Джордано Бруно и генезис классической науки

Б.Г.Кузнецов

Джордано Бруно и

генезис классической науки

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

Институт истории естествознания и техники

В книге анализируется роль Джордано Бруно в подготовке классической науки и, в частности, в предыстории классического принципа относительности, первая отчетливая формулировка которого принадлежит, по мнению автора, Бруно. Пролог классической науки рассматривается в свете современной релятивистской физики. В этом отношении книга примыкает к серии монографий автора ("Развитие физических идей от Галилея до Эйнштейна", "Принцип относительности в античной, классической и квантовой физике" и др.), где прошлое науки излагается в свете ее современных тенденций. В связи с историко-научными проблемами прослеживаются этапы жизни и творчества Бруно.

{5}

Введение

Бессмертие Бруно, как и бессмертие каждого великого мыслителя, это не бессмертие статуи или портрета: идеи Бруно продолжают жить в собственном смысле этого слова; меняются смысл и значение этих идей; то, что казалось второстепенным, становится главным, и наоборот, историческая ретроспекция находит новые логические и исторические связи, по-иному оценивает смысл и историческую роль отдельных концепций и всего мировоззрения Бруно в целом. Сейчас в истории науки происходит весьма существенное изменение отправной точки исторической ретроспекции. Оно связано с тем поворотом, который начался релятивистской и квантовой физикой, а сейчас охватывает новые и новые отрасли науки.

Еще недавно науку XVI-XVII вв. и ее исторические истоки и корни оценивали с позиций классической пауки, которая, казалось, окончательно сформулировала свои исходные принципы и перешла к разработке частных проблем. Это "викторианское" представление сравнительно редко декларировалось, известные замечания о завершенности картины мира не были общим мнением, но историческая ретроспекция, отыскивая инвариантные, проверенные и подтвержденные дальнейшим развитием концепции XVI-XVII вв., сопоставляла эти столетия по существу с XIX в. Новые воззрения уже существовали, но они представлялись специальными, существенными в узких и довольно необычных областях явлений и еще не изменили общий стиль научного мышления. Теперь, во второй половине нашего столетия, положение изменилось. И в частности, изменился угол зрения на {6} прошлое. Все чаще пролог классической науки - концепции XVI-XVII вв. - рассматривается в свете ее эпилога. При этом интерес сосредоточивается на ранней истории тех классических идей, которые в наше время претерпели неклассическое обобщение.

К числу таких идей принадлежит классический принцип относительности и связанная с ним идея однородности пространства. Мы склонны видеть в этой идее то главное, что отличало классическую науку от перипатетической физики и космологии.

С такой точки зрения Бруно, у которого отрицание центра и границ Вселенной было не только основной идеей книг и памфлетов, но и основным мотивом всей творческой жизни, выглядит по-иному. Но этот новый облик связан не только с новым содержанием, но и с новым стилем современной науки. Противоречивая ткань вопросов, на которые еще нельзя было дать рациональные ответы, задач, толкавших науку вперед, но не находивших рационального решения, - эта живая ткань космологии и физики Бруно стала не только понятнее, но эмоционально ближе.

Забегая немного вперед, выскажем в нескольких словах оценку исторической роли Бруно в генезисе классической науки.

Творчество Бруно было необходимым звеном одного из самых важных переходов в истории пауки - перехода от перипатетической картины мира к механической картине.

Космология и физика Аристотеля представляли собой интегральную картину движений: каждое движение тела объяснялось начальным и конечным состоянием, создатель перипатетической философии не анализировал движение от точки к точке и от мгновения к мгновению. Это относится и к "естественным", и к "насильственным" движениям. "Естественные" движения тел подлунного мира состоят в падении тяжелых тел на Землю, которая, будучи центром мироздания, является естественным местом тяжелых тел. Эти движения объясняются неоднородностью пространства, точки последнего неравноправны: точка, где находилось падающее тело в начальный момент, не является естественным местом этого тела; точка, где прекращается падение, - его естественное место. Таким образом, чисто качественное различие частей пространства объясняет падение тел, движение не {7} требует тела отсчета, концепция естественных движении связана с идеей неоднородности пространства. Подобная идея не была высказана Аристотелем в явной форме; она не высказывалась и комментаторами Аристотеля в Средние века.

Причина состоит в том, что неравноправность естественных мест казалась сама собой разумеющейся. Но если сопоставить космологию и физику Аристотеля с позднейшими представлениями, схема естественных мест соответствует абсолютному пространству: центр мироздания - начало привилегированной системы отсчета, приближение или удаление тяжелых тел от этого центра, т. е. естественные и насильственные движения - это абсолютные движения, отнесенные к абсолютно покоящемуся телу - центру мироздания, Земле.

В классической механике абсолютное движение приобрело иной смысл. Оно уже не может быть отнесено к абсолютно покоящимся телам, к естественным местам, к неоднородному пространству.

Ньютон ввел иной критерий абсолютного движения: в абсолютно движущемся теле (абсолютный характер присваивается ускоренному движению) возникают силы инерции. Это - локальный критерий; можно говорить об абсолютном движении, наблюдая локальные процессы, мгновенное ускорение, ускорение на бесконечно малом отрезке пути. Соответственно относительное движение характеризуется отсутствием сил инерции. Таким относительным движением является движение предоставленного себе тела, движение по инерции. Закон инерции приобрел также характер дифференциального закона: тело обладает одной и той же скоростью на последовательных бесконечно малых отрезках своего пути, в течение следующих один за другим бесконечно малых отрезков времени. Классическая механика рассматривает движение, определяя предельные отношения пройденного пути ко времени (мгновенные скорости) и предельные отношения скорости ко времени (мгновенные ускорения), когда пройденный путь и прошедшее время стремятся к нулю, т. е. стягиваются в точку и в мгновение.

Такое дифференциальное представление движения - основа классической механики и всего выросшего на ее основе здания классической науки. Его генезис наложил глубокий отпечаток на все стороны общественной жизни, {8} на логику и стиль человеческого мышления, на художественное творчество нового времени.

Уже в начале XVII в. Галилей и Кеплер пользовались в более или менее явной форме представлением о мгновенных скоростях и ускорениях и противопоставляли уже возникшее, хотя и не воплотившееся в адекватный математический алгоритм дифференциальное представление старому, перипатетическому. Кеплер писал:

"Там, где Аристотель видит между двумя вещами прямую противоположность, лишенную посредствующих звеньев, там я, философски рассматривая геометрию, нахожу опосредствованную противоположность, так что там, где у Аристотеля один термин: "иное", у нас два термина: "более" и "менее"1.

Действительно, дифференциальное представление движения сделало основным аппаратом механики, а затем и физики уже не простое логическое противопоставление "этого" и "иного" (таким было противопоставление естественных мест иным местам в космологии Аристотеля), а математические операции с большим или меньшим, причем сюда вошли операции с бесконечно большими и бесконечно малыми величинами. Соответственно изменился смысл научного эксперимента. Он стал по преимуществу количественным экспериментом. Изменилось и понятие причинной зависимости; ее теперь представляли себе в виде однозначного соответствия одного ряда количественно определимых с неограниченной точностью значений физической величины другому ряду. Ощущение однозначной связи между явлениями природы пронизало человеческое мышление.

Мощь разума теперь видели в установлении точных и строгих количественных законов, которые могут быть в полной мере подтверждены экспериментом. Сам язык науки приобрел характер точных и строгих констатаций, среди которых уже не было места некаузальным понятиям и уподоблениям, метафорам, произвольным литературным отступлениям и реминисценциям, риторике и поэтическим

грезам.

Какую же роль в этом историческом переходе, в генезисе классической науки сыграло творчество Бруно? Что внес в новую науку этот мыслитель, облекавший свои идеи в причудливую ткань сложных аллегорий, полемических филиппик и безудержных фантазий, мыслитель,

{9} далекий от математики, от эксперимента, от строгой однозначности выводов?

Факт остается фактом: именно Бруно принадлежат первая отчетливая формулировка принципа относительности и первая космологическая схема однородного пространства. Не менее достоверна связь принципа относительности и картины однородного пространства с дифференциальным представлением о движении и количественным его анализом, чего у Бруно явно не было.

Но может быть, основные идеи и образы классической науки имели у Бруно интуитивный и неявный характер? Такой поворот проблемы требует исследования той стороны творчества, которая находится между его логикой и психологией. Здесь приходится менять жанр: исследование исторических источников и форм научных идей становится неотделимым от исследования "онтогенеза" науки, творческого пути мыслителя. История науки приобретает вид научной биографии. Исследование интуитивной стороны творчества заставляет рассматривать идеи мыслителя не систематически, как они логически связаны между собой, а в их живой, логически неупорядоченной, собственно биографической последовательности. Но не всегда. Мы знаем мыслителей, которые строгими силлогизмами и вычислениями выводили одни концепции из других и оставили человечеству стройные системы. Чем больше мы уточняем связи между элементами этих систем, тем ближе мы к наиболее важной стороне творчества таких мыслителей. Их творчество можно рассматривать в значительной мере, как биологи рассматривают живые ткани, "на стекле" - in vivo.

Бруно принадлежит к числу мыслителей, творчество которых не затеняет личности и должно быть рассмотрено в гораздо большей мере в связи с биографией - in vivo, как называют биологи изучение живого организма.

Рассказ об идеях Бруно без его биографии помешал бы понять то, что с точки зрения, развиваемой в этой книге, представляется самым важным; такой рассказ помешал бы понять стихию интуитивных догадок, скрытых то в полемических выпадах, то в воспоминаниях, то в аллегориях, которые нельзя раскрыть без ссылок на биографические подробности.

При изложении биографии Бруно задача облегчалась существованием обширной литературы, и в частности {10} русской2, а также переведенных В. С. Рожицыным и опубликованных в 1950 г. протоколов допросов Бруно в Венеции и документов, относящихся к выдаче его Риму и казни3, и опубликованного в 1958 г. А. X. Горфун-келем, переведенного и комментированного им "Краткого изложения следственного дела Джордано Бруно" 4.

С существенным значением биографии Бруно для понимания исторической роли его идей связана еще одна характерная особенность анализа этой роли. При разборе творчества некоторых мыслителей достаточно изложить содержание их идей, чтобы увидеть их место в эволюции науки. Для Бруно изложение недостаточно, потому что важно было не только что он писал, но и как он писал. Не только содержание идей Бруно, но и вся биографическая, логически неупорядоченная канва, на которой вышиты арабески его мысли, приводят к основному выводу этой книги. Вывод состоит в признании первостепенной важности интуитивного предвосхищения в XVI в. того, что было в явной форме сделано в XVII в., - дифференциального представления о движении, представления о его относительности и об однородности пространства.

Как уже сказано, такой вывод опирается не только на изучение истории науки в XVI-XVII вв. Он связан с некоторым углом зрения, навеянным современной наукой, в частности эпистемологическими истоками теории относительности. Эти истоки были сформулированы Эйнштейном в весьма отчетливой форме.

Эйнштейн ввел два критерия выбора физической теории: ее внешнее оправдание (соответствие результатам эксперимента и вообще наблюдениям) и внутреннее совершенство (теория должна в минимальной мере опираться на допущения, введенные ad hoc, и в максимальной мере естественно вытекать из наиболее общих допущений)5.

Исходные, максимально общие понятия, имеют физический смысл, если выведенные из них заключения допускают эмпирическую проверку. Такое требование физической содержательности связывает в эпистемологии Эйнштейна критерий внутреннего совершенства с критерием внешнего оправдания. Но до того как логический путь от исходных понятий до экспериментально применяемых выводов сделан, связь остается интуитивной.

{11} Речь идет об онтогенезе научной теории. Он и здесь в какой-то мере повторяет филогенез - филогенез науки. В XVII-XVIII вв. первоначально были сформулированы некоторые понятия с интуитивной догадкой об эмпирической постижимости построенной на основе этих понятий системы. Ни системы, ни экспериментов еще не было. Но исходные понятия - идея бесконечной однородной Вселенной, состоящей из тел, движущихся одно по отношению к другому, - в

XVII в. оказались способными выдержать и построение системы, и ее экспериментальную проверку. Бруно не мог видеть такую систему и такую проверку и даже не мог их предвидеть.. Он мог их только интуитивно предчувствовать.

Таковы ретроспективно обнаруживаемые рациональное содержание и историческая задача "интуитивного познания" и, может быть, в еще большей степени стиля мышления Бруно и стиля изложения его мыслей. Изложение здесь играет иную роль по сравнению с логически стройными системами. Для последних идеал изложения состоит в его прозрачности. Для интуитивных догадок изложение неизбежно становится иным, оно напоминает не прозрачное стекло, а витражи средневековых храмов.

Поэтому в книге нельзя было избежать сравнительно длинных выписок из диалогов и поэм Бруно. Их можно было бы изложить без выписок, по тогда исчезли бы стилистические особенности, которые и являются вместе с силлогизмами Бруно объектом анализа 6.

Анализ литературного стиля Бруно в этой книге мог опираться на очень важный успех историко-филологического анализа литературы

XVI в. - на книгу M. M. Бахтина о Франсуа Рабле и на введенное им понятие "карнавальной традиции" в культуре Средневековья и Возрождения7. Это позволило попытаться определить историческую неизбежность, истоки и значение того, что называли "грубым юмором": Бруно и что вызывало столь частые упреки (например, со стороны Л. Ольшки). Сопоставление стиля Бруно со стилем Рабле привело к некоторым неожиданным сближениям. "Карнавальная традиция" и у Рабле, и у Бруно была направлена своим сатирическим острием против педантов-схоластов, против средневекового "серьезного", против того, что в Средние века объявили священным и не подлежащим осмеянию, библейских и евангельских легенд, {12} творений отцов церкви, догматов, ритуала, канонов, средневековых моральных и эстетических норм и т. д. Анализ стиля Бруно позволил увидеть некоторые народные истоки его в культуре Чинквеченто, они оказались не только истоками стиля: в "карнавальной" литературе XVI в. существовала заметная гелиоцентрическая тенденция.

Разумеется, биография Бруно, стиль и жанровые особенности его сочинений не могут сами по себе объяснить историческую роль этих сочинений. Они лишь помогают ее понять. Собственно логический анализ, а также исследование движущих сил итальянской науки XVI -XVII вв. остаются исходной задачей. В течение нескольких последних десятилетий к уже существовавшей необозримой литературе, посвященной Возрождению, итальянской натурфилософии, самому Бруно, его современникам и связям итальянского мыслителя с предшествующей и последующей историей философии и науки, прибавилось множество исторических, историко-философских и историко-научных трудов8.

Число поднятых здесь вопросов очень велико, даже если ограничиться теми, которые непосредственно связаны с генезисом классической науки. Я ограничился еще более узким кругом вопросов, навеянных упомянутым выше пересмотром исторических оценок в свете современного эпилога классической науки.

{12}

Детство и юность

В 1545 г. в поселке Сан-Джованни ди Ческо, состоявшем из нескольких небогатых домиков, поселился знаменосец неаполитанского кавалерийского полка Джованни Бруно с женой Флаулисой Саволино. Военная служба не принесла ему богатства, и выходец из обедневшего дворянского рода возделывал свой сад и виноградник наравне с другими жителями поселка. Поселок примыкал к городку Нола у подножия горы Чикала. Отсюда было совсем недалеко до Везувия, а часа за четыре, можно было дойти и до Неаполя.

{13} В этот период Неаполь бурлил. Столицу Неаполитанского вице-королевства потрясали столкновения сил испанской короны и папского престола с вооруженными горожанами и местным дворянством. Баррикадные бои в мае 1547 г. явились началом длившейся десятилетиями то затухавшей, то вновь разгоравшейся, но никогда не остывавшей борьбы.

В 1548 г. у Джованни Бруно родился сын. Ему дали имя Филиппе. До 10 лет он жил в доме отца,. Детские воспоминания Филиппе сохранились на всю жизнь. Ребенок слушал и запоминал легенды и предания своей родины, задумывался над скрытыми в них тайнами, над грозной силой, таящейся в Везувии, и могуществом св. Феличе - покровителя Нолы, оберегающего ее от извержения вулкана. Когда надвигалась ночь, мальчик смотрел в звездное небо; оно будило в нем смутное ощущение мировой тайны, а прочеркнувший небо болид казался вестником далекого мира. В опубликованной в 1591 г. поэме "О безмерном и бесчисленном" он вспоминает, как радовался весне, когда был ребенком,

Необычайная природная память проявилась с раннего детства. В трактате "Печать печатей", опубликованном в 1583 г., Бруно вспоминает:

"Был случай, когда я лежал в комнате один в пеленках и вследствие душевного потрясения, вызванного страхом при виде громадной старой змеи, выползшей из щели в стене дома, вполне отчетливо позвал отца, находившегося в соседней комнате. Он прибежал с другими домашними, схватил палку и начал бороться со змеей, ругаясь в гневе. Я не поверил бы, что мог понять его, как и других, говоривших о своей тревоге за меня. Но по истечении многих лет я, словно пробудившись от сна, напомнил родителям, к их большому изумлению, об этом происшествии, совершенно позабытом ими"1.

У Джованни Бруно был друг, тоже дворянин и солдат, поэт Луиджи Тансилло. Под его влиянием развились поэтические задатки юного Филиппе. Образ этого человека и его стихи часто встречаются у Бруно.

Позже Бруно поселился в Неаполе и поступил в школу. Здесь преподавали литературу, логику и философию. В школе он познакомился с гелиоцентризмом. По словам Бруно, произведения Коперника "волновали его ум в нежном возрасте". Не могли остаться {14} незамеченными и труды неаполитанских гуманистов предыдущего века, создателей неаполитанских академий Кватроченто.

В трудах Джордано Бруно не раз упоминается имя Бернардино Телезио, принадлежавшего к старшему поколению современников Бруно. Выходец из падуанской философской школы, он уже в зрелые годы основал Козентинскую академию, деятельность которой в 60-е годы протекала в Неаполе. С самого начала академия заняла антиперипатетическую позицию и объявила критерием истины опыт. Идеи Телезио оказали сильное влияние на философскую мысль младшего поколения, и в частности на Бруно.

В 1565 г., окончив школу, Филиппе Бруно вскоре стал послушником находившегося в Неаполе доминиканского монастыря Сан-Доминико Маджоре. Этот монастырь был одним из многих учебных заведений, готовивших ученых-богословов Доминиканского ордена. В монастыре жили обучающиеся новиции, ученики школы, студенты, преподаватели, профессора и монашеская администрация. Для неимущего отпрыска полусолдатской, полукрестьянской, хотя и дворянской семьи здесь открывался единственный путь для продолжения образования. В течение 10 лет Бруно прошел все монашеские и богословские ранги, предусмотренные монастырскими уставами. В течение года оставался новицием, затем 16 июня 1566 г. был пострижен в монахи, сменив подрясник послушника на скапулярий монаха, а мирское имя Филиппо - на монашеское Джордано. С тех пор во всех монастырских документах он числился как "брат Джордано Ноланец". В течение шести лет Бруно был посвящен в сан субдьякона, затем дьякона и в 1572 г. был рукоположен в сан священника. Ему было 24 года, и он уже имел ученую степень бакалавра. Еще через четыре года он закончил высший курс обучения в монастырской школе.

Как же протекали жизнь и деятельность Бруно в монастырской школе? С детских лет он жил в атмосфере жесточайшей борьбы между господствовавшей католической церковью и протестантизмом. С начала XVI в. Неаполь стал одним из центров контрреформации, представляемой орденской инквизицией, церковными судами испанской церкви, а также римской, папской инквизицией, не обладавшей прерогативами в Неаполитанском вице-королевстве, но постоянно пытавшейся их утвердить.

{15} В 60-е годы контрреформация еще не потушила вспышки массовых протестов против католических догматов и против обогащения церкви. В Неаполе еще живы были воспоминания о восстании 1547 г. В 1566 г. юный новиций стал свидетелем нового восстания неаполитанцев, расправившихся с инквизиторами. В Нидерландах в это время громили центры "папистского идолопоклонства", борьба с католицизмом охватила Европу.

Из гуманистической школы, из атмосферы философского свободомыслия Бруно попал в центр религиозного догматизма - и сразу же стал к нему в оппозицию. Он убрал из кельи иконы и изображения святых; этот поступок подвергся разбирательству в церковном суде в 1566 г. Затем он неуважительно и насмешливо отозвался о книге "Песнопения о семи радостях богородицы и пяти ее скорбях", почитавшейся не менее, чем "Жития святых", и его имя вновь упоминалось в протоколах церковного суда. В этот же период Бруно пришел к отрицанию догмата троичности божества.

Монастырская школа позволяла Бруно поддерживать прежние знакомства и наблюдать за событиями неаполитанской жизни. Учащиеся беспрепятственно выходили из монастыря, проводя свободное от занятий время в городе. Так открывался доступ к запретной литературе. Кроме того, в школе не велось преподавания греческого и древнееврейского языков, и по особому разрешению студенты могли заниматься их изучением вне монастыря. Этим правом пользовался и Бруно.

Устав Доминиканского ордена Summarium Institutionum Ordinis Praedicatorum содержал специальный раздел правил, относящийся к монастырским школам. Приведенные ниже извлечения относятся к изданию 1617 г., но в основном они действовали и во времена Бруно.

"Студенты должны быть настолько преданы изучению наук, что днем и ночью, дома и в пути обязаны читать что-нибудь или размышлять и стараться повторять на память все, что им удалось усвоить. Не следует вводить никаких ограничений в пользование книгами; надо давать разрешение уносить книги без контроля. Студенты должны воздерживаться от писания по воскресным дням и по большим праздникам. Прелат обязан освобождать учащихся от церковной службы и от всего, что может помещать занятиям. В своих кельях им дозволено читать, {16} писать, молиться, спать и даже бодрствовать ночью при свете, если они этого желают, во имя знания" 2.

Вместе с тем проникновение запретной литературы в кельи студентов вынудило принять специальные меры.

"За студентами необходимо установить тщательный надзор. Поэтому должен быть назначен специальный брат, без разрешения которого студенты не имеют права вести записи в тетрадях и слушать лекции. Ему вменяется в обязанность принуждать студентов к занятиям и налагать взыскания. Если же он не в силах воздействовать на них, то пусть докладывает прелату. Студенты не должны изучать языческие и философские книги, предаваться светским наукам и тем искусствам, которые называются свободными.

Студентам запрещается чтение языческих и философских книг хотя бы под предлогом изучения благих (как они выражаются) наук и выработки изящного стиля. Запрещено читать Эразма и книги, подобные его сочинениям, из которых они могут усвоить вредные учения и дурные нравы" 3.

Таким образом, пользуясь относительной свободой, студенты были лишены какого-либо права изучения и тем более толкования неканонических трудов. Критерием непогрешимости являлся "Свод богословия" Фомы Аквинского, и каждое отступление от него в лекциях, беседах и диспутах считалось прегрешением и каралось лишением права выступать с лекциями.

Бруно вступил в монастырь в годы, когда контрреформация только начала свое наступление. Уже три года действовали решения Тридентского собора, но еще свежа была атмосфера ожесточенных столкновений на его сессиях. Действовал Индекс запрещенных книг, но он еще не включал имя Коперника, а книги Кардана были запрещены не за научное содержание, а за составление гороскопа Христа. Горели костры и наполнялись застенки "святого судилища", но его жертвами пока еще не стали философы и исследователи. Сервет был сожжен кальвинистами, Галилей и Кампанелла еще были младенцами, а строптивому энтузиасту из Нолы еще ничто не предвещало его трагической судьбы. И даже его религиозное фрондирование на первом году не вызвало решительных репрессии.

{17} С жаром принялся Бруно за науку, и прежде всего за программу обучения. Два года он должен был изучать латинский язык и Библию, следующие два года отводились логике; и, наконец, еще два года занятий естественными науками завершали подготовительный этап для перехода к высшей теологической ступени монастырского образования.

Но Бруно не ограничился официальной программой. В огромном количестве поглощал он дозволенные и недозволенные труды античных, средневековых и современных ему философов всех направлений. Здесь-то и проявилась его феноменальная память - он запоминал на всю жизнь однажды прочитанную книгу и не нуждался ни в записях, ни в повторном чтении. Это помогало ему избегать контроля монастырской цензуры, оставаясь незапятнанным при обысках в кельях студентов. Бруно усиленно работал над развитием памяти. Книга средневекового схоласта Раймонда Луллия "Великое искусство" побудила его разработать и усвоить для себя мнемонический и логический комплексы. По-видимому, исключительная память, заинтересовавшая папу Пия V, послужила причиной поездки Бруно в Рим.

Молодой монах поразил старца и окружавших его кардиналов не только знанием псалмов наизусть, но и способностью дословно повторить только что прочитанный и ранее ему неизвестный обширный текст. Первая поездка Бруно в Рим относится к 1571 г. Он, вероятно, стал свидетелем молебна о даровании победы, совершенного Пием V на площади св. Петра 7 октября 1571 г. В этот день шло морское сражение при Лепанто, в котором объединенные силы Испании, Венецианской республики, Неаполитанского вице-королевства и Папской области разбили флот Оттоманской империи. В изданной через 30 лет книге "О безмерном и бесчисленном" Бруно рисует карикатурную, но полную реальных подробностей картину появления папы перед толпою на площади.

Вернувшись в Неаполь, Бруно взялся за основную дисциплину монастырской школы - курс богословия, на который отводилось четыре года после естественных наук. Этот этап обучения привлекал особенно пристальное внимание монастырского начальства. Приступившие к нему бакалавры, как правило, уже обладали саном {18} священника, т. е. имели право проповеди и были подготовлены к изложению и комментированию текстов. Поэтому особенно важно было воспитать из них ревностных и непреклонных поборников тридентского духа и тем более не допустить в их среде даже намеков на вольномыслие и критику авторитетов.

Все четыре года основу изучения составлял "Свод богословия" Фомы Аквинского. Его изложение и толкование подвергались строгой цензуре. В Summarium о нем сказано: "Безусловно запрещается братьям при чтении лекций, на диспутах и беседах утверждать что-либо, противное тому, что по общему мнению свойственно взглядам этого святого доктора. Кто согрешит против этого, лишается права читать лекции" 4. Запрещение носит и более общий характер. "Никто из братьев не смеет излагать или защищать какое бы то ни было личное мнение, противное общему взгляду учителей, во всем, что касается веры и нравственности, за исключением опровержений и ответов на возражения. Под угрозой лишения звания запрещается во время чтения высказывать и доказывать мнение, не согласующееся с общими взглядами святых отцов, и ни в коем случае не излагать такого мнения, кроме случаев, когда оно опровергается. Все должны следовать святым отцам, изучать их труды, подкрепляя свои мнения цитатами из их книг" 5.

Духовный гнет монастырской школы, угроза репрессий орденской инквизиции заставляли студентов скрывать свои настроения. Бруно замкнулся, затаив рождавшийся протест. Характерно, что даже события Варфоломеевской ночи 24 августа 1572 г. не нашли отражения ни в его работах, ни в каких-либо известных его поступках.

Но жестокость расправ с еретиками пробудила у Бруно мысли, легшие впоследствии на бумагу.

"Если бы от природы было известно различие между светом и мраком,писал Бруно,- то прекратилась бы древняя борьба мнений, в которой целый ряд поколений стремился истребить друг друга, причем люди, воздевая руки к небу, заявляли, что только они одни обладают истиной и веруют в бога, который, будучи отцом и подателем вечной жизни для одних людей, выступает против их противников как неумолимый, мстительный, карающий вечной смертью судья. Поэтому-то и происходит, что различные расы и секты человечества имеют свои, {19} особые культы и учения и предъявляют претензий на первенство, проклиная культы и учения остальных. В этом причина войн и разрушения естественных связей. Люди, возвысившиеся посредством обмана, объявляют себя провозвестниками воли и посланниками бога. Поэтому мир страдает от бесчисленных бедствий, и, можно сказать, человек является большим врагом человека, чем всех остальных животных" 6.

Бруно поглощал книгу за книгой, думал, запоминал, искал. Несомненно, делился с близкими по настроениям людьми. Его тянуло к поэзии; эту склонность он питал с детства. В книге "О героическом энтузиазме", вышедшей в 1585 г., есть строки, посвященные этому периоду. Называя себя Энтузиастом, он писал:

"Надо полагать, что Энтузиаст отвергал муз много раз и по многим причинам, среди которых могли быть следующие: во-первых, потому, что, как и должен был поступать жрец муз, он не мог пребывать в бездействии, ибо праздность не может иметь места там, где идет борьба против слуг и рабов зависти, невежества и злобы; во-вторых, потому, что у него не было достойных покровителей и защитников, которые приходили бы к нему на помощь соответственно стихам:

Не будут, о Гораций, отсутствовать Вергилии

В местах, где недостатка не будет в меценатах."

Следующей причиной было то, что он обязан был отдаваться умозрению и изучению философии, которые, хотя и не более зрелы, все же должны в качестве родителей муз быть их предшественниками. Кроме того, его влекла трагическая Мельпомена, у которой преобладает внутреннее чувство над материей (сюжетом). В итоге он вынужден был оставаться посредине нейтральным и бездействующим. Наконец, власть цензоров удерживала его от более достойных и возвышенных дел, к которым у него была природная склонность. Из свободного человека, руководимого добродетелью, он превратился в пленника, ведомого подлейшим и глупым ханжеством. В конце концов от одержимости большой тоской, в которую он впал, и не имея других утешений, он принял приглашение вышеупомянутых муз, которые твердили, что опьянят его такими восторгами, стихами и рифмами, каких они не {20} давали другим; вот отчего и этом произведении больше отсвечивает творчество, чем подражание" 7.

В период, когда Бруно приступил к изучению богословия, вышло полное собрание сочинений Фомы Аквинского. Его 18 томов in folio представляли огромный интерес для Бруно. Он не только черпал оттуда догматизированные концепции Аристотеля, но и находил там вопросы, противоречия, неявный смысл, побуждения к иным концепциям.

Он искал возможность придать антидогматическим утверждениям канонический вид - метод, которым и до него, и после широко пользовалась гуманистическая литература во времена контрреформации. Особенно увлек его "Свод против язычников", в котором трактуются основные вопросы мироздания, приводятся и подвергаются критике взгляды древних философов. Здесь Бруно нашел тему для своей будущей докторской диссертации.

Другим предметом размышлений стала четырехтомная книга "магистра сентенций" Петра Ломбардского. Уже в первые годы Бруно обнаружил в ней источник легальной аргументации против божественной природы Христа. "Сентенции" также послужили темой его докторской диссертации.

Однако не одни труды святых отцов церкви занимали все эти годы время и мысли Бруно. Index librorum prohibitorum не стал для него беспрекословным руководством. Впоследствии на допросах он признал, что тайно пользовался запрещенными трудами св. Златоуста и св. Иеро-нима, "оскверненными схолиями Эразма Роттердамского". Вероятно, и труды самого Эразма не ушли от внимания Бруно.

В 1575 г. Бруно закончил монастырскую школу и, по-видимому, остался там в должности старшего лектора. Обладая огромной эрудицией, он участвовал в диспутах, вел занятия и пренебрегал осторожностью, столь необходимой для безупречной репутации. В диспутах и беседах Бруно не выступал открыто против церковных авторитетов. Наоборот, обращаясь к каноническим текстам, он находил в них подтверждения и доказательства положений, противоречащих официальным толкованиям. Свои выступления он облекал в форму защиты доктрин отцов церкви от искажений толкователей. Он прибегал к изложению еретических учений будто бы с целью {21} иллюстрации, но убедительность их аргументации в его устах превосходила признание их еретичности. Опять поднимались споры вокруг божественной природы Христа, и Бруно оперировал текстами еретика Ария и св. Августина и ставил в тупик споривших с ним доминиканских богословов. А среди них были достаточно искушенные и в богословии, и в доносах. Наезжал в монастырь и ломбардский проповедник Агостино Монтальчино - ортодоксальный богослов, соглядатай инквизиции, впоследствии сыгравший зловещую роль в судьбе Бруно.

Его доносы, по-видимому, стали причиной инквизиционного процесса, заставившего Бруно бежать из Неаполя. Но прежде чем излагать эту новую страницу его биографии, следует остановиться на характере тех идей и сведений, которые Бруно почерпнул из книг, прочитанных в юности.

{21}

Гуманистическая эрудиция

Как бы ни относился Бруно к современным ему итальянским гуманистам и к гуманистам предшествовавшего им поколения, он принадлежал к тому кругу мыслителей Чинквеченто, которые видели в античном наследстве знамя и орудие освобождения человека от власти civitas dei - божьего града, бывшего символом веры официальной средневековой мысли. Последняя находила основу общественной гармонии в подчинении человека стоящему над природой нематериальному, духовному субстрату и вытекающей из божественной воли системе логических и моральных норм. Возрождение поставило на место civitas dei то, что можно было назвать civitas hominis, - царство человека, в котором ничто не ограничивает его гений.

Средневековая схоластика, разрабатывая сложную систему идейного оправдания феодальной иерархии, исходила из догматизированного аристотелизма, а до этого и отчасти одновременно с этим - из других, также догматизированных направлений античной мысли. Возрождение противопоставило догматизированному наследству древности подлинное наследство, очищенное от {22} позднейших наслоений. Поэтому интерес к античной литературе, изучение греческих и римских культурных ценностей - то, что обычно связывают с понятием "гуманизм", - было важнейшей тенденцией Возрождения. Но понятие это в действительности шире. Оно означает новый взгляд на человека, признание его суверенитета, его независимости от civitas dei.

Поэтому мыслители, почувствовавшие недостаточность книжной гуманистической эрудиции и искавшие в природе, в ее эмпирическом (впоследствии экспериментальном) изучении нечто новое, неизвестное древности, отсутствующее в античной литературе, оставались гуманистами в указанном широком смысле. Это не мешало им критиковать книжный педантизм гуманистов в более узком смысле. Но такая критика в свою очередь не мешала натурфилософам XVI в., в том числе Бруно, а впоследствии и мыслителям XVII в. обладать очень широкой гуманистической эрудицией.

Эрудиция Бруно была выдающейся даже для гуманистической среды. Нам нет нужды рассматривать в целом тот круг античных, средневековых и современных ему или близких но времени авторов, который стал известен ему уже в Неаполе. Сочинения Бруно позволяют выделить литературу, которая имела большое значение для выработки основных идей его космологии, определяющих роль Бруно в подготовке классической науки. Но сделать это нелегко. Позднее мы познакомимся ближе с литературным стилем Бруно, гносеологическими и космологическими идеями, связанными со стилевыми и жанровыми особенностями его произведений. Здесь я отмечу только, что оценки позиций античных и новых авторов буквально тонут в нагромождении полемических пассажей изредка восторженных, а чаще презрительных эпитетов, гипербол, неожиданных ассоциаций и автобиографических отступлений. Препарировать эту живую ткань удается не всегда; разложить диалоги и натурфилософские поэмы Бруно по отчетливо разграниченным полочкам школ и направлений значило бы потерять нечто крайне специфическое и важное.

Тем не менее обзор основных направлений научной мысли Чинквеченто дает возможность увидеть непосредственные идейные истоки его творчества, а в конечном счете и исторические. Технические, экономические и социальные сдвиги не в состоянии объяснить {23} эволюцию и содержание взглядов отдельного мыслителя, но они объясняют возникновение и судьбу больших этапов духовной истории человечества и позволяют ответить на вопрос, почему они начались в ту или иную эпоху. Тем самым творчество мыслителя раскрывает свою историческую обусловленность и приобретает временные и пространственные контуры.

В последнем счете культура и наука итальянского Возрождения были вызваны к жизни средиземноморской торговлей и экономическим - не только торговым, но и промышленным - развитием итальянских городов. Крестовые походы разрушили торговую гегемонию Византии и сделали города Италии и южной Франции центрами торговых и культурных связей с Левантом. Вскоре они стали и центрами ремесленного производства. Вслед за приморскими городами поднялись центры, где пересекались внутренние торговые пути. Во многих городах строились портовые сооружения, верфи и склады. Во всей Италии прокладывались дороги, кое-где рыли каналы, и почти повсюду вырастали сравнительно крупные гидротехнические сооружения. Социальная структура городов менялась.

Еще резче менялись интересы и состав той среды, в которой вырастали поэты, художники, философы и ученые Италии.

На улицах, площадях и набережных итальянских городов обсуждали религиозные, политические и литературные проблемы. Арены споров часто превращались в арены вооруженных столкновений. Горожане теснили старый феодальный нобилитет, герцоги и кондотьеры все в большей степени руководствовались интересами буржуазных кругов. В борьбу ремесленных цехов с аристократией все чаще вмешивались подмастерья и неимущие слои городского населения. Старые распри гвельфов и гибеллинов сменились столкновениями между Ватиканом и его непокорными духовными вассалами в Венеции, Неаполе, Тоскане и в других суверенных, независимых от светской власти пап областях.

В XV в. наука вышла на площади итальянских городов и оказалась в напряженной обстановке. Накал классовой борьбы выразился не только в ожесточенности научных споров (выступления Бруно были, пожалуй, самыми резкими), но и в характере научного мышления. Оно быстро переходило от отдельных научных проблем {24} к основным гносеологическим и космологическим принципам, где наука сталкивалась с религией; и если ученый здесь останавливался, его мысль, воспринятая другими, шла дальше и явно, а чаще неявно касалась догматов католицизма и, что было еще опаснее, таких вопросов, как законность светской власти пап.

В этой атмосфере развивалась итальянская натурфилософия

XVI в., завершением которой явилась космология Бруно. Несколько слов о ее идейных истоках. Первым из них был глубокий кризис перипатетической философии. В университетах Падуи и Болоньи в XV-XVI вв. велись ожесточенные дебаты. Пьетро Помпонацци из Мантуи был наиболее известным представителем того направления итальянской философии, которое хотело очистить учение Аристотеля от позднейших наслоений.

Он защищал натуралистическую версию Александра Афродизийского. Эта версия противопоставляла перипатетическую философию идеям Платона, считавшего природу рефлексом идеального мира напряженных сущностей, постижимых при освобождении познания от чувственно воспринимаемых образов. Александр Афродизийский, а за ним Помпонацци выдвигали на первый план натуралистическую, по существу материалистическую тенденцию Аристотеля; идеальные формы - это формы материальных объектов, они превращают материю в определенные предметы, превращают ее в упорядоченный материальный мир, неотделимы от материи и не имеют без нее реального бытия.

Комментаторы Аристотеля, особенно арабские, подчеркивали и другую тенденцию Аристотеля, рассматривая его взгляды сквозь призму философии неоплатоников. Форма властвует над материей, она делает ее целесообразно-упорядоченной. Отсюда - иерархия телеологических, все более высоких и идеальных форм. Эта телеологическая иерархия была превращена в теологическую - католическую догматику божественного духа, управляющего бестелесным индивидуальным духом человека. Подобный переход не соответствовал подлинным идеям таких комментаторов Аристотеля, как Аверроэс, который не допускал полного отрыва идеальных форм от материи. Поэтому католическая схоластика стремилась не только препарировать творения Аристотеля, но и отбросить либо также препарировать позднейшие комментарии, выделить из их противоречивого и дуалистического содержания {25} телеологическую линию, превратить эту линию в теологическую и догматизировать ее, сформулировать в застывших, не подлежащих пересмотру канонических тезисах. Именно такова была тенденция Фомы Аквинского.

Борьба против схоластики принимала различные формы, она выражалась в новой интерпретации, а иногда в противопоставлении греческих комментаторов арабским, в противопоставлении арабских комментаторов их позднейшей христианской интерпретации, в противопоставлении текстов самого Аристотеля всем его комментаторам, в попытках по-новому понять Платона и, наконец, в возврате к идеям греческих философов, живших до Платона и Аристотеля,- к идеям досократиков. Для мировоззрения Бруно особенно большое значение имела та струя антидогматической критики, которая радикально порвала не только с теми или иными версиями комментаторов, но и с перипатетизмом в целом, причем, что особенно важно, с перипатетической космологией.

Перипатетическая космология в некоторой мере связана с теми собственно гносеологическими вопросами, которые оживленно дебатировались в XV-XVI вв. в гуманистических кругах. Идеальные формы, упорядочивающие природу, - это наиболее совершенные из геометрических форм, круговые и сферические. Они имеют абсолютное бытие и лежат в основе упорядоченной, "естественной" дислокации материальных тел. Отсюда иерархическая схема небесных сфер, концентрически окружающих Землю. Эти сферы не образованы самой природой в силу ее имманентных свойств, они существуют как рефлекс идеальной, совершенной схемы, господствующей над природой. Приближение тел к идеальной схеме - их движение к "естественным" местам представляет собой абсолютное движение. Пространство (Аристотель его не отделял от материи, но здесь был пункт возможного отделения) - неоднородно, оно включает границы и центр.

Гуманистическая критика хотела отделить эту космологическую схему от ее теологической интерпретации, от уподобления теологической иерархии неба и Земли. Но вскоре был сделан другой шаг. Критика направила свои удары не на интерпретацию, а на космологическую схему Аристотеля как таковую. Тем самым гуманистическая критика в собственном смысле - сличение текстов, выяснение их действительного содержания и т. д. - {26} сменилась наблюдением и исследованием природы. Разумеется, и слово "сменилась", и слова "наблюдение" и "исследование" нужно понимать условно.

Но интересы сместились от книжных к натуралистическим. О природе еще не думали вне книжной тенденции, но уже хотели именно такого сдвига. Это был переход от первоначального гуманизма к натурфилософии. Он охватил не только космологическую схему, по и проблему движения в его абстрактной форме, проблему строения вещества, проблему жизни и живого вещества. Позже, в начале XVII в., натурфилософия впитала в себя новые понятия, выросшие в прикладной механике, перестала быть натурфилософией, стала наукой в собственном смысле и вскоре обрела новые силы развития в эксперименте и математическом анализе. Уже у Галилея математика потеряла свою связь с концепцией идеальных, предсуществующих геометрических форм (эта связь дискредитировала математику в глазах Бруно), а у учеников Галилея она стала аппаратом естествознания.

В итальянской натурфилософии XVI в. мы встречаем имена трех мыслителей, идеи которых в различной, но во всех случаях в существенной мере повлияли на Бруно. Это Джироламо Кардано, Бернардино Телезио и Франческо Патрицци. Все они были старшими современниками Бруно.

Кардано вернулся к существовавшему задолго до него понятию мировой души. Но он понимает под ней материальную субстанцию, отождествляя ее со светом и теплом.

Телезио был крупнейшим представителем натурфилософии Чинквоченто до Бруно. Его книга "О природе вещей сообразно их собственным принципам" характерна для эпохи, когда научная мысль стремилась разорвать перипатетизм, но не находила новых понятий и возвращалась к новой компоновке традиционных представлений. Исходная идея Телезио, как и всей итальянской натурфилософии, - природа, существующая без управляющей, упорядочивающей ее внешней, нематериальной перипатетической энтелехии, которая часто становилась исходным пунктом теологических догматов. Но это еще не новая система. Телезио не видит тех физических закономерностей, которые позволили бы естествознанию построить согласованную с наблюдениями картину природы, не испытывающей {27} нужды в нематериальной энтелехии. Телезио вводит дополнительное к перипатетическим противопоставлениям "малого и большого", "влажного и сухого" и т. д. противопоставление тепла и холода.

Ему кажется, что оно отличается от перипатетических противопоставлений, эмпирически постижимо, реализует новый идеал науки, заменяет схоластику эмпирическим исследованием природы. Для формирования идей Бруно существенна аптиперипатетическая мысль Телезио о физической однородности Земли и неба. Телезио не удерживается на позициях эмпирического исследования. Он придает теплу и холоду антропоморфные черты, они одушевлены и сознательно соперничают, стремясь охватить вещество.

Телезио тянется к эмпирическим констатациям, но он еще слишком гуманист, слишком далек от прикладной механики, он возвращается к Аристотеловым категориям, и провозглашенная аптиперипатетическая революция сводится к реформе: натурфилософ ограничивается исправлениями перипатетической физики и космологии.

Патрицци так же, как Телезио, писал о теплоте и свете как об основных силах природы и так же хотел порвать с перипатетизмом. И так же не смог этого сделать, не смог построить новую систему мира. Патрицци попытался связать повое представление о природе с реформированным платонизмом. Он заменяет концепцию теплоты и света как деятельных начал, воздействующих на Аристотелевы стихии, новым учением о стихиях, в число которых входят свет и теплота. Свет в натурфилософии Патрицци заменяет широкое понятие движения в его Аристотелевом смысле. Он соединяет все явления с первопричиной, которую Патрицци отождествляет с богом. Такая программа выражена в полном названии книги Патрицци: "Новая философия Вселенной, в которой Аристотелевым методом не через движение, а через свет и светила мы восходим к первопричине; далее, по собственному методу Патрицци, созерцанию является все божество; наконец, по Платоновому методу, все существующее выводится от создателя -бога".

Этих замечаний о непосредственных предшественниках Бруно достаточно, чтобы подойти к вопросу о его отношении к ним. Разумеется, речь идет не об отдельных оценках, которые часто отражали весьма переменчивые и зависящие от чисто личных причин настроения Бруно, {28} а об оценках, в какой-то мере соответствовавших действительной связи идей и действительным разногласиям. Но нам нужно сказать несколько слов о более отдаленных предшественниках. К ним, разумеется, принадлежит Коперник, книга которого вышла за пять лет до рождения Бруно, и философ, оказавший очень большое влияние на Бруно, Николай Кузанский. Он дал мыслителю Чинквеченто две идеи, которые приобрели у Бруно новый смысл и стали основой совершенно иных гносеологических и космологических концепций. Первая из них - знаменитая coincidentia oppositorum - совпадение противоположностей. Николай Кузанский находит его в природе; оно недоступно рациональному постижению, и из подобной констатации вытекает ограничение возможностей разума. Таков же смысл второй идеи - однородности и бесконечности пространства. Они свидетельствуют об ограниченности разума, который не может постичь ни бесконечность пространства, ни относительность положений и движений тел.

Но бесконечность мира могла стать рациональной идеей, постижимой разумом. Более того, она могла стать рационалистической идеей, демонстрирующей потенции разума в незнании природы в целом. Бесконечность мира выражает его однородность, а однородность выражает существование инвариантного, независимого от переноса в пространстве, всеобщего закона. Такой закон - основа рационального постижения мира. Рассматривая бесконечный мир, мы видим в каждом локальном процессе реализацию закона. Это открывает дорогу переходу от чувственного восприятия единичного к рациональному постижению Всеобщего. На эту дорогу и стал Бруно. Для него бесконечно малое единичное не исчезает перед лицом бесконечно большого мира. Единичное отображает закономерность Всеобщего.

Из средневековых мыслителей Бруно чаще всего ссылался на Раймонда Луллия, очень популярного философа и теолога конца XIII-начала XIV в. Основная идея Луллия - доказательство догматов христианства чисто логическими аргументами. Это был доведенный до крайности средневековый реализм - учение о реальности универсалий, т. е. общих понятий. Для Луллия конкретная вещь есть результат конкретизации и сочетания универсалий. Поэтому чисто логическое {29} манипулирование понятиями может дать достоверное представление о конкретном предмете - результате логического самодвижения понятий. Подобный панлогизм привел Луллия к мысли о логической машине, которая могла бы конструировать сравнительно конкретные утверждения теологии, философии, физики, медицины, права и т. д., комбинируя исходные весьма общие понятия. Машина Луллия состояла из концентрических кругов, вращавшихся независимо один от другого. Круги были разделены на части, "камеры", где были обозначены исходные понятия. Вращая концентрические круги, можно было сблизить различные "камеры" на кругах и получить при этом комбинации сближенных исходных понятий. Так, по мысли Луллия, можно было получить любое сочетание исходных понятий, т. е. любое конкретное утверждение.

Луллия интересовали утверждения христианской веры. Он боролся против разграничения иррациональной веры и рационально постигаемых утверждений пауки, т. е. против возникшей в Средние века идеи двух истин. Эта идея позволяла сторонникам натуралистической интерпретации Аристотеля не вступать в явное противоречие с церковной догматикой и защищать позиции разума. С другой стороны, она давала теологам право отбрасывать рационалистическую критику догматов религии.

Система логических операций и связанные с ней мнемонические рецепты то, что Луллий назвал "великим искусством",-были очень популярны еще в XVI в.

Многие думали, что "великое искусство" позволит сравнительно легко запоминать содержание книг и с такой же легкостью выводить из имеющихся в них понятий новые и новые понятия.

Здесь приведено только очень небольшое число имен и направлений, с которыми Бруно познакомился в Неаполе. Он знал, по всей вероятности, большую часть известных нам трактатов XV-XVI вв., а может быть, и некоторые неизвестные сейчас. Бруно знал и множество средневековых трактатов. Тексты Аристотеля и Платона он изучал очень тщательно. Следует заметить, что даже те работы Аристотеля, которые вызывали у пего крайнее раздражение, Бруно излагал весьма добросовестно. Токко - издатель латинских трудов Бруно говорит; {30} "Он не пропускал ни одного довода Аристотеля, и даже такие чуждые Бруно идеи, как опровержение бесконечности мира, он передавал скрупулезно и точно" 1.

В целом Бруно принадлежал к той группе гуманистов Чинквеченто, которые не удовлетворялись ни очищением греческих либо арабских комментаторов Аристотеля, ни очищением самого Аристотеля, ни возвратом к более или менее реформированной философии неоплатоников или самого Платона. Бруно шел от Аристотеля и Платона к досократикам. Конечно, такая характеристика его интересов и симпатий очень схематична, и ее можно взять лишь в качестве отправной. Но она существенна для определения роли Бруно в предыстории классической науки.

Изучая эволюцию научных представлений, можно не раз увидеть соответствие между поворотом к новым идеям и изменением исторической ретроспекции. В XVI- XVII вв. поворот к механической картине мира сопровождался переоценкой исторических ценностей. В отношении {31} Демокрита, Эпикура и Лукреция можно говорить о возврате в самом непосредственном смысле. Атомистика Гассенди была возрожденной атомистикой Эпикура и Лукреция, хотя она была и не только таким возрождением.

Поскольку основные идеи античной атомистики были высказаны Демокритом, это было возвращение от Аристотеля и Платона к досократикам. Но здесь есть и другая связь с досократиками, существенная не столько для XVII, сколько для XVI в. Для итальянских натурфилософов этого века досократики были близки концепцией природы, которой не противостоит иная, управляющая ею нематериальная сила. Им был близок гилозоизм - мысль об одушевленности всей природы, исключавшая какой-либо надмировой дух. В итальянской натурфилософии XVI в. подобные реминисценции переплетались со сравнительно развитыми формами греческой атомистики, изложенной в Риме в поэме Лукреция. Лукреций оказал существенное воздействие на Бруно и на его непосредственных итальянских предшественников.

Все сказанное о гуманистической эрудиции Бруно еще не раскрывает того нового, что не сводится к эрудиции, чего не было ни в древних, ни в средневековых трактатах, ни в литературе XV-XVI вв. Это новое возникало в сознании Бруно в течение всей его короткой жизни, и процесс кристаллизации новых идей был оборван мученической смертью, а их отстаивание, разработка и пропаганда оборвались на восемь лет раньше арестом.

Скитания

После окончания высшей монастырской школы Бруно защитил докторскую диссертацию. Он представил для защиты две темы: "Истинно то, что говорится в "Своде против язычников" (речь идет о сочинении Фомы Аквинского) и "Истинно то, что говорит магистр сентенций" (т. е. Петр Ломбардский). Защита диссертации проходила в Риме а не в Неаполе. Парижский библиотекарь Гильом Котэн, встречавшийся с Бруно в 1585 г., писал об этом {32} в своем дневнике со слов Бруно. По-видимому, в Риме Бруно не встретил той оппозиции, которая могла бы иметь место в Неаполе. Нет никаких свидетельств об обстоятельствах получения докторского звания, кроме короткой фразы Котэна и записей в университетах, где Бруно зарегистрирован как доктор богословия.

Бруно знакомился с каноническими трудами, с запрещенными в Неаполе трактатами противников католицизма, включая Эразма Роттердамского, и приходил к радикальному отрицанию перипатетизма в условиях нараставшей контрреформации. Приведем прекрасную характеристику этого периода, принадлежащую Маколею:

"Инквизиция была облечена новыми правами и вдохновлена новою энергией. Если где-либо показывались протестантизм или подобие протестантизма, они встречали преследование не мелочное и докучливое, но преклоняющее и сокрушающее всех, кроме немногих избранников. Всякий подозреваемый в ереси, как бы ни были высоки его звание, ученость и слава, знал, что он должен оправдаться перед строгим и неусыпным судом или умереть на костре. С одинаковой бдительностью были отыскиваемы и уничтожаемы еретические книги. Сочинения, находившиеся дотоле в каждом доме, были столь усердно преследуемы, что теперь нельзя найти ни одного экземпляра их в самых богатых библиотеках" 1.

Уже в 1566 г. идеи Бруно, как мы уже знаем, разбирались в церковном суде. Но в 1576 г., сразу после получения докторской степени, Бруно оказался перед гораздо большей опасностью. На него поступил донос, одним из инициаторов, а возможно, и автором которого был Агостино Монтальчино. Донос с обвинением в ереси был направлен орденскому провинциалу в Неаполе, у которого уже хранились материалы предыдущих инквизиционных расследований, направленных против Бруно. Арест казался неминуемым. Бруно покинул Неаполь и отправился в Рим. Впоследствии на допросах он утверждал, что приехал из Неаполя, чтобы избежать заключения в тюрьму и представить оправдания Риму.

По тем временам все дела о ереси в Неаполитанском вице-королевстве подлежали местному церковному суду и не были подвластны папской инквизиции. Исключение составляли лица духовного звания, на которых распространялась юрисдикция Рима.

{33} В Риме, как сообщал Бруно, он находился в монастыре Санта Мария сопра Минерва в распоряжении прокуратора ордена. Материалы доноса и дел 1565 г. находились уже у прокуратора. Следствие шло в тайне. Бруно не знал содержания доноса.

Видимо, надеясь на то, что речь идет о старых процессах, он выжидал и не предпринимал решительного шага. Но вот из Неаполя друзья сообщили, что при обыске в его келье в тайнике обнаружены творения святых отцов с запрещенными схолиями Эразма Роттердамского. Раздумывать было нечего. В Рим прибыл монах, только подозреваемый в еретических высказываниях и добровольно отдавшийся в руки высшей орденской инстанции. Теперь же это был пойманный с поличным отступник, нарушитель Индекса, и все материалы доноса приобретали непреоборимую силу. Ему грозили тюрьма, пытки, быть может, отлучение и казнь. Участь беглого монаха в случае поимки не могла грозить большим - Бруно решился тайно покинуть Рим.

Переодевшись в светское платье, он пересек Тоскану, Модену, Парму и вступил на землю Генуэзской республики. Задержавшись ненадолго в Генуе, он в мае 1576 г. оказался в городе Ноли, на берегу Генуэзского залива. Здесь, вдали от Папской области, в месте, отделенном непроходимыми кряжами Апеннин и доступном только с моря, Бруно мог на первых порах обосноваться. Четыре месяца он жил в Ноли, занимаясь преподаванием грамматики детям и читая лекции о небесной сфере молодым дворянам. В Риме исчез молодой монах Джордано, в Ноли появился молодой ученый и дворянин Филиппе. Позже в Европе, покинув Италию, он вновь выступал под именем Джордано.

Бруно тянуло в университетские центры, в места средоточия научной мысли. Начался период длительных 16-летних скитаний по Европе, ставший также периодом наиболее продуктивного творчества Бруно. Из Ноли морем Бруно направился в Савону, откуда можно было через альпийские перевалы перебраться в Турин. Не устроившись в Турине, он по реке По пересек Венецианскую республику, задержался на полтора месяца в Венеции и обосновался в Падуе. В Венеции Бруно издал свою первую книгу "О знамениях времени". Ни самой книги, ни ссылок на нее, ни каких-либо следов вообще не имеется. Ее назвал сам Бруно при допросе, заявив что опубликовал ее для заработка.

{34} В Падую Бруно попал примерно в 1577 г. Здесь, как и всюду в Италии, в большей или меньшей мере гнет контрреформации душил свободную мысль и обрекал людей на постоянный страх репрессий. Так характеризовал Бруно положение интеллигенции в Италии в беседах с Гильомом Котэном в Париже в 1585-1586 гг. На втором году жизни в Падуе у Бруно созрело решение покинуть Италию. Он вновь одел монашеское облачение, которое открывало ему приют в монастырях Европы и создавало известный декорум общественного положения.

Из Падуи Бруно направился в Милан и затем двинулся к французской границе Италии по дороге в Лион. Однако Франция встретила его негостеприимно. Остановившись в 80 километрах от Лиона, он переменил путь и направился в Швейцарию.

"Прибыв в Шамбери, - говорил Бруно на допросе, - я остановился в монастыре своего ордена. Меня приняли очень холодно. Я разговорился об этом с монахом-итальянцем, находившимся там, и он мне сказал: "Имейте в виду, что в этой стране вы нигде не встретите радушного приема, и сколько бы ни ходили по стране, - чем дальше, тем все менее радушный прием будете встречать". Ввиду этого я направился в Женеву" 2.

В Шамбери Бруно пришел, оставив за плечами утомительный путь. Он прошел около 300 км, преодолев альпийские подъемы и спуски, терпя ненастье, страшась ареста, экономя каждую монету.

Лион не был конечным пунктом намеченного пути - Бруно стремился в Париж. Предстоял многодневный путь через страну, охотно принимавшую эмигрантов, но оказавшую суровый прием беглому монаху. Найдет ли он поддержку и помощь в Париже на первых порах? Женева была близка, не дальше, чем Лион. В этом центре протестантизма собралось много итальянских эмигрантов, в том числе и неаполитанцев. Среди итальянской реформатской общины в Женеве было немало отпрысков дворянской знати и буржуазных семейств. Они сохранили свои богатства и были влиятельными гражданами города. Бруно направился в Женеву. Он прибыл туда в апреле 1579 г. Задумывался ли он над тем, что здесь 25 лет назад был сожжен Сервет?

Во главе итальянской реформатской общины стоял маркиз Галеаццо Караччоли, выходец из неаполитанской дворянской оппозиции, бежавший в 1551 г. от {35} преследований испанских властей, друг Кальвина и племянник папы Павла IV, пользовавшийся некоторым влиянием в обоих лагерях. С ним-то и встретился Бруно в Женеве.

В протоколах венецианской инквизиции записан рассказ Бруно о том, как Караччоли устроил его на работу в типографию. Бруно стал корректором. Работа в типографии, печатавшей протестантскую литературу, способствовала ознакомлению с кальвинистскими философскими и богословскими трудами и общению с их женевскими авторами. Он прочел произведения идеологов реформации, труды философов и естествоиспытателей разнообразных направлений.

Он посещал лекции и проповеди кальвинистских богословов, слушал их диспуты в университете и, конечно, ринулся в споры с кальвинистскими профессорами.

Оказавшие Бруно поддержку итальянские кальвинисты ждали, что он вступит в их общину, вместо этого он выступил против одного из них. Бруно позволил себе указать на ошибки в лекциях профессора философии и ректора Женевского университета Антуана Делафе. Это был крупный деятель кальвинистской церкви. Он часто выступал с проповедями, считавшимися образцом изложения кальвинистских догматов. И вот Бруно выпустил брошюру, перечислявшую и раскрывавшую ошибки и заблуждения Делафе. Рукопись брошюры печаталась у мелкого женевского издателя Жана Бержона, который доверился Бруно и не подверг рукопись цензурному просмотру.

Бруно выступил против одного из столпов реформации в стране, где кальвинистская церковь в своей жестокости нисколько не уступала католической инквизиции. Вот что пишет об этом протестантский историк Бэрд:

"Суровому режиму, введенному Кальвином и оставленному в наследство женевцам, должны были особенно благоприятствовать два условия: во-первых, широкое толкование, какое придавалось понятию преступления, а во-вторых, более чем драконовская строгость при назначении наказания... Петь или даже просто хранить у себя фривольные песни считалось преступлением. Носить или делать одежду из запрещенной материи считалось преступлением. И для подобных преступлений были назначены соответствующие кары. Каждый должен был посещать общественное богослужение. Каждый должен был участвовать в евхаристии. Ни один больной не мог лежать {36} в постели более трех дней, не пригласив проповедника общины. Не думайте, что наказания за такого рода нарушения редко применялись... В 1558 и 1559 гг. в небольшом городе велось 440 дел. По протоколам, в течение 60 лет было сожжено 30 человек вследствие странного обвинения, будто бы они распространяли чуму. Само собой разумеется, время от времени прорывался поток протеста против этой разрушительной тирании. Тогда начинали свою деятельность тюрьмы, позорные столбы и эшафоты, и вновь воцарялось рабское благочестие"3.

Брошюра Бруно не содержала прямой дискредитации догматов реформации. Тем не менее, когда власти узнали о том, что предстоит ее выпуск, последовал приказ городского сената о заключении в тюрьму и Бруно, и Бержона. Сенатский суд принял решение подвергнуть брошюру уничтожению, а Бруно предать церковному суду как мятежника против бога и святой реформации. 13 августа 1579 г. состоялось заседание консистории, куда из тюрьмы был доставлен Бруно.

Консистория вынесла приговор, подвергавший Бруно обряду отлучения в течение двух недель. Ежедневно его выводили из тюрьмы и босого, одетого в одну рубаху, с ошейником на шее вели по городу в церковь к обедне. Здесь во время евхаристии громогласно зачитывался приговор, и стоявший посреди церкви Бруно подвергался оскорблениям прихожан.

27 августа Бруно вновь предстал перед консисторией. С него сняли отлучение и предоставили свободу. Бруно стало известно, что, если он не вступит в кальвинистскую церковь, ему нельзя оставаться в Женеве. Он оставил Швейцарию и направился во Францию, сначала в Лион, а затем в Тулузу.

Вновь ему пришлось проделать 400-километровый путь от Лиона до Тулузы по дорогам центрального горного массива Франции. В Тулузе он прожил меньше двух лет. Старинный Тулузский университет, основанный в 1229 г., сохранил университетскую автономию, самоуправление и выборность ректората и профессоров. В Тулузе в это время не было тиранической монополии господствующей церкви, как в католической Италии и протестантской Швейцарии. Период затишья гугенотских войн, равновесие противоборствующих католических и протестантских сил во всей Франции, близость гугенотского юга, эдикты о свободе {37} вероисповедания - все это создало атмосферу известной религиозной и научно-философской терпимости. Правда, это длилось недолго. Но именно такую обстановку застал Бруно. От него никто не требовал религиозного рвения. А он, вероятно, скрыл и свой монашеский сан, и богословскую степень. Все это позволило молодому дворянину, носившему светскую одежду и обладавшему великолепной философской подготовкой, легко получить степень магистра и быть избранным на должность профессора.

Тем не менее университет был католический, профессора и студенты были католиками. Здесь можно было не отправлять религиозных обрядов, но нельзя было выступать против них. Не требовалось раболепствовать перед церковными иерархами, но нельзя было посягать на святые авторитеты и ронять достоинство университетских профессоров. Однако не таков был Бруно. Напор живой мысли был сильней осторожности. Он выступил на диспуте с тезисами, которые вызвали резкую оппозицию в университетских кругах. Кроме того, перипетии религиозной борьбы привели в это время к усилению католической партии в Тулузе. Бруно вынужден был покинуть город. Он увез рукописи своих трудов, которые ему так и не удалось опубликовать в Тулузе.

Бруно направился в Париж и прибыл туда летом 1581 г. Наконец, судьба ему улыбнулась. Он получил известность, добился расположения короля; здесь же впервые увидели свет его труды. На какое-то время изгнанник стал придворным.

В Париже он встретился с иной идейной атмосферой. В Тулузе он противостоял провинциальной клерикальной учености и был лишен сочувствующей среды. Правда, такую среду составляли его ученики и кое-кто из ученых, преподававших в это время в Тулузском университете. Однако это были единицы.

В Париже идейный фон был уже окрашен нарождавшимся французским скептицизмом. Только что вышли "Опыты" Монтеня. Сам Монтень состоял при королевском дворе, и Генрих III ему покровительствовал. При дворе находился и Анри Этьен, младший из знаменитой семьи французских издателей-гуманистов, эллинист и филолог, автор "Апологии Геродота", объявленный женевской кальвинистской консисторией "князем безбожия" и "архиатеистом". Конечно, такая обстановка была {38} неустойчивой и сочеталась с преследованием атеистов со стороны обеих враждующих партий. Но издателей не бросали в тюрьмы, да и обнаружить преступные идеи в крайне завуалированных трудах скептиков было не всегда легко.

Бруно также испытал королевское покровительство. Генрих III назначил его экстраординарным профессором с постоянным жалованьем, после того как Бруно посвятил королю изданный здесь же в Париже трактат о памяти. Бруно демонстрировал свою память и рассказывал о мнемотехнических приемах самому Генриху III, когда тот принял философа.

В конце 1581 г. в Париже вышли сочинения Бруно: "О тенях идей", "Искусство памяти", "Песнь Цирцеи" и "Подсвечник". Все они в основном были написаны раньше и завершены в Париже.

Первые два трактата посвящены логике и мнемотехнике. Книга "Песнь Цирцеи" - острый антиклерикальный памфлет. В ее названии Бруно обратился к своей родине, где жил его отец. Бруно всю жизнь вспоминал родину и всегда гордился тем, что он "природный неаполитанец, воспитанный под самым благословенным небом". Среди многочисленных преданий, бытовавших в Неаполе, было одно, утверждавшее, что именно здесь был тот гомеровский край света, где жили легендарные феаки, к которым однажды прибыл Одиссей. Лежавший же в 20 км от Неаполя остров Искья отождествлялся с гомеровским островом Цирцеи. "Песнь Цирцеи" построена как диалог, в котором приводится описание всех видов животных, наделенных чертами человеческих характеров. Конечно, Бруно обрушивается на своих братьев по ордену - псов господа бога, доминиканцев.

"Это та самая порода варваров, которая осуждает и хватает зубами то, чего не понимает. Ты их распознаешь по тому, что эти жалкие псы, известные уже по своему внешнему виду, гнусным образом лают на всех незнакомых, хотя бы и добродетельных людей, а по отношению к знакомым проявляют мягкость, хотя бы то были самые последние и отъявленные мерзавцы" 4.

Все монашеское сословие приравнивается к обезьянам. "Они бесполезны в серьезных и трудных делах и только угождают магнатам лестью, шутовством и паразитической жизнью. А так как они не могут, подобно ослам, носить тяжести, сражаться, как боевые кони, пахать, как волы, {39} откармливаться мертвечиной, подобно свиньям, то от них только и пользы, что они служат посмешищем".

В. С. Рожицын сближает эту характеристику с антиклерикальными строками Рабле, где монахи также уподобляются обезьянам5.

В книге описываются олени, жирафы, дикобразы, ехидны и многие другие животные. Этот парад животного мира свидетельствует, кроме всего, и о широких зоологических познаниях Бруно. В конце книги Бруно не забывает и галльского петуха, отдавая дань приютившей его стране. В комедии "Подсвечник" также немало антиклерикальных выпадов.

Около двух лет Бруно жил в Париже, публиковал книги, читал лекции, готовил новые труды, общался с издателями, философами и богословами, католиками и протестантами, догматиками и вольнодумцами, сам слушал лекции, беседовал и поучал, рвался в споры и диспуты, но всячески избегал богослужений.

{40} В Париже начался наиболее плодотворный период жизни Бруно, и тем не менее он покинул Париж. Это можно объяснить изменением постоянно колеблющейся внешней обстановки - обострением политической борьбы и гражданской войной. Такое объяснение дал Бруно венецианским инквизиторам. Можно думать, что выступления и деятельность Бруно, колебавшие авторитет обеих партий, создали ему больше врагов, чем друзей. Не все друзья были способны на жертвы и активную помощь, враги были способны на все.

Бруно покинул Париж не изгнанником, а доверенным королевского правительства: он был зачислен в свиту французского посла при английском дворе.

Весной 1583 г. Бруно приехал из католической Франции в протестантскую Англию. В Лондоне он явился к послу французского короля Мишелю де Кастельно. Кастельно был одним из передовых людей Франции, гуманистом, противником и католической инквизиции, и кальвинистской нетерпимости. Он обладал огромным дипломатическим опытом, знал Германию, Нидерланды и Италию и был связан со многими учеными и писателями Англии и других стран Европы. Покровительство такого человека оказалось очень существенным для Бруно в Англии.

Свою деятельность Бруно начал с Оксфорда, наименее удачного места для его выступлений. Здесь он участвовал в публичном диспуте. Это был один из очень распространенных в XVI в. интеллектуальных турниров, где красноречие и эрудиция заменяли копье и меч ушедших в прошлое рыцарских турниров. Бруно отстаивал идеи Пифагора, Парменида и Анаксагора и излагал систему Коперника; оксфордские ученые защищали идеи Аристотеля. Это был не только турнир между паладином до-сократиков и новой науки, с одной стороны, и ортодоксальными хранителями перипатетической традиции - с другой. Это был также турнир между двумя различными типами мышления: систематическим мышлением, опиравшимся на уже отжившую систему, и новыми представлениями, которые содержали более правильную концепцию мира, но пока еще не могли приобрести систематический характер, не имели достаточной эмпирической базы и высказывались в беспорядочной форме.

Неаполитанский темперамент Бруно шокировал оксфордских педантов. Вероятно, во всей Европе нельзя было {41} тогда найти места, где красноречие Бруно в такой мере показалось бы неуместным, как здесь. Ему запретили продолжать публичные лекции, и Бруно покинул Оксфорд.

Через полгода он выступил в Лондоне с изложением своих идей перед собранием аристократов и ученых (английский вариант итальянских академий XVI в.) в доме одного из своих друзей. Бруно снова столкнулся с чуждой средой; друзья отмалчивались, враги торжествовали, и неаполитанский мыслитель (он теперь часто вспоминал о своем неаполитанском происхождении, сталкиваясь с сухими и сдержанными северянами) излил свой гнев, презрение к противникам и разочарование в английских друзьях в начатом через несколько дней первом лондонском диалоге "Пир на пепле".

"Таковы плоды Англии; ищите сколько хотите, вы найдете здесь только докторов грамматики в наше время, когда в этом счастливом отечестве царствует созвездие упрямейшего педантического невежества и самомнения, смешанного с деревенской невоспитанностью, которые заставили бы отступить многотерпеливого Иова. А если не верите этому, поезжайте в Оксфорд и попросите рассказать, что случилось с Ноланцем, когда он публично спорил с докторами теологии на диспуте в присутствии польского князя Лаского и английских дворян. Пусть вам расскажут, как умело отвечал он на их доводы, как 15-ю силлогизмами посадил он 15 раз, как цыпленка в паклю, одного бедного доктора, которого в качестве корифея выдвинула академия в этом затруднительном случае. Пусть вам расскажут, как некультурно и невежливо выступала эта свинья доктор и с каким терпением и воспитанностью держался его диспутант, который на деле показал, что он природный неаполитанец, воспитанный под самым благословенным небом.

Справьтесь, как его заставили прекратить публичные лекции и лекции о бессмертии души и о пятерной сфере" 6.

Монах, снявший католическую рясу, встретился в Англии с террором, направленным против католиков и не уступавшим по жестокости инквизиционному террору против протестантов в католических странах 7.

Таким образом, Бруно и в Англии не нашел атмосферы веротерпимости. Некоторую возможность свободно излагать свои мнения он имел в качестве приближенного французского посла, в качестве "человека с бесконечными {42} титулами наряду с другими фантастическими украшениями", по выражению одного англичанина. Приобретя достаточно одиозную репутацию у протестантских богословов, Бруно вместе с тем при посредстве Кастельно нашел круг знакомых среди прогрессивного слоя английского общества. Благодаря этим связям Бруно мог публиковать в Англии свои труды. Три книги: "Пир на пепле", "О причине, начале и едином", "О бесконечности, Вселенной и мирах" - он посвятил Кастельно. В книге "О причине, начале и едином" он обращается к Кастельно:

"Ненавидимый глупцами, презираемый низкими людьми, хулимый неблагородными, порицаемый плутами и преследуемый зверскими отродьями, я любим людьми мудрыми; ученые мной восхищаются, меня прославляют вельможи, уважают владыки и боги мне покровительствуют. Благодаря такому столь великому покровительству - вами я был укрыт, накормлен, защищен, освобожден, помещен в безопасном месте, удержан в гавани, как спасенный вами от великой и гибельной бури. Вам я посвящаю этот якорь, эти снасти, эти разорванные паруса и эти товары, самые дорогие для меня и самые драгоценные для будущего мира, с тем, чтобы ваше покровительство спасло их от потопления в преступном, мятежном и враждебном мне океане" 8.

Несмотря на елизаветинскую реакцию, в Англии распространялась антицерковная, гуманистическая литература; она открыто появлялась на книжном рынке, но печаталась в нелегальных типографиях. Кроме этого, по рукам ходило много нелегальных памфлетов. Во времена Бруно в Англии действовала, например, подпольная типография, издавшая ряд очень резких антицерковных памфлетов. Она кочевала из города в юрод и была далеко не единственной. Обнаружить и арестовать ее организаторов удалось только в 1589 г. Книги, выходившие из таких нелегальных издательств, содержали фальшивые сведения о датах и местах издания, а многие вообще не имели этих данных.

В Англии и особенно в Лондоне была значительная итальянская колония передовых ученых, писателей, поэтов, литераторов, государственных деятелей, ускользнувших от инквизиции. В их среде Бруно нашел себе друзей и покровителей. Некоторые из них пользовались доверием двора, другие, наоборот, были связаны с {43} нелегальной средой. Иногда это были одни и те же лица. Через друзей Бруно получил возможность издать своп труды. Они были напечатаны в одной из лондонских типографий, и указанные в них годы и места издания не отвечали истине из конспиративных целей.

Особенно плодотворным был 1584 год, когда вышли почти все сочинения Бруно лондонского периода.

О происхождении названия "Пир на пепле" и о рождении книги Бруно рассказал на допросе в Венеции.

"Я написал книгу под названием "Пир на пепле".

Она делится на пять диалогов, трактующих о движении Земли. Так как я вел этот диспут, в котором участвовало также несколько докторов, в Англии за ужином, устроенным, по обычаю, в среду на первой педеле великого поста в доме французского посла, где я жил, то этим и объясняется, что я дал книге название "Пир на пепле" и посвятил ее упомянутому послу. Возможно, в этой книге заключается какое-либо заблуждение, но сейчас не могу припомнить в точности, какое именно. Моим намерением было посмеяться в этой книге над докторами и их взглядами относительно этого предмета" 9.

"День пепла" приходится на первую неделю великого поста. Он связан с церковным обрядом посыпания пеплом священника и молящихся.

В своем показании Бруно говорит о доме Кастельно как о месте действия диспута, в книге же, как мы увидим ниже, Бруно перенес диспут в дом Фулка Гривелла.

Фулк Гривелл был членом английского парламента, крупным чиновником королевского казначейства и богачом. Вместе с тем он был поэтом, драматургом и философом, был близок к передовым ученым, покровительствовал им и создал в Кембриджском университете кафедру исторических наук. Его связывала дружба с Филиппом Сиднеем - влиятельным аристократом, вокруг которого группировались английские ученые и философы, близкие к итальянской эмигрантской группе. Бруно встречался с ними. В "Пире на пепле" он обращается к Гривеллу:

"Тебе не нужно по этому поводу говорить о достойном обращении, культурности и благовоспитанности многих кавалеров и многих знатных лиц в королевстве; среди них так известен, и нам в особенности, своей лучшей репутацией, когда мы были в Милане и во Франции, и затем по личному общению теперь, когда мы оказались в его {44} отечестве, блестящий и превосходный кавалер сэр Филипп Сидней"10.

Трудно утверждать, где в действительности происходил диспут, но, судя по подробностям описания, данного в "Пире на пепле", он имел место в доме Фулка Гривелла. Правда, помимо исторических персонажей, самого Бруно, Фулка Гривелла, двух итальянцев - Джованни Флорио и Маттео Гвини - и англичанина Джона Брауна, в книгу введены вымышленные персонажи - Нундия, Торквато и Теофила, от лица которого ведется повествование.

Теофил начинает рассказ с беседы Бруно и Фулка Гривелла о предстоящем диспуте. Затем идет описание путешествия по темным улицам, трясинам вдоль берегов Темзы и по самой Темзе. Это описание - очень интересное и вместе с тем несколько аллегорическое - характерно для Бруно. Личные впечатления, автобиографические реминисценции, заметки о ландшафте и его влиянии на настроение переплетаются с натурфилософскими концепциями. В "Пире на пепле" защита гелиоцентризма связана с подобным личным "потоком сознания". Защита космологической схемы неотделима от защиты индивидуальности, космология еще не стала объективной констатацией, независимой от психологического и морального profession de foi ее сторонников.

Такой же характер свойствен книге "О бесконечности, Вселенной и мирах", где Бруно продолжает развивать космологические взгляды. И, как всегда, космология переплетается с эмоциональными мотивами. Бесконечность природы - основа душевного подъема мыслителя,

который устраняет страх смерти и страх перед жизнью. Бруно вводит в книгу стихи:

Кто дух зажег, кто дал мне легкость крылий?

Кто устранил страх смерти или рока?

Кто цепь разбил, кто распахнул широко

Врата, что лишь немногие открыли?

Века ль, года, недели, дни ль, часы ли

(Твое оружье, время!) - их потока

Алмаз и сталь не сдержат, но жестокой

Отныне их я неподвластен силе.

Отсюда ввысь стремлюсь я, полон веры,

Кристалл небес мне не преграда боле,

Рассекши их, подъемлюсь в бесконечность 11.

{45} И в другом месте в словах персонажей книги мы видим призыв Бруно, обращенный к себе (он выступает в диалоге под именем Филотео):

"Вперед, мой дорогой Филотео, и пусть ничто не принудит тебя отказаться от проповеди своего божественного учения - ни дикие проклятия черни, ни возмущение обывательщины, ни негодование педантов и вельмож, ни глупость толпы, ни ослепление общественного мнения, ни клевета лжецов и завистников...

... Вперед! Наставляй нас и дальше в познании истины о небе, планетах и звездах, объясняй нам, чем в их бесчисленности одна отличается от другой и почему не только возможны, но и необходимы в бесконечном пространстве бесконечные причины и бесконечное действие. Научай нас, что такое истинная субстанция, материя и деятельность, кто творец мирового целого и почему всякая чувствующая вещь состоит из одних и тех же элементов и начал. Проповедуй нам учение о бесконечной Вселенной. Низвергай во прах эти воображаемые своды и небесные сферы, которые будто бы должны отграничивать столько-то небес и стихий. Научай нас осмеивать эти относительные сферы и налепленные на них звезды. Залпами своих всесокрушающих доводов разрушай железные стены и своды перводвижущего, в которое верит толпа. Долой вульгарную веру и так называемую пятую квинтэссенцию. Даруй нам учение о всеобщности земных законов во всех мирах и о единстве мировой материи. Ниспровергай теории о том, что Земля будто бы является центром мироздания. Разбей вдребезги внешние движители и границы так называемых небесных сфер. Распахни перед нами дверь, чтобы мы могли через нее взглянуть на неизмеримый и единый звездный мир. Покажи нам, как другие миры носятся в эфирных океанах, подобно нашему миру. Объясняй нам, что движения всех миров управляются силою их собственных внутренних душ. И научи нас уверенным шагом идти вперед в познании природы в свете этих воззрений" 12.

В книге "О причине, начале и едином" изложена концепция противоречия и противоположности:

"Кто хочет познать наибольшие тайны природы, пусть рассматривает и наблюдает минимумы и максимумы противоречий и противоположностей. Глубокая магия {46} заключается в умении вывести противоположность, предварительно найдя точку объединения" 13.

Отвергая схоластику перипатетиков, он обращается к антиаристотелевской литературе. Но и она ему не нравится, Бруно жестоко критикует Пьера Рамуса и Франческо Патрицци и противопоставляет им одного из своих первых учителей - Бернардино Телезио, в труды которого он углублялся еще в юные годы в Неаполе. Все это высказано в обычной для Бруно резкой и безапелляционной форме.

"Поразмыслите же, - пишет Бруно о Пьере Рамусе и Патриции, - какую пользу принесли двое подобных людей, из которых один - французский архипедант, написавший "Школу свободных искусств" и "Замечания против Аристотеля", а другой - педантское дерьмо, итальянец, перемаравший столько тетрадей своими перипатетическими дискуссиями. Как каждый легко видит, первый красноречиво показывает, что он не слишком мудр, второй же, говоря просто, показывает, что в нем много от животного и от осла. О первом мы все же можем сказать, что он понял Аристотеля, но понял его плохо, и если бы он его понял хорошо, то, быть может, он бы сообразил повести против него почетную войну, как это сделал рассудительнейший Телезио Козенцский. О втором мы можем сказать, что он его не понял ни плохо, ни хорошо, но что его читал и перечитывал, толковал, разбирал и сопоставлял с тысячью других греческих авторов, его друзей и врагов; и в конце концов была произведена величайшая работа не только без всякой пользы, но также с величайшим убытком; так что желающий увидеть, в какую бездну глупости и высокомерного тщеславия погружает педантский обычай, пусть рассмотрит эту его книгу" 14.

Сам Бруно дает Аристотелю следующую решительную оценку:

"... из всех философов, какие только имеются, я не знаю ни одного, в большей степени опирающегося на воображение и более удаленного от природы, чем он; если же он и говорит иногда превосходные вещи, то известно, что они не зависят от его принципов и всегда являются положениями, заимствованными у других философов" 15.

В этой же книге содержатся новые ядовитые характеристики английского духовенства.

{47} "... Хотя в ней живут эти люди, они в ней содержатся лишь как грязь, подонки, навоз и падаль; они могут быть названы частями государства и города лишь в том смысле, в каком сточная яма называется частью корабля. И поэтому из-за них нам не следует быть недовольными собою, и если бы мы все же были недовольны собою, то были бы достойны порицания. Из числа их я не исключаю значительной части ученых и священников, из коих некоторые при помощи докторской степени сделались вельможами" 16.

Все три книги, вышедшие в Лондоне в 1584 г., Бруно, как уже говорилось, посвятил французскому послу Мишелю де Кастельно.

Следующие две книги Бруно посвятил Филиппу Сиднею. Книга "Изгнание торжествующего зверя" вышла в том же году. Это еще один резкий антиклерикальный, атеистический памфлет. Он полон аллегорий и метафор. Собеседники София, Меркурий и другие излагают и комментируют решения Юпитера, доложенные совету богов. Юпитер решил заменить созвездия, символизирующие пороки и названные именами зверей, изгнав их на Землю, а на небе поселить добродетели, также выступающие под аллегорическими титулами.

В этом памфлете, который был вместе с тем натурфилософским трактатом, появляется местечко, в котором родился Бруно, дом его отца, родная гора Чикала и городок Нола, встают имена родственников и соседей, с которыми он расстался 10-летним мальчиком. Все это возникает в беседе персонажей памфлета богини мудрости Софии и посланца богов Меркурия, выполняющего божественные предначертания:

"Меркурий.-...Тотчас же стал приказывать (таков у нас на небе новый порядок), чтобы я собственной своей рукой записал все, о чем надлежит промыслить сегодня в мире.

София. - Расскажи мне, пожалуйста, кое-что об этих делах, ибо ты возбудил в моей груди интерес.

Меркурий. - Изволь. Юпитер распорядился, чтобы сегодня в полдень в саду Францина две дыни из всех прочих совсем созрели, но чтоб их сорвали не раньше как через три дня, когда, по общему убеждению, их можно станет есть. Воля Юпитера, чтоб в то же самое время из сада у подножия горы Чикала, в доме Джованни Бруно, {48} 30 ивиум были вовремя собраны, 17 попадали от ветра на землю, 15 - съедены червями. Чтобы Васта, супруга Альбанцио, подвивая себе волосы на висках и перегрев щипцы, спалила бы 57 волосинок, но головы не обожгла и, на этот раз почуяв гарь, терпеливо перенесла ее, не злословя меня, Юпитера. Чтоб у нее от бычачьего помета родилось 252 улитки, из коих 14 потоптал и раздавил на смерть Альбанцио, 26 умерли, опрокинувшись, 22 поселились в хлеву, 80 отправились в путешествие по двору, 42 удалились на жительство в соседний с воротами виноградник, 16 пошли, влача свой домик туда, где им удобнее, остальные - на счастье. Чтоб у Лауренцы, когда она станет чесаться, выпало 17 волос, 13 порвались и из них за три дня 10 вновь отросли, а семь - никогда более. Собаке Антонио Саволино - принести пятерых щенят, троим из них дожить до своего времени, двум - быть выброшенными, а из первых трех - одному быть в мать, другому разниться от матери, третьему частью в мать, частью в отца" 17.

Эта сатира, направленная против религиозного провиденциализма в целом, дополняется сатирическим изложением догматов христианства. Бог (Юпитер) спрашивает, куда следует поместить созвездие Орион, символизирующее Христа. Мом предлагает Юпитеру послать его на Землю. При этом он перечисляет свойства Ориона-Христа и догматы его учения: хождение по поверхности воды, воплощение бога в богочеловеке, ненависть к разуму, разделение природы и божества, представление о принадлежности к христианству как о гарантии добродетели. Речь Мома очень характерна для мировоззрения Бруно. Здесь очень явственно, в прозрачной, хотя и метафорической форме высказаны пантеистические тенденции, рационалистическая трактовка "магии" и многое другое.

"Позвольте внести предложение мне, о боги. Попали, как говорится в Неаполе, макароны в сыр! Так как Орион умеет творить чудеса и, как известно Нептуну, умеет ходить по морю, не погружаясь в волны и не замачивая ног, и вместе с тем, конечно, способен и на всякие другие диковинки, то отправим-ка его к людям и устроим так, дабы он внушал им все, что нам вздумается и угодно. Пусть заставит их поверить, будто белое - черно; будто человеческий разум всякий раз, как ему кажется, что он {49} наилучше видит, именно тогда и находится в ослеплении; будто все то, что, согласно разуму, кажется превосходным, добрым и лучшим, - позорно, преступно и чрезвычайно скверно; что природа - грязная потаскушка, законы естества - мошенничество; что природа и божество не могут стремиться к одной и той же цели и что правда одной не подчинена правде другой, но взаимно исключают друг друга, как свет и тьма; что божество - мать грекам, а для всех прочих народов вроде злой мачехи, так что иначе нельзя и угодить богам, как эллинизируясь, т. е. становясь греком: ибо самый большой злодей и мерзавец, какой был среди греков, только потому одному, что он принадлежит к божескому роду, несравненно лучше, чем самый справедливый и великодушный человек, который вышел из Рима во времена республики или из какого-либо другого народа, как бы он ни выдавался своими обычаями, знаниями, силой, суждением, красотой и авторитетом. Ведь все это природные дары. Божество презирает их и {50} предоставляет тем, кто не способен к более великим привилегиям, т. е. к сверхъестественным делам, коими одаривает божество, как, например: прыгать по водам, заставлять кувыркаться хромых и танцевать раков, кротов видеть без очков и делать прочие прекрасные и нескончаемые диковинки. Пусть заодно убедит людей, что философия и всякое исследование, всякая магия, которые могут людей уподобить нам, не что иное, как безумие; что всякий героический поступок не что иное, как пошлость, и что невежество - самая лучшая наука мира, ибо дается без труда и не печалит душу" 18.

Антирелигиозный пафос переходит в антиклерикальный и в слегка завуалированные нападки на светскую политику Ватикана, в аллегорическую оценку его борьбы с испанской короной. Бруно вспоминает античные предания, он дает Неаполю имя фессалийской царевны Партенопы, брошенной Одиссеем и погибшей в Тирренском море.

"Меркурий. - Дело в том, что Юпитер поспешно поручил мне предусмотрительно помешать пожару, который возбуждает сумасшедший и зверское Несогласие в этом Партенопейском царстве.

София. - Как же так, Меркурий, эта чумоносная Эриния очутилась по сю сторону Альп и замутила море в этой прекрасной стране?

Меркурий. - Она вызвана глупым Честолюбием и безумным доверием кое-кого, приглашена очень щедрыми и неопределенными обещаниями, двинута обманчивой надеждой. Ее ждет двоякая зависть: в народе - стремление оставаться при былой свободе и боязнь подвергнуться более жестокому угнетению; в князе - подозрительная боязнь, как бы, желая захватить больше, не потерять все.

София. - Где первое начало и основание для всего этого?

Меркурий. - Великая Жадность, что идет, пожирая все, под предлогом поддержки религии" 19.

Несогласие, Жадность, Честолюбие, призвавшие из-за Альп чумоносную богиню мести Эринию; государь, жиреющий на крови праведников; ягнята и их матери, обрекаемые на гибель вместе с отцами, - образы достаточно прозрачные для поколения, ввергнутого в междоусобицу религиозных и династических войн. В этих символах {51} угадывались конкретные повороты живой истории "Счастливой Кампаньи". Дальше - Бруно вкладывает в уста Меркурия прямой намек на неаполитанские события 50-х годов, на союз католического Рима с лютеранской Германией, магометанской Турцией и католической Францией против католического же испанского вице-короля, суверена Неаполитанской области. Меркурий говорит Софии:

"Я же теперь прежде всего, чтобы смешать Силу, хочу возбудить Коварство, для чего в союзе с Обманом надо будет продиктовать предательское письмо против подготовляемого честолюбивого восстания. По этому подложному письму отвлекается в сторону морское нападение турок и ставятся препятствия галльскому неистовству, которое далеко отсюда, из-за Альп, приближается сухопутьем.

Тогда по недостатку Силы погаснет Смелость, успокоится народ, обезопасится князь и Страх погасит без воды жажду Честолюбия и Скупости. И вместе с тем снова призовется изгнанное Согласие и установится на своем престоле Мир посредством подтверждения старинной Привычки жить вместе уничтожением опасного и неблагодарного Новшества" 20.

"Опасное и неблагодарное Новшество" - введенная в Неаполитанском вице-королевстве в 1547 г. инквизиция 21.

Книга, нашедшая большое число сторонников, встретила наряду с этим оппозицию со стороны некоторых передовых людей английского общества. Из-за нее наступило отчуждение между Бруно и Фулком Гривеллом, видевшим книгу, как и многие другие, еще в рукописи. В предисловии к книге Бруно, обращаясь к Филиппу Сиднею, говорит об этом:

"Он соединен с вами узами тесной и долгой дружбы... Он походит на вас, да и по отношению ко мне он был тем вторым, кто после вас пригласил меня и предложил мне занять, вслед за вашими первыми, вторые должности у себя. И я бы их принял, а он, конечно, поручил мне, если бы завистливая Эриния не рассеяла меж нами свою отраву подлой, злокозненной и бесчестной корысти" 22.

В 1585 г. вышла книга Бруно "О героическом энтузиазме". На ее титульном листе указан Париж лишь в конспиративных целях, книга же напечатана в Англии.

{52} На допросе в Венеции Бруно говорил, что почти все книги с указанием парижского издательства в действительности были изданы в Лондоне 23. Во всяком случае подготовлена она была в Лондоне и также посвящена Филиппу Сиднею.

Один из персонажей, ведущих диалог, - поэт Луиджи Тансилло, друг отца, чье влияние на поэтические склонности Бруно сказалось еще в детские годы. Чикада, другой персонаж книги, обращается к Тансилло: "Нет сомнения, что лучше достойная и героическая смерть, чем недостойный и подлый триумф".

Тансилло отвечает стихами:

Когда, свободно крылья я расправил,

Тем выше понесло меня волной,

Тем шире веял ветер надо мной;

Так, дол презрев, я ввысь полет направил.

Дедалов сын небес не обесславил

Паденьем; мчусь я той же вышиной!

Пускай паду, как он: конец иной

Не нужен мне - не я ль отвагу славил?

Но голос сердца слышу в вышине:

"Куда, безумец, мчимся мы? Дерзанье

Нам принесет в расплату лишь страданье..."

А я: "С небес не страшно падать мне!

Лечу сквозь тучи и умру спокойно,

Paз смертью рок венчает путь достойный.,."24

Это действительно стихи Тансилло. Но Бруно вкладывает в уста поэта собственные гносеологические и космологические концепции. В частности, здесь снова говорится о борьбе противоположностей.

В 1585 г. Бруно покинул Англию.

Страну потрясали события англо-испанского соперничества. История уже отдавала Англии принадлежавший Испании скипетр колониального могущества. Близился разгром Непобедимой армады, разворачивалась эпопея англо-испанских войн. Сейчас мечи скрестились на нидерландской земле. Под ударами испанцев только что пал упорно защищавшийся Антверпен. Королева Елизавета снаряжала войска на помощь, посылала с ними своих дворян. В Нидерланды ушел воевать и Филипп Сидней; вскоре он был убит.

Испания готовила армаду и питала заговоры. {53} Католическая королева Мария Стюарт ждала казни и надеялась на спасение. Его должны были принести заговорщики Филиппа II и Генриха III. Французский посол оказался в их числе. Он вынужден был покинуть Англию. Бруно уехал с ним.

"Когда посол возвратился к королевскому двору во Францию, я сопровождал его в Париж, где пробыл еще год при тех вельможах, с которыми имел знакомство, но большую часть времени жил на собственные средства" 25.

Неизвестно, как они добирались до континента и где пересекли пролив. Но какими бы путями они ни двигались, это были дороги войны и бесчинств, и они не избежали ограбления. В одном из своих писем Мишель де Кастельно писал:

"Я потерял все, что имел в Англии, до последней рубашки, включая ценные подарки королевы и ее серебряное блюдо. Ни у меня, ни у моих детей и жены ничего не оказалось, так что мы были похожи на ирландских беженцев, вымаливающих в Англии милостыню, держа за руки своих детей" 26.

Во Франции Бруно застал ту же, если не худшую картину. Гизы, Бурбоны и Валуа развязали новую гражданскую войну. Рим подогревал ее буллами и интригами. Солдаты католических и гугенотских армий разоряли страну. Мирные горожане и поселяне волновались и брались за оружие.

Бруно сделал попытку вернуться в Италию. Через посредство епископа Мендозы, недавнего испанского посла в Англии, где Бруно с ним встречался, он обратился к папскому нунцию епископу Бергамо.

"Я уже сообщал в своих показаниях, - рассказывал Бруно на допросе, что советовался по своему делу с монсиньором епископом Бергамо, нунцием во Франции. Я был представлен ему доном Бернардино Мендозой, католическим послом, с которым познакомился при английском дворе, и не только советовался по своему делу с монсиньором нунцием, но добавил, что прошу и настойчиво умоляю написать в Рим его святейшеству и добиться для меня прощения, чтобы я был принят обратно в лоно католической церкви, но без принуждения к возобновлению монашеского обета.

Однако это было еще при жизни Сикста V, а потому нунций не рассчитывал {54} на возможность добиться такой милости... Он направил меня затем к одному отцу иезуиту. Насколько я припоминаю, его имя - Алонсо, из Испании" 27.

Сикст V, занимавший тогда папский престол, был известен редкой даже среди прелатов контрреформации жестокостью и нетерпимостью. В дневнике Гильома Котэна есть запись, сделанная 15 декабря 1585 г.:

"Приходили двое итальянцев от Бендиция, аббата, референдария папы, спрашивали пророчества о папах аббата Иоахима; рассказывали, что папа назначил одного-единственного кардинала, своего племянника, которому всего 14 лет... Он подверг жестоким наказаниям, изгнанию и казни многих дворян... Об этой жестокости папы вчера говорил мне Джордано, осуждая его" 28.

В этот период имя Джордано часто упоминается в дневнике Котэна. Бруно бывал довольно часто в библиотеке аббатства Сен-Виктор, вблизи которого он жил. Эта библиотека была своеобразным клубом ученых. Здесь они встречались, беседовали, делились мыслями с Гильомом Котэном.

В декабре 1585 г. Котэн записал:

"Я виделся с Джордано Бруно, который недавно был в Англии с королевским послом и читал в Оксфорде. Готовит к изданию "Древо философов", напечатал на итальянском и латинском языках много книг, например "Изложение искусства Луллия", "О тридцати печатях" и т. д."29.

В другой записи говорится:

"27 декабря (1585), пятница. Джордано сообщил мне, что его обокрал бывший слуга. Он не может даже достать собственных напечатанных книг. Задумал опубликовать: 1. Древо философов;

2. Полную философию Аристотеля, изображенную в нескольких фигурах, которую полгода преподавал; 3. Более полное, чем раньше, изложение искусства Луллия и его применение, которое оставалось неизвестным самому автору" 30.

Так же, как и раньше в Тулузе и Оксфорде, Бруно не ограничился обменом идей с близким ему и лояльным кругом ученых, а искал широкой арены. Он разработал и издал конспект своих основных концепций в виде 120 кратко сформулированных предложений и назвал этот труд "Сто двадцать тезисов о природе и мире против перипатетиков". В дальнейшем, уже покинув Францию, он переиздал этот труд и дал ему название "Камераценский акротизм".

{55} Свои "Сто двадцать тезисов" Бруно представил ректору университета Жану Филесаку и просил организовать диспут. Тезисы были встречены неодобрительно, однако в конце концов в мае 1586 г. диспут состоялся. По рассказам присутствовавших на диспуте, Котэн записал в дневнике следующее:

"28 и 29, в среду и четверг недели-пятидесятницы, Джордано пригласил в Камбре королевских лекторов и всех желающих выслушать его выступление против многочисленных заблуждений Аристотеля. В конце своей речи, или лекции, он обратился с вызовом ко всем, кому угодно защищать Аристотеля или возражать Бруно. Так как никто не выступил, то он еще громче заявил, что одержал победу. Тогда встал молодой адвокат Родольфус Калериус (Рауль Калье), который произнес длинную речь в защиту Аристотеля от клеветы, причем начал {56} с того, что лекторы молчали, ибо считали Бруно недостойным ответа. В заключении речи он предложил Бруно отвечать и защищаться. Последний же молчал и хотел уйти. Студенты задержали Бруно, схватив его за руки, говоря, что не отпустят его, пока он не ответит или не отречется от клеветы, возведенной на Аристотеля. Все же в конце концов он вырвался из их рук на том условии, что вернется на следующий день и будет возражать адвокату. Адвокат же этот вывесил объявления, приглашая слушателей на следующий день. Взойдя на кафедру, он в весьма изысканном стиле продолжал защиту Аристотеля, разоблачая ложные и суетные высказывания Бруно, и опять требовал, чтобы он ответил. Но Бруно так и не явился.

С той поры его не видели больше в этом городе"31.

Неизвестно, насколько верна картина, описанная Котэном, но трудно подумать, что Бруно мог отказаться от дискуссии, и вряд ли молодой адвокат, не оставивший следа в науке, мог поспорить с Бруно, не отличавшимся к тому же ни кротостью, ни робостью. Неясность картины подчеркивается противоречием источников. По Котэну получается, что на диспуте выступал сам Бруно. В книге же "Камераценский акротизм" говорится о том, что с изложением тезисов Бруно на диспуте выступал парижской дворянин Жан Эннекен. В пользу этой версии говорит установившаяся традиция предоставлять трибуну для защиты тезисов не их автору, а кому-либо из его единомышленников или учеников.

Тезисы, опубликованные в "Камераценском акротизме", как бы подводят итог философским, космологическим и физическим концепциям Бруно, сформировавшимся в трудах лондонского периода.

Эта радикальная платформа была развернута перед аудиторией в коллеже Камбре. Вновь неукротимый Бруно выпустил из бутылки джина. Оп стремился к публичным выступлениям, диспутам. Книга находит читателя, благосклонного или враждебного, ищущего встречи с ней. Но путь к читателю был узок и длителен, особенно при тогдашнем уровне книгопечатания и образованности. Публичное выступление, диспут - это зрелище, собирающее помимо ученых широкий круг студентов, монахов, знати. Здесь истина не сама прокладывает себе дорогу, ее выносит на плечах сам автор и низвергает на толпу {57} оружием свободного диалога. Именно это отвечало темпераменту Бруно. Однако турнир становился неравным, в руках противников засверкало иное оружие монополия власти и аппарат репрессий. Бруно отступил.

Вскоре он покинул Францию и попытался найти пристанище в Германии. Это было нелегко - пришлось пересечь почти всю страну с запада на северо-восток, от кальвинистского Пфальца до лютеранской Саксонии. Бруно увидел лоскутную, раздираемую феодальной и религиозной междоусобицами Германию, где католические епископы противостояли протестантским курфюрстам, а в протестантском лагере царила вражда, разделявшая лютеран и кальвинистов.

Первыми городами, в которых попытался остановиться Бруно, были Майнц и соседний с ним Висбаден. Не задержавшись в них, он переехал в Марбург. Здесь он, было, обосновался в Марбургском университете, но сразу же покинул его. Объяснение этому можно найти в архиве университета, где хранится матрикул с записью о включении в состав университета Джордано Ноланца из Неаполя, доктора римского богословия.

Под этой записью впоследствии рукою ректора университета Петра Нигидия отмечено: "Впрочем, когда мною было отказано ему в праве публичного чтения философии, с согласия философского факультета, по очень серьезным причинам, то он до того вспылил, что грубо оскорбил меня в моем собственном доме, словно я в этом деле поступил вопреки международному праву, вопреки обычаю всех университетов Германии. Ввиду этого он не пожелал более числиться членом академии. Я охотно пошел навстречу его желанию, и он был вновь вычеркнут из списка университета" 32.

Бруно была предоставлена возможность преподавать богословие и было отказано в праве публичных лекций по философии. Но именно это и не устраивало Бруно, жаждавшего, несмотря на уроки Женевы, Оксфорда и Парижа, новых философских турниров.

Мириться с обстоятельствами было не в его характере, и он, покинув Марбург, направился в другой университетский центр - Виттенберг. Известная академическая свобода и космополитический состав преподавателей и слушателей были свойственны Виттенбергскому университету в большей степени, чем другим университетам Германии.

{58} "Здесь мудрость воздвигла себе храм. Здесь поставила она семь колонн. Здесь она смешивает вино самого прекрасного жертвоприношения... Сюда созвали незваных, и они сошлись. Сошлись от всех народов и племен, от всего образованного народа Европы: итальянцы, французы, испанцы, швейцарцы, англичане, шотландцы, жители полярных островов, сарматы, гунны, иллирийцы, скифы, сошлись с востока и юга, запада и севера" 33, - так через два года писал Бруно в своей прощальной речи, обращенной к профессорам университета.

Существенным обстоятельством, побудившим Бруно избрать Виттенберг, была возможность опереться на помощь человека, которого он знал в Англии и на чье покровительство мог рассчитывать. В Оксфорде Бруно встречался со своим соотечественником Альбериго Джентили, доктором римского права, покинувшим Италию примерно в то же время, что и Бруно, из-за преследований со стороны инквизиции. Сам он избежал ее рук, но его книга "Право войны" и все другие труды были запрещены и внесены в Индекс. Став профессором Оксфордского университета, он вскоре приобрел значительный вес в университетских и придворных кругах. В Виттенберге он находился в составе королевского - посольства Англии при дворе герцога Брауншвейгского и состоял профессором римского права в Виттенбергском университете. Он помог Бруно стать профессором этого университета и в течение двух лет излагать "Органон" Аристотеля.

Однако и в Виттенберге для Бруно оказалась недоступной широкая аудитория. В течение двух лет, проведенных здесь, Бруно написал ряд трудов, в том числе "Искусство убеждать", так и не увидевшее свет при жизни Бруно, "Комбинаторная Луллиева лампада" и "О прогрессе и охотничьем светильнике логиков", опубликованные в 1587 г.