнодорожная гостиница. В окнах - ни огонька. И поздно, да и никто не ждет этих пришельцев в серых плащах. Последние революционные бои были в Харперс-Ферри в 1776 году. С тех пор ничто не нарушало мирного течения жизни в этом городке, уютно прикорнувшем под мышкой у гор. Здесь не бывало никаких происшествий, никаких из ряда вон выходящих событий.

И вот в дождливой ночи идет отряд из восемнадцати отчаянных голов, отряд, которому суждено возмутить покой не только Харперс-Ферри, но и всего Юга, всей огромной страны.

Все ближе, ближе арсенал. Теперь погасли огоньки даже у Боливарских гор - это Тид перерезал провода. Арсенал черной громадой встал на берегу. В этом арсенале достаточно оружия, чтобы снабдить целую восставшую армию. Сейчас арсенал будет в их руках.

Часовой арсенала услыхал стук колес и вышел из караулки посмотреть, кто едет так поздно.

Уж не вздумал ли начальник проверять посты? Но сквозь "глазок", проделанный в двери, он увидел совершенно неизвестных ему людей в плащах. В следующий момент несколько человек вошло в караулку.

- Открывай ворота!

Часовой вспомнил устав: за выдачу ключа - военный суд. Кто-то схватил его за шиворот, кто-то направил на него винтовку.

- Бросьте, ребята, - сказал молодой голос, - у нас нет времени возиться с ключами. Справимся и так.

Высокий юноша в охотничьей куртке вытащил из повозки лом. Нескольких минут было достаточно, чтобы вывернуть цепь и сбить замок. Ворота арсенала распахнулись, и незнакомцы быстро вкатили во двор свою повозку. Зажгли фонари и факелы. "Я был напуган до смерти, увидав столько вооруженных людей, - рассказывал впоследствии часовой арсенала. - Они сказали мне, чтобы я вел себя спокойно и не шумел, иначе они отправят меня к моему покойному дедушке".

Капитан между тем отдавал тихим голосом распоряжения. Сам он с несколькими людьми останется в арсенале. Кук и Стевенс должны теперь же отправиться за наиболее крупными рабовладельцами. Предпочтительнее джентри - местная аристократия: Олстэд, Льюис Вашингтон, внучатный племянник первого президента, и другие. Заложники пригодятся, когда дело дойдет до выработки условий.

Вернувшись, Кук отправится в Кеннеди-Фарм, захватит нескольких плантаторов с мэрилендской стороны и приведет с собой в арсенал всех негров, которые к этому времени соберутся в Кеннеди.

Браун был совершенно спокоен, даже нетороплив. Пункт за пунктом, шаг за шагом выполнял он намеченный план. Все случайности были предусмотрены. В определенный час должен был быть захвачен арсенал, и серебряные часы-луковица показывали ему, что он не ошибся. В определенное время должны прийти вооруженные отряды негров, и они придут, в этом нет ни малейшего сомнения.

29. ПРОБУЖДЕНИЕ

Городок начинал пробуждаться. Это было очень неприятное пробуждение. Сначала раздалось несколько выстрелов, потом часто и резко затрезвонили колокола лютеранской церкви. Где-то на путях запищал паровозик. Захлопали открывающиеся ставни, из окон высовывались бледные, испуганные лица:

- Боже праведный! Что случилось?!

Толком никто ничего не знал. Была еще ночь. Дождя уже не было, но с черепичных крыш еще капало. На взмыленной лошади проскакал всадник. Отстреливаясь от кого-то невидимого, пробежало несколько человек: все люди были в грязи, один держал в руках окровавленный платок.

Бакалейщик Берли, живущий рядом с арсеналом, вышел посмотреть, что это за шум на улице, почему звонят так странно в церкви. Он не успел сделать и нескольких шагов от двери, как его сразила пуля. Это Томсон, получивший приказ капитана следить за подступами к арсеналу, выстрелил на свой страх и риск.

И, точно узнав об этой первой жертве, еще тревожнее зазвонили колокола, захлопали ставни в домах, где-то пронзительно закричали.

Часовой, пришедший сменить своего товарища на Потомакском мосту, был поражен: на посту стояло трое неизвестных.

Он вырвался из рук незнакомцев и побежал к железнодорожной станции, крича во все горло. В этот момент к платформе Харперс-Ферри подошел поезд из Балтиморы. Бледный часовой рассказал кондуктору о вооруженных людях на мосту.

- Ты крепко выпил, приятель, - насмешливо сказал ему кондуктор, пойди проспись.

Взяв фонари, кондуктор с багажным смотрителем-негром и машинистом направились к мосту. Навстречу им блеснул огонь, раздались выстрелы, и багажный смотритель упал, убитый наповал. (О, сколько язвительных фраз будет сказано потом по адресу "освободителей негров, которые начинают с того, что убивают тех, которых хотели освободить"! Как будут хвататься за эту случайную жертву, чтобы отвратить людей от самой идеи аболиционизма, чтобы показать, к чему ведут эти вооруженные восстания!)

Взволнованные пассажиры выскочили из вагонов и собрались на станции. Быстро распространялись тревожные вести. Из уст в уста переходило слово "аболиционисты", говорилось о гражданской войне в Союзе и передавался, как достоверный, слух о том, что поднялись все негры Юга и что на этот раз ими руководят белые. Это было страшней всего. Пока негры выступали одни, без поддержки белых, их восстания всегда кончались неудачей. Рабовладельцы отлично понимали опасность, которая грозит им, если к неграм примкнут белые. Вот почему такой ужас охватил всех сначала в Харперс-Ферри, а потом и на всем Юге, когда стало известно, что арсенал захватили негры и белые совместно.

В три часа ночи кондуктор балтиморского поезда получил от Джона Брауна разрешение двигаться дальше. Однако кондуктор поезда подозревал, что это ловушка, что мост минирован, а может быть, подрезаны балки, для того чтобы поезд свалился в реку. Нет, пусть командир или как там его называют этого старого бородатого дьявола, сам прогуляется по мосту!

И Джон Браун действительно вышел из арсенала и, пройдя на мост, показал кондуктору, что мост в совершенной целости.

Кэги, который вместе с Коплендом и Лири завладел оружейными мастерскими, услышал, а затем и увидел поезд, двигающийся по мосту в сторону Монокаси. "Как, он позволил?! Этот старый безумец позволил поезду уйти?! Почему?! Зачем?! Ведь мы могли бы еще много часов держать в своих руках город и окрестности. Провода перерезаны, пока вести дойдут, мы могли бы совершить все, что хотели, дождаться негров, распространить восстание на другие штаты... А теперь весть о нас подымет всех, сюда явятся войска!"

Он вырвал листок из записной книжки, торопливо набросал несколько слов: "Необходимо вернуться в Мэрилендские горы. Цель достигнута, черные люди разбужены. Уходите, пока не поздно, иначе вы попадете в ловушку. Кэги". Надо доставить записку капитану. Но каким образом?

Кэги все предвидел: кондуктор поезда, как только приехал в Монокаси, тотчас же послал депешу начальнику службы движения в Балтиморе:

"Поезд был задержан восставшими в числе ста пятидесяти человек в Харперс-Ферри. Убит багажный смотритель. Мятежники заявили, что они пришли сюда, чтобы освободить рабов. Их предводитель заявил, что это последний поезд, который он пропускает на восток или на запад. Всякая попытка продвинуться на поезде связана с опасностью для жизни. Телеграфные провода на запад и на восток от Ферри перерезаны. Немедленно сообщите властям".

"Ваши сообщения, очевидно, преувеличены и написаны под влиянием волнения, - отвечал начальник. - Зачем станут аболиционисты останавливать наши поезда и почему вы знаете, полтораста их или больше?"

Так невероятна, так неслыханна была подобная дерзость на Юге, что никто не верил этой вести. И все же в ней крылось что-то такое, что заставляло людей, пожав плечами, принимать свои меры. Тот же начальник, вдоволь поострив над своим напуганным подчиненным, отдал приказание сохранять спокойствие и наладить связь.

Директор железной дороги Балтимора - Огайо отправил телеграмму президенту Соединенных Штатов Бьюкенену, военному министру Флойду, губернатору Виргинии Уайзу и командующему легкой дивизией мэрилендских волонтеров генерал-майору Джорджу Стюарту.

К утру техник со станции Монокаси починил перерезанные телеграфные провода. Но, опережая телеграфные сообщения, молниеносно распространялся слух, что большой отряд аболиционистов и негров взял приступом правительственный арсенал в Ферри, захватил мост через Потомак и укрепил свои позиции орудиями, что перерезаны провода, остановлены поезда, убито множество людей и повстанцы взяли заложниками чуть не половину всего города.

Говорилось, что все невольники в округе восстали и что местное население в ужасе ждет всех бедствий междоусобицы. Еще не рассвело как следует, а на улочках Ферри уже появились вооруженные чем попало жители, уже был поднят на ноги соседний городок Чарльз-Таун. Уже во дворе чарльз-таунской казармы строились взводы городской милиции. Генерал Стюарт был срочно вызван к губернатору. На столе президента Соединенных Штатов лежала телеграмма, и опасливый, нерешительный Бьюкенен бормотал: "Только бы не в мое время! Этого еще недоставало!"

К полудню три взвода артиллерии из форта Монро, отряд морской пехоты из вашингтонского экипажа и милиция Фредриксбурга направлялись чуть не форсированным маршем под командованием полковника Роберта Ли к Харперс-Ферри.

Набат звонил непрерывно: "Восстание! Мятеж! Гражданская война!"

30. АРСЕНАЛ ХАРПЕРС-ФЕРРИ

А в это время тот, на кого готовилась вся эта грандиозная государственная облава, деловито расстанавливал бойцов и осматривал склад оружия в арсенале.

Правительственный арсенал Харперс-Ферри представлял собою ряд зданий, окруженных со всех сторон высокой каменной стеной. Когда-то арсенал служил не только для хранения оружия, но и для изготовления его. К главному складу примыкала старая литейная, или машинная, где некогда лили пушки. Там еще до сих пор оставались плавильная печь, ковши, разные инструменты для формовки, а также металлические и деревянные модели пушек.

В складе хранились запасы огнестрельного оружия, военные повозки и несколько чугунных, бронзовых и стальных орудий для сухопутной артиллерии и флота.

Военный министр Соединенных Штатов Джон Флойд по своим симпатиям, которые он неохотно обнаруживал, был ярым виргинцем. Вероятно, втайне он думал, что его любезному Югу в недалеком будущем могут понадобиться винтовки, патроны к ним и пушки. Недаром незадолго до "рейда" Джона Брауна он отдал приказ переправить в арсенал Харперс-Ферри как можно больше боеприпасов из северных арсеналов. Таким образом, в руках Брауна и его бойцов оказалось вдоволь всякого оружия. Благополучно обстояло дело и с заложниками. Как мы помним, чернобородый Стевенс и шлюзовой сторож Кук привезли ночью в арсенал самых именитых заложников: внучатного племянника первого президента Америки Льюиса Вашингтона и нескольких виргинских помещиков. К утру в арсенале находилось сорок два человека из самых известных жителей городка и окрестностей. Это был крупный успех, который нужно было во что бы то ни стало закрепить.

Однако Браун уже в первые часы "рейда" допустил тактическую ошибку: он был недостаточно решителен, ограничился захватом арсенала и дал разрешение уйти поезду из Балтиморы. Поезд этот стал тем глашатаем, курьером, который распространил по всей стране весть о "рейде" и мобилизовал военные силы. Кроме того, Браун дал время жителям Харперс-Фсрри оправиться от утренней растерянности, и вот теперь они вызвали отряд милиции из Чарльз-Тауна и со всех сторон оцепили арсенал, явно обнаруживая намерение перестрелять всех засевших в этом здании.

Не считая старых кремневых ружей и штуцеров, у местных жителей оказались и настоящие винтовки. Позади арсенала были мастерские, в которых кто-то обнаружил оружие, и все жители побежали туда, чтобы вооружиться и покончить с "ворами негров".

Минуты первой растерянности прошли. Население увидело, что врагов меньше, чем почудилось вначале, что засевшие в арсенале ниоткуда не получают поддержки, что отряды у оружейной и на мосту тоже не имеют связи и немногочисленны и что с ними ничего не стоит покончить. И вот из ближних домов, с холмов, из окон послышались сперва одиночные выстрелы, а потом начался беспрерывный, упорный обстрел.

Браун то и дело подходил к одной из бойниц и смотрел на дорогу, ведущую к мосту: не идут ли негры? Не скачет ли Кук с отрядом восставших невольников? Не спешит ли Оуэн с добровольцами из Кеннеди-Фарм?

Но Кук, отправившийся на мэрилендскую сторону, точно в воду канул.

От Оуэна из Кеннеди-Фарм тоже не было вестей, зато Кэги, охранявшему оружейную, удалось-таки отправить гонца с запиской к Брауну.

Он советовал атаковать осаждавших и бежать с отрядом в горы. Он напоминал капитану первоначальный его план. Никто не смог бы упрекнуть Кэги в недостатке храбрости, но он уже начинал терять надежду на приход негров.

Браун внимательно прочитал записку, потом нервно скомкал ее в руке. Теперь было бы нелегко выполнить советы Кэги.

Две убитые лошади лежали во дворе у крепких дубовых ворот арсенала. Оглобли нагруженных подвод поднялись вверх, как руки, умоляющие о помощи. Небо было объято заревом: горело подожженное кем-то здание станции. Добровольцы из плантаторских сынков бесновались снаружи, проклиная аболиционистов и грозя поджечь весь арсенал.

Рядом с главным складом был пожарный сарай. Почти все бойцы Брауна собрались в этом помещении. Здесь были самые толстые стены и самые маленькие, похожие на бойницы, окна.

В дымном сумраке с трудом можно было различить сваленные посредине ручные пожарные насосы, тачки с кирками и веревками, трубы - всю гордость добровольной пожарной дружины города Харперс-Ферри.

Двумя самыми большими пожарными машинами капитан Браун распорядился забаррикадировать на всякий случай ворота, выходившие на улицу. Люди устроились в оконных нишах. Затворы щелкали непрерывно. У бойцов были напряженные лица: капитан приказал открыть усиленный огонь, надо было создать впечатление, что бойцов не меньше сотни. К десяти утра "сыны Виргинии" сыпали пулями, как градом. Большинство пуль отскакивало от толстых стен, но некоторые все-таки находили свои жертвы. Коппок, судорожно сжав маленький рот, перевязывал обрывком рубахи свою окровавленную левую руку.

Немного погодя из строя выбыли два негра. Их уложили в углу пожарного сарая. Чтобы раненым было мягче лежать, капитан подложил под них свой плащ и теперь расхаживал в одной легкой куртке. В руке у него была блестящая сабля Вашингтона.

Лицо Джона Брауна, серьезное, угрюмое, выражало энергию и какую-то мрачную решимость. Запах пороха, шум выстрелов пробудили в нем старый боевой дух; ноздри его раздувались, свинцовая грива свисала на лоб. Он нетерпеливо мял бороду и шагал от одного бойца к другому, выглядывая в окна и ежеминутно рискуя быть подстреленным.

- Капитан, что вы делаете? Капитан, поберегите себя! - восклицали то Андерсон, то Стевенс. - Вас убьют, капитан!

- Не волнуйтесь, друзья мои, пули не трогают тех, кто бьется за правое дело, - говорил Браун.

Бойцы переводили взгляд на своих раненых и вздыхали: капитана ничто не могло переубедить.

- Нам недолго осталось ждать. Набат поднял негров на всех окрестных плантациях. Они придут к нам, и мы вместе ударим на врага, - твердил беспрестанно Браун.

Не обращая внимания на пули, летавшие вокруг головы, Джон Браун пересек двор и направился к караульному помещению. Сейчас в маленьком домике находились заложники, взятые ночью людьми капитана. Сюда выстрелы долетали глуше. У двери на карауле стоял Император.

Джон Браун вошел в караулку и огляделся. На скамьях и стульях сидело и лежало самое пестрое общество, какое ему когда-либо приходилось видеть. Были тут люди в длинных ночных рубахах, с лысинами, повязанными теплой фланелью, и джентльмены в синих вечерних фраках с золотыми цепочками, выглядывавшими из-под жилетов. Вся эта компания жаловалась, сыпала проклятиями и брезгливо сторонилась негров, забегавших в караулку погреться или взять винтовку. При входе Брауна наступила тишина. Все взгляды обратились к нему. Еле слышный шепот пронесся по комнате: "Старый Браун... Браун из Осоватоми..." О, все отлично знали, кто такой Браун Осоватомский! Со времени канзасской войны они охотились за Брауном.

И вот теперь он здесь, перед ними!

Внезапно в караулке поднялся невообразимый шум. Цилиндры и фланелевые колпаки, халаты и фраки - все это подступило к капитану.

- Есть! - требовали цилиндры и колпаки. - Дайте нам, черт возьми, поесть!

- Что вы с нами делаете? - вторили им халаты и фраки. - Как вы смеете держать нас в этой конуре?!

- Ваши аболиционисты, сэр, просто бандиты. Если вы хотите уморить нас голодом, скажите нам это прямо! - надрывался старик в вязаном белье, с абсолютно голой головой.

На него зашикали:

- Тс... Мистер Олстэд, вы погубите нас всех...

Капитан поднял руку. Наступила тишина.

- Понимаю, джентльмены, - сказал он спокойно. - Сейчас я постараюсь что-нибудь сделать для вас.

По его распоряжению, из гостиницы, расположенной поблизости от арсенала, принесли бисквиты и кофе для заложников. Один из негров-невольников, стоявший на карауле возле пленников, перенес на палке все продукты в арсенал. Ни Браун, ни его бойцы не притронулись к еде, как ни пересохло у них горло: капитан боялся, что "Сыны Юга" отравили пищу.

Когда пленники насытились, один из них - очень молодой человек, по имени Кросс, - попросил капитана отпустить его "на минутку" домой. У него дома осталась тетя, и тетя сойдет с ума от беспокойства, если он вовремя не вернется домой. Кросс обещает вернуться, он дает в этом слово джентльмена...

- Идите, - прервал его уверения Джон Браун. - Можете не возвращаться.

Он подошел к Льюису Вашингтону:

- Вас, сэр, я взял первым потому, что имя ваше, как моего пленника, произведет впечатление на местных жителей, да и вообще на всех в стране. Кроме того, мне пришлось взять вас потому, что вы непременно пришли бы на помощь губернатору Виргинии и помешали бы моим планам. Но я очень внимателен, сэр, к вам, прошу это отметить. И моя и ваша жизнь сегодня в равной цене, потому что каждую минуту я могу погибнуть. Пока же я обязан заботиться о вас. Пройдите к камину, сэр, там вы сможете обогреться...

Вашингтон молчал, презрительно выпятив нижнюю губу: он не желал разговаривать со "старым конокрадом", как он мысленно назвал про себя капитана, опоясанного саблей его знаменитого предка.

В этот первый день Джон Браун свято верил: вот-вот явятся Оуэн и Кук и с ними тысячи восставших невольников. Если они не пришли в первые часы, то непременно придут позже. А может быть, негры дожидаются темноты, чтобы прийти. Значит, надо продержаться до той минуты, когда густая южная ночь скроет Боливарские высоты и Мэрилендские холмы.

Почему же не стекались под знамя Брауна ни негры, ни местное белое население?

Много времени спустя революционные историки пришли к заключению, что Джон Браун неудачно выбрал район своего "рейда". В той части Виргинии, где находился Харперс-Форри, было мало так называемых "полевых" негров. Большинство рабов у местных помещиков составляли дворовые, которым жилось сравнительно сносно. Была и еще причина: Джон Браун не позаботился о том, чтобы предварительно подготовить рабов, даже просто посвятить их в свои планы. Поэтому большинство негров-рабов ничего не знало о его выступлении. О выступлении стало известно им уже после того, как Браун потерпел поражение и был схвачен южанами.

Однако все это стало понятно значительно позже. В те же часы, когда Браун и его сторонники удерживали арсенал, капитан был твердо убежден, что рабы всюду подымаются против своих угнетателей и с минуты на минуту придут сюда, к арсеналу.

Браун привязал к дулу винтовки носовой платок и поднял его над воротами. Стрельба на минуту стихла.

- Идите и скажите вашим друзьям там, чтобы они прекратили стрельбу. Это в ваших интересах, - сказал Браун одному из заложников - Джозефу Бруа.